Жорж Бордонов

Филипп IV Красивый

1285–1314

"Железный король"

Книжная серия

"Короли, создавшие Францию"

Предисловие

Филипп IV Красивый великий король Высокого Средневековья. Однако его правление остается загадкой, как и его характер и его личность, движимая настоящим политическим гением. Был ли он действительно "железным королем" или пользовался незаслуженной репутацией? Через драматические события (нападение на папу Бонифация VIII, суд и казнь тамплиеров, супружеская измена трех невесток, борьба с Англией) проявляется постоянная воля, направленная к одной цели: величию королевства Франция. Его изобретательность и воображение необыкновенны, также как пренебрежение нормами морали. Короче говоря, он мог бы сказать, подобно Людовику XIV, которого он во многом напоминал, три века спустя: "l'État, c'est moi" («Государство — это я»), если бы он не был государством в полном смысле этого слова.

Лауреат премии Французской академии и Гонкуровской премии за историческое произведение, обладатель Гран-при либретто, офицер Почетного легиона, Жорж Бордонов рассказывает великолепную эпопею о королях, создавших Францию.

Отказываясь от упрощенного понимания истории, он проясняет ее, чтобы лучше передать ее истинное величие и поразительные аналогии с нашим временем.

Часть первая

Отец Филиппа Красивого

В Писании сказано, что преступление отца приводит сына к преткновению, а когда отец без преступлений, дом сына более надежен и крепок. Эту милость оказал наш Господь доброму святому Людовику, когда посадил Филиппа, своего сына, на его место и престол, как было сказано Давиду: "…Если дети твои будут соблюдать заповедь мою и делать то, что я повелеваю им, то весь род их будет мудрым и сядет на твоем месте и престоле".

Примат,

Большие французские хроники.

I. Филипп III Смелый

Гийом де Нанжи[1] так начинает хронику деяний этого короля: "После того, как мы вознесли достойную хвалу этой драгоценнейшей жемчужине Иисуса Христа, Людовику, королю франков, святой памяти, не по его заслугам, но по нашей силе, нам кажется уместным завершить наше дело, прославив карбункул, который произошел от вышеупомянутого драгоценного камня, а именно: моего господина Филиппа, сына святого короля Людовика, достойного чести и славы. Хотя он не был великим священнослужителем, тем не менее, он был мягким и благородным по отношению к прелатам святой Церкви и всем тем, кто занимался служением Господу".

Карбункул, странный эпитет для короля, носившего прозвище "Смелый" неизбежно канувшего бы в Лету, не будь он сыном Людовика Святого и отцом Филиппа Красивого! Мы должны простить благочестивую ложь наших первых биографов, но и отделить зерна от плевел. Мученическая смерть Людовика IX, гибель принцев, которая последовала за ней, трагические обстоятельства его воцарения — все это, по правде говоря, послужило известности Филиппа III. Именно перед павильоном, где лежало тело святого короля, 25 августа 1270 года бароны принеси ему присягу верности. Тогда ему было двадцать пять лет. Высадка его дяди, Карла Анжуйского[2], короля Неаполя и Сицилии, позволила выправить ситуацию и с честью завершить злополучный Тунисский крестовый поход. На обратном пути флот, переполненный больными людьми, попал в сильный шторм. Много кораблей и много человек было потеряно: море довершило дело дизентерии и тифа. Крестоносцы остановились в Трапани, на Сицилии. Но судьба продолжала преследовать крестоносцев и капетинских принцев. Тибо V[3], король Наварры, граф Шампани и Бри, умер 4 декабря 1270 года; его жена Изабелла[4] умерла от горя 23 апреля 1271 года. Жена Филиппа III, Изабелла Арагонская[5], будучи беременной, упала с лошади в Калабрии: мать и ребенок умерли 28 января 1271 года. Альфонс де Пуатье[6], брат Людовика Святого, умер в Саверне 21 апреля 1271 года; его жена, Жанна Тулузская[7], не смогла пережить его. Таким образом, за несколько месяцев Филипп потерял отца, брата Жана-Тристана[8], графа Неверского, жену, королеву Изабеллу, тетушек и дядюшек: Альфонс де Пуатье, Жанна Тулузскую, короля и королеву Наварры. В другой книге[9] я описал крайние страдания молодого короля, потрясенного чередой утрат, и похоронную процессию, которую он провел через все королевство в Париж. 22 мая 1271 года, после "подготовки тел, которые он привез издалека", он перенес гроб с костями Святого Людовика в Нотр-Дам. В соборе, по свидетельству Примата[10], было "изобилие свечей", и проходила грандиозная ночная служба. На следующий день Филипп "взял гроб отца, взвалил его себе на плечи" и понес его пешком в Сен-Дени. Двери базилики были закрыты, поскольку аббат Сен-Дени оспаривал право архиепископа Сенса и епископа Парижа выступать в качестве официальных лиц; он горячо утверждал, что это было нарушением его привилегий. Пока прелаты спорили, Филипп ждал с гробом отцом на плече! Он не осмелился вмешаться и разрешить спор: первый признак его характера. Оба прелата предпочли уступить. После этого началась церемония, в конце которой останки Святого Людовика были помещены рядом с останками Людовика VIII[11], его отца, и Филиппа Августа[12], его деда. Рядом с ними похоронили королеву Изабеллу и принца Жана-Тристан. Пьер де Немур Великий Камергер Франции был похоронен у ног святого короля.

Хотя Филипп III был провозглашен баронами королем, в силу вышеупомянутых обстоятельств ему предстояло пройти церемонию коронования и помазания. Церемонию провел Милон де Базош[13], епископа Суассона, поскольку архиепископство Реймса в то время было вакантным. За коронацией последовали обычные торжества. "Joyeuse", так называемый меч Карла Великого, на церемонии держал Роберт II д'Артуа[14], сын Роберта I д'Артуа[15] погибшего во время крестового похода в Египет в 1250 году под Мансура и двоюродный брат нового короля. Должно быть, печаль Филиппа не покидала его, потому что тот же Робер д'Артуа решил развеять ее. Он отвез своего королевского кузена в добрый город Аррас, где мещане устроили ему роскошный праздник. Роберт "собрал дам и девиц со всей страны, чтобы заставить их танцевать (trescher) и водить хороводы (caroler) с женщинами из мещан, которые всячески старались танцевать и прыгать (espinguier), и из кожи вон лезли, чтобы угодить королю". Было ли это средство спасительным? Похоже, что нет, хотя Филипп заявил, что "польщен" оказанным ему приемом, как это было принято. Робер д'Артуа был колоритной личностью, жизнелюбивым от природы. Он не мог представить, что молодой король останется верен памяти Изабеллы, забыв, что Филипп был так же набожен, как и его отец.

Филипп вернулся в Париж. Там он нашел свою семью: мать, Маргариту Прованскую[16], вдову Людовика Святого, вдовствующую королеву (она умерла только в 1295 году, в правление своего внука, Филиппа Красивого), братьев и сестер. Это были Пьер, граф Алансона, Шартра и Блуа[17]; Роберт, граф Клермона[18]; и Агнесса[19], которая в 1279 году должна была выйти замуж за Роберта II Бургундского[20]. Еще одна дочь Бланка[21] ноябре 1268 г. вышла замуж за инфанта Кастилии Фернандо де Ла Серда[22]. От покойной королевы Изабеллы Арагонской у Филиппа было трое детей: Людовик[23], Филипп (ставший Филиппом IV Красивым) и Карл де Валуа[24], который претендовал на все королевства и так и не стал нигде королем.

До этого момента Филипп жил в тени своего отца. Хотя он был наследником короны, он уже прославился тем, что не интересовался бизнесом и учебой. Примат оценил его как "неграмотного", но он не говорит, что он был неграмотным, как пишут многие историки. Как и положено монаху Сен-Дени, Примат восхваляет его примерное благочестие, уважение к Святой Церкви и ее представителям, а также тепло поздравляет его с тем, что он удержал на месте советников Святого Людовика, в частности Матье де Вандома[25]. Однако он воздерживается от упоминания о благосклонности, которой пользовался Пьер де ла Бросс[26] с самого начала правления. Он предпочитает подчеркнуть набожность Филиппа, утверждая, что после смерти королевы Изабеллы он совершал покаяние, даже носил власяницу под кольчугой "для утоления и наказания своей плоти", постился и лишал себя мяса. Примат утверждает, что король придерживался этих привычек до самой смерти и "вел жизнь скорее монаха, чем рыцаря". В это трудно поверить! Но надо же было найти в нем какие-то достоинства, хотя бы для того, чтобы соответствовать обычаю! Примат добавляет, и это должно быть правдой, что Филипп "был полон хороших слов и хорошо говорил": это означает, что он легко выражал свои мысли. И что он не проявил "ни гордости, ни бобанства" (хвастовство, чванство, бахвальство) по отношению к своим баронам. Заключение Примата стоит процитировать: "Своими славными добродетелями, которые сияли в нем, он сохранил свое царство в мире во все дни своей жизни.

Лицо лежащего надгробного изваяния короля, которое можно увидеть в Сен-Дени, не менее иллюзорно, чем портрет, нарисованный Приматом. Это работа скульптора Пьера де Шелля[27]. Огромные глаза расположены отдельно от прямого, хорошо поставленного носа; рот широкий с сильно оттопыренной нижней губой; подбородок твердый, а шея круглая, как башня. Это царственное лицо, безусловно, напоминающее его, дышит силой, равновесием и волей. Но внешность и показная преданность Филиппа были лишь приманкой. У него была только внешность короля. Ему остро не хватало проницательности и решительности. Он был чрезмерно внушаем, импульсивен, неуравновешен, возможно подвержен колебаниям настроения. Его энтузиазм проходил столь же быстро, как и уныние. Отсюда непоследовательность его правления, отступления, катастрофические экспедиции. Правда, он был похож на своего отца и пытался подражать ему, но как плохая копия подражает своему образцу. Кроме вежливости и хорошей речи, он не обладал ни одним из качеств своего рода. Это не сразу стало очевидным.

Первые годы его правления были действительно позитивными и мирными, несмотря на противоречивое влияние королевы Маргариты и фаворита Пьера де Ла Бросса. Аббат Сен-Дени (Матье де Вандом) и советники Людовика IX, оставшиеся на своих местах, все еще сохраняли достаточное влияние на молодого короля, чтобы к ним прислушивались. Тогда стало ясно, насколько тунисский крестовый поход в конечном итоге был выгоден Капетинской монархии! В результате смерти Жана-Тристана графство Невер вернулось под власть короны. Последующие смерти Альфонса Пуатье и Жанны Тулузской, умерших бездетными, дали королю огромные территории: Пуату, Сентонж, часть графства Ангулем, Тулузен, Аженуа, Керси, Рурэрг и маркизат Прованс с их правами и зависимостями! Существовало опасение, что бароны Юга воспользуются началом правления Филиппа, чтобы попытаться восстановить свою независимость. Напротив, они поспешили выразить почтение представителям короля. Только Роже-Бернар, граф Фуа[28], оказал некоторое сопротивление. Вызванный в суд, он заперся в своем замке Фуа, крепости, считавшейся неприступной, и бросил вызов власти Филиппа, присягнув королю Арагона. Филипп не мог оставить это оскорбление безнаказанным. Он решил наказать Роже-Бернара, чтобы пресечь любой намек на всеобщее восстание. Он собрал свои войска и отправился в Лангедок; это была также возможность дать почувствовать власть своего нового сюзерена более чем непокорному населению, которое не любило "французов" и не скрывало этого. Роже-Бернар предпочел капитулировать, и Филипп III был достаточно умен, чтобы помиловать его после нескольких месяцев пребывания в плену. Король Англии, Генрих III[29], также представлял собой проблему. Он потребовал возвращения Аженуа и Керси, которая, по его словам, была предусмотрена Парижским договором 1259 года[30]. Это была лишь формальная просьба, тем более что Генрих III умирал, а его сын, будущий Эдуард I, воевал в Святой земле. Филипп ограничился вялым ответом, не отвергая официально требования Англии. Не было никаких признаков того, что он не останется верен духу и политической традиции Капетингов.

Вдовство тяготило его, хотя он считался скорее монахом, чем рыцарем! В 1274 году он женился на Марии[31], сестре герцога Брабантского, принцессе, известной своей элегантностью, красотой и культурой. Она привезла с собой свиту из блестящих брабантских сеньоров, к которым присоединилась часть двора. Филипп принял свою вторую жену "с великой любовью", что означает, что он безумно влюбился в нее. Между молодой королевой и Маргаритой Прованской и, соответственно, между их сторонниками возникло ожесточенное соперничество. Но вскоре самым страшным противником Мари стал Пьер де Ла Бросс. Он настолько полностью завладел доверием короля, что стал его единомышленником. Он даже мог считать себя тайным хозяином королевства. Его состояние росло пропорционально королевской благосклонности: король не мог ни в чем ему отказать; он даже предугадывал его желания. Бедный сеньор из Тура стал одним из самых богатых людей при дворе. К нему относились с притворным уважением. Королевские советники склонились перед ним, но искали предлог, чтобы избавиться от него. Для королевы Марии, крупных сеньоров и их брабантских друзей он был парвеню (выскочка). Короче говоря, против его выдающегося успеха единодушно выступали все, но король поддерживал его вопреки всему, из упрямства или привязанности. Больше всего Ла Бросс боялся любви связи своего покровителя к королевой. Филипп позволил себе разрываться между женой и фаворитом, не имея возможности выбрать одну из сторон и придерживаться ее. Он не хотел вызывать недовольство ни одного из них. Вместо того чтобы навязать свою власть и положить конец интригам, он стал их игрушкой, при этом льстя себе, что контролирует их. В 1276 году его старший сын, маленький принц Людовик, внезапно умер. Говорили о яде. Коварный Ла Бросс слишком хорошо знал о доверчивости своего хозяина. Он осмелился намекнуть, что королеве Марии выгодна смерть Людовика, и что она намерена таким же образом устранить других детей покойной королевы Изабеллы, чтобы обеспечить престолонаследие собственному сыну. Король не отверг это чудовищное обвинение. Напротив, в его слабый мозг закралось подозрение. Ла Бросс не остановился на этом. Он организовал настоящую кампанию клеветы против Марии, чтобы дискредитировать ее в глазах двора и жителей Парижа. Его брат, Пьер де Бена[32], которого он сделал епископом Байе, передал свои лицемерные "страхи" папскому легату, а затем и самому королю. Филипп попытался провести расследование. Он был одурачен. Он уже не знал, кому верить — королеве, фавориту (который остался на своем месте), епископу, легату, и какое решение принять. Именно его кузен Робер д'Артуа вытащил его из беды. Отправленный с миссией к Альфонсо X[33], королю Кастилии, он узнал, что последний был тщательно информирован о планах короля Франции. Подозрение, естественно, пало на фаворита. Вскоре после этого незнакомца, умирающего, приютили в монастыре. Он передал аббату пенал, предназначенный для Альфонсо X и содержащий письма с печатью Пьера де Ла Бросса. Это неожиданное и своевременное откровение решило судьбу фаворита. Арестованный, судимый и осужденный судом, состоящим из великих сеньоров, Ла Броссе был повешен на виселице в Монфоконе.

Этот инцидент представляет интерес лишь постольку, поскольку он свидетельствует о чрезмерности Филиппа III, его нестабильности и отсутствии дальновидности. Освободившись от своего фаворита, он снова попал под контроль матери и жены. Как будто он не мог существовать сам по себе, как будто его отец продолжал бросать на него свою тень!

После смерти принца Людовика наследником (или, как говорили раньше, "старшим сыном короля") стал его младший брат — будущий Филипп Красивый. Несомненно, именно по этой причине отец хотел, чтобы он получил образование, лучшее, чем он сам. Он выбрал сыну в наставники замечательного человека: Эгидия Колонна[34], известного как Жиль Римский. Он происходил из прославленного гибеллинского дома Колонна; это важная деталь. Эгидий был учеником святого Фомы Аквинского. Доктор богословия, он преподавал в Парижском университете. Его репутация была такова, что его называли князем богословов. Он написал сочинение для своего королевского ученика под названием: "De regimine principis" ("О правлении государей"). В ней он продемонстрировал преимущества абсолютной власти, которая, по его мнению, была оправдана божественной волей. Будущий Филипп Красивый слишком хорошо усвоил урок! Надо полагать, что он искренне любил своего наставника и был способен на привязанность, поскольку в 1292 году Эгидий стал генералом (главой) августинцев, а два года спустя получил богатое архиепископство Бурж.

Мария де Брабант подарила Филиппу III троих детей: Людовика[35], который стал графом Эврё и Этампа, его сын в результате брака стал королем Наварры; Маргариту[36], которая вышла замуж за Эдуарда I Английского; и Бланку[37], которая вышла замуж за Рудольфа Австрийского. Мария не стала причиной смерти остальных детей от первого брака: будущего Филиппа Красивого и его брата Карла, которому предстояло стать родоначальником дома Валуа… Как много возможных событий в этом простом списке! Но История — это шахматист, который тонко готовит свои ходы и умеет ждать ошибок партнера. Кто бы мог подумать, что, позволив своему брату Карлу Анжуйскому завоевать Неаполь и Сицилию, миролюбивый Святой Людовик станет причиной смерти собственного сына?

II. Европейская шахматная доска

Святой Престол оставался вакантным в течение двух лет. Кардиналы, разделенные на враждующие фракции, не смогли прийти к согласию. Церковь страдала от этой ситуации. В течение трех десятилетий папы преследовали только одну цель: свергнуть Швабский дом (Гогенштауфенов)[38], все уступило место этой настоятельной необходимости; на карту было поставлено выживание и независимость церкви; папы не могли допустить, чтобы германские императоры лишили их власти. Они свергли Гогенштауфенов с помощью Карла Анжуйского, но ненависть между гвельфами[39] и гибеллинами[40] сохранялась. В своей страстной борьбе с Фридрихом II Гогенштауфеном[41] и его преемниками папы слишком часто низводили себя до уровня партийных лидеров и даже военачальников. Иногда они проявляли недобросовестность, двуличие и недостаток человечности, недостойные тиары. Необходимо было срочно восстановить моральный и духовный авторитет Святого Престола. Кардиналы наконец-то признали это, несмотря на свои личные амбиции. Собравшись на конклав в Витербо, они избрали прелата, который из-за своей удаленности оставался чужим в этой борьбе. Это был Тебальдо Висконти[42], патриарх Иерусалимский. Он принял имя Григория X и вернулся в Европу с единственной мыслью: примирить князей, чтобы организовать всеобщий крестовый поход и спасти Святую землю от полного завоевания мусульманами. Он как никто другой знал об отчаянном положении маленького Иерусалимского королевства, или того, что от него осталось! Исходя из этого, он инициировал воссоединение греческой и латинской церквей. Вселенский собор, на который он пригласил императора Константинополя Михаила Палеолога[43] и королей Запада, должен был закрепить примирение.

В Италии он пытался утихомирить конфликты, отменив даже термины "гвельф" и "гибеллин", которые, по его мнению, напоминали об застаревшей ненависти. Затем он обратил свое внимание на дела Германии. До 1271 года во главе Германской конфедерации стояли два соперничающих императора: Ричард Корнуольский[44] и Альфонс X Кастильский, оба они были избраны не легитимно и поэтому не имели реальной власти. После смерти Ричарда остался только Альфонсо X, которого немцы не хотели признавать королем. Григорий X смог убедить выборщиков выбрать кандидата, способного исправить ситуацию. По настоянию своего дяди Карла Анжуйского, чье политическое влияние преобладало при французском дворе, Филипп III пытался, хотя и без рвения поучаствовать в выборах. Григорий X не хотел, чтобы Франция правила и Германией, и Италией. Он вежливо, но твердо отговаривал посланников Филиппа. Избран был Рудольф Габсбургский[45], при условии, что он откажется от прав, которые предыдущие императоры имели над Италией. Филипп III не был злопамятным; он охотно уступил Святой Церкви графство Венессен[46] без какой-либо компенсации! Церковь претендовала на эти земли с момента окончания войны против альбигойцев[47]. Остается только удивляться, почему король отказался от графства. Факт остается фактом: без этой уступки папы не смогли бы впоследствии обосноваться в Авиньоне…

Собор, которого желал Григорий X, собрался в Лионе[48], в соборе Святого Иоанна. Его важность, его блеск, его результаты — к сожалению, эфемерные — поразили общественное мнение. В ней приняли участие пятнадцать сотен прелатов в присутствии представителей всех государей. Красноречие святого Бонавентуры[49] завоевало поддержку тезисов Григория X. Константинопольский и Антиохийский патриархи отреклись от восточного раскола. Решение о всеобщем крестовом походе было принято с энтузиазмом. Папа ликовал; он не мог поверить, что игра выиграна. После собора он приступил к сглаживанию последних разногласий. Он добился от Альфонсо X Кастильского отказа от претензий на Германию, оставив ему фиктивный титул императора. После ликвидации раскола больше не было причин откладывать крестовый поход, о котором мечтал Григорий X, в нем должна была участвовать вся воинская элита христианства во главе с двумя императорами (Рудольфом Габсбургским и Михаилом Палеологом), с королями Франции и Неаполя! Но по возвращении Константинопольский патриарх отрекся от своего народа, и Михаил Палеолог, не желая столкнуться с религиозной войной, восстановил раскол. Что касается западных государей, то возникает вопрос, было ли у них твердое намерение совершить "Святое паломничество", несмотря на их эффектное взятие креста и рвение, с которым они собирали decima[50], пожалованную для этой цели. В любом случае, когда Григорий X умер в 1276 году, проект крестового похода, казалось, был оставлен; согласие между государями, с таким трудом завоеванное, уже было под вопросом.

Король Наварры Генрих III[51], граф Шампани и Бри, умер 22 июля 1274 года в Памплоне, как говорят, задохнувшись от жира. Его единственной наследницей была Жанна де Наварра[52], "такая маленькая, что лежала в колыбели": она родилась в 1273 году. Вдова короля, Бланка д'Артуа[53], племянница Святого Людовика, должна была принять регентство. Будущее Наварры, очевидно, зависело от брака, который впоследствии заключит маленькая Жанна. Арагонцы и кастильцы вступили в соревнование без лишних слов! Наваррские кортесы были враждебны Франции; они выбрали арагонского принца. Когда регентша узнала об этом, она вместе с дочерью попросила убежища во Франции. Она справедливо опасалась буйства наваррских баронов и, еще больше, близости Арагона и Кастилии, которые также стремились присоединить Наваррское королевство. Следует признать, что Филипп III (или его советники) прекрасно понимал ситуацию. Примас рассказывает: "Девочку нежно и охотно приняли при дворе в Париже, и воспитывали вместе с королевскими детьми, пока она не стала достаточно взрослой, чтобы быть выданной замуж за высокородного человека". "Высокородным человеком" стал естественно будущий Филипп Красивый. Его отец поспешил обратиться к Святому Престолу за разрешением, в результате чего молодой принц был обручен с наследницей Наварры. Этот неожиданный брак увеличил бы королевские владения не только в Наварре, но и в графствах Шампань и Бри, которые были желанными для Капетингов на протяжении веков! В то же время Бланка Артуа уступила регентство Филиппу III. Он немедленно отправил Эсташа де Бомарше, сенешаля Тулузы, в Наварру, для приведения к присяге баронов и восстановления порядока. У сенешаля была жесткая хватка; но он не сумел, укротить гордых наваррцев и оказать уважение местным обычаям. Часть населения подняла восстание. Бомарше пришлось запереться в крепости Памплона. Когда Филипп III узнал об этом, он послал Роберта Артуа с сильной армией. Восстание было подавлено (в 1276 году), и французы окончательно обосновались в Наварре.

Король Франции мог справедливо жаловаться на помощь, оказанную повстанцам рыцарями Кастилии с согласия Альфонсо X. Последнее вскоре принесло ему более серьезную обиду, что послужило поводом для Филиппа III совершить свое первое преступление. Фердинанд де Ла Серда умер в 1275 году. Он оставил двух детей[54], племянников Филиппа через их мать Бланку Французскую. Дон Санчо[55], по прозвищу "Храбрый", младший брат Фердинанда, претендовал на наследство престола. Он утверждал, что право представительства не существовало в Кастилии до составления кодекса "siete partidas", автором которого был его отец, и что это право все еще носило случайный характер. Поэтому он попросил применить кастильский обычай, согласно которому трон переходил к ближайшему родственнику умершего короля: он был ближе к Альфонсу X на одну ступень, чем инфанты де Ла Серда. Дон Санчо также ссылался на свои многочисленные победы над королями Гранады и Марокко. Он сделал так много, что кортесы Кастилии, собравшиеся в Сеговии, назначили его наследником короны.

Филипп III протестовал против этого решения. Он отправил посла в Бургос, чтобы потребовать от Альфонса X выполнения обязательств, взятых на себя во время бракосочетания Бланки и Фердинанда де Ла Серда. Альфонс X воспринял эти требования очень плохо. Разрыв был неизбежен. Рыцарственный Филипп III считал, что будет опозорен, если не вступится за своих племянников. Плохо информированный, плохо соображающий (и не желающий слушать никаких советов), он пустился в самое дикое из приключений без малейшей подготовки! Собрав свою армию, уверенный в победе, он поспешил к Пиренеям. Полагая, что он сможет легко соединиться с силами Роберта Артуа, размещенными в Наварре, он не сомневался, что разобьет кастильскую армию. Сложность заключалась в том, чтобы пересечь горы, прежде чем вторгнуться в королевство Альфонса X. Превосходная армия остановилась у Советер-де-Беарн, она хотела, но не могла двигаться дальше. Не хватало еды. Для кавалерии не хватало фуража. Осадная техника и боеприпасы отстали. Короче говоря, не хватало всего! Наступила зима с ее порывами ледяного дождя. "Предатели" посоветовали королю распустить армию, отложить экспедицию до следующей весны, на этот раз позаботившись о припасах. Филипп согласился, его гнев утих. Примас пишет, что это было очень жаль, потому что, по его мнению, вся Испания могла быть легко завоевана… Однако Альфонс X испугался. Неожиданно он сдался, согласился освободить своих подданных от клятвы, которую они принесли его сыну, и вновь представить права сыновей де Ла Серды на рассмотрение Кортесов. Увидев это, Санчо Храбрый восстал против него и захватил власть. Несчастных детей забрал к себе король Арагона Педро III[56], который держал их в качестве заложников.

Филипп III предъявил на них свои права и получил отказ. Произошел конфликт с королем Арагона, который через королеву Изабеллу был его шурином. У Филиппа III были все основания искать союза с Арагоном против Кастилии, поскольку все знали о соперничестве между этими двумя королевствами. Однако Филипп предпочел оттолкнуть Арагон. Возможно, он был не совсем неспособен учитывать свои собственные интересы. Но под влиянием Карла Анжуйского французская политика поворачивалась в сторону Средиземноморья. Более того, бедный король, постоянно разрывавшийся между матерью и женой, не был хозяином своих решений; он управлял в соответствии со своими сиюминутными настроениями. Это был ужасный урок для будущего Филиппа Красивого, который, предположительно, уже обладал достаточным умом и проницательностью, чтобы воспользоваться им! Старая королева стремилась во что бы то ни стало навредить Карлу Анжуйскому, которому она не простила захват провансальского наследства в прошлом. Чтобы помешать своей свекрови, Мария Брабантская интриговала в пользу Карла. Именно она одержала верх. Педро III Арагонский только что предъявил претензии на Сицилию по праву своей жены, Констанции Гогенштауфен[57]. Но Филипп III думал только о инфантах де Ла Серда; их несчастье "раздуло его сердце". Он был одержим Испанией; она затмила все остальные проблемы, какими бы серьезными они ни были. Другого объяснения политике Филиппа в отношении Англии нет. Когда Генрих III умер в 1272 году, его сын Эдуард I[58], вернувшийся с Востока, принес присягу Филиппу III "за все земли, которые он должен был получить от короны Франции". Неоднозначная формула! Кроме того, Эдуард поспешил возобновить просьбу о возвращении Аженуа и Керси, предусмотренной Парижским договором. Филипп медлил. Возможно, он думал, что просьба Эдуарда была простой формальностью.

Но новый король Англии не был похож на своих предшественников; он был полон решимости восстановить свою власть; в нем было столько же воли, сколько и честолюбия. Чтобы досадить Филиппу, он задерживался в своем герцогстве Гиень[59], разжигая мелкие локальные войны, не имеющие никакого значения, кроме того, что они могли перерасти широкомасштабную войну. Филипп III не хотел провоцировать конфликт. Эдуард также не смог себе этого позволить, поскольку его казна иссякла. Поэтому враждующие стороны приступили к переговорам. В 1279 году был подписан договор, по которому Филипп уступил Аженуа обратно королю Англии без какой-либо компенсации. Кроме того, он позволил жене Эдуарда (которая была принцессой Кастилии)[60] захватить наследство графини Понтье, ее матери[61], то есть графства Понтье и Монтрей-сюр-Мер. Таким образом, Англия присвоила себе устья Соммы, Атье и Конш, а также несколько портов, расположенных в приморской Пикардии. Уже будучи хозяином побережья, от Бордо до Байонны, Эдуард без войны и не заплатив ни пенни получил возможность высадиться на северном побережье Франции! "Добрая любовь", за которую выступал Людовик Святой, казалось, была восстановлена между двумя странами, но Франция платила за это свою цену. Более того, все указывало на предстоящую конфронтацию: по обе стороны новых границ Гиени спешно возводились крепости. Но Филипп III считал себя избавленным от английских забот. Отныне он мог пойти по стопам Карла Анжуйского и вопреки своим интересам, служить интересам последнего.

III. Сицилийская вечерня

Честолюбие Карла Анжуйского не знало границ. Граф Анжу и Мэна (которые составляли его апанаж[62]), король Неаполя и Сицилии в результате завоевания, он купил в 1277 году у потомка древних королей Иерусалима гипотетические права на эту корону. С тех пор он добавил к своим титулам титул "короля Иерусалима". Этого было еще недостаточно: он планировал свергнуть греческого императора Михаила Палеолога и править Константинополем. Когда-то он льстил себе, что Филипп III будет избран императором Германии, и тогда он сможет разделить с ним весь христианский мир. Использовав его против Гогенштауфенов, Святой престол начал его опасаться. Это объясняет, почему папа Николай III[63] предпочел вернуть права на Италию, ранее принадлежавшие германским императорам, Рудольфу Габсбургскому, который казался менее опасным. Карл Анжуйский перенес это оскорбление без раздумий. Но когда дело дошло до выборов преемника Николая III в 1280 году, он с легкостью устранил кардиналов, враждебно настроенных к политике Анжуйского дома. Этим смелым шагом он обеспечил вступление в понтификат Мартина IV[64]. Он должен был стать папой желанию Карл Анжуйского. Мартин IV поспешил вернуть ему его прерогативы в Италии. Более того, будучи назначенным "сенатором" Рима, он передал всю полноту своих полномочий своему покровителю и другу. С этого момента Карл Анжуйский мог считать себя хозяином полуострова и готовить завоевание греческой империи. Мартин IV облегчил его задачу, отлучив от церкви Михаила Палеолога. Карл, который был первоклассным организатором, был занят мобилизацией большой армии и постройкой кораблей, которые должны были доставить ее в Константинополь, когда его чудесный проект рухнул.

Слишком уверенный в своих силах и талантах, он не опасался сицилийцев. Он забыл, или хотел забыть, что сицилийцы никогда не переставали скучать по Гогенштауфенам: как ни странно, они считали этих немцев своими природными государями, тем более что под их властью они пользовались почти полной автономией. Вместо того чтобы попытаться завоевать своих новых подданных умелой и благожелательной политикой, Карл относился к ним с презрением, отказывался слушать их жалобы и вытеснял их с государственных должностей, чтобы заменить французами. Сицилийцы обратились со своими жалобами к Мартину IV, который передал их Карлу Анжуйскому. Последний не был в курсе претензий Педро III на Сицилию. Он высокомерно отверг их. Святой Престол сделал то же самое, считая права королевы Констанции необоснованными. Но Мартин IV разделял заблуждение Карла относительно Арагона, державы, очевидно, второго порядка, но обогащенной торговлей с Африкой и Востоком и сильной своими кораблями и их бесстрашными экипажами. Педро III больше не мог расширять свое королевство в Испании; было очевидно, что рано или поздно он захватит один из больших средиземноморских островов. Он начал вооружаться в Барселоне в 1279 году. Чтобы создать впечатление, что у него совсем другие намерения, он попросил Мартина IV предоставить ему церковную decima для финансирования экспедиции против неверных. Из осторожности Папа отказался: двуличность короля Арагона была известна. В то же время один из его сторонников готовил восстание на Сицилии. Это был мелкий итальянский дворянин по имени Джованни да Прочида[65], врач салернской школы. Сначала он предложил свои услуги Карлу Анжуйскому, который их отверг. Прочида отправился в изгнание в Арагон. Педро III принял его с почетом; он даже пожаловал ему несколько вотчин. С тех пор Прочида был его человеком. Он стал одним из тайных лидеров партии гибеллинов. Затем он ликвидировал свои активы и исчез из Арагона. Он путешествовал по Италии под одеждой монаха-подвижника, что позволило ему вербовать сторонников и почти безнаказанно плести нити обширного заговора. Ему не составило труда вызвать ненависть сицилийцев к французам.

30 марта 1282 года, в пасхальный понедельник, в Палермо произошла драка, когда жители шли на вечерню в церковь. Французы утверждали, что сицилийцы прятали оружие под своей одеждой. Они начали обыскивать мужчин и женщин, причем последних очень неосмотрительно. Несколько разъяренных мужчин набросились на них, избивая и убивая. Это послужило сигналом к всеобщей резне. Повсюду раздавались крики "Смерть французам!" Никого не щадили, даже беременных женщин, которых жестоко расчленяли. Губернатору, Жану де Сен-Реми, удалось бежать из города; его быстро настигли и он погиб вместе со всей своей свитой. Та же лихорадка убийств охватила весь остров. Мессина колебалась несколько дней, а затем позволила увлечь себя этим движением. Такова была Сицилийская вечерня, которая пролила много чернил и вдохновила самые экстравагантные рассказы. Некоторые авторы писали, что восстание вспыхнуло повсюду одновременно, а колокола звонили на всю катушку, призывая к резне! Роль Прочиды была также преувеличена: тем не менее, Педро III мог быть доволен его услугами.

Палермо поднял папский флаг; город счел разумным отдать себя под защиту Мартина IV. Реакция была незамедлительной. Папа осудил сицилийцев и приказал им вернуться к послушанию. В то же время Карл Анжуйский направил флот и армию, предназначенные для завоевания Константинополя, к Мессине. Столкнувшись с этой угрозой, повстанцы обратились за помощью к Педро III. Поскольку французский двор был встревожен его приготовлениями, он цинично ответил, что планирует возглавить карательную экспедицию в Африку. Его флот действительно отплыл на юг, и было сообщено, что арагонцы высадились в Колло, небольшом порту Константины. Но сицилийцы были не менее хорошо информированы, поскольку именно в Колло их послы встретились с Педро III. Мог ли он отказаться от предложенной ему короны? Он позволил навязать себе корону Сицилии, но, будучи искусным стратегом, позволил Карлу Анжуйскому измотать свои силы под стенами Мессины. Он покинул Африку только в сентябре, мирно высадился в Трапани и отправился в Монреале, чтобы быть коронованным епископом Чефалу, конечно же, по праву своей жены! Вскоре после этого его адмирал Рожер де Лориа[66], безусловно, величайший мореплаватель своего времени, вошел в Мессинский пролив со своими боевыми галерами. Флот Карла Анжуйского состоял в основном из транспортных судов. Однако он попытался заблокировать проход. Лория сжег большинство из них. У Карла не было выбора. Чтобы не оказаться на милости своего соперника, он снял осаду Мессины с такой поспешностью, что бросил свои осадные машины, багаж и флаги и уплыл в Италию. Ему пришлось не только отказаться от Сицилии, но и готовиться к защите Неаполитанского королевства от арагонцев. Хронист Виллани[67] приписывает ему эти разочарованные размышления, слишком мало соответствующие менталитету Карла, чтобы их можно было принять безоговорочно:

— "Сир Боже, раз уж тебе угодно, чтобы мне выпала противоположная судьба, я прошу тебя, чтобы спуск совершался маленькими шажками".

Его положение было не таким серьезным, как казалось. Действительно, как только стали известны новости из Сицилии, французы отправились в путь под командованием Пьера Алансонского и Робера Артуа. Филипп III, подстрекаемый Марией Брабантской, поощрял эти отъезды, не оценивая последствий своих действий. Недостатка в добровольцах не было. Перспектива сражаться в этой прекрасной Италии восхищала французских сеньоров. Если и нашелся какой-то мудрый советник, чтобы предупредить Филиппа, то он не был услышан!

Педро Арагонский был не в состоянии противостоять франко-анжуйским войскам. Но он обладал значительными ресурсами и действовал не считаясь со средствами. Зная возвышенный характер Карла Анжуйского, он предложил разрешить их ссору в единоборстве. Два короля должны были сражаться с сотней рыцарей с каждой стороны. Поединок должен был состояться в Бордо, то есть в английской Гиени. До тех пор будет соблюдаться обычное перемирие. Король Неаполя согласился. Он не понимал, что его противник хотел выиграть время и деморализовать подкрепления, прибывшие из Франции, обрекая их на бездействие. Карл отправился в Гиень, оставив Неаполитанское королевство на попечение принца Салерно, своего старшего сына, которого также звали Карл[68]. Педро Арагонский не прибыл; позже он утверждал, что явился накануне поединка, но близость трех тысяч французских солдат заставила его отступить. Однако Карла не зря совершил это путешествие. Он уговорил своего любимого племянника Филиппа III лично выступить против Арагона. Мартин IV, импульсивная и авантюрная натура, только что отлучил Педро III от церкви, объявив его лишенным прав, освободив его подданных от клятвы верности и выставив его королевство "на добычу". Очевидно, что Папа предлагал Арагон капетинскому принцу при единственном условии, что королевство не будет объединено с Францией. Намерения Мартина IV полностью ускользнули от Филиппа. По всей видимости, он должен был сражаться от имени церкви, как это делал Карл Анжуйский против Гогенштауфенов. Однако принять предложение Папы означало также признать его право лишить королей власти и, следовательно, подписаться под претензиями Святого Престола на верховенство. Этот тезис начал отвергаться светским сословием, особенно после страстной борьбы пап против германских императоров. Филипп III не был достаточно политизированным человеком, чтобы принимать во внимание эти соображения. Он также забыл о сдержанности своего отца в итальянских делах. Вторжение в Арагон означало, конечно косвенно, вступление в ссору между гвельфами и гибеллинами. Захватив Сицилию, Педро Арагонский дал надежду последним.

Порывистый Мартин IV отправил кардинала Шолле, чтобы заинтересовать Филиппа официальными предложениями. Он в высшей степени опасался возрождения гибелинизма: отсюда его нетерпение сместить Педро Арагонского. В ноябре 1283 года бароны и прелаты собрались в Бурже, чтобы обсудить предложения Папы. Есть основания полагать, что эта встреча на самом деле не была нужна королю, поскольку она отклонилась от своей цели. Мартина IV попросили предоставить дополнительную информацию. Было решено, что война в Арагоне должна рассматриваться как крестовый поход и что для финансирования операции должна быть предоставлена decima. Папа принял все, о чем просили: крестовый поход, привилегии, индульгенции и decima, но призвал Филиппа действовать быстро: "Конечно, — писал он ему, — мы не подвергаем сомнению вашу набожность; скорее, мы обвиняем тех, кто окружает вас, кто стремится тайно, с помощью хитростей, помешать предприятию, которое они не одобряют". Вдовствующая королева решительно стояла за войну против Арагона: потеря Сицилии, угроза Неаполитанскому королевству не давали ей покоя!

В феврале 1284 года состоялось новое собрание прелатов и баронов, на этот раз в Париже. Король приказал зачитать ответ Мартина IV. Речь шла о том, чтобы принять окончательное решение. Церковные и светские сановники посчитали, что на карту поставлена честь Бога и королевства, и "посоветовали" Филиппу принять предложение папы. Таким образом, Филипп III смог со всей торжественностью объявить, что он возглавит крестовый поход против отлученного от церкви короля. Его второй сын, Карл Валуа, после завоевания Арагона, станет его королем.

Педро III не сказал своего последнего слова. Чтобы смягчить решение папы, он, не отдавая Сицилию, сделал вид, что принимает наложенную на него санкцию, заявив при этом о своей доброй воле. Он отрекся от престола и разделил свои государства между двумя сыновьями, Альфонсо[69] и Хайме[70], но сохранил за собой титул "Морского короля", который не был эфемерным, поскольку власть Арагона была именно морской. Более того, адмирал Лория одерживал победу за победой. 5 июня 1284 года он вошел в Неаполитанский залив, бросил вызов князю Салерно, победил его и взял в плен. Будущий Карл II Анжуйский был брошен в тюрьму, судим и приговорен к смерти. Его постигла бы та же участь, что и Конрадина Гогенштауфена[71], если бы королева Констанция не предотвратила его казнь; она предпочла держать его в качестве заложника. Вскоре после битвы при Неаполе французский экспедиционный корпус был разбит в Калабрии арагонцами и их союзниками.

Карл Анжуйский поспешил вернуться в свое королевство; оставалось только навести порядок! Разъяренный пленением сына и дезертирством неаполитанцев, он принял драконовские меры и усилил репрессии. Лория отплатил ему тем, что отрубил пленникам руки и выколол глаза.

Подавленный неудачами, Карл Анжуйский умер в Фоггии 7 января 1285 года. На смертном одре он взял Бога в свидетели, что когда-то завоевал Неаполитанское царство не для себя, а для Церкви. Его сменил бывший принц Салерно Карл II, но он был лишь пленным королем. 29 марта того же года умер и Мартин IV.

IV. Арагонский крестовый поход

Смерть Карла Анжуйского и Мартина IV, двух организаторов крестового похода, не охладила пыл Филиппа. Он не мог отступить, не потеряв лица. Он принес огромные жертвы, провел огромную подготовку. Он даже принял все необходимые меры предосторожности. Например, он обеспечил окончательное овладение Наваррским королевством, отпраздновав брак будущего Филиппа Красивого с принцессой Жанной. Жениху было шестнадцать, а невесте почти двенадцать, что было вполне приемлемым возрастом в то время. Церемония состоялась в Париже 16 августа 1284 года. Молодой Филипп только что был посвящен в рыцари. Он должен был сопровождать своего отца в Арагон. Сообщается, что он полностью не одобрял проект, хотя успех казался гарантированным.

Кроме того, Филипп III, используя свое право сюзеренитета, заставил дона Хайме[72], короля Майорки и своего вассала по Монпелье, присоединить свои войска к королевской армии. Хайме был братом Педро III Арагонского, но, считая его проигравшим, он не посмел отказаться от союза с королем Франции. Братоубийственная война раздирала Кастилию на части, Альфонсо X сражался против своего сына дона Санчо. Филипп считал, что он наживется на Арагонском королевстве. Затем он выступит против кастильцев, чтобы восстановить права сыновей де Ла-Серды. Однако он не доверял арагонским морякам и сымпровизировал флот, который, по крайней мере численно, казался способным противостоять им. Военачальники считали, что одной победы будет достаточно для завоевания Арагона. Также считалось, что король Педро больше не пользовался доверием своего народа, поскольку был отлучен от церкви. Но если арагонцы считали себя освобожденными от присяги ему, то они не были освобождены от присяги сыновьям, в пользу которых он отрекся от престола.

Филипп III принял орифламму в Сен-Дени в марте 1285 года; затем он отправился в путь вместе с королевой Марией и рыцарством Иль-де-Франс. Крупные сеньоры, следуя примеру короля, взяли с собой своих жен. Представлялось, что этот крестовый поход будет не более чем военным аттракционом, почти игрой в забаву. Так зачем же спешить? Они отдыхали восемь дней в Лиможе. Затем, маленькими переходами, они добрались до Тулузы, где должна была собраться армия. Королева, ее свита и придворные дамы обосновались в Каркассоне. Затем один двинулся в сторону Руссильона. Дон Хайме Майоркский, верный своим обязательствам, прибыл на встречу с королем Франции вместе со своим войском. Будущий Филипп Красивый и его брат Карл Валуа, ныне "король Арагона", въехали в Перпиньян. Их приняли с почестями и устроили пир. Крестовый поход начался самым благоприятным образом.

Однако секретные агенты не бездействовали. Когда Педро III узнал, что французы готовятся к вторжению в его королевство, он без колебаний начал действовать. Оставив регентство Сицилии королеве Констанции, он сел на быстроходную галеру и, используя весла и ветер, прибыл вовремя, чтобы принять необходимые меры.

Эльн отказался открыть ворота перед французами. Педро III когда-то отнял этот город у своего брата. Хайме убедил Филиппа осадить его. Жители не были поражены многочисленностью нападавших. Сначала они энергично защищались. Затем, понимая, что не смогут противостоять общему штурму, они попросили перемирия на три дня. Филипп разрешил, так как они, казалось, были готовы к переговорам. Воспользовавшись затишьем, они разожгли огонь на самой высокой из своих башен, чтобы предупредить арагонцев, сидящих в засаде в горах. Взбешенный этим обманом, Филипп приказал начать штурм. Папский легат вмешался, но не для того, чтобы успокоить гнев короля и проповедовать снисхождение! Он заявил, что необходимо смело идти против врагов христианства и никого не щадить, поскольку они отлучены от христианской веры и прокляты. Эти слова напоминают зловещее увещевание другого легата во время осады Безье, в начале крестового похода против альбигойцев: "Убейте их всех, Бог узнает своих!" Урок был услышан, так как крестоносцы бросились к лестницам, выломали ворота, ворвались в город и перебили всех, кого встретили. Население в панике укрылось в главной церкви. Там они были полностью истреблены, за исключением оруженосца, который забрался на колокольню и был пощажен благодаря своей храбрости. Таким образом, — благодушно пишет Примат, — город был разрушен, люди запаниковали и погибли…".

После этого подвига лагерь был разбит в Палау-дель-Видре, армии было предоставлено три долгих дня отдыха, что дало арагонцам время на самоорганизацию. Правда заключается в том, что они действительно не знали, как пересечь Пиренеи. Крестоносцы думали, что смогут подойти к замку, но он был заблокирован бочками, наполненными обломками, и каменными глыбами. Спасшийся оруженосец из Эльна заявил, что знает другой проход. Филипп настаивал на том, что сам узнал это место. Это был "странный путь, настолько полный терний и колючек, что казалось, что здесь никогда не жил человек". Однако было решено, что армия должна пройти по этому пути.

Когда защитники Pas de l'Écluse увидели французов, спускающихся с горы, они запаниковали и бежали, бросив обоз и знамена. Но переход был настолько изнурительным и опасным, что французы отдыхали еще три дня с согласия Филиппа, который не понимал, что время работает против него. Затем они двинулись к Пьеррелатте, жители которого притворились, что сопротивляются, но ночью покинули свой город, поджегши его. Молодой принц Филипп был более удачлив или более искусен; он взял Фальгьер. Было решено захватить Жирону, а затем двинуться в Барселону. Но разлив реки остановил армию, и осада началась только 28 июня. В Жироне командовал Рамон Фольк, виконт Кардона. Он поджег предместья, чтобы очистить пространство перед стенами. Все попытки штурма провалились. Была сооружена машина, достаточно мощная, чтобы пробить толстые стены. Но во время ночной вылазки Кардона поджег ее. Король, находясь на пике своей ярости, поклялся, что не уйдет, пока не возьмет этот проклятый город; он забыл, что его целью была Барселона! Вскоре на армию обрушилось ужасное каталонское лето. Французы начали страдать от жары, от вони разбросанных по полям трупов, от назойливых мух. Воздух был настолько испорчен, что вызвал эпидемию, от которой многие умерли, как люди, так и лошади. Однако недостатка в еде и питье не было, потому что Филипп вспомнил о Советерре. Флот, груженный припасами, стоял на якоре в порту Росас, недалеко от Жироны.

Педро III выступил с целью перехватить конвой. О его приближении узнал коннетабль Рауль де Клермон, сир де Нель[73]. Последний собрал пятьсот латников и застал противника врасплох. Но отряд Педро III был настолько многочисленным, что коннетабль не решался вступить в бой. И тут выступил Матье де Ройе, "храбрый и мудрый рыцарь":

— Повелители, — объявил он, — посмотрите на своих врагов, которых мы нашли. Это канун Успения милой Девы Марии, которая поможет нам сегодня. Смиритесь, ибо они отлучены и отпали от веры святой Церкви. Бесполезно ехать за границу, чтобы спасти свои души, потому что здесь мы можем их спасти.

Слова, достойные Святого Людовика, крестоносцев древности! Больше их нигде не было слышно… Несмотря на несоразмерность сил, французы атаковали и преследовали арагонцев. Прошел слух, что Педро III был тяжело ранен. Французы потеряли только двух своих воинов. 7 сентября Жирона капитулировала с воинскими почестями. Ее гарнизон и жители голодали. Вновь был проведен военный совет. Жирона была всего лишь на полпути к Барселоне! Однако сезон для проведения военных действий подходил к концу. Кроме того, страну заполонили свирепые партизаны (альмогаравы). Больных было бесчисленное множество. Адмирал де Лориа только что уничтожил флот у Росаса. Обескураженный, Филипп III приказал отступать. Он оставил в завоеванном городе гарнизон под командованием Эсташа де Бомарше. во время отступления армии досаждали альмогаравы, безжалостно расправляясь с калеками, отставшими и фуражирами. Проливные дожди захлестнули армию во время перехода через Пиренеи. Заболевшего, Филиппа III несли на носилках. По прибытии в Перпиньян он был прикован к постели и больше не вставал. 5 октября он умер: ему едва исполнилось сорок лет. Восемь дней спустя Жирона снова оказалась в руках арагонцев. Этот крестовый поход потерпел полное фиаско. Более того, она подорвала престиж Франции: впервые Капетинги напали на чужую страну не для защиты, а для завоевания. Карл Валуа вернулся из похода в том же состоянии, в каком ушел, с титулом короля без королевства. Но начиналось правление Филиппа Красивого.

Часть вторая

Англия

I. Филипп IV Красивый

Филипп IV не стал задерживаться в Перпиньяне. Он также, казалось, не хотел продолжать войну против Педро III. Считалось, что защита Лангедока будет достаточно, чтобы остановить любые вторжения арагонцев. Поэтому Филипп отвез тело своего отца обратно в Париж. Перед погребением в базилике Сен-Дени произошел один из тех раздоров, тайну которых хранит церковь. Молодой король пообещал сердце своего отца парижским якобинцам[74]. Монахи Сен-Дени горячо протестовали против этого. Завязался ожесточенный спор, который Филипп Красивый резко прекратил. "Не желая быть отвергнутым в самом начале", он скрепя сердце принял сторону якобинцев. Напрасно доктора богословия исследовали этот серьезный вопрос и доказали, что сердце покойного короля не может быть изъято у монахов Сен-Дени без диспенсации[75] Папы. Филипп не обратил внимания на их советы. Следует отметить — да простим мы эти мрачные подробности! — что тело Филиппа III было сварено; что его плоть и внутренности были похоронены в соборе Нарбонны. Только кости и сердце были привезены в Париж. Таковы были обычаи того времени, когда король умирал вдали от дома.

Похоже, что твердость молодого короля произвела впечатление, поскольку летописцы Гийом де Нанжи и Примат тщательно описывают этот инцидент. Экклезиасты понимали, что Филипп будет менее впечатлительным, чем его отец. Однако ему было всего семнадцать лет, он родился в 1268 году в Фонтенбло.

Он был высоким и крепким, с красотой, характерной для капетингских принцев, но в нем чувствовалось подавляющее величие. Не будет лишним сказать, что он был блондином и имел румяный цвет лица: все потомки королевы Изабеллы де Эно[76], первой жены Филиппа Августа, имели светлую кожу и волосы. Это все, что известно о внешности Филиппа Красивого. Надгробное изваяние, которое можно увидеть в Сен-Дени, имеет невыразительное лицо, с чертами, несомненно, приятными и даже проникнутыми определенным благородством, но лишенными характера и обнаруживающими странную мягкость. Откуда некоторые историки взяли, что это лицо излучало энергию? Три сына, лежащие рядом с ним, очень похожи на него. Очевидно, что эти четыре лица являются стереотипными и не могут быть использованы в качестве эталона. изображение Филиппа, выгравированное на печати в 1286 году, не дает нам никакой дополнительной информации. С другой стороны, у нас есть рисунок из коллекции Геньера[77], изображающий королеву Жанну Наваррскую, основанный на оригинале, который сейчас утерян. Накидка, закрывающая шею, капюшон, кончик которого падает на лоб, и волосы с тщательно уложенными локонами очерчивают хорошо сложенное лицо, возможно, немного широкое в области скул. Рот маленький, тонко очерченный; брови тонкие и изящно изогнутые. Нос прямой и длинный. Жанна должна была быть красивой, с поистине королевской внешностью. Маленькая собачка на ее руках не смягчает ее природной надменности. Взгляд напряженный, пристальный. Невозможно сомневаться, что это жена Филиппа Красивого, в соответствии с тем представлением, которое о нем сложилось. Она едва сдерживается, чтобы не улыбнуться. Она наблюдает и размышляет. Видно, что эта высокая, несколько чопорная женщина соответствовала своему предназначению, но она не была покладистой, и для мужа стала чем-то иным, чем "царственным чревом". Тем не менее, она родила ему семерых детей.

Филипп Красивый был коронован в Реймсе вместе со своей женой 6 января 1286 года, в день Богоявления. Примат и Нанжи почти ничего не говорят об этой церемонии, они посвящают ей всего две строки! Возможно, молодой король не придавал коронации такого же духовного значения, как его святой дед. Затем он начал свою деятельность в качестве короля, с командой советников своего отца и аббатом Матье де Вандомом. Точнее было бы сказать, что он приступил к управлению королевством без колебаний, так как очень быстро появились новые тенденции.

Не было недостатка в международных проблемах, частично унаследованных от недальновидности и просчетов Филиппа Смелого. Если мир с Англией казался на какое-то время обеспеченным, то с Испанией дело обстояло иначе. Война с Арагоном продолжалась в Пиренеях и на границах Лангедока. Права инфантов де Ла Серда, источник конфликта с Кастилией, остались нерешенными. Итальянский полуостров был охвачен волнениями. Карл II Анжуйский остался в плену в Арагоне, а регентство Неаполитанского королевства осуществлял Роберт Артуа, которому пришлось сражаться и с сицилийцами, и с гибеллинами. Филипп Красивый отказался облачиться в военные доспехи и положиться непредсказуемые результаты в сражениях. Прежде чем стать рыцарем, он хотел стать государственным деятелем. Он не был лишен храбрости, но предпочитал дипломатию сиюминутным подвигам, реализм — героическим мечтаниям. Однако в арагонских победах было столько провокаций, что можно было бы извинить такого молодого человека за то, что он поддался искушению. В рыцарской среде его отношение даже считалось подозрительным.

Педро III был мертв. Альфонс, его старший сын, правил Арагоном; второй, Хайме, был королем Сицилии. Альфонс сражался со своим дядей, королем Майорки, которому Филипп Красивый поручил защищать французскую границу. Хайме сражался в Апулии и Калабрии против Роберта Артуа. Оба добивались серьезных успехов. Адмирал де Лориа наводил ужас на побережье Лангедока: он застал врасплох и опустошил королевские порты Эг-Морт и Агд, не забыв устроить резню населения. Хайме Майоркский потеряла Балеарские острова. Наваррская армия была разбита арагонцами. Эта череда неудач не поколебала решимости Филиппа Красивого. Казалось, это даже не тронуло его. Он не торопился, так как знал, что народ жаждет мира.

Инициатива переговоров перешла к Эдуарду I Английскому. На Рождество 1286 года в Бордо он председательствовал на конференции, на которой присутствовали представители королей Франции, Арагона, Кастилии и Сицилии, а также посланники Карла II Анжуйского, который все еще находился в плену. Эдуард положил в основу общего примирения освобождение Карла II, его отказ от короны Сицилии и отказ Карла Валуа от его фиктивного, но юридически действительного титула короля Арагона. Папа Гонорий IV[78] отменил этот проект как посягательство на авторитет церкви. Он воспользовался случаем, чтобы возобновить анафему против сыновей Педро III. Его смерть в следующем году придала новый импульс переговорам. Эдуард I встретился с Альфонсом Арагонским в Беарне. Последний согласился освободить Карла II Анжуйского, но при условии, что тот отдаст трех своих сыновей и шестьдесят рыцарей в качестве заложников, выплатит компенсацию в размере 50.000 серебряных марок и обязуется вернуться в свою тюрьму или отдать свое графство Прованс в качестве компенсации, если мир не будет подписан в течение трех лет.

Филипп Красивый делал вид, что его не интересуют эти переговоры. Однако он усложнил задачу короля Англии, чтобы свести к минимуму его роль в качестве арбитра. Он нанес чувствительный удар по Арагону, якобы отказавшись от поддержки инфантов де Ла Серда: взамен Санчо Кастильский обещал оставить королевство Мурсия своим племянникам и помочь Франции в борьбе с арагонцами. Альфонс все еще держал инфантов в качестве заложников; в ответ он провозгласил старшего из них королем Кастилии. Сразу же была сформирована партия в пользу малолетнего короля; этого было достаточно, чтобы нейтрализовать Кастилию. Филипп Красивый все же приказал Хайме Майоркскому напасть на Лампурдан. У него не было реальных намерений завоевывать Арагон, но он стремился компенсировать неизбежное отречение Карла Валуа по самой высокой цене. Война продолжалась, на суше и на море, в Италии и в Пиренеях. Но воюющие стороны истощили свои силы, не добившись решающих успехов, а королевство Франция, за исключением Лангедока, не понесло существенных потерь. Настало время для всеобщего примирения. В 1291 году анжуйские и арагонские послы встретились в Тарасконе и, наконец, достигли соглашения. Альфонс Арагонский обязался не посылать больше подкреплений Хайме Сицилийскому. Карл Валуа отказался от своего титула, но получил в качестве компенсации графства Мэн и Анжу, бывшие апанажем Неаполитанского дома. Спор между Хайме Майоркским и Альфонсом Арагонским был отложен до решения Папы Римского.

Исполнение этого договора было отложено из-за смерти Альфонса. Хайме Сицилийский унаследовал его трон и передал свое королевство в распоряжение Папы. Сицилийцы не приняли эту капитуляцию; они выбрали королем принца Федериго Арагонского[79], младшего брата Хайме. Мир окончательно закрепил разделение Сицилии и Неаполитанского королевства. Преимущество осталось за Филиппом Красивым, который дополнил свое королевство богатыми графствами Мэн и Анжу и частично удовлетворил амбиции Карла Валуа. Франция освободилась от средиземноморского конфликта и вернулась к своей традиционной политике, которая была подорвана Филиппом Смелым.

В это же время произошла битва, которая взбудоражила Европу. Герцог Брабантский[80] (брат королевы Марии, вдовы Филиппа Смелого) и граф Люксембургский[81] объявили, что они будут бороться за герцогство Лимбург в массовом "pas d'armes"[82]. Элита рыцарства прибывала из Франции, Германии, Фландрии и Эно, одни хотели сражаться за герцога, другие — за графа. Накануне битвы Ги де Дампьер[83], граф Фландрии, попытался вмешаться и как-то урегулировать конфликт. Однако его жена и невестка (родственницы графа Генриха Люксембургского) закричали: "Боже, мой господин, не вмешивайтесь, еще не время говорить о мире; бобы еще не созрели".

Это произошло 5 июня 1288 года в Воерингене, на Рейне, между Дюссельдорфом и Кельном, пятнадцать сотен рыцарей Жана Брабантского бросились на тринадцать сотен сторонников графа Люксембурга. На поле осталось лежать пятьсот бойцов. Граф Люксембургский был убит, но его сын женился на дочери победителя. Выжившие вернулись в свои замки, гордые тем, что приняли участие в этом беспрецедентном турнире…

Битва при Воерингене — это не только занимательный исторический эпизод; она имеет значение для понимания дворянского менталитета. Битва показывает, что старые феодальные понятия не исчезли полностью, как и ностальгия по частным войнам. В ней также выражена потребность в насилии, которое расцветет полным ужасом во время Столетней войны. Земной Иерусалим Святого Людовика был уже только воспоминанием, а ведь он умер в Тунисе только двадцать лет назад!

Поведение Филиппа Красивого составляет необычайный контраст с экстравагантностью герцога Брабантского, графа Люксембургского и их приверженцев. У молодого монарха, конечно, были дела поважнее, чем ехать в Воеринген, пусть даже в качестве зрителя! Он посовещавшись со своими советниками приступил к законодательной деятельности. Его первые крупные постановления датируются 1287 годом. Одно из них определило условия вступления в городскую буржуазию, чтобы "устранить мошенничество и злонамеренность", которые слишком часто становились поводом для этого. Кандидат, за которого поручались три мещанина, должен был предстать перед королевским бургомистром, обязаться построить или купить дом площадью не менее шестидесяти квадратных метров и проживать в городе от Дня всех святых до Дня святого Иоанна. Он должен был предварительно получить одобрение сеньора, которому он подчинялся. Целью этой меры, очевидно, было сдержать отток сельского населения.

Другое постановление, принятое в том же году, имеет огромное значение, поскольку оно конкретизирует новую ориентацию правительства Филиппа на церковь. Он предписывал любому обладателю права на правосудие (в частности, герцогам, графам и баронам) исключать из своих судов судей, принадлежащих к духовенству. Он запрещал истцам пользоваться услугами церковных адвокатов. Почему такое систематическое исключение? Поскольку священнослужители не находились под контролем светской власти, они не могли получить выговор или наказание за свои проступки, не навлекая на себя гнев церкви. В следующем году Филипп запретил им занимать должности эшевенов[84] или прево[85]. В результате прелаты, заседавшие в парламенте[86], были отстранены от должностей. Филипп имел возможность секуляризировать судебную систему на всех уровнях, но не в его интересах было ссориться с епископами. Поэтому в отношении них запреты действовали более деликатно хотя и сохраняли общий принцип. Более того, справедливо полагая, что французская церковь недостаточно участвует в расходах государства, в то время как она пользуется его защитой и покровительством и продолжает увеличивать свое богатство, король распространил право амортизации на имущество, завещанное или проданное церкви. Он даже придал новой ставке обратную силу на тридцать лет! Поскольку аббаты и епископы были всего лишь пользователями этих активов, а Церковь оставалась их владельцем, значительные суммы, таким образом, ускользали из казны. Более того, огромное церковное состояние стало предметом жесткой критики.

Кого тогда волновало Иерусалимское королевство? Однако оно находилось в предсмертных муках. В 1289 году Триполи пал и был полностью разрушен. Город Акко[87] оставался последним оплотом христианства. Отряд новоприбывших крестоносцев по глупости нарушил перемирие, заключенное с египетским султаном. Город был взят мусульманами в 1291 году. Папа Николай IV[88] бесполезно проповедовал крестовый поход. Ни Эдуард Английский, ни Филипп Французский не имели намерения принять крест и умереть в песках Акко. С другой стороны, они с радостью приняли decima, предоставленную Папой для финансирования их гипотетического похода. Крестоносный дух был мертв. "Священное паломничество" стоило слишком много людей и слишком много денег. Запад отказался от охраны Гроба Господня. Защитники Акко насчитывали всего 12.000 человек, включая тамплиеров[89], госпитальеров[90] и контингент, приведенный Генрихом Лузиньяном[91], королем Кипра и Иерусалима. Армия султана насчитывала 200.000 человек. Христиане оказали ожесточенное сопротивление, но вечером 18 мая мамлюки взяли главную башню ("Проклятую башню") штурмом, в котором погибли магистр тамплиеров[92] и его лучшие рыцари. Мусульмане вошли в город, население которого бежало на корабли. Шестьдесят тысяч человек погибли или попали в рабство. Падение Акко привело к сдаче без боя Тира, Сидона, Бейрута и крепость Шато Пелерен[93]; впоследствии оно стало роковым для тамплиеров. Когда в Европе узнали, что христианам Востока не оставлено ни пяди земли, раздался лишь плач, но и он вскоре утих! Эгоизм сменял прежний пыл; рождались национальности; христианская теократия Запада истощалась: все указывало на то, что верховенство Святого Престола скоро будет поставлено под вопрос.

Филипп Красивый заботился о своем парламенте. Он изменил его организацию и функционирование. В 1291 году он постановил, что три советника будут заседать каждый день, чтобы принимать прошения от истцов. Четыре других будут рассматривать запросы в понедельник, вторник, среду и четверг каждой недели. Четыре или пять других судили дела и прошения областей письменного права (Лангедок и французская Аквитания). Так было положено начало разделению этого высокого суда на палаты запросов и расследований. Эта реформа также дала конкретное выражение специализации судей. Это был явный шаг вперед, тем более что он сопровождался гарантиями в пользу истцов.

Филипп также был обеспокоен состоянием своих финансовых доходов. Ему не хватало денег для осуществления своих планов. Он занял крупные суммы у двух итальянских банкиров: Биччио и Мурсиатто, которых удобно было называть Биче и Муше. Он отплатил им тем, что уполномочил их самостоятельно взимать налог с нескольких французских провинций. А чтобы обеспечить им монополию на банковское дело, он в ночь на 1 мая 1291 года арестовал их конкурентов, которые должны были заплатить за свою свободу очень высокую цену.

II. Эдуард I Английский

Сын Генриха III Плантагенета и Элеоноры Прованской, он родился в 1239 году и правил с 1272 года. Этот сорокасемилетний государь[94], со славным военным прошлым (он участвовал во втором крестовом походе Святого Людовика, а затем отправился воевать в Святую землю), полный мудрости и опыта, без колебаний преклонил колено и принес присягу верности молодому человеку, который только что короновался королем Франции. Он охотно произносил ритуальную формулу, по которой вассал обещал свою преданность своему сюзерену, в обмен на получение защиты от последнего:

— Сир, я стал вашим человеком за земли, которые я держу от вас за морем, согласно форме мира, который был заключен между нашими предками.

Эта "форма" мира была не чем иным, как договором, заключенным когда-то Генрихом III и Людовиком IX, по которому святой король вернул английскому монарху часть бывшей империи Плантагенетов, но в корне изменил характер их французских владений. Поясню: согласно этим новым положениям, король Англии владел герцогством Гиень не как наследник Плантагенетов, а как вассал короля Франции. Поэтому он не мог претендовать на полное право собственности. У него было только своего рода наследственное право на пользование герцогством. Следовало опасаться, что такое положение дел не может продолжаться бесконечно, поскольку оно, по сути, связано с хорошими отношениями, существующими между двумя коронами. Будучи герцогом Гиеньским, король Англии был пэром Франции, но он был связан обязательствами послушания, совета и военной помощи своему сеньору в соответствии с феодальными обычаями. Последствия нарушения этих обязательств могут быть чрезвычайно серьезными. Кроме того, административные и правовые акты Гиени должны были датироваться не правлением короля Англии, а правлением короля Франции, что было логично, но унизительно. Эдуард принял все эти условия, объявив себя вассалом Филиппа. Однако англичанин Раймер[95] добавляет одну деталь. Он говорит, что епископ Бата и Уэльса, выступая от имени своего господина, сказал:

— Сир король Франции, король Генрих, отец нашего господина короля Англии, предъявил определенные требования королю Людовику, вашему предку, на основании которых между ними был заключен мирный договор. Генрих, в соответствии с этим соглашением, принес присягу не только за Аквитанию, но и за провинции, которые были обещаны ему по этому же миру. Король, мой господин, который здесь присутствует, принес такую же присягу королю Филиппу, вашему отцу, на тех же условиях. Однако, Сир, договор не был добросовестно соблюден. И хотя, по мнению многих членов его совета, он мог бы оспорить эту дань, тем не менее, он не желает вступать в спор по этому вопросу в настоящее время, если вы, как его добрый господин, признаете заключенный мир, устранив и исправив все несправедливости.

Намерения Эдуарда не могли быть более явными, хотя они и были облечены в дипломатические формулы. Он оставил за собой право требовать возвращения Керси, отложенную Филиппом Смелым, но только тогда, когда ситуация будет благоприятствовать ему. Несомненно, этот вопрос оставался нерешенным со времен договора 1259 года. Используя этот вид шантажа, Эдуард уже добился от Филиппа III возвращения Аженуа. На руках у молодого короля все еще оставались арагонские, кастильские и итальянские дела, поэтому английский король попытался воспользоваться его затруднениями, оставив себе хорошую позицию. Но Филипп Красивый был совсем не похож на своего отца. Он счел за лучшее вскрыть нарыв, тем более что ему были известны личные трудности короля Англии. Они провели переговоры. Филипп был мастером в этом деле, и, возможно, он уже был более искусным, чем его конкурент. Вступив в игру, он делал вид, что ищет способы облегчить "заботы" своего самого дорогого и верного кузена, не уступая при этом в главном. Грамоты, выданные им Эдуарду в июле 1286 года, являются шедевром этого жанра. Раймер воспроизводит их полностью. К сожалению, из-за ограниченности объема книги я могу привести лишь краткую выдержку из них. В нем Филипп подтвердил пункт за пунктом договор 1259 года и возвращение Аженуа, но добавил все необходимые уточнения. Затем он коснулся Керси: "Одно обстоятельство остановило нас и, казалось, создало непреодолимое препятствие; король Англии утверждал, что земля, которой владел в Керси граф Пуатье, входит в число провинций, которые он должен был ему вернуть, учитывая, что он не донес королю-отцу, что он не провел расследования, предписанного мирным договором, и что его свидетели умерли за это время. Мы утверждали, что герцог Аквитанский не имеет на это права; что покойный король, наш господин и отец, и его народ не препятствовали разъяснениям, которых мы требовали; что они постоянно проявляли большую готовность, что мы сами готовы поступить с ним по этой статье правильно, если он докажет законность своих притязаний. Наконец, по совету добрых людей и сеньоров, мы договорились следующим образом: Мы, Филипп, обещаем выплачивать упомянутому королю Англии и его наследникам ежегодную пенсию в три тысячи фунтов, которую мы обязуемся обеспечить для него из некоторых наших владений. Король Англии, со своей стороны, в знак признания этой услуги, отказывается за себя и своих преемников от всех последующих претензий, передавая нам на вечные времена провинцию Керси…". Другими словами, при отсутствии достаточных доказательств, а это было невозможно сделать из-за смерти свидетелей, Филипп Красивый сохранил Керси на постоянной основе. Но, зная потребность Эдуарда в деньгах, он назначил ему в качестве компенсации ежегодную ренту! Кроме того, чтобы немного подсластить пилюлю, он предоставил относительную и временную автономию Гиени в вопросах правосудия.

Переговоры длились не менее шести месяцев, в течение которых Эдуард был гостем короля Франции. Он был членом семьи, поскольку старая королева Маргарита Прованская была сестрой Элеоноры Английской. Таким образом, у него было достаточно возможностей для изучения своего кузена Филиппа. Это был не первый случай, когда король Англии в зрелом возрасте сталкивался с французским королем, едва вышедшим из подросткового возраста. Частные переговоры между Эдуардом и Филиппом Красивым напоминают встречу под дубом в Жизоре между Генрихом II Плантагенетом[96], тогдашним хозяином англо-анжуйской империи, и молодым Филиппом Августом, еще мелким королем Иль-де-Франс. Возможно, Эдуард также восхищался молодым монархом. Безусловно, они обнаружили, что у них было много общего: амбиции, сдерживаемые благоразумием, интеллектуальная тонкость, дух организации, готовность к реформам и осознание своей ответственности как королей. Странно, что оба они эксплуатировали феодальный обычай в интересах своего времени и в то же время считали его устаревшим и планировали заменить его писаным законом, вдохновленным кодексом Юстиниана[97]. Говорят, что их отношения были отмечены вежливостью и даже дружбой. Привязанность Эдуарда к своим родственникам была хорошо известна, но она не распространялась на бескорыстие!

На Рождество он был в Бордо и, как уже упоминалось выше, председательствовал на международной конференции, чтобы попытаться восстановить мир. Эта роль арбитра не понравилась Филиппу Красивому. Между двумя королями возникла некоторая холодность, но она не продлилась долго. Эдуард не хотел ссориться с Филиппом Красивым. Его отношения с испанцами и итальянцами служили его личному престижу. Однако они не затмили великой идеи его правления и его главной цели: восстановления владений Англии и ее вхождения в число великих держав. В 1283 году он покорил Уэльс и заставил его правителя Лливелина[98], присягнуть ему. Лливелин восстал, потерпел поражение и был убит. Его брат, Давид[99], принял вызов, был схвачен и передан Эдуарду, который подверг его пыткам. Население требовало своего правителя, и Эдуард назначил им своего сына, будущего Эдуарда II[100]. С тех пор наследник британской короны именуется принцем Уэльским. Тем не менее, валлийцы по-прежнему чувствовали себя ущемленными.

В 1286 году — еще один шаг вперед. Король Шотландии Александр III[101] умер, оставив свое королевство внучке, принцессе Маргарет[102], дочери Эрика Норвежского[103]. Эдуард обручил ее со своим собственным сыном, надеясь этим браком присоединить Шотландию, а если нет, то взять ее под опеку. Маргарет заболела и умерла еще до окончания путешествия. Шотландцы не смогли договориться о том, кто должен стать преемником Александра. Дюжина претендентов боролась за трон. Шотландцы совершили ошибку, выбрав Эдуарда своим арбитром, поскольку его репутация честного человека была высока. Он назначил Джона Балиоля[104] (или Джона де Байеля: он был нормандского происхождения), но заставил его принести клятву. Шотландцам не понравилось, что их государь был вассалом короля Англии, и они восстали. Это было началом кровавой борьбы, которая поглотила силы Эдуарда, продолжалась до конца его правления и не закончилась до Эдуарда III. Дела в Шотландии пошли на пользу Филиппу Красивому. Позже они дали ему союзника в самой Англии и частично парализовали инициативы Эдуарда, обездвижив его силы. Во-первых, они обеспечили несколько лет относительного мира между двумя королевствами. Относительно, потому что агенты Филиппа Красивого все чаще вторгались, если не сказать провоцировали, в герцогство Гиень, и местные сеньоры не решались взывать к правосудию короля Франции, чтобы вырваться из-под власти Эдуарда. Однако Эдуард терпел эти злоупотребления без лишних упреков и особенно без конкретных угроз. Английские историки обвиняют Филиппа Красивого в двуличии и недобросовестности. Они утверждают, не приводя убедительных доказательств, что он искал предлога для захвата Гиени. Несомненно, что эта плодородная земля, производящая знаменитые вина, должна была стать предметом зависти молодого короля. Но он правил слишком недолго, чтобы предвидеть конфликт; кроме того, вопрос о Сицилии еще не был решен. На самом деле, эволюция менталитета уже увеличивала разрыв между французами и англичанами, и по мере усиления централизации королевской власти вассальная зависимость Эдуарда создавала почти неразрешимые проблемы.

Все началось с драки между моряками. Нет нужды говорить, что моряки обеих наций ненавидели друг друга, хотя бы из-за жестокой конкуренции между ними в Байонне, Бордо, Бретани и Нормандии. В 1292 году, во время Великого поста, возле Пуэнт-Сен-Матье, байоннский моряк зарезал нормандца. Спутники последнего напали на корабль в Байонне и расправились с командой. Моряков из Байонны также ненавидели бретонцы и нормандцы, потому что они присвоили себе рыбные ловли. Уже в 1289 году их поселение в Ле Конке подверглось грабежу и разорению; подобные инциденты происходили часто, но в них обвиняли пиратов. Вскоре после драки в Пуэнт-Сен-Матье четыре корабля из Байонны были потоплены, а их экипажи уничтожены. Коннетабль Бордо, Итье д'Ангулем, не предпринял решительные ответные действия, вероятно, по приказу короля Англии. Тем временем восемьдесят нормандских кораблей вошли в устье Жиронды и причалили в порту Бордо. В качестве меры предосторожности и явно желая примирения, коннетабль созвал капитанов и заставил их поклясться не причинять никакого вреда английским и байоннским кораблям, которые также загружались бочками в порту. Последние покидали порт небольшими группами. Нормандцы же отплыли все вместе. Как только они вышли из устья реки, они установили носовые и кормовые башни и выставили свои боевые знамена. Вдоль всего побережья вплоть до Шербура они атаковали корабли конкурентов, топя или захватывая их и, конечно же, уничтожая экипажи. Вскоре жители города Дьеп стали подражать нормандцам и проявлять такую же свирепость. Невероятный парадокс: два королевства были в мире, но их граждане убивали друг друга на море. Сначала англичане были в ужасе; они не решались идти в Бордо; но быстро взяли себя в руки. Эдуард не мог допустить, чтобы нормандцы атаковали его корабли и разрушали внешнюю торговлю его королевства. Он обратился с протестом к Филиппу Красивому, который не мог не удовлетворить его просьбу. Английские историки утверждают, что поведение французского короля в данных обстоятельствах было неоднозначным. Однако Филипп запретил нормандским и бретонским кораблям продолжать свои грабежи. Но было слишком поздно! Так называемые пираты расправились с нормандскими купцами и моряками, подвергая их ужасным пыткам. Они преследовали королевским сборщиков налогов. Они бросили посланников сенешаля Тулузы в трюм. В ответ норманны преследовали байоннцев. В них пробуждался старый дух викингов. По собственной инициативе они собрали триста кораблей, которые разделили на три эскадры: первая охраняла Пуэнт-Сен-Матье, вторая прикрывала Ла-Манш, третья была размещена на острове Батц. Сотня англо-байонских кораблей была перехвачена, их экипажи были повешены, а иногда забиты до смерти.

Потери, нанесенные британскому флоту, были столь значительны (более 20.000 фунтов стерлингов), что Эдуард больше не мог медлить. Он был вынужден ответить силой, если не хотел потерять лицо. Поэтому он мобилизовал корабли "Союза Пяти портов"[105] и направил свои эскадры против нормандцев. Сражение произошло у Пуэнт-Сен-Матье и стало катастрофой для нормандских "пиратов". Незамедлительно воспользовавшись ситуацией, байоннцы взяли и разграбили Ла-Рошель. Филипп Красивый призвал Эдуарда к ответу. Несмотря на то, что нормандцы нарушили его запрет, он потребовал возмещения ущерба. На самом деле, больше всего его раздражало не поражение при Пуэнт-Сен-Матье, а тот факт, что англичане снова контролировали море. Помня о победах адмирала де Лориа, он осознавал, насколько невыгодно иметь неструктурированный, недисциплинированный и не обученный военный флот в случае конфликта. Тем не менее, он повысил голос, чтобы произвести впечатление на Эдуарда, а также потому, что у него был юридически неоспоримый предлог против него. Поскольку Эдуард был его вассалом в Гиени, Филипп вызвал его к себе. Вызов, отправленный 7 октября 1293 года, заканчивалась следующими словами:

"… Поэтому мы категорически приказываем вам под страхом наказания, которое вы понесли и можете понести, явиться к нам в Париж на двадцатый день после Рождества Господа нашего, чтобы ответить за все эти преступления и за любое другое, что мы сочтем нужным выдвинуть против вас, а затем подчиниться закону, выслушать то, что справедливо, и подчиниться ему. Кроме того, настоящим уведомляем, что, явитесь ли вы или нет в указанное место и день, мы, тем не менее, будем действовать, как должно, несмотря на ваше отсутствие."

Отправляя это уведомление, Филипп использовал свои полномочия сюзерена; он применял феодальное право в чистом виде. Но в Англии Эдуард делал то же самое по отношению к валлийцам и шотландцам. Поэтому он не мог не предстать перед королем Франции, иначе он пошел бы против своих собственных методов. Однако он мог подумать, что официальное уведомление было всего лишь предупреждением Филиппа о том, что ни один из них не несет полной ответственности за сражения и пиратство своих моряков. Он не явился лично, но послал своего брата, Эдмунда, графа Ланкастера[106], с полномочиями "извиниться и исправить обиды, нанесенные королю Франции и его народу". Эдмунд был членом семьи, тем более что он женился на Бланке Артуа, вдове короля Наварры и матери королевы Франции: таким образом, он был тестем Филиппа Красивого! Имея на руках точные инструкции он удовлетворил требования французского короля. Однако они были непомерными: временная оккупация в знак подчинения Бордо, Ажена, Байонны и главных замков Гиени. Было решено, что Эдуард женится на Маргарите (одной из сестер Филиппа) и что два короля встретятся в Амьене для заключения мира. Филипп поспешил отменить вызов в суд и… послал констебля Франции в Гиень с войском!

III. Франко-английская дуэль

Король Англии упорно продолжал считать, что оккупация Гиени была лишь формальностью. Филипп намеревался превратить секвестр в конфискацию. Он больше не мог терпеть правление Эдуарда над частью королевства, так же как король Англии терпел автономию Шотландии и Уэльса. Оккупация Гиени должна была быть символической, но это был реальный армейский корпус, который двинулся к Бордо. Филипп маневрировал, чтобы встреча в Амьене не состоялась. 19 мая 1294 года он объявил о конфискации герцогства: за неявку его владельца! Это было больше, чем провокация; такое решение было равносильно объявлению войны. Нет необходимости подчеркивать его мошеннический характер, даже если он имел все признаки законности. Мы увидим, что Фландрия дала ему серьезный повод для беспокойства и что он не собирался воевать на два фронта. Эдуард наконец понял, что его разыграли. Он послал своих герольдов объявить королю Франции, что "он отказывается от своей верности и не намерен больше быть его человеком, поскольку Филипп не соблюдал условий мира, заключенного между их предками". Разрыв был полным. Но были ли у Эдуарда средства, чтобы вновь завоевать Гиень? Ему не хватало денег. Его бароны и прелаты отказали ему в субсидиях. Валлийцы сбрасывали иго. Шотландцы угрожали английским границам. Эдуард смог только послать небольшое подкрепление в Гиень, которому однако удалось отвоевать некоторые места, но в 1295 году Карл Валуа захватил почти все герцогство.

На море война разрасталась. Эдуард организовал три большие эскадры; они были размещены у входа в канал Святого Георгия, в Ярмуте и Портсмуте. Недавнее поражение нормандского флота в Пуэнт-Сен-Матье дало ему свободу действий. Поэтому он снова взял инициативу в свои руки. Десант разграбил французские берега западного побережья до острова Ре и собрался в Байонне.

У Филиппа Красивого не было военного флота, чтобы предотвратить это опустошение. Он был, несомненно, первым из наших королей, кто понял полезность государственного флота и решил создать его, несмотря на огромные расходы. Важно понимать, что у него не было ни одного корабля, снаряженного для войны, ни одного опытного капитана, ни даже оборудования, не говоря уже об адекватных портовых сооружениях. Все было сымпровизировано за год, но такова непритязательность французов к морским вещам, что этот tour de force (большое усилие) обычно обходится молчанием, а то и вовсе не упоминается. К сожалению, Филипп, будучи человеком сухопутным и памятуя об Арагонской войне, полагал, что прекрасные средиземноморские галеры окажутся также эффективны, что и большие корабли западного побережья. Он забыл, что этим легким кораблям придется столкнуться с высокими волнами Атлантики и грозными течениями Ла-Манша. По тем же причинам у него были те же ошибочные представления о флоте, что и у Наполеона впоследствии! Галеры были построены в Генуе и Марселе. Снаряженные экипажами из Лангедока и Прованса, они прибыли в Нормандию в июне 1295 года. В Руане был создан арсенал. В то же время Филипп купил у Ганзейского союза около шестидесяти быстроходных кораблей. Галеры и корабли были усилены двумя сотнями нормандских галеотов, либо отремонтированных, либо построенных наспех. Это был многонациональный флот, объединивший, наряду с моряками из Руана и Онфлера, почти все народы средиземноморского Запада. Но не было адмирала, который бы координировал движения. Филипп Красивый назначил двух из них, которые не были моряками: Жана д'Аркура[107] и Матье де Монморанси[108]; они получили причудливое звание "conduiteurs". Будучи равными по рангу, они разделили флот и действовали отдельно.

1 августа Матье де Монморанси отплыл во Фландрию, а затем направился в Дувр. Пятнадцать тысяч человек высадились на берег и, несмотря на высоту скал, захватили город и подожгли его. Но гарнизон замка контратаковал. Нападавшие бежали обратно на побережье, бросив пятьсот человек из своего числа. Это был полууспех. 24 августа Жан д'Аркур отплыл в свою очередь со вторым флотом. Не решаясь покинуть побережье, он присоединился к Матье де Монморанси в Кале для совместных действий против Англии. Этого не произошло. Оба флота остались наблюдать за проливом, ожидая разведывательной информации, которая не поступала. Информатор, английский рыцарь, был арестован и подвергнут пыткам. Он должен был указать слабые места в береговой обороне. В начале октября Филипп Красивый приказал двум адмиралам вернуться в родной порт и лишил их командования. Общественная молва обвинила их в бездействии, если не в трусости.

Результаты оказались разочаровывающими, совершенно несоизмеримыми с затратами на операцию: разграбление Дувра, несколько потопленных кораблей! Эскадра, отправленная в ноябре, чтобы устроить сюрприз Бервику, затонула во время шторма. Присутствие двух французских флотов не помешало англичанам почти безнаказанно удерживать Ла-Манш. Два адмирала Филиппа не решились вступить в бой, одержимые планом высадки в Англии. Возникает вопрос, действительно ли Филипп Красивый, как и его дед Людовик VIII, намеревался высадить армию в Англии, короче говоря, планировал ли он завоевать это королевство. Но Людовик VIII сам возглавил десант, а английские бароны, восставшие против Иоанна Безземельного[109], настоятельно требовали его прибытия. Филипп Красивый руководил из Парижа или из своих резиденций в Иль-де-Франс. Таким образом, можно предположить, что его целью было лишь запугать британское население и увеличить тревогу Эдуарда, угрожая его стране вторжением. В результате это также сделало невозможным вмешательство Эдуарда в дела Гиени. Поэтому Эдуард был вынужден отказаться от защиты своего герцогства. Но английские флоты, чтобы отомстить за нападение на Дувр, разорили Шербур и Котантен и совершали рейды вплоть до фламандского побережья. Набеги пришли на смену морской войне; они больше подходили для французских моряков, которые под командованием адмирала Дзаккариа[110], генуэзца, добивались частых успехов. Тем не менее, главная цель французского короля была упущена: британский флот показал свое превосходство; угроза вторжения была предотвращена; престиж Эдуарда остался нетронутым; отказ от Гиени теперь казался лишь эпизодом в дуэли между двумя государями.

Эта дуэль приняла другую форму. Она грозила распространиться на всю Европу. Ситуация напоминала ту, что сложилась в 1214 году, в год битвы при Бувине[111]. Эдуард, не сумев победить Филиппа Красивого, использовал те же средства, что и его дед Иоанн Безземельный против Филиппа Августа. Он попытался создать широкую антифранцузскую коалицию. Его обращения к испанским правителям не увенчались успехом: Хайме Арагонский заключил мир с Францией, а Санчо Кастильский сражался как со сторонниками инфантов де Ла Серды, так и с мавританскими эмирами. Но с рейнскими князьями ему повезло больше. К лиге присоединились герцог Иоанн II Брабантский, графы Фландрии, Гельдерланда и Бара, а также Адольф Нассауский[112], король Германии и преемник Рудольфа Габсбургского. Некоторые действовали из честолюбия, большинство — потому что боялись французской экспансии; король Адольф — потому что не мог терпеть посягательств Филиппа. Как и Ферран Португальский[113], Ги де Дампьер граф Фландрии уступил давлению своего народа и совершил лишь осторожные действия. Все они надеялись на участие Англии в плане людей и денег. Но смелая политика Эдуарда не встретила одобрения его подданных. Борьба, которую он вел, истощила его казну и нанесла ущерб торговле его королевства. Однако ему удалось привлечь на свою сторону герцога Иоанна Бретонского[114]. Таким образом, он получил в союзники двух крупнейших вассалов Филиппа.

Последний ответил взаимностью. Зная о скупости Адольфа Нассауского, он купил его нейтралитет. Он вернул Иоанна Бретонского на правильный путь, назначив его пэром Франции. Наконец, под ложным предлогом он заманил графа Фландрского в засаду и заключил его в тюрьму. Арест Ги де Дампьера развалил коалицию. Эдуард не стал провоцировать новый Бувин! Более того, Филипп Красивый добился нового преимущества. В 1295 году он заключил договор о наступательном и оборонительном союзе с королем Шотландии и королем Норвегии, которые обещали помощь своего флота в случае необходимости. Арагонский король Хайме взял на себя такое же тайное обязательство отправить свои боевые галеры западному побережью Франции. Эдуард предпринял быстрые и решительные ответные меры. Он напал на Шотландию в 1296 году, захватил Бервик, разбил шотландского короля Джона Балиоля при Данбаре и заключил его в лондонский Тауэр.

В дело вмешался Папа Бонифаций VIII[115]. Он приказал королям Англии и Франции приостановить военные действия на три года под страхом отлучения от церкви. Эдуард с радостью уступил бы предписаниям Святого Престола. Филипп не обратил на это внимания, вернее, изменил свою тактику. Он нападал на торговлю Англии и с этой целью пытался установить своего рода "континентальную блокаду". Такая неумолимость Филиппа Красивого была бы необъяснима и неоправданна, если бы интриги Эдуарда не втянули в конфликт Фландрию. Филипп отнял у Эдуарда Гиень. Последний делал все возможное, чтобы отделить Фландрию от Франции. Целью Филиппа было сохранение единства Франции.

Теперь Филипп находился в той же ситуации, что и Наполеон после Трафальгара. Не сумев победить Англию на море, он стремился разорить ее. А система, которую он придумал, свидетельствует о его изворотливости, если не о гениальности! Англия не могла жить без экспорта шерсти и кожи. Филипп добился от ганзейских городов обещания прекратить их импорт. Он принудил Фландрию к такому же эмбарго: но без английской шерсти фламандские мануфактуры не могли функционировать! Вскоре Голландия также закрыла свои порты для английских кораблей. Блокада распространялась на все французское побережье вплоть до Байонны. Легкие эскадры, пересекающие Ла-Манш и Атлантику, обеспечивали постоянный контроль. Они преследовали и захватывали торговые суда искавшие тайного места высадки. В Англии раздался хор жалоб. Парламент сделал строгие замечания Эдуарду. Запасы сырой шерсти накапливались и портились; в сельской местности распространялось бедствие. Но и фламандские мануфактуры простаивали, а население бурлило: поэтому неизбежно граф Фландрии пошел на сговор с королем Англии. Разрыв верности Филиппу Красивому положил конец блокаде и сместил направление военных операций. Неясно, предвидел ли король Англии последствия. Возможно, он рассматривал франко-фламандскую войну лишь как отвлечение французских сил. Однако для Филиппа и королевства Франция она стала источником бесконечных осложнений, а также огромных потерь и в конечном итоге ненужных жертв. Франко-фламандскую войну следует рассматривать как продолжение противостояния с Англией, хотя она и отличается от нее.

Обстоятельства, определившие отказ от присяги Ги де Дампьера, графа Фландрии, и развитие конфликта являются предметом четвертой части этой книги. Я с готовностью признаю произвольность такого разделения, но делаю это для ясности. Ведь в конце тринадцатого века события уже не обладают относительной простотой ранних исторических эпох; они запутываются и усложняются вмешательством на всех уровнях. Вот почему они кажутся нам такими близкими! Например, мы не можем понять некоторые взгляды Филиппа Красивого, не зная обстоятельств его борьбы с Бонифацием VIII: для удобства читателя этому тоже будет посвящен отдельный раздел.

Франко-английский конфликт подходил к концу. Когда в 1297 году Ги де Дампьер по наущению Эдуарда разорвал отношения с ним, Филипп Красивый мобилизовал 6.000 человек, как пеших, так и конных. Он разделил эту армию на два отряда. Филипп возглавил первый армию и захватил Лилль; командование второго отряда он доверил Роберу Артуа, который вторгся в западную часть графства. Фламандцы, поддерживаемые немецким контингентом, тщетно пытались разблокировать Лилль; коннетабль Рауль де Клермон-Нель разбил их при Комине. Другой фламандский отряд пытался остановить продвижение Роберта Артуа и был разбит у Фурнеса. Лилль открыл свои ворота. Филипп Красивый вошел в Котрейк (Куртре) и Брюгге без сопротивления. Эдуард только что высадился на континенте, но только с тысячей человек — слабое подкрепление! Эдуард добрался до города Гент, где и укрылся вместе с Ги де Дампьером. Был октябрь, не лучшее время для начала осады. Филипп заключил перемирие, о котором просили Эдуард и граф Фландрии. Было решено положиться на посредничество Папы Римского.

В июне 1298 года Бонифаций VIII издал решение, из которого исключалась Фландрия. Он продлил перемирие между двумя королями на неопределенный срок, во всяком случае, до подписания мирного договора. Он предусматривал возвращение Эдуарду части земель, которыми он ранее владел от Филиппа Красивого. Он обязывал двух монархов скрепить свое примирение двойным браком: Эдуард должен был жениться на Маргарите, сестре Филиппа Красивого, и обручить своего сына (будущего Эдуарда II) с дочерью Филиппа Изабеллой. Папа дал себе право позже решить, какая часть Гиени будет возвращена королю Англии, и попросил, чтобы опека над этой провинцией была временно доверена его посланникам.

Эдуард поспешил согласиться; вопреки всем надеждам, он вновь обретал герцогство, которое не смог защитить. Он женился на Маргарите, и два маленьких принца были обручены. В то же время грозный Уильям Уоллес[116], объявил себя заместителем Джона Баллиоля и регентом Шотландии, и возглавил сопротивление английской оккупации. Таким образом, арбитраж Папы был выгоден Эдуарду. Со своей стороны Филипп Красивый, хоть и проявлял понятное недовольство, не был особенно огорчен тем, что лишился английских владений во Франции. Поскольку английский король цинично оставил своего союзника Ги де Дампьера на произвол судьбы, это открывало перспективу быстрого и легкого завоевания великолепного графства Фландрия. Два короля договорились, что каждый из них будет удерживать занятую им территорию до заключения мира. Филипп удерживал три четверти Гиени! С тех пор он воздерживался от отправки помощи своим шотландским союзникам: несчастный Уоллес был разбит при Фалкирке, предан суду и казнен. Что касается Эдуарда, то он воздержался от поддержки Дампьера, своего друга, поскольку тот больше не мог быть ему полезен! Мирный договор был подписан в Монтрейе в следующем году. В результате этого Эдуарду была возвращена вся Гиень, кроме Бордо.

Таким образом, столько усилий, боли и затрат привели к прежнему положению вещей. Это был плохой результат для гордого короля Франции! Однако у Филиппа Красивого никогда не было проекта уничтожения английской державы или присвоения Англии себе. Он хотел ослабить Эдуарда, чтобы аннексировать Гиень. В конечном итоге он потерпел неудачу по вине Бонифация VIII, хотя и одержал несколько побед. В любом случае, франко-английское противостояние было лишь прологом к фламандской войне.

IV. Король, который ныне царствует

Филиппу Красивому было тогда тридцать два года. Он правил уже пятнадцать лет. Он, несомненно, был величайшим правителем Европы, бесконечно богаче и могущественнее германского императора. Хронист Барбарино был поражен тем, что такой великий король отваживается почти в одиночку прогуливаться по улицам Парижа и что он не посчитал уроном для своей чести, когда приветствовал трех "ribauds"[117], как будто они были знатными сеньорами! Но итальянец судил по обычаям, соблюдаемым подестами[118] его страны. Он не знал, что эти парижские прогулки были частью капетинской традиции: рабочие, купцы, буржуа, нищие и просто зеваки в столице — все они терлись о плечи Филиппа Августа и Святого Людовика и приветствовали их, когда они проходили мимо. Эти прямые контакты поддерживали добрую дружбу между жителями Парижа и их королями. При необходимости они пробуждали рвение. И все же, был ли Филипп Красивый популярен в этот период своего правления? Был ли он любим? То, что его уважали, несомненно; привязанность парижан была такова, что они предпочитали обвинять королевских советников в проступках и несправедливостях, чтобы очистить имя государя. Однако Филипп Красивый был слишком скуп на слова, чтобы очаровать толпу и сократить расстояние, отделявшее его от бедняка. Более того, он уже потребовал слишком много финансовых жертв и разрушил слишком много приобретенных привычек, чтобы избежать критики и не вызвать недовольства. Несомненно, парижане были довольны тем, что ими управляет такая твердая рука. Однако им было интересно, как далеко зайдут требования молодого короля.

Дворяне не приняли его в свои сердца. Чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать эти несколько строк из "Записок" Жуанвиля[119]: "Пусть государь, который ныне царствует, остерегается; он избежал больших опасностей; пусть он исправит свои проступки так, чтобы Бог не поразил жестоко его и то, что принадлежит ему".

К чему это предупреждение из-под пера старого сподвижника святого короля, по общему признанию, весьма феодального ума? Именно потому, что Филипп Красивый хотел быть королем не сеньоров, а французов. Кроме того, как мы уже говорили, он был не столько королем-рыцарем, сколько королем-законодателем в сочетании с выдающимся дипломатом. Пышность, обычаи и кодекс чести, отличавшие рыцарский мир, казались ему устаревшими и ненужными. Используя в качестве предлога необходимость войны, он вновь издал запреты, изданные Людовиком Святым, на частные войны и турниры. Он никогда бы не потерпел кровавого "pas d'armes" Воерингена! Его умелое промедление после смерти Филиппа Смелого, отказ от поддержки инфантов де Ла Серды, притворное безразличие к Анжуйскому дому могли только разочаровать тех потомственных военных, которые любили сражения и прекрасно владели мечом. Они поняли, что хорошие времена прошли; что отныне они больше не будут единолично принимать решения, потому что политики берут верх над военными. Они гадали об исходе франко-английского кризиса, не будучи в состоянии понять причины, по которым Филипп, несмотря на свои победы, окончательно отказывается от Гиени. Они особенно сердились на него за то, что он окружил себя советниками из буржуазии или низшего дворянства, теми легистами[120], которые, как считалось, фактически управляли королевством. Но разве Филипп Август и его преемники поступали иначе? Они также не понимали, что понятие "национальная оборона" заменило старую добрую службу, ограниченную сорока днями и допускающую все свободы, включая свободу не подчиняться приказам. Они считали, что в принятых мерах по ограничению их феодальных вольностей, виноваты легисты, которые все еще недалеко отошли от своего статуса простолюдинов, и упрекали короля в том, что он допустил это.

Но для короля "нация" составляла единое целое, несмотря на сословное разделение. В его глазах эта концепция предполагала жертвы, пропорциональные богатству каждого человека, поскольку все французы в конечном итоге получали одинаковые выгоды от безопасности, защиты и процветания. Но дворяне образовали касту, отдельную среду, полную славных воспоминаний и ностальгии по независимости. Они больше не осмеливались восставать, но пожинали плоды своей горечи, не в силах почитать этого государя, чей образ мыслей был им непонятен. В своей постоянной заботе о доходах, о наполнении казны любой ценой, каких только странных и непопулярных мер он не предпринимал! Король запретил тем, кто не имеет дохода в шесть тысяч турских ливров[121], использовать "для питья, еды и других целей" золотую или серебряную посуду. Запрет был направлен как на богатых буржуа, так и на дворян, многие из которых имели только оловянные тарелки и чашки. Злопыхатели считали, что Филипп хотел использовать золотую и серебряную посуду только для королевского стола. Но он приказал тем, кто обладал этими драгоценностями, отдать треть из них на хранение в монетные дворы, в обмен на возмещение их стоимости. Металла для чеканки монет не хватало!

Однако постановление 1294 года было еще более строгим и, в определенном смысле, деспотичным, поскольку оно стремилось регламентировать количество блюд, которые должны подаваться при каждой трапезе, количество одежды, которую можно купить в год, с ценами, которые не должны быть превышены, и статус, который должен иметь каждый человек в соответствии с его рождением и социальным положением.

Он постановил, что ужины должны быть ограничены супом с беконом и двумя блюдами; обеды (которые назывались petit mangers) — одним блюдом и десертом. Для постных дней (которые были более многочисленными, чем сегодня, и строго соблюдались) он предусматривал два супа из сельди и два блюда, или один суп и три блюда, но никогда не более четырех блюд. Опасаясь, что количество блюд может быть увеличено, не превышая количества блюд, он уточнил: "Ни одна чаша не должна содержать более одного вида мяса, только один кусок, или один вид рыбы; но он не подразумевает, что сыр должен быть блюдом, если только он не в виде пасты или сварен в воде".

Оно постановило, что герцоги, графы и бароны с состоянием земли в шесть тысяч фунтов не могут приобретать более четырех комплектов одежды в год, равно как и их жены. Прелатам и рыцарям разрешалось иметь только два, но рыцари, владеющие тремя тысячами фунтов земли, могли иметь до трех. Оруженосцы должны были довольствоваться двумя мантиями, а холостяки — одной. Чтобы ограничить женское кокетство, он постановил: "Ни одна дама, если только она не принцесса или дама с состоянием в две тысячи ливров, не должна иметь больше одного платья". Он также ограничивал количество "платьев" (одежды), которые было принято дарить на Рождество своим знакомым и слугам.

В нем говорилось: "Ни один прелат, ни один барон не может иметь мантию для своего тела дороже двадцати пяти су с турского ливра: жен баронов в пропорциональном отношении, т. е. примерно на одну пятую больше. Рыцарь-баннерет[122], равно как и шателен[123], не должен тратить более восемнадцати су с ливра; оруженосец, сын барона, — пятнадцать; оруженосец, который обеспечивает себя сам, — десять; королевский клерк или сын графа — шестнадцать; простой клерк — двенадцать с половиной; каноник соборной церкви — пятнадцать. Ставка мещан составляет двенадцать су и шесть денье; их жены могут тратить до шестнадцати; но они должны иметь товаров на две тысячи турских ливров; остальные получают десять су, а их жены — максимум двенадцать. Для платьев, которые дарились, ткань не должна была превышать восемнадцати су для жен графа или барона; пятнадцати — для жен баннерета или шателена; шести или семи — для оруженосцев.

Должны ли мы видеть руку королевы и придворных дам в принятии особых положений, касающихся жен буржуа, которые, как известно, соперничали с женами сеньоров в элегантности и вели такой образ жизни, который не соответствовал их социальному статусу? "Ни одна женщина из буржуа не должна иметь карету; ее не должен сопровождать ночью факелоносец, что также запрещено оруженосцу, простому клерку и любому простолюдину. Наконец, она не должна носить, как и муж ее, ни vair (беличий мех), ни gris (лисий мех), ни горностая, ни золота, ни драгоценных камней, ни золотых или серебряных венцов…". Золотых дел мастерам, меховщикам, портным, вышивальщикам оставалось только закрывать магазины!

Такой приказ был явно неисполнимым и не был приведен в исполнение, несмотря на угрозу штрафов, которыми он сопровождался. Это может быть оправдано только заботой о сдерживании утечки золота и серебра, поскольку самые красивые меха, ткани и драгоценные камни ввозились из-за границы. Хотя этот необычный документ был фактически мертвой буквой, я остановился на нем, потому что он отражает роскошные привычки богатых, знатных господ и буржуа. Это было далеко от бережливости и простоты предыдущих веков! Эти "внешние признаки богатства" противоречили принципам экономии короля и побудили его увеличить налоговое бремя. Ведь главной проблемой его правления, какими бы ни были успехи или неудачи его политики, всегда оставалась нехватка денежных средств. По этой причине он никогда не завершал свои проекты и начинания. Эта ситуация заставила его извлекать деньги из всего. Он взял в долг у Бише и Муше, двух флорентийских банкиров, которые пользовались его доверием. Он заставил городскую буржуазию предоставлять себе теоретически возвратные кредиты и бесплатные подарки. Он также брал взаймы у прелатов, придворных, королевских чиновников и своих собственных советников!

Эти взносы, добровольные или принудительные, были оправданы необходимостью войны. Он реорганизовал и обобщил систему оплаты военной службы и увеличил ставку. Он ввел исключительный налог на все коммерческие операции: это был НДС еще до появления этого термина, но его взимание вызвало ожесточенные споры. С 1294 года начали взиматься субсидии, которые представляли собой не что иное, как налоги на капитал или доход, иногда сотые, иногда пятидесятые, а иногда двадцатые доли, в зависимости от ситуации. Этот налог также требовался в исключительных случаях, в случае войны или угрозы войны. Фактически, он взимался почти каждый год, потому что до конца царствования не было настоящего мира, а скорее вялотекущие конфликты. При этом Филипп Красивый ввел новшества лишь в деталях; он подчеркнул тенденции своих предшественников и обобщил их опыт. При их сменявших друг друга правлениях налогообложение по-прежнему было связано с понятием внешней опасности: король должен был быть обеспечен средствами для защиты королевства.

Намерения Филиппа Красивого были существенно иными: он хотел сделать налог постоянным и добиться его принятия всем королевством. Излишне говорить, что люди не были готовы к этому: отсюда и недовольство, которое будет расти и омрачит конец его царствования. Филипп также не мог представить себе, что Церковь может избежать подчинения общему закону в его королевстве. Напомним, что он увеличил амортизационные права, которые она несла, и даже придал этому увеличению обратную силу. В принципе, церковная собственность освобождалась от всех общественных налогов — непомерная привилегия, которую Филипп поборол законными средствами, имевшимися в его распоряжении. Поскольку он не мог сделать ничего лучшего, он попытался преобразовать decima в ежегодные сборы, другими словами, приравнять их к подоходному налогу. Таким образом, он добился от провинциальных синодов почти регулярного предоставления decima, иногда двух decima, а в одном особенно серьезном случае — четырехкратной decima.

Он также добился от епископов отлучения непокорных. Decima не освобождали прелатов, аббатов и клириков от сотых и пятидесятых. Вклад церковников "в общую оборону" должен был быть санкционирован папой в соответствии с каноническим правом. Поэтому неудивительно, что Филипп вступил в конфликт со Святым Престолом. Как бы ни было велико понимание пап по отношению к Франции, рано или поздно Бонифацию VIII пришлось выступить против произвола Филиппа и попытаться положить конец тому, что церковь считала ограблением. Однако мы увидим, что борьба между Бонифацием и королем Франции имела гораздо более серьезную и глубокую подоплеку, чем предоставление decima.

Часть третья

Папа Римский

I. Целестин V

Чтобы понять истинные причины конфликта между Филиппом Красивым и Бонифацием VIII, необходимо вернуться на несколько веков назад. Церковь пришла на смену Римской империи после ее распада. Папы считались верховными правителями Западной империи, теократическими владыками, в которой короли были лишь помощниками. Духовная и мирская власть теперь были соединены в одном лице. Короли, царствующие только на основании разрешения от пап-кесарей, могли быть смещены как простые чиновники. Но римские понтифики не имели материальных ресурсов для осуществление такой непомерной власти. Решение было найдено, когда Карл Великий[124] восстановил Западную империю[125] и короновался в Риме. Мы знаем, как после его смерти империя была раздроблена и сведена к нулю при последних Каролингах. Тогда папы решили, что могут использовать Священную Римскую империю[126] как временный меч, чтобы навязывать свои приговоры королям. Но власть германских императоров, не наследственных, а избранных, оставалась скорее номинальной, чем реальной. Она никогда не осуществлялась над королевством Франция. Непрекращающаяся борьба с Гогенштауфенами показала шаткость системы. Теократические притязания пап были ослаблены и не заслуживали доверия. Однако Святой Престол не мог заставить себя отказаться от своих претензий на всеобщее господство. Следует признать, что на протяжении большей части тринадцатого века признавалось право пап вмешиваться во взаимоотношения государей. К сожалению, в зависимости от характера понтификов, их настроений и страстей, римский империализм вмешивался во внутренние проблемы государств. Эти выступления чаще всего выливались в чрезмерное, даже нестерпимое рвение по защите национальных церкви от так называемых посягательств светской власти. Это был предлог для более жесткого контроля над королями и, в конечном счете, для подчинения их римской курии. Это был также способ отъема значительной части их дохода.

Что касается Франции, то ситуация была сложной. Ее монархи, утверждая, что имеют божественное право, признавали себя "наместниками" Папы Римского, но утверждали, что отвечают за свои действия только перед Богом. Прелаты и аббаты, владея обширными вотчинами, включенными в феодальную систему, были одновременно вассалами короля на местном уровне и подчинялись власти Святого Престола на духовном уровне. Двусмысленность этой ситуации породила особый дух, который мы для удобства будем называть "галликанизмом". Французское духовенство, охотно признавая духовную власть Папы, оспаривало его мирское всемогущество и признавало только одного светского лидера — короля. Вряд ли нужно говорить, что короли Франции в большей или меньшей степени поощряли и защищали эту относительную независимость. В результате духовенство было удалено от иностранного влияния, которое могло политизировать его в случае кризиса и под прикрытием религии. Конфликты происходили часто, несмотря на (часто корыстную) благосклонность пап к Капетингам и (не менее корыстную) преданность последних к первым. Они были решены путем компромисса. В прошлом епископы избирались населением своей епархии; теперь они избираются членами капитулов, созданных при кафедральных церквях. Короли контролировали эти выборы, хотя и не влияли на них! Святой Престол пытался навязать прямые назначения на должности из Рима; но согласился лишь одобрять выборы за наличные деньги.

Короли, со своей стороны, охотно вознаграждали своих слуг епископствами или богатыми аббатствами. Однако была достигнута договоренность: король позволил папе назначать прелатов на некоторые вакансии, а папа отказался от некоторых епископств в пользу ставленников короля. В вопросах юрисдикции разногласия были более серьезными. Святой Престол стойко и систематически защищал церковные иммунитеты. Короли восприняли это как посягательство на их власть. В финансовых вопросах ситуация была аналогичной. Папы старались выкачать как можно больше денег в Рим. Короли нуждались в decima, потому что у них не хватало ресурсов. Что касается претензий Святого Престола на вселенское господство, то они оставались теоретическими, в целом сдержанными, хотя время от времени некоторые папы решительно напоминали о своих притязаниях. До тех пор, пока короли Франции оставались государями маленького острова Иль-де-Франс и номинальными правителями королевства, статус-кво сохранялся как нельзя лучше: они избегали вникать в суть проблемы. Ситуация изменилась в правление Филиппа Августа, который, усиленный победой при Бувине, без колебаний бросил вызов авторитету Папы. Не раз Святой Людовик проявлял такую же твердость против посягательств или коварных маневров Святого Престола. Как правило, короли Франции принимали арбитраж пап, но отстаивали свою власть не только над светскими подданными, но и над французским духовенством. Тем не менее, кризисы, иногда острые, не приводили к настоящим разрывам, даже в то время, когда Филипп Август был отлучен от церкви. С Филиппом Красивым дело обстояло иначе. Конфликт между ним и Бонифацием VIII, жестокий, пагубный, отмеченный взаимным двуличием, ошеломил европейское общественное мнение, вызвав небывалый скандал и, без сомнения, непоправимый ущерб: старшая дочь Церкви предает ее! Капетинги повторяют попытку Фридриха II Гогенштауфена подчинить понтифика своей воле и одерживают победу даже там, где император потерпел поражение! Можно было бы сразу сказать, что трагедия, завершившая конфликт, в значительной степени произошла по вине Бонифация VIII. Он был человеком другой эпохи, не знавшим эволюции идей, одержимым собственным успехом и химерами своего воображения, увлеченным деспотическим инстинктом, полагающимся на необыкновенный интеллект для удовлетворения своих амбиций и горящим желанием оставить великое имя в истории Церкви, словом, самым опасным типом человека.

Его вступление в понтификат само по себе знаменательно. Ему было пятьдесят девять лет, он родился в 1235 году в Ананьи, где жили Иннокентий III[127], Григорий IX[128] и Александр IV[129]. Его семья, Каэтани, была одной из первых в этом городе. Его мать, по-видимому, была сестрой Александра IV. Бенедикт Каэтани, как его звали по имени и отчеству, начал изучать право в Тоди, где его дядя был епископом. Он стал адвокатом при римском суде. Будущий Мартин IV выбрал его канцлером. Он принял участие в нескольких дипломатических миссиях, что позволило ему узнать о делах Франции, Англии и Испании. Мартин IV вознаградил его заслуги, сделав кардиналом. Затем он участвовал в попытках Николая IV примирить западных князей, особенно королей Франции и Англии, для нового крестового похода. Акко только что пал; Святая Земля была потеряна; мысль о том, что Гроб Господень остался в руках неверных, приводила Папу в отчаяние. Именно во время своего прибывания в качестве легата в Париже Бенедикт Каэтани имел возможность встретиться с Филиппом Красивым и его советом легистов. Николай IV скоропостижно скончался 4 апреля 1292 года. Священная коллегия снова разделилась, Орсини[130] и Колонна[131] боролись за папскую тиару. Кардиналы разошлись, так ничего и не решив, а в Риме и и его окрестностях воцарилась анархия. Вакансия Святого престола позволила Филиппу Красивому занять Гиень; это стало причиной разрыва между Францией и Англией. Это беспокоило Карла II Анжуйского тем более, что ему угрожал Федериго Сицилийский. В начале 1294 года он посетил благочестивого отшельника по имени Пьетро дель Морроне[132]. Он вступил в орден бенедиктинцев в очень молодом возрасте и стал аббатом своего монастыря. Но уже через год он сложил с себя полномочия и стал вести отшельническую жизнь. Подражая маленькому святому из Ассизи[133], он поселился в суровой стране Абруццо, проповедуя слово божье, набирая учеников, которые, как и он, любили бедность и благотворительность, и раздавая полученные подношения. Он пользовался репутацией святого в этом диком краю, и его популярность была огромной. Он прятался от толпы, как только мог, живя то в жалкой келье, то на дне одинокого оврага. В определенное время года он уединялся в полной тишине. Карл II Анжуйский посетил его. Долгое пребывание в тюрьмах Арагона усилило его мистицизм; у него появился соответствующий образ мышления, он говорил на языке, близком к языку отшельников. Карл побудил Моррона написать кардиналу, выразив сожаление по поводу скандала, который Священная коллегия устроила вместо выборов Папы, и пригрозив кардиналам небесной карой, если они не выберут преемника умершего Николая до Дня всех святых. Это письмо привлекло к нему внимание, и произошло невероятное. Но я предоставлю слово свидетелю[134]:

"Однажды утром собралась Священная коллегия; отсутствовал только один кардинал, больной подагрой, а Наполеон Орсини был занят оплакиванием своего брата, умершего от падения с лошади. Кардиналы обсуждали эту смерть, на последствия которой возлагалось столько надежд, и их души были погружены в тяжкие раздумья, когда Иоанн Буккамази воскликнул: "Зачем медлить, утирая слезы нашей матери церкви? Почему бы не дать миру понтифика, которого он так ждет? Кого мы может вдохновить этим раздором?". На эти рассуждения не было обращено никакого внимания, и были сделаны приготовления, чтобы оставить эту тему разговора; но, бодрствуя в своем сердце, под влиянием любви и страха Божьего, кардинал Латино[135] вернулся к ней: "Я не переставал, — сказал он, — думать прошлой ночью о чем-то, чья мысль преследует меня и что я хотел бы сказать. Божественный Дух, открывающий тайны будущего благочестивым сердцам, только что проявил себя. Он сказал одному Божьему человеку, что если мы не поспешим выбрать понтифика, то разразится Гнев Божий. Время не терпит, до Дня всех святых осталось четыре месяца. Братья! Прислушайтесь к этому предупреждению и постарайтесь быть в милости у Бога.

Ваше преосвященство, — сказал Бенедикт Каэтани, улыбаясь, — не видение ли это Пьетро дель Морроне?

"Ему ответил епископ Остии, которому благочестивый отшельник написал, чтобы сообщить, что, простершись однажды ночью перед алтарем, он получил Божий приказ не пугаться достоинства кардиналов и сказать им, что им не избежать божественного возмездия, если они не поспешат избрать Верховного понтифика. Сразу же разговор перешел на жизнь и добродетели святого отшельника. Кардинал Латино был первым, кто произнес его имя для принятия папского сана; его примеру последовали шесть других кардиналов. Пока кардиналы Колонна просили принять голос больного Пьетро Перего, был вызван Наполеон Орсини, который согласился с первыми проголосовавшими; Маттео Орсини также согласился: число голосов, необходимых для избрания, было достигнуто; к ним добавился голос Пьетро Перего, и вскоре епископ Остии смог объявить изумленной толпе о возведении Пьетро дель Морронее на кафедру Святого Петра.

Это было больше, чем избрание; это было возвышение! Кардиналы Орсини и Колонна присоединились к большинству, вместо того чтобы примкнуть к противостоящей фракции. Однако назначение благочестивого отшельника было очень похоже на фарс. Он считался необразованным; Орсини и Колонна льстили себе, что будут руководить им. Делегация отправилась в скит в Сульмоне, где уединился Пьетро дель Морроне. Можно представить себе эту процессию прелатов в одеяниях из драгоценной ткани, расшитой и украшенной золотом, продвигающихся по этим крутым тропам, по скалистым осыпям, усеянным кустарником. Пьетро дель Морроне был предупрежден. Они нашли его в молитве, его лицо было залито слезами. Ему был зачитан указ Священной коллегии. Отшельник начал с отказа; он считал себя недостойным престола Святого Петра. Ему напомнили о его пророчестве. Пьетро Колонна присоединил свои мольбы к мольбам своих спутников. Пьетро дель Морроне с трудом уговорили, и он, наконец, согласился. Он просил только о том, чтобы его короновали в Аквилее. Он отправился туда верхом на осле, что было нарушением протокола. Вскоре возникли трудности. Целестин V — такое имя принял Пьетро дель Морроне — был не так необразован, как о нем говорили, но он не разбирался в делах и оказался один среди князей церкви, все они были богословами, канонистами, дипломатами, большинство из них происходило из первых семей Италии, а некоторые из них, по наследству и возможности, были наполовину военачальниками. Его Святейшество почти не навязывал себя этим фарисеям. Он также не обладал естественным авторитетом, который позволил бы ему доминировать над церковными фракциями. То, что некоторые предвидели, не преминуло произойти.

Его соблазнили набожный Карл II Анжуйский и его друзья из семьи Колонна. Канцлер короля Неаполя, Бартоломео Капоне, даже стал апостольским нотариусом. Карл II побудил его назначить двенадцать новых кардиналов. Через посредничество семьи Колонна этот король направлял политику Святого Престола в полном согласии с французским двором. Он хотел большего и сумел заманить Целестина V в Неаполь, несмотря на сопротивление Бенедикта Каэтани. Последний следил за недостатками экс-отшельника; он действовал тайно, притворяясь, что сотрудничает в управлении Церковью. Целестин V следовал своему вдохновению. Из-за него он совершил несколько нарушений, включая назначение кардинала без согласия Священной коллегии, что вызвало официальный протест. Возникла оппозиция, незаметно организованная Каэтани, хотя Карл II пытался завоевать его расположение значительными подарками, но Каэтани, преследуя свою цель, ел со всех рук. Целестин хотел удалиться в свою бедную келью, как это было принято во время Адвента[136]. Опасаясь влияния Каэтани, король Неаполя убедил старого Папу передать свои полномочия трем кардиналам. Этот случай окончательно обескуражил его. Он говорил себе, что его некомпетентность и невежество вредят Церкви. День за днем в нем росла мысль отказаться от тиары. Никогда ранее не возникало подобной ситуации, и каноническое право ничего не говорит о подобном развитии событий. Целестин проконсультировался с несколькими кардиналами, включая Бенедикта Каэтани и Герарда Бьянки. Они призвали его уйти в отставку. Карл II был возмущен. Колонна, встав на сторону короля Неаполя, обвинил Каэтани в мошеннических маневрах. Было ли это необходимо? Похоже, что нет. У Целестина V было слишком много смирения, чтобы не отказаться по собственной воле от должности, которая его тяготила. Он боялся потерять свою душу. Поэтому его решение было принято. Однако чуть позже архиепископ Буржа Симон де Больё[137], посланный во Францию в качестве легата Каэтани (который стал Бонифацием VIII), подхватил клевету семьи Колонна против последнего. Он объявил Филиппу Красивому и его советникам, что Каэтани — еретик, что он поклонялся идолам до и после своего кардинальства, что он узурпировал трон Святого Петра, достигнув его обманом и насилием, разбудил бедного Целестина V посреди ночи трубой и кричал ему, что он попадет в ад, если не отречется от престола, заставляя его поверить, что это говорит ангел! Он также говорил, что король Карл II подумывал о том, чтобы привлечь Каэтани к суду за ересь еще до отречения Целестина.

В любом случае, последний остался глух к давлению Карла II, семьи Колонна и неаполитанского народа. 13 декабря 1294 года он появился в папском облачении и торжественно обнародовал декрет, фиксирующий его собственное отречение от престола. Десять дней спустя Священная коллегия собралась в одной из комнат в замке Неаполя. Карл II предложил кандидатуру Орсини, который отказался. Во втором туре голосования был избран Бенедикт Каэтани. Колонна проголосовала за него из оппортунизма. Каэтани принял имя Бонифаций VIII. Это был странный выбор, поскольку Бонифаций VII[138], папа с 974 по 985 год, был избран не легитимно и даже обвинен в смерти своих предшественников, Бенедикта VI[139] и Иоанна XIV[140]. Новый Папа поспешил покинуть Неаполь и, несмотря на суровый сезон, отправился в Рим, проезжая через свой родной город Ананьи, о котором сохранилась славная память! Его коронация состоялась 23 января 1295 года в соборе Святого Петра в Риме. Первым делом он отправил легата Симона де Больё во Францию, чтобы примирить Филиппа Красивого с Эдуардом Английским. Новый Папа прочно взял на себя управление Церковью. Он отменил положения, принятые Целестином V, опозорил своих сторонников и сторонников Карла II, не забыв и кардиналов Колонна. По своему обыкновению, он поспешил обеспечить свою семью. Это было только начало, но уже шептались, что его избрание было незаконным, поскольку отречение Целестина V было недействительным по каноническому праву и было вырвано у него под давлением. Надо сказать, что его отношение к своему предшественнику вряд ли могло успокоить клеветников.

Сразу после своего избрания Бонифаций VIII увидел, как бывший понтифик преклонил перед ним колени и смиренно попросил разрешения вернуться в свою келью в Сульмоне. Бонифаций отказался; он опасался интриг короля Неаполя и, еще больше, популярности старого отшельника. Последний скрылся, несомненно, благодаря заинтересованным сообщникам. Бонифаций послал своего камергера с приказом вернуть беглеца, если потребуется, силой. Целестин протестовал. Он вспомнил свое торжественное заявление Священной коллегии: он ушел в отставку, чтобы вернуться к уединению. Он умолял, со слезами, клялся соблюдать вечное молчание и никого больше не видеть. Выслушав его камергер пошел доложить о выполнении приказа Бонифацию. Отшельник обещал ждать его возвращения, но, поняв, что ничто не успокоит нового Папу, сбежал. В течение нескольких месяцев он бродил по горам, везде его признавали и почитали как святого. Видя, что след его потеряли, он попытался отправиться в Грецию, надеясь удалиться на маленький остров, чтобы исчезнуть, наконец, из этого мира, который мучил его! Он нашел лодку и отправился в путь наугад. Шторм заставил его укрыться в порту Вести. Его снова узнали. Но на этот раз капитан города арестовал его и отвез обратно в Рим. Бонифаций VIII допросил его, желая понять причины его отчаянного бегства. Поскольку Папа был отпетым реалистом, он не мог поверить в призывы веры, в муки исключительной души. Святость отшельника не произвела на него сильного впечатления. Там, где была только любовь к Иисусу Христу, он увидел политические намерения. Он держал бедного Целестина под пристальным наблюдением, а затем отправил его жить в подземелье замка Фульмона под охраной тридцати солдат.

Старик попросил в качестве одолжения, чтобы в зале этой темницы, которая все еще была слишком роскошной для его скромности, была построена такая же убогая келья, как в Сульмоне. Все потеряли к нему интерес. Целестин умер 4 мая 1296 года. Бонифаций VIII устроил для него пышные похороны. Смерть Целестина списала все; Бонифаций считал, что это обезоружит его противников. Однако это имело обратный эффект: Целестин стал мучеником и жертвой. Бонифация считали ответственным за его несчастную смерть: его открыто обвиняли в том, что он ускорил ее. Бонифаций презирал эти нападки. Полный своего превосходства, жаждущий играть великую роль, он сметал препятствия, отбрасывал неугодных и доминировал в Священной коллегии, быстро забыв о том, что когда-то рассчитывал на ее голоса при избрании. Он хотел стать равным Григорию Великому[141] и Иннокентию III. Его великой идеей было начать новый крестовый поход христианства. Для этого ему нужна была поддержка короля Франции. Отсюда его забота о скорейшем восстановлении мира между Филиппом и Эдуардом. Все остальное, то есть интриги Колонны и Священной коллегии, вражда римлян и неаполитанцев, было в его глазах просто мелочью.

II. Булла "Clericis laicos"

Во дворце Кватросанти, который Бонифаций VIII занимал недалеко от Латерана, серия фресок повествовала о жизни Святого Сильвестра[142] и, в частности, показывала Константина[143], оставляющего наследство Западной империи преемнику Святого Петра. Для Бонифация эта картина была не просто воспоминанием о легендарном прошлом, не просто символом, а живой, настоящей реальностью! Она просто показала ему его обязанности в том, что он считал важным. Он считал, что Папа должен быть не только духовным лидером Запада, но и королем королей. Как наместник Христа, он считал, что имеет право дать Западу импульс, в котором он нуждается, и, следовательно, право влиять на международную политику и, в этом контексте, лично вмешиваться в управление государствами. Этот тезис не был новым, напротив, он был частью давней традиции. Такой Папа, как Иннокентий III, не видел свою миссию в другом свете, но его необыкновенные таланты и обстоятельства позволили ему это сделать. Бонифаций VIII не понимал, что времена изменились. Смуты в Италии, разрушение Иерусалимского королевства, восстание сицилийцев, отказавшихся отречься от своего арагонского короля, оппозиция Колонны, прогресс иоахимизма[144], разделившего францисканский орден, и потрясения в Европе были, в его глазах, лишь политическими проблемами, тогда как они отражали глубокие изменения в менталитете. Даже если бы Бонифаций VIII был блестящим и по-настоящему вдохновенным папой, он не смог бы восстановить временное верховенство Святого Престола. Эпоха прошла. Народы уже осознали себя. Государства приобрели слишком много светских структур. Конечно, никто и не думал оспаривать уникальную миссию, возложенную на Верховного Понтифика. Но для того, чтобы достичь своей полноты и цели, она должна была быть одухотворена. Арбитраж Папы в конфликтах или при угрозе конфликтов охотно допускался и даже был желателен, при условии, что он не был навязан. Бонифаций VIII не воспринимал эти нюансы, а если и воспринимал, то презирал их. Он был очень умным, образованным и культурным человеком. Он был первоклассным диалектиком. Но гордость, усугубленная самоуверенностью, заслонила его качества. Он страдал от камней в очках. В кризисные периоды у него случались непримиримые вспышки, сокрушительные истерики, он был не в состоянии контролировать свои нервы. Более того, его моральный авторитет не был таким, чтобы нивелировать его недостатки. Его вступление в понтификат, смещение и смерть его предшественника сделали его подозрительным. Его воспринимали не столько как духовного отца христианства, сколько как суверенного государя самого обычного типа.

Ссора с Филиппом Красивым возникла из-за денежного вопроса, который превратился в вопрос принципа из-за отсутствия у Бонифация VIII уравновешенности. Чрезвычайные налоги на духовенство, или decima, которые папы даровали королям, в принципе предназначались для финансирования крестовых походов. Так, Филипп Красивый продолжал собирать decima, предоставленную для крестового похода против Арагона, несмотря на то, что он отказался от войны против этого королевства. Однако перед смертью Николай IV отказался дать свое согласие на это, считая, что церковные средства используются не по назначению. Во время долгой вакансии апостольского престола и неопределенного понтификата Целестина V, Филипп Красивый прибегнул к покладистости провинциальных советов и таким образом получил новые decima. Надо сказать, что провинциальные советы были раздроблены и вряд ли могли противостоять требованиям посланников короля. Когда началась франко-английская война, Филипп Красивый хотел получить больше, чем один или несколько decima. Он созвал собрание епископов и баронов, которые согласились на взимание общего налога в размере пятидесятой части. Этот налог был добавлен к decima, проголосованному, не без неохоты, провинциальными синодами. В Рим были направлены протесты, в которых слишком послушные прелаты были ласково сравнены с "бессловесными псами" из Писания, а Филипп Красивый — с фараоном! Бонифаций VIII получил манифест-обвинение, который был представлен как исходящий от всего духовенства Франции. Манифест напоминал о принципах церковного иммунитета; обвинял светских князей в отторжении имущества "нищих распятого Христа", а клириков — в том, что они не осмеливаются говорить правду "из страха потерять благосклонность мира", другими словами, в том, что они дают плохие советы королям. Папу Римского умоляли положить конец этому беззаконию. Бонифаций VIII не знал, что делать. Он увидел в этих жалобах возможность утвердить свою власть и тут же зажегся этой идеей. Однако, поскольку он был прекрасным юристом, он хотел подкрепить декрет, который он планировал отправить епископам, вескими аргументами. Он нашел его в работе Гийома Дюрана[145], выдающегося канониста, для которого не существовало различия между родовым имуществом клириков и церковным имуществом. Гийом Дюран пошел дальше: он отверг любое участие духовенства в расходах, представляющих общий интерес, как невыносимую кабалу. Он сослался на текст Грациана[146], в котором говорится о "ненависти" мирян к духовенству. 24 февраля 1296 года Бонифаций опубликовал буллу[147], известную как "Clericis laicos"[148] («Духовники миряне»), после обсуждения со Священной коллегией. Взяв на вооружение каноны Латеранских соборов[149] при Иннокентии III, он напомнил об обязательности папского согласия на введение новых поборов. Пишущий как юрист, а не как понтифик, он даже не пытался продемонстрировать святость церковного имущества и не аргументировал причины освобождения клириков от налоговых поборов. Подражая Гийому Дюрану, он просто отметил вековую вражду между мирянами и духовенством. В доказательство этого он привел недавно наложенные на них поборы в размере одной пятидесятой, одной двадцатой или одной десятой части их дохода, которые он представил как попытку низвести служителей Церкви до рабства! В подтверждение этого он запретил духовенству выплачивать какие-либо взносы, в какой бы форме они ни были (помощь, кредит, субсидия, пожертвование), без разрешения Святого Престола. Он угрожал нарушителям отлучением, будь то государи, подесты, капитаны городов или их делегаты. Прелаты и церковные сановники, виновные в попустительстве этим злоупотреблениям, будут смещены.

В булле небыли упомянуты ни короли Франции и Англии, ни итальянские князья. Они не были адресатами буллы. Филипп Красивый узнал о ее существовании от французских прелатов. Он не дрогнул. Свидетель сообщает, что он не услышал "никаких некорректных слов, исходящих из уст короля, хотя некоторые люди говорили, что булла была направлена именно против него". Это совершенное самообладание было одним из главных достоинств Филиппа и его грозным оружием. Он говорил только то, что решил и что было уместно сказать в каждом конкретном случае. Его гнев был накален до предела; его ненависть — не проявлялась. Он позволил Папе насладиться своей слишком легкой победой. Он даже не выразил протеста, как будто булла его не касается. Бонифаций считал, что игра выиграна, но все же был готов пойти на некоторые уступки, хотя бы для того, чтобы продемонстрировать свое расположение к французскому королю. Французские епископы не осмелились опубликовать буллу. В июне, по инициативе Филиппа, архиепископы Реймса, Сенса, Нарбонны и Руана провели встречу в Париже. Они пригласили многих прелатов. Собрание решило отправить в Рим депутацию, чтобы выступить в защиту французской церкви, которая заявила, что ее существование находится под угрозой. Коллективное письмо было направлено Бонифацию. В письме внимание понтифика было обращено на непредвиденные последствия буллы. Действительно, если бы было принято решение освободить французское духовенство от всякого участия в общих тяготах, оно одновременно лишилось бы той защиты, которой пользовалось. Их имущество находилось под угрозой разграбления или опустошения, а их вотчины — конфискации. Поэтому французские прелаты обратились к Папе с просьбой восстановить нарушенную гармонию.

Филипп приготовил для него еще один сюрприз. Указом от 17 августа 1296 года он запретил любой экспорт золота и серебра без его разрешения. Он был осведомлен о потребностях Папы в наличных деньгах и знал, что Папа поддерживал контакты с банкирами Бише и Муше. Однако Бонифаций VIII, похоже, не был выбран в качестве мишени лично. В том же указе Филипп Красивый запретил экспорт лошадей, оружия и военного снаряжения, ссылаясь на то, что страна нуждается в обороне.

После заключения окончательного мира между Неаполитанским и Арагонским королевствами, Бонифаций пообещал королю Арагона значительную сумму денег, чтобы привлечь его на свою сторону. Маневр провалился из-за Филиппа Красивого. Возмущение Папы было крайним, и его реакция была незамедлительной. Он послал епископа Вивьера, Гийома де Фальгьера[150], передать буллу "lneffabilis amor" ("Невыразимая любовь!") королю Франции.

В преамбуле, взятой из Песни Песней, он напомнил о союзе Христа с Церковью и приписал последней вселенский суверенитет:

"Любое посягательство на ее свободу, — продолжал он, — является оскорблением самого Бога, всемогущего Господа, чей молот разбивает противников в порошок". Недавний указ короля, с намерением тех, кто его вдохновил, если не того, кто его обнародовал, ущемляет эту свободу и, кажется, хочет нарушить ее в королевстве, где она всегда была в почете в том, что касается имущества церквей и церковных лиц, не говоря уже о Папе и кардиналах.

Затем он перешел к конкретным упрекам:

"Подданные короля не могут не страдать от его строгостей, и эти подданные раздавлены тяжестью стольких нош, что их послушание и обычная преданность становятся все холоднее и холоднее по мере того, как они становятся все более обремененными. Потерять сердца своих подданных — не малая потеря. Этот указ не относится к числу тех, которые, согласно уже нарушенному обычаю, государи могут издавать для того, чтобы помешать своим врагам черпать ресурсы с их территории, а своим подданным — проходить через земли их противников и приносить им свои товары. По своей общности он направлен не только на граждан, но и на иностранцев всех стран. Если намерением его автора было добраться до папы, его братьев кардиналов, прелатов самих церквей, имущества папы и прелатов, живущих или не живущих в королевстве, то было не только неосмотрительно, но и глупо безрассудно накладывать руки на тех, кто не находится под контролем ни короля Франции, ни какой-либо светской власти. Такое нарушение церковного права подпадает под отлучение, предусмотренное канонами".

Не подозревая об угрозе антифранцузской коалиции, нависшей над Францией, он выступил с этой угрозой:

"Вы не должны забывать, что нам и Церкви было бы достаточно лишить вас наших милостей, чтобы вы и ваш народ ослабли настолько, что не смогли бы противостоять иностранным нападениям, не говоря уже о других неудобствах, которые для вас возникнут. С того дня, как вы стали считать нас и Церковь своими главными противниками, тяжесть этой вражды и вражды ваших соседей стала такой, что ваши плечи не выдержали бы ее".

Поэтому Папа призвал короля пересмотреть свое решение, которое, как ему хотелось бы верить, у него вымогали. Затем он значительно смягчил свой тон:

"Если бы, не дай Бог, это королевство оказалось в случае серьезной необходимости, Святой Престол не только уполномочил и поощрил бы прелатов и церковных сановников королевства предоставить субсидии, но и, в случае необходимости, возложил бы руки на его потиры, на его кресты, на его священные сосуды, прежде чем подвергнуть это великое королевство, наиболее дорогое для него и наиболее древне преданное ему, не предоставив ему помощи эффективной защиты…".

Он подошел к главному вопросу, к праву, которое он присвоил себе, судить о политике Филиппа Красивого:

"Но сегодня, мой дорогой сын, ищи короля, принца, который нападает на твое королевство, не будучи атакованным или оскорбленным тобой. Разве король римлян[151] не жалуется, что вы или ваши предшественники захватили города, страны и территории, принадлежащие империи; в частности, графство Бургундия, которое, как известно, является вотчиной империи и должно быть принадлежать ей? Разве наш дорогой сын король Англии не подает такую же жалобу на некоторые земли в Гаскони? Отказываются ли они оба обращаться в суд по этим спорам? Отвергают ли они суд и решение Святого Престола, который имеет власть над всеми христианами? Если они обвиняют вас в том, что вы согрешили против них по этому поводу, то можно с уверенностью сказать, что приговор принадлежит упомянутому судье".

Таким образом, Бонифаций VIII в своей заносчивости претендовал на то, чтобы поставить себя верховным судьей королей и заставить их исполнять его приговоры. Он не выступал в роли арбитра и примирителя; он присвоил себе непомерное право принимать решения без апелляции. Такое требование ставило под сомнение независимость государств, и в первую очередь независимость королевства Франция. Филипп Красивый не мог с этим мириться.

III. "Romana mater Ecclesia"

Булла "Ineffabilis amor" была доставлена Филиппу Красивому около Дня всех святых 1296 года. По своему обыкновению, король не спешил с ответом, несмотря на неприемлемый характер и тон документа. Он позволил своим адвокатам готовить аргументы в свое удовольствие. Однако вполне вероятно, что копии буллы были опубликованы и вызвали очень бурную реакцию. Неосмотрительный Бонифаций не понимал, что, нападая на короля, он разжигает галликанство и идет против своей цели. Анонимный писатель написал памфлет, полный иронии и энергичности, в форме диалога между священником и рыцарем. Клирик сетует на изменение нравов, разрушение законов и справедливости, а также на злоупотребления короля в отношении церковников. Рыцарь (законник), с другой стороны, защищает позицию Филиппа Красивого и излагает принципы его политики. Он заявляет:

"Законодательная власть связана с территориальным суверенитетом; король Франции не может править империей, а император — королевством Франции. Более того, если мирские государи не могут издавать законы в духовных вопросах, над которыми они не имеют власти, то по справедливой взаимности представители Церкви должны воздерживаться от регулирования того, что касается мирской области, над которой Бог не дал им власти. Если бы дело обстояло иначе, и если бы Бонифаций VIII действительно, как он недавно утверждал, был выше всех княжеств и королевств, ему нужно было бы только хотеть, чтобы иметь право; ему нужно было бы только написать: "Я хочу заявить свое право", когда он желает замок, поместье, поле, деньги или сокровища. Верховный Понтифик является наместником не славного Христа, Который после воскресения мог сказать: "Дана Мне всякая власть на небе и на земле", и Который на небесах участвует в суверенитете Бога, Творца и Владыки всего сущего, а Христа Искупителя, Который передал ему свою власть в связи с миссией, которую Он Сам исполнял на земле — а не с тем действием, которое теперь принадлежит Ему на небесах — и в той мере, в какой это полезно для спасения каждого. Понтифики могут заниматься мирскими заботами, но очевидно, что они не могут поглотить себя временным управлением земными царствами и суверенитетами, на которые претендуют. Христос не пользовался мирской властью; Он оттолкнул ее от Себя; Он назначил Петра Своим наместником для тех вещей, которые имеют отношение к нашему спасению, а не для других; Он не вооружил его как рыцаря и не короновал его как короля, но сделал его священником и епископом".

Остальной диалог был составлен из похожих рассуждений. Очевидно, что королевские советники не могли взять такой же агрессивный тон. Благоразумие призывало их быть более умеренными. Был составлен ответ Бонифацию VIII. Похоже, что об этом не было официально сообщено Папе Римскому. Вероятно, ответ была распространен среди его окружения, неофициально, чтобы Филипп Красивый мог дезавуировать ее в случае необходимости.

До появления духовных лиц, — откровенно заявлялось, — король Франции должен был заботиться о защите своего королевства от коварных замыслов врагов и отнимать у них все ресурсы, которые они могли использовать для того, чтобы сделать свои нападения более грозными. Соответственно, король запретил вывозить из королевства лошадей, оружие и деньги, но оставил за собой право выдавать лицензии на вывоз с твердым намерением выдать их, если будет установлено, что вывозимые предметы принадлежат священнослужителям и что их вывоз из королевства не послужит на пользу врагам. Король Англии, "дражайший сын Папы", арестовывает не только имущество священнослужителей, но и лично их, и, тем не менее, Господин Папа не объявляет его отлученным от церкви. Святая Мать Церковь, невеста Христова, состоит не только из клириков, но и из мирян; как есть только одна вера, только одно крещение, так есть только одна Церковь, которая включает всех верующих…".

"… Что касается многих особых свобод, не Церкви, невесты Христовой, а ее служителей, то они были предоставлены конституциями Суверенных Понтификов с разрешения или терпимости государей, но они не могут отнять у последних право управлять и защищать свои королевства и принимать меры, которые, по мнению мудрых людей, считаются необходимыми или полезными для этого управления или защиты, согласно слову Господа нашего к Понтификам Храма: "Отдавайте кесарю кесарево, а Богу Божье…".

Автор этого ответа, или аргументированной заметки, был тогда удивлен тем, что наместник Иисуса Христа запретил клирикам помогать королю защищать его королевство, в то время как он не запретил им расточать свое имущество в роскоши и тем самым подавать дурной пример. Очень умно он спросил, почему бы священнослужителям не внести свой вклад в защиту королевства, хотя бы для того, чтобы избежать опустошения их собственного имущества и имущества церкви.

Он также отвечал на прямые нападки Бонифация на экспансионистскую политику французского короля:

"Мы поклоняемся Богу с верой и обожанием, почитаем Его Церковь и ее служителей, но не боимся угроз неразумных и несправедливых людей, ибо перед лицом Бога, благодаря Его помощи, справедливость всегда будет найдена в нас. Король Англии, некогда наш вассал, не ответил на наш вызов, его земли справедливо конфискованы[152]; что касается короля Германии, что он может просить более разумного, чем предложение, сделанное ему о делимитации четырьмя арбитрами, два из которых выбраны им самим? Если он жалуется за графство Бургундия, то это без всяких оснований; мы приобрели его после официального объявления войны, в котором он высказывал самые серьезные угрозы. Разве мы и наши предшественники не предоставили Церкви те огромные блага и льготы, которые обеспечивают ее служителям более широкое и славное положение, чем в других королевствах? Пусть она боится навлечь на себя упрек в неблагодарности…".

Филипп Красивый вел выигрышную игру. У него был своего рода тайный агент на месте, или, по крайней мере, очень ценный информатор: Пьер де Парэ, аббат из Шези. Он был хорошо осведомлен о трудностях Бонифация VIII, об ухудшающейся ситуации в Риме и о заговорах, замышляемых семьей Колонна. Последние обвиняли Папу в ереси. Они оспаривали его легитимность и предлагали королю Франции защищать "честь Бога" и веру. Королевские советники уже выстраивали дело против Бонифация, с нетерпением собирая все, что можно было использовать для его уничтожения и даже для очернения его памяти. Конечно, в их рвении служения королю было что-то непримиримое, зловещее; казалось, что все чувства исключены из их методов.

Притворившись, что забыл буллу "Ineffabilis amor" и содержащиеся в ней обидные упреки и ведет себя как покорный сын Церкви, Филипп Красивый послал аббата Шези в Рим, чтобы предостеречь Бонифация от дурных слухов о нем. Бонифаций не был одурачен, но не смог сдержать себя:

— Бесстыдник, — крикнул он, — ты, злой монах, уходи и покинь мой двор! Господи, посрами меня, если я не посрамил гордость французов! Я вижу, что вы, именем вашего короля, в дружеских отношениях с Колонна. После их гибели я смещу вашего короля и посажу на трон Франции другого! Мой сын, король Карл, который находится здесь, и все другие христианские короли будут со мной против вашего короля.

Это, по крайней мере, те слова, которые были переданы Пьером де Парэ. Как бы Бонифаций ни был гневен, сомнительно, что он высказался в такой форме. Более того, его гнев быстро утих. Он опасался интриг Колонна и, должно быть, думал, что если они угрожают его безопасности, то лучшей поддержкой для него по-прежнему будет король Франции! Кроме того, чтобы покончить с сицилийскими делами, ему нужны были деньги. Но Филипп Красивый, со своей стороны, нуждался в decima не меньше. Поэтому Бонифаций решил сделать первый шаг и отправил Карлу II Анжуйскому во Францию письмо с необычайно мягкое по тону. Оно было датировано 7 февраля 1297 года и начиналось следующим образом:

"Дорогой сын, среди моментов, отведенных тебе божественным благочестием, твое королевское высочество соблаговолит даровать нам день, когда под оком Божьим он тщательно проверит искренность нашей привязанности и посвятит свое внимание и мудрость спасительным советам и отеческим упрекам, с которыми мы к нему обратились. И тогда, дает нам уверенность Тот, Кто является автором спасения царей, вы найдете новую причину для благодарности нам, вашему духовному отцу и Римской Церкви, вашей матери…".

Далее он объяснил причины, побудившие его издать буллу "Clericis laicos":

"Устав слушать жалобы прелатов и церковных сановников на незаконное обременение налогами, вопреки церковному запрету, Папа опубликовал общее распоряжение, чтобы возобновить защиту, которую полагают каноны против этого злоупотребления, подкрепляя ее более строгими санкциями. Но напрасно выдавать это напоминание о принципах права за меру, направленную против короны или вызванную желанием причинить ей вред…".

Несомненно, что булла не была направлена исключительно против злоупотреблений Филиппа Красивого, поскольку король Англии предъявлял такие же требования к своему духовенству.

Затем, ссылаясь на буллу "Ineffabilis amor", которая была предметом конфликта, он дал неожиданное толкование: признавая право Филиппа принимать меры, полезные для защиты своего королевства, он попытался оправдать содержащееся в ней "милосердное" наставление. Папа закончил следующим образом:

"Если вы не проявите чрезмерной враждебности, эта же Церковь, ваша мать, раскрыв свои объятия вам, как любимому сыну, с радостью окажет вам необходимую помощь и докажет свою привязанность обилием своих милостей".

Было ли это достаточно ясно? В другом письме Бонифаций намекнул, что, если он получит удовлетворение, он не откажется дать разрешение на брак одного из сыновей короля с наследницей Бургундского графства, а также на причисление Людовика IX, его деда, к лику святых.

Булла "Romana mater Ecclesia", которая сопровождала эти письма, дала настолько обширное толкование предыдущих решений ("Clericis laicos" и "Ineffabilis amor"), что на практике отменила их. Она разрешала королевским чиновникам подавать прелатам просьбы о пожертвованиях в казну, а прелатам — предоставлять любые ссуды и займы: при условии, что это не будет систематическим налогом на их доход. На церковные земли и имущество распространялось общее право, как и на доходы и имущество священнослужителей, которые женились, чтобы избежать налогообложения. В случае крайней опасности король освобождался от разрешения Святого Престола. Короче говоря, Папа отступился от всего что ране требовал. Однако в другом послании, адресованном духовнику Филиппа и епископу Осерра, он предписывал помиловать короля, поскольку некоторые утверждали, что он подвергся отлучению за сбор церковных средств для обороны королевства. Приговор будет оставлен в силе, если король будет упорствовать в своем отказе. Как видно, Папа уступал в главном, но пытался сохранить лицо. Филипп Красивый решил покориться, то есть дать удовлетворение Бонифацию по поводу вывоза серебра в Рим. Более того, это решение соответствовало его нынешним интересам. Граф Фландрии, подстрекаемый Эдуардом, только что нарушил клятву верности. К конфликту с Англией добавилась Фламандская война. Филипп не мог позволить себе враждовать с Святым Престолом.

31 января 1297 года главные французские епископы, внушенные советниками Филиппа или им самим, обратились к Папе с письмом, в котором предоставили ему всю необходимую информацию по фламандскому делу:

"Нарушая клятву, которой он обязался служить королю в настоящей войне, он (граф Фландрский) воспользовался присутствием посланников королей Англии и Германии, которые притворились, что приехали, чтобы принять участие в мирных переговорах, к которым король склонился из почтения к Римской церкви, заключать союзы и соглашения, которые сделают его землю, расположенную на границах королевства и в окружении врагов, местом вооружения тех, кто всеми силами стремится к разорению и окончательной гибели королевства и церкви Франции. Он сам ведет подготовку к войне. Король и его бароны попросили присутствующих прелатов и всех жителей королевства внести свой вклад в общую оборону, которая так необходима и так срочна…".

Бонифаций поспешил ответить им буллой "Coram illo fatemur" (28 февраля 1297 года). Это было настоящее признание в любви к "старшей дочери Церкви":

"Перед Тем, Кто знает все тайны, мы признаемся: забота обо всех людях христианской веры и защита вселенской Церкви навязывают себя нашим сердцам, занимают наши мысли; но прославленное королевство Франция и его христианнейшие короли, его церкви, его экклезиасты, его католические жители были для нас с юности предметом особой, искренней и явной привязанности. Все, что касается их процветания и их несчастий, трогает нас, интересует нас, волнует нас, заставляет нас чувствовать беду или радость, потому что мы знаем, что Римская Церковь, наша мать, встречает там больше, чем где-либо еще, преданности и уважения…".

После такой категоричной преамбулы он разрешал все, что угодно, но "только на этот раз". Действительно ли его волновало положение королевства Франции, или он пытался облегчить свою совесть? В любом случае, хотя он и был искусным юристом, он не всегда видел последствия своих заявлений! Филипп Красивый принял к сведению эти смягченные положения и истолковал их по-своему. Бонифаций по собственной инициативе заключил перемирие между Францией и Англией, срок которого истек в 1296 году. Он поручил своим легатам продлить его до 1298 года. До этого момента, боясь обидеть Филиппа Красивого, легаты не осмеливались опубликовать его. В апреле 1297 года они отправились в резиденцию короля и попросили разрешения прочитать буллу. Король дал им разрешение и попросил одного из своих советников зачитать его ответ. Он заявил, что перемирие касается только врагов королевства, но никак не связывает его обязательствами. Соглашаясь, что Папа проявляет особую заботу о Франции, он подтвердил свою независимость от Святого Престола в мирских делах и право принимать такие защитные меры, которые он сочтет необходимыми. В духовных вопросах он смиренно подчинялся авторитету Верховного Понтифика. Легаты не осмелились протестовать!

У Бонифация были другие заботы. Колонна угрожали ему расколом при тайной поддержке Филиппа Красивого, "защитника веры"! Они оспаривали законность отречения Целестина V от тиары и, соответственно, избрания Бонифация. Они были тем более опасными противниками, что благодаря своим владениям контролировали территорию вокруг Рима, а благодаря своим талантам контролировали значительную часть общественного мнения. Деспотизм и жадность Бонифация вызвали всеобщее недовольство. Самым надежным союзником Колонна казался король Франции. Учитывая заверения, полученные от его агентов, они считали, что могут рассчитывать на его помощь. Бонифаций не был человеком, способным пожертвовать собой ради спасения Церкви. Он предпочитал набирать армию, чтобы свести на нет власть своих противников. Но один из них устроил налет и захватил сокровища, которые Папа хранил в Ананьи. Нет возможности вдаваться в подробности процедуры, которая позволила Бонифацию унизить двух кардиналов Колонна, разрушить дома и замки этой семьи, которой пришлось отправиться в изгнание… В решающий момент кризиса в Риме находилось французское посольство во главе с Пьером Флотом[153], канцлером и хранителем королевской печати. Флот отказался от поддержки Колонна в обмен на существенные уступки. Были обнародованы две новые буллы, расширяющие ранее предоставленные возможности и дающие Филиппу Красивому полную свободу действий по налогообложению французского духовенства. Кроме того, Бонифаций предоставил королю половину средств, полученных для помощи Святой земле, доходы от наследства клириков, умерших без наследников, и другие материальные льготы.

11 августа 1297 года был обнародован декрет о канонизации короля Людовика IX. Предварительное расследование длилось не менее двадцати четырех лет!

IV. Юбилей 1300 года

Все шло хорошо для Филиппа Красивого на этом этапе его правления. В 1296 году последняя попытка Эдуарда I переломить ход войны провалилась: английский экспедиционный корпус был разбит Робером Артуа; командующий, Эдмунд Горбатый граф Ланкастер, умер от ран; Гиень казалась безвозвратно потерянной. В 1297 году герцог Бретани сменил политическую ориентацию и перешел на сторону короля Франции. Фламандцы потерпели поражение при Лилле и Фурне. Эдуард был вынужден отступать, а затем просить о перемирии. Коалиция, которую он создал против Филиппа, распадалась. Император Германии был подкуплен банкиром Муше. В Шотландии Уоллес одерживал волнующие победы. Наконец, чтобы закрепить достигнутый успех, Филипп заставил гордого Бонифация VIII впасть в наихудшее самодовольство.

Однако когда Бонифаций VIII объявил о своем намерении созвать международную конференцию для заключения мира, Филипп Красивый согласился отправить своих послов в Рим. Он был заинтересован в затягивании конфликта не меньше, чем король Англии в его завершении. Но Филипп не хотел злоупотреблять своей победой. Кроме того, как уже упоминалось выше, он решил аннексировать Фландрию. Поэтому мир с Эдуардом был ему полезен. Его посланники привезли письмо, в котором он заявил, что принимает арбитраж не понтифика, а Бенедикта Каэтани, что является серьезным ограничением и сдержанной лестью. Они вели переговоры с той ловкостью ума и тем искусством нюансов, которые присущи полномочным представителям этого времени. Бонифаций VIII отлучил бедного графа Фландрии, уже покинутого Эдуардом Английским. 30 июня 1298 года Папа вынес свое арбитражное решение по конфликту Франции с Англией. Это было плохо продуманное урегулирование, видимость мира, которая на самом деле не разрешила конфликт, но оставила Филиппу Красивому все возможности для того, чтобы прижать графа Фландрии. Несомненно, Бонифаций VIII и сам знал об этом и надеялся исправить ситуацию, как только позволят обстоятельства! Кроме того, его гордая натура не терпела компромиссов.

Тем не менее, он довольно терпеливо относился к королевским чиновникам, которые в своем чрезмерном усердии не делали ничего, чтобы избежать конфликтов с французским духовенством. Недовольство, пока еще незначительное, накапливалось. Бонифаций возмутился, когда узнал о союзе между германским и французским королями, который был заключен без его разрешения. Оба государя встретились в Вокулере, в местечке под названием Кватрево, 8 декабря 1299 года, чтобы скрепить соглашение, заключенное их послами летом. Они поклялись быть "настоящими и верными друзьями". Германский король обязался женить своего старшего сына, Рудольфа[154], на Бланке Французской, сестре Филиппа Красивого, которая получила бы Эльзас и Фрайбург. Германским королем был Альбрехт Габсбург[155]. Он сверг Адольфа Нассауского, и Папа Римский отлучил его от церкви. Союз между Францией и Германией мог стать угрозой для Святого Престола. Бонифаций проигрывал по всем фронтам.

Чтобы восстановить престиж папства, он учредил великий юбилей в честь начала XIV века. Успех этого мероприятия намного превзошел ожидания и, к сожалению, ввел Папу в заблуждение относительно его собственной власти. Он считал себя властелином мира, потому что двести тысяч паломников стекались в Рим и созерцали его в его сиюминутной славе. Гибеллины утверждали, что он осмелился появиться в императорских регалиях и воскликнуть: "Я Цезарь!", и что перед ним были два символических меча. Это, конечно, легенда. Но несомненно то, что Бонифация покорили его иллюзии о всеобщем господстве, когда он увидел эту огромную толпу, распростертую перед ним. С этого момента его гордость не знала границ. Более того, окружающие были с ним согласны. Кардинал Акваспарта[156] в проповеди, произнесенной в церкви Святого Иоанна Латеранского, показал, что Папа является временным и духовным сувереном, как наместник Иисуса Христа, и что долг Церкви — сражаться обоими мечами с теми, кто будет сопротивляться его двойной власти. Эта проповедь стала кульминацией работы известных канонистов, которые стремились опровергнуть тезисы легистов Филиппа Красивого. Послы графа Фландрского, присутствовавшие на юбилее, сочли удобный момент, чтобы попросить Бонифация пересмотреть свою позицию. Ссылаясь на проповедь Акваспарта, они напомнили ему, что он действительно является верховным владыкой и что король Франции обязан ему повиноваться, как и другие короли. Они вручили ему меморандум, в котором ссылались на его защиту и умоляли оказать поддержку графу Фландрии. Этот маневр польстил самолюбию Бонифация и подтвердил его опасные иллюзии.

Именно здесь впервые в истории появляется Гийом де Ногаре[157]. Он был родом из Сен-Феликс-де-Караман, города недалеко от Тулузы, который ранее был связан с катарами[158]. Говорили, что несколько членов его семьи были сожжены как еретики. Он не испытывал особой симпатии к Риму, хотя утверждал, что является хорошим христианином и даже образцовым верующим! Профессор права в Монпелье, он был судьей-магистратом в сенешальстве Бокер около 1290 г. Услуги, которые он оказывал короне при различных обстоятельствах, привлекли внимание Пьера Флота, который принял его в парламент. Он прозасидал там до 1298 года. Затем ему были поручены ответственные миссии, как легисту. Именно этого "сына патаренов" (катаров), выдающегося юриста и активного приверженца королевской власти, Филипп Красивый послал к Бонифацию, чтобы официально уведомить его о союзе с германским императором!

Папа настоял на том, чтобы назвать нового правителя Германии "герцогом Австрийским". Он не хотел признавать, что Альбрехт Габсбург и Филипп Красивый заключили союз с целью крестового похода, ведь именно такую причину назвали посланники обеих сторон; понятно, что Бонифаций отверг ее! Но он также не признавал Альбрехта Габсбурга германским королем. Папа разразился яростными упреками в адрес Филиппа Красивого. Ногаре утверждает, что он предложил Папе быть более умеренным, напомнил ему о слухах, порочащих его репутацию и наносящих серьезный ущерб Церкви, и призвал его исправиться. Тогда, опять же согласно свидетельству Ногаре, гнев Бонифация усилился и нападки на аббата де Шези возобновилась. Папа призвал свидетелей и спросил Ногаре, говорил ли тот от имени короля или от своего собственного имени. Тогда Ногаре ответил, что говорит от своего имени, исключительно из ревности к вере и заботе о Галликанской церкви. Бонифаций впал в ярость, оскорблял и угрожал Ногаре. "С сердцем, пронзенным болью, Ногаре плакал над несчастьями Церкви!" В этих словах, запятнанных партийными страстями, есть много интересного. Тем не менее, после перепалки переговоры продолжались, вернее, начались по-существу. Необходимо было попытаться упорядочить спорные дела: жалобы клириков на злоупотребления королевских чиновников, жалоба архиепископа Нарбоннского на недовольство виконта выплат в пользу короля, жалоба епископа Магелонского.

Но как бы сильно он ни хотел Бонифаций порвать с Францией, он не мог этого сделать. Пыл и энтузиазм юбилея были сиюминутной вспышкой. Как только церемонии закончились, агитация и заговоры против Папы возобновились. Невероятные репрессии, предпринятые Бонифацием против Колонна, не достигли своей цели. Оппозиция росла. Первенствовала Флоренция, где патриций Данте Алигьери[159] в знаменитом сочинении[160] отказал Святому Престолу в праве на верховный суверенитет и даже на любые временные владения. "Цель человечества, — писал он, — это приложение всех сил душ к служению умозрительной истине и к ее осуществлению, чтобы эта цель была достигнута; это всеобщий мир, а его невозможно представить без верховной власти, возвышенной самим своим превосходством над всеми соблазнами корысти, и поэтому только она способна навести порядок и дать законы для защиты от тирании плохих правительств. С провиденциальной точки зрения, эта власть принадлежит императору, наследнику римского верховенства, и ее осуществление не зависит от папской инвеституры[161]". Иными словами, гениальный поэт, плохой политик и еще более плохой историк, Данте выступал за восстановление империи Каролингов, даже если это было против воли Папы Римского. Власть, на которую претендовал Бонифаций VIII, Данте приписывал какому-то невозможному Карлу Великому! Бонифаций был намерен поступить с высокомерным флорентийским городом и Тосканой так же, как он поступил с Колонна, их городом Палестриной и другими владениями. Он планировал воспользоваться услугами Карла Валуа, так как у короля Неаполя не было средств, чтобы самостоятельно победить тосканцев. Но Карл Валуа был братом Филиппа Красивого и его доверенным заместителем. Поэтому Бонифаций был вынужден мириться с поборами и злоупотреблением властью со стороны французов до тех пор, пока это было необходимо.

В связи с узурпацией прав церкви на графство Мельгей (до сих пор находившееся под юрисдикцией епископа Магелона), он очень мягко написал Филиппу Красивому:

"Вспомни, славный король, деяния твоих предков, подумай об их заслугах, вспомни, что Бог, честь и слава государей, сделало твоего деда, Людовика благословенного, образцом королям и примером для народа, и, как очень дорогой сын, ты, его внук, будешь знать, как подражать ему…".

Однако он должен был знать, что Филипп Красивый не собирался "подражать" Святому Людовику, а скорее использовал его святость для повышения собственного престижа. Он организовал грандиозную церемонию препровождения святых останков своего деда и раздал его кости как реликвии. Но Папа использовал все доступные средства. Он также знал из собственного опыта, что зло и добро переплетаются в в человеке.

"… Озадаченный противоречивой информацией, он (Людовик Святой) обратился за советом к нашему предшественнику Клименту IV[162], который, по его мнению, мог дать ему совет по этому вопросу, и получил ответ, который мы посылаем вам вместе с этим письмом. С тех пор церковь Магелона была надежно защищена от посягательств королевских чиновников. Долгое время он удерживал и удерживает графство Мельгей. Об этом свидетельствуют самые древние документы, особенно те, которые хранятся в архивах Святого Престола. Поэтому у нас есть основания жаловаться и быть взволнованными, когда мы узнаем, если факты верны, что ваши чиновники обманывают нашего брата епископа Жерара, капитул Магелона, а значит, и нас самих, и Святой Престол, в деле этого округа и его жителей. Бог, по Своей милости и не без нашего и этого самого Престола содействия во многих отношениях, достаточно расширил границы вашего королевства и объем ваших прав, так что вам бесполезно узурпировать собственность и права других. Настоящим мы взываем к вашему королевскому благоразумию и просим вас приказать вашим чиновникам прекратить их начинания…".

Это письмо не возымело никакого эффекта. Что касается сюзеренитета архиепископа над виконтством Нарбонны, то предупреждение стало более суровым и сопровождалось конкретной угрозой. Бонифаций впервые предостерег Филиппа от его советников:

"… Пусть Бог вдохновит тебя мудростью и прозорливостью; пусть ты будешь судить о предложениях, сделанных тебе как бы злыми ангелами, и не прислушивайся слишком легко к тем, кто дает тайные советы и плохих советчиков. Убедись, что то, что показывают тебе льстецы, как и лжепророки, — лишь ложь и глупость, гордость и обман. Они забывают, что между природой и славой есть посредник, благодать, помощь которой необходима для перехода от одного к другому. Берегитесь, чтобы советы тех, кто обманывает вас своим обожанием, не привели вас к гибельному концу…".

В тех обстоятельствах, в которых он оказался, было очень неразумно и еще более неуклюже называть королевских советников лжепророками и злыми ангелами. Кроме того, Филипп Красивый не имел обыкновения отрекаться от своих соратников. Но снова Бонифаций VIII судил по себе.

"… Для нас, по крайней мере, чтобы ущерб, нанесенный церкви Нарбонны, не остался безнаказанным и чтобы это отвратительное предприятие не спровоцировало подобное, мы решили действовать ex officio (по обязанности) и со всей полнотой нашей власти против Амори[163] и других заинтересованных сторон, без процедуры и торжественных формальностей, и мы вызываем Амори в наше присутствие. Что касается Вашего Высочества, то поскольку причины для жалоб накапливаются, что мягкость бесполезна и что ошибки не могут быть исправлены, мы сообщаем ему, что письма, которые мы посылаем ему по этому и подобным вопросам, будут вноситься в наш реестр.

Каков будет результат всего этого? Из представлений, которые уже были сделаны вам и из тех, которые только что были доверены вашим послам? Он (Бог) один знает тайны сердец и видит будущее".

Но Филипп Красивый не позаботился о том, чтобы быть внесенным в папский реестр. Он прекрасно понимал ситуацию в Италии и знал, что Бонифаций, не прекращая своих обвинений и упреков, будет уступать по всем пунктам до тех пор, пока Карл Валуа позволяет себя ждать. Чтобы финансировать войну против Флоренции, Папе пришлось выдать брату короля decima и все оставшиеся до рассмотрения дела диспенсации[164]. Это не помешало ему сказать Пьеру Флоту:

— У нас есть две силы!

И Пьер Флот ответил:

— Возможно, но ваши слова — это слова, а наши — реальность.

Это очень хорошо подытожило соответствующие позиции. Однако никто еще не мог предсказать грандиозный скандал, который должен был произойти и причиной которого станет Бернар де Саиссе[165], епископ Памье.

V. Бернар де Саиссе

Бернар де Саиссе был любопытным персонажем, он был сыном рыцаря из Лангедока, и очень враждебно относился к французам с севера. В возрасте тридцати пяти лет он стал настоятелем монастыря Сент-Антонин-де-Памье и был известен своими ссорами с монахами и судебными тяжбами. Город Памье находился под властью графов Фуа, которые ранее предоставили аббатству Сент-Антонин права на управление городом. Во время восстания Роже-Бернара де Фуа[166] Филипп Смелый временно конфисковал его имущество, включая частичный сюзеренитет над Памье. Позже он вернул их ему. Но Саиссе хотел воспользоваться этим обстоятельством, чтобы освободить свое аббатство от опеки графа. Напрасно Роже-Бернар пытался примириться с аббатом. Саиссе ответил, что аббатство Сент-Антонин главнее графства! Он попросил Папу Римского, которым тогда был Николай IV, выступить в качестве арбитра. Последний поручил кардиналу Бенедикту Каэтани провести расследование на месте. Таким образом, Саиссе был старым знакомым будущего Папы. В то время, не разделяя претензий аббата, он оценил пыл, с которым тот отстаивал права церкви. Король вызвал аббата к себе по жалобе графа Фуа. Саиссе не явился. Король предоставил графу полную свободу действий, Роже-Бернар разграбил аббатство Сент-Антонин и, несомненно, в гневе расправился бы с Бернаром де Саиссе, если бы тот не сбежал. Когда Бонифаций стал папой, Саиссе отправился в Рим в поисках убежища и помощи. Бонифаций с радостью предал анафеме графа Фуа. Чтобы утешить Саиссе и сделать его неприкосновенным, он возвел его в сан епископа, используя в качестве предлога слишком большие размеры епархии Тулузы. Новый епископ со славой вернулся в свой город, решив отстаивать свои права. Арбитраж конфликта был поручен сеньору Жану де Левис, который решил восстановить раздел власти между графом и епископом. Саиссе доставил себе удовольствие увидеть гордого графа Фуа, стоящего перед ним на коленях, услышать, как он просит прощения за свои проступки, после чего он дал ему отпущение грехов, не имея возможности отказаться от него.

Но спокойствие не соответствовало его буйной натуре. Находясь в мире со своим могущественным соседом, он обратился к архиепископу Тулузы для решения проблем, связанных с границами новой епархии. В то же время он предавался безрассудным разговорам, не стесняясь критиковать Филиппа Красивого, на которого он обижался за то, что тот в прошлом поддерживал графа Фуа. Например, он рассказал, что, будучи аббатом Сент-Антонина, он встречался с Людовиком IX, и святой король сказал ему, что королевство Франция будет уничтожено и перейдет в другие руки в десятом поколении (т. е. в поколении Филиппа Красивого). Он обвинил короля в том, что тот является незаконнорожденным, объявляя себя сторонником короля Арагона. Это хвастовство привело к тому, что он стал политическим агитатором, используя недовольство лангедокцев, которые все еще были плохо "франкизированы". Он начал безрассудно мечтать о независимом от Франции южном княжестве, очертания которого были бы более или менее похожи на очертания старого графства Тулузского.

Это был человек, которого Бонифаций VIII поддерживал своей благосклонностью, предоставляя ему новые привилегии по каждому требованию и систематически защищая его от врагов. Получив такую поддержку — достаточную, как он считал, для обеспечения своей безнаказанности, — Саиссе зашел слишком далеко. Все еще мечтая отделить Лангедок от Франции, он предложил графу Фуа стать его князем, как потомку древнего дома Сен-Жиль-Тулуз. В качестве приманки он предложил обручить сына графа с принцессой Арагона, вместо того чтобы женить его на дочери Роберта Артуа! Он даже предложил свои услуги для переговоров о браке. Он передал ему план обширного заговора, в котором, как он льстил себе, фигурировал граф Комменжа. Затем он продолжил свои выпады против Филиппа Красивого и его советников. Граф Фуа слушал молча. Он сделал вид, что вступил в игру, но сообщил обо всем архиепископу Тулузы, попросив его передать эти сведения королю. Последний видел все преимущества, которые он мог извлечь из этого предполагаемого заговора, из приверженности (несуществующего в действительности) епископа Памье королям Англии и Арагона, а также из неловкости, в которую это дело поставит Бонифация VIII: его протеже замышляет заговор против короля Франции! Какая возможность организовать громкий судебный процесс для Пьера Флота, Ногаре и других легистов! Было принято решение провести тщательное расследование. Два советника короля были назначены ответственными: Ришар Леневе, архидиакон Оже в Лизье, и Жан де Пикиньи, видам[167] Амьена. Чтобы не вызывать подозрений Саиссе, они получили должности "реформаторов" Лангедока. Как только они прибыли в Тулузу в мае 1300 года, они поспешили получить и записать показания: графа Фуа и его родственников, епископов Безье и Магелона, каноника Нарбонны и доминиканцев. Все они подтвердили сделанные Саиссе заявления (после выпивки)! Что Саиссе часто повторял предсказание Людовика Святого о потере королевства Франция Капетингами; что он обвинял короля в фальшивомонетничестве, как утверждал сам Бонифаций VIII; что он упрекал Филиппа Красивого в том, что тот предпочитает охоту заседаниям совета и позволяет своим советникам делать все, что им заблагорассудится; что он говорил снова и снова, всегда после выпивки: "Народ этой страны не любит ни короля, ни французов, которые не сделали ему ничего, кроме вреда. У французов сначала все идет хорошо, а потом все заканчивается плохо. Вы не должны им доверять. Король хочет расширить свои владения per fas et nefas[168]. Королевские суды — продажные проститутки. Пьер Флот ничего не делает без взяток. В царстве слепых одноглазые[169] — цари. Он также постоянно повторял, к большому неудовольствию своих собеседников, что Филипп был бастардом своей матери, дочери Хайме Арагонского; что он не был потомком Карла Великого, как видно из его образа правления; что он был всего лишь марионеткой:

— "Этот Филипп Красивый не человек и не зверь, он образ и не более того… Птицы, гласит басня, подчинились великому герцогу, большой и прекрасной птице, но по натуре самой мерзкой из всех. Однажды сорока прилетела жаловаться на воробья, но король ничего не сказал. Вот ваш король Франции; он самый красивый мужчина, которого только можно увидеть, но он умеет только пялиться на людей.

Были и более серьезные вещи, чем эти замечания, которые, без сомнения, были неприемлемы, но, возможно, вызваны несдержанностью. Граф Фуа подтвердил пункт за пунктом план Саиссе по возведению Лангедока в независимое королевство и передаче ему короны, не дожидаясь подписания мира с Англией. Он также подтвердил предложение о браке с арагонской принцессой как самый верный способ для графа Фуа стать мстителем за окситанский народ, постоянно предаваемый и угнетаемый французами.

Этого было более чем достаточно, чтобы привлечь к ответу дерзкого епископа. Оба "реформатора" приказали сенешалю Тулузы конфисковать его частные владения и арестовать его ближайших соратников. Без дальнейших проволочек и опасений Саиссе отправили в Тулузу. Он решительно протестовал против конфискаций и ареста. Ему было разрешено вернуться в Памье. Он послал аббата Мас-д'Азиль в Париж, чтобы попросить разрешения, "милостиво и не будучи обязанным", уехать в Рим. Эта инициатива ускорила события. В ночь на 12 июля в Памье прибыл видам Амьена, арестовал епископа и отослал его к королю 12 августа. В епископстве был проведен обыск. Все документы были изъяты, следователи арестовали камергера Саиссе, несмотря на его статус священника, его викария и девицу Раймонду де Бенэгес, одну из его знакомых. Заключенных доставили в Тулузу, допрашивали и пытали. Девица умерла, так ничего и не сказав: возможно, несчастная ничего не знала! Признания арестованных было недостаточно для "реформаторов". Продолжая допросы, они получили другие показания, порочащие Саиссе. Некий Бонне де Рье заявил, что Саиссе послал его к графу Комменжа, чтобы предложить ему титул графа Тулузы, если он присоединится к заговору. Граф подтвердил это заявление.

Архиепископ Нарбонны Жиль Эйселин[170] был предупрежден о насилии, совершаемом следователями. Он направлялся в Клермон на похороны брата и заехал в Шатонёф-сюр-Луар, где король охотился. Филипп Красивый созвал свой тайный совет и сказал Жилю Эйселину, что, "хотя он был проинформирован о серьезных и крупных преступлениях, вменяемых епископу Памье против его королевского величества, он не может им поверить". Его самым большим желанием было и остается, чтобы этот прелат доказал свою невиновность. Следовательно, он хотел, чтобы епископ предстал перед ним лично в день Святого Михаила, чтобы представить свое оправдание, а до тех пор он отменял все, что было сделано видамом в отношении ареста его родственников и конфискации его имущества.

Здесь мы можем распознать хитрость Филиппа Красивого. Он был достаточно опытен, чтобы понять, что видам нарушил канонический закон по нескольким пунктам. Поскольку речь шла о церковном сановнике, эти нарушения могли иметь серьезные последствия. Однако аббат Мас-д'Азиль уже прибыл в Шатонёф. Королю не составило труда передать через аббата строгие указания видаму. Но какое послание он поручил последнему лично и тайно передать? Когда аббат Мас-д'Азиль передал письмо видаму, он получил такой ответ:

— Открытые письма или тайные, я не подчинюсь ни одному из них, пока не увижу короля и не получу из его уст подтверждение этих приказов!

Тем не менее, епископ Саиссе считал себя неподвластным закону. Он продолжал "бить во все барабаны", и записал все свои претензии в меморандуме, который поручил аббату Мас-д'Азиль отнести архиепископу Нарбонны, своему митрополиту. Не получив нового вызова, он не ожидал увидеть внезапного появления Жана де Бурласа[171], мастера арбалетчиков повелевшего ему следовать за собой. Бурлас и сенешаль Тулузы привели его в темницу Дурдана. Архиепископ Нарбонны написал королю, его духовнику и главным советникам, чтобы предупредить их о канонических наказаниях, которые повлечет за собой арест Саиссе. Единственным результатом этой акции стала переправка заключенного в Париж, а затем в Санлис. В Санлисе, 24 октября 1301 года, епископ предстал перед собранием прелатов, баронов и клириков в присутствии Филиппа Красивого, Жиля Эйселина и папского легата. Советник зачитал обвинительный акт: ересь, измена, мятеж и другие проступки, не забывая о дерзости Саиссе по отношению к королевскому величеству. Затем слово взял Филипп Красивый. Он заявил, что у него есть доказательства вины епископа, и попросил Жиля Эйселина держать его под арестом, чтобы помешать ему совершить свои преступления и измену. Если архиепископ откажется, только тогда он сам возьмет Саиссе под стражу.

Эта просьба смутила Жиля Эйселина. Он был и архиепископом, и членом королевского совета. Как архиепископ, он не мог позволить себе нарушить канонические правила. Как члену совета, ему было трудно не подчиняться королю. Ему удалось выкрутиться, сказав, что перед принятием решения он хотел бы посоветоваться с различными прелатами и Верховным понтификом. Этот ответ вызвал бурную реакцию. По адресу Саиссе раздавались угрожающие крики. Король вмешался и поставил вокруг епископа стражу, чтобы защитить его. Затем он попросил Эйселина позаботиться о арестанте. В последующие дни архиепископ Нарбонны и легат обратились к королю с просьбой передать Саиссе в руки папы, в противном случае он будет отправлен обратно в Памье под охраной.

— Сеньор епископ, — иронично ответил Филипп, — если вы желаете, я сниму свою охрану, и вы сами будете охранять его, как сочтете нужным.

Именно тогда на сцену вышел Роберт де Куртенэ, архиепископ Реймса. Он заявил о церковном иммунитете для Саиссе. По его словам, епископ не может быть задержан за пределами своей епархии в ожидании решения Папы Римского в отношении него. Филипп Красивый вызвал Жиля Эйселина; он напомнил ему о его клятве верности (данной в качестве члена совета) и о недостатке рвения в исполнении своих обязанностей. Архиепископ ответил, что будет следовать совету прелатов. На следующий день король созвал собрание прелатов. Зная их преданность, он ничем не рисковал! Прелаты посоветовали Жилю Эйселину оставить арестанта у себя, но при условии, что он будет соблюдать определенные правила, которые они определили. Епископ Санлиса предоставит архиепископу Нарбонны разрешение на фиктивную территорию; таким образом, заключенный будет находиться под юрисдикцией своего начальника. Благодаря этой уловке принципы были в соблюдены. В тот же день архиепископ принял опеку над Саиссе.

Послы сразу же отправились в Рим, чтобы доставить Бонифацию VIII письмо, в котором он мог бы прочитать:

"Серьезные и заслуживающие доверия лица сообщили нам, что этот епископ — явный симонист; он распространил много ошибочных и еретических слов против католической веры, особенно против таинства Покаяния, утверждая, что блуд, даже совершенный лицами, облеченными в Святой Орден, не является грехом, и многие другие ошибки. Он даже несколько раз говорил, хуля Бога и людей, что наш Святой Отец, Господь Бонифаций, Верховный Понтифик, был воплощением дьявола, и что, вопреки Богу, истине и справедливости, он канонизировал Святого Людовика, который горит в аду, и он распространял множество заблуждений против веры, презирая Бога, Святого Отца и всю Церковь. Эти оскорбления более чувствительны для короля, чем те, которые этот епископ совершил против Его Королевского Величества, ибо ранить вечное Величество гораздо серьезнее, чем временное…".

VI. Ассамблея 1302 года

Этот шедевр лицемерия был бесполезен. Папа уже принял свои меры. Он устал уступать, терять лицо и тем самым дискредитировать власть, которую он пытался восстановить после правления монаха из Сульмоны. Существовал абсолютный контраст между заявлениями, которые он делал при вступлении на понтификат, и горькими неудачами, которые он постоянно терпел и которые разрушили его авторитет. Ни император Германии, ни король Англии, ни тем более король Франции нисколько не заботились о его решениях или предупреждениях. Единственный государь, сохранивший к нему доверие, — несчастный граф Фландрский — был покинут Святым Престолом. Арестовав епископа Памье, Филипп Красивый совершил ошибку: он дал Бонифацию VIII предлог, которого ему не хватало. Какими бы ни были обвинения в адрес Бернара де Саиссе, поведение французского короля было не только нарушением канонического права, но и вызовом авторитету Папы. 5 и 6 декабря 1301 года Бонифаций, зная о том, что произошло в Санлисе, и о задержании там Саиссе, обнародовал ряд декретов, главный из которых назывался "Ausculta filii"[172]. Этот набор булл, одни из которых были адресованы королю, другие — епископам Франции, воплотил в себе полный разворот позиции Святого Престола. Это был не просто ответный удар, в конце концов, это была контратака, причем по всем фронтам!

В булле "Ausculta filii" Бонифаций подтвердил всемогущество Святого Престола с силой и точностью, которые не оставляли места для интерпретации:

"Церковь, сошедшая с небес, предназначенная Богом для своего божественного супруга, не может иметь несколько руководителей. Единственный, кто может быть признан за это мистическое тело, включающее всех верных, — это Римский Понтифик, вознесенный, как некогда Иеремия[173] под игом апостольского рабства, над царями и царствами, чтобы искоренять, разрушать, терять, рассеивать, назидать и насаждать во имя Свое и в учении Своем… Поэтому пусть никто не убеждает тебя, дорогой сын, что у тебя нет начальника и что ты не подчинен верховному главе церковной иерархии".

Затем он перечислил свои претензии к Филиппу. Они нам уже известны, но он добавил: "Вы вызываете в свой суд прелатов и других представителей регулярного или светского духовенства вашего королевства по личным делам о правах и недвижимости, которые не находятся в зависимости от вас в качестве вотчин; вы заставляете их явиться, вы проводите расследования, вы арестовываете их, хотя миряне не имеют власти над клириками и церковными лицами". Он также сделал завуалированную ссылку на политику Филиппа против инквизиции в Лангедоке.

Однако он предложил королю возможность искупить свою вину. Притворно полагая, что помазанный и священный монарх не может до такой степени нарушать права Церкви, он снова предложил королю избавиться от своих злых советников:

"Они — лжепророки, которые дают злые и глупые советы, потому что не получили своего предназначения от Бога; они пожирают жителей царства; это для них, а не для их хозяина, эти пчелы делают свой мед; они — тайники, через которые жрецы Ваала заставляли исчезать жертвы, принесенные для царя. Именно они под сенью царской руки опустошают владения короля и других, под видом справедливости угнетают подданных, опустошают церкви и грабят доходы других, вместо того, чтобы заботиться о вдове и сироте, жиреют на слезах бедных, разжигают и усугубляют беспорядки, разжигают войны и не боятся изгнать мир из королевства.

Обвинения Бонифация в адрес королевских советников и агентов едва ли могли тронуть Филиппа. Но было и нечто более серьезное: Папа хотел созвать собор в Риме, чтобы "обсудить, установить, решить и регламентировать то, что мы считаем полезным для чести Бога и Святого Престола, прогресса католической веры, сохранения церковного права, реформы королевства, исправления прошлых ошибок короля и хорошего управления этим самым королевством". Таким образом, Папа претендовал на то, чтобы вмешиваться в управление королевством и судить поведение короля! Сам факт того, что собор должен был состояться в Риме, подчеркивал намерение поставить галликанское духовенство в положение, когда оно будет отстранено от королевской власти. В качестве альтернативы Бонифаций приказал освободить епископа Памье и приостановил все уступки, на которые тот пошел, особенно в отношении decima. Короче говоря, это было не что иное, как объявление войны, но Бонифаций, если он хотел показать пример, ошибся с выбором цели.

Он поручил Жаку Нормандскому, архидиакону Нарбонны, уведомить Филиппа о буллах, предоставив ему право публиковать их или нет. Как только Филипп узнал о них, он созвал малый совет. Говорят, что во время встречи Робер Артуа бросил буллы в огонь! Филипп прекрасно понимал, что арест Саиссе был лишь предлогом. Поэтому он передал епископа Памье Жаку Нормандскому, которому приказал немедленно покинуть королевство. Таким образом он символически освободил Саиссе, но в то же время изгнал его из Франции. Затем он созвал баронов, епископов, аббатов, бургомистров и деканов капитулов, а также представителей третьего сословия, по два-три бюргера от каждой коммуны, на воскресенье перед Вербным воскресеньем. Именно благодаря участию последних люди хотели видеть в этом собрании зарождение Генеральных штатов, и в какой-то мере так оно и было! Однако Филипп Красивый не собирался советоваться с тремя сословиями, тем более налаживать диалог между правительством и представителями народа, а совсем наоборот: он хотел связать три сословия со своей политикой путем безусловного и всеобщего одобрения. В ожидании этой встречи Пьер Флот и его легисты сделали из буллы "Ausculta filii" выдержки состоящие из нескольких предложениях. Позже их обвинили в том, что они исказили и усугубили смысл документа. Сравнивая эти два текста, мы видим, что, хотя аргументы упрощены или даже опущены, выводы идентичны. Конечно, эти пропуски были намеренными; они касались претензий, перечисленных Бонифацием, и поэтому могли произвести впечатление на аудиторию.

Три сословия собрались в Нотр-Дам в Париже во вторник 10 апреля 1302 года в присутствии Филиппа Красивого. От его имени выступил Пьер Флот. С самого начала он утверждал:

"Бонифаций VIII велел своему легату передать королю, что король подчиняется Папе в королевстве Франция, что корона принадлежит королю не только от Бога, как он и его предки всегда считали, и что отныне он должен считать себя вассалом Папы. Это было не просто формальное заявление. Вызов в Рим всех прелатов и докторов права королевства для искоренения злоупотреблений в королевстве лишь привел в действие это неслыханное требование. Более того, это непомерное требование, претендовавшее на вызов в Рим самых ценных и самых полезных соратников и помощников короля, был лишь ловким предлогом для того, чтобы лишить королевство его лучших людей и ввергнуть его, обнищавшее и опустошенное, во всевозможные авантюры…".

Перевернув аргументацию Папы, Флот изложил претензии короля к Святому Престолу: произвольное распределение архиепископств и епископств, присвоение бенефиций иностранцам, постоянно растущие сборы с доходов Церкви Франции и другие злоупотребления.

Его заключение в форме увещевания взбудоражило аудиторию. Надо сказать, это было сделано чрезвычайно искусно:

"У короля нет господина в мирской жизни, весь мир знает это, и самые серьезные авторитеты единодушны в этом вопросе. Он желает сохранить традиционную откровенность, честность и честь королевства и его жителей, исправить обиды, которые только что были перечислены, реформировать королевство и Церковь Франции во славу Божью и к чести Вселенской Церкви. Для этого он примет эффективные меры, подобные тем, которые он уже подготовил до прибытия архидиакона для исправления ущерба, который, возможно, был нанесен его чиновниками или другими лицами церквям и экклезиастам королевства, но исполнение которых он был вынужден приостановить, чтобы не показаться поддавшимся страху или приказам из Рима. Он готов пожертвовать на это благородное дело не только все свое имущество, но и свою жизнь и жизнь своих детей; он приказывает вам как хозяин, он умоляет вас как друзей помочь ему в этом деле общественного блага. Помогите ему советом и помощью, как обязывает вас ваша верность, и дайте ему быстрый и определенный ответ на те серьезные вопросы, которые он ставит перед вами.

Хитрость была восхитительной: ведь именно сам Бонифаций своими угрозами помешал королю провести подготовленные им реформы! Но цель была достигнута, поскольку дворянство и третье сословие с энтузиазмом присоединились к тезисам, разработанным Хранителем Печати. Выступая от имени обоих сословий, Роберт Артуа дал торжественное обязательство защищать вольности королевства. Симптоматичная деталь: в ответах, составленных дворянством и третьим сословием, Папа не назывался по имени, но упоминался в уничижительных перифразах или даже сравнивался с Антихристом! Представители духовенства были более осмотрительны. Они медлили и просили отсрочки. Им было сказано, что те, кто не за короля, будут против него. Поэтому они обязались своими советами и помощью содействовать защите короны, но попросили разрешения отправиться в Рим для участия в соборе и получили отказ. Затем они написали Папе Римскому письмо с предложением отложить созыв, кратко изложив речь Пьера Флот и сообщив о ее последствиях.

Затем депутация от собрания Нотр-Дам отправилась в Италию. Бонифаций принял его в Ананьи на торжественной аудиенции. Письма, привезенные делегатами от имени трех сословий, не произвели на него никакого впечатления. От его имени кардинал Акваспарта огласил опровержение теорий Пьера Флота. Затем выступил Папа Римский. Сначала он напомнил о древнем и плодотворном союзе между Святым Престолом и королями Франции, затем упомянул о произошедшем разрыве и указал на истинного виновника, которым, по его мнению, был не Филипп Красивый, а Пьер Флот, достойный подражатель того Ахитофеля[174], о котором говорится в Писании: Ахитофел, вероломный советник, натравил Авессалона[175] на Давида[176], своего отца:

Это Ахитофел, — вскричал Бонифаций, — это дьявол или тот человек, вдохновленный дьяволом, которого Бог уже частично наказал, лишением одного глаза, слепой душой, этот Пьер Флот, человек, полный горечи и желчи, который заслуживает того, чтобы быть названным еретиком и быть осужденным, ибо с тех пор, как он стал советником короля, все идет от плохого к худшему, для этого королевства и для этой Церкви…". Спутниками этого Ахитофеля являются граф Артуа — он благородный господин и одно время был нашим другом, но его больше нет. Какой он человек, знает весь мир! — и с ним граф Сен-Поль. И мы хотим, чтобы этот Ахитофель, этот Пирр, был наказан духовно, но мы просим Бога оставить его для нас, чтобы мы наказали его, как подобает…".

Затем он обвинил его в искажении своих мыслей и фальсификации своих декретов, а затем изложил свои истинные намерения, настоящие и будущие, выдавая лицемерие за лицемерие. Однако он не мог не приподнять маску и не объявить о непоправимом:

"… Если король не смирится, не захочет остановиться и не позволит прелатам приехать, мы не поверим им, когда будем наказывать. Наши предшественники свергли трех королей Франции; они могут прочитать это в своих хрониках, как мы читаем это в наших, и как видно из одной из них в Декрете; и хотя мы не стоим веса наших предшественников, поскольку король совершил все злоупотребления, которые совершили те, и даже больше, мы свергли бы короля как плута…".

Как и следовало ожидать, он подтвердил дату созыва собора и обязательство галликанских прелатов присутствовать на нем. К несчастью для Филиппа Красивого, Брюгге только что поднял восстание и расправился с французским гарнизоном. "Брюггская заутреня", похожая на "Сицилийскую вечерню", привела к восстанию во всей Фландрии. 11 июля 1302 года французская армия была разбита при Кортрейке (Куртре), к изумлению всей Европы. Робер Артуа и Пьер Флот погибли: желания Бонифация исполнились! Но прежде всего, катастрофа в Кортрейке изменила баланс сил и поставила короля Франции в вдвойне щекотливое положение: она усилила надежды иностранных держав (в частности, Эдуарда Английского) и сделала его позицию по отношению к Папе более уязвимой. Тем не менее, Филипп попросил Папу отложить созыв епископов, присутствие которых, по его словам, было необходимо, учитывая серьезность ситуации в королевстве. Несмотря на все свои маневры, он не смог помешать половине французского епископата откликнуться на приглашение Бонифация.

Не называя никого по имени, Папа заявил, что те, кто препятствует свободным отношениям со Святым Престолом, будут отлучены от церкви. Похоже, что, несмотря на его желание, обсуждение епископов было недолгим. Все, что получилось в результате, это выразительная и неясная декларация, известная как булла "Unam Sanctam"[177]. Епископы просто утверждали неделимость Церкви и то, что вне этой Церкви невозможно спасение. Несомненно, они посоветовали Папе проявить больше сдержанности. Он согласился отправить легата к Филиппу Красивому для последней попытки примирения и назначил кардинала Лемуана, члена Священной коллегии, пикардийца по происхождению и "друга" короля. Но он дал ему указания, по условиям которых, в зависимости от реакции Филиппа Красивого, он либо освободит его от отлучения, либо пригрозит ему более радикальной санкцией. Это был настоящий ультиматум, который Лемуан должен был предъявить французскому двору. Этот ультиматум, разделенный на двенадцать пунктов, требовал: отмены запрета на поездки епископов в Италию; признания прав Папы в отношении наделения бенефициями; его права посылать легатов в любое место в любое время; распоряжаться церковным имуществом по своему усмотрению и взимать налоги с церквей; обязать князей не захватывать церковное имущество и не злоупотреблять регалиями. Кроме того, кардинал-легат должен был обратить внимание Филиппа на опасность порчи монеты[178] и на проступки королевских чиновников.

Филипп столкнулся с тяжелейшими трудностями. 1303 год стал драматическим для королевства и решающим для его будущего. Флот был мертв, а Ногаре еще не занял его место. Отказавшись на время от теорий покойного Хранителя Печати, король приветствовал кардинала Лемуана. Он не отверг ультиматум. Он подробно изучил его со своими советниками и попытался опровергнуть его пункт за пунктом. Он заявил, что "всем сердцем" желает продолжения взаимопонимания между Римской Церковью и его Двором. Если понтифик не сочтет его ответы удовлетворительными, он примет арбитраж герцогов Бургундии и Бретани, чья привязанность к Святому престолу не вызывала подозрений. Был ли кардинал Лемуан одурачен проявлением этой доброй воли, этим поворотом в политике? Понимал ли он, что Филипп Красивый пытался выиграть время или обезоружить Папу с наименьшими затратами? В любом случае, он отправил ответ в Рим. Бонифаций счел ответ недостаточным, неясным и умозрительным, и послал яростный выговор кардиналу Лемуану, приказав ему принудить короля высказаться четко и без промедления. "Пусть он отменит непотребства и исправит то, что сделал, — писал он, — иначе объявите ему и огласите, что он лишен святых таинств".

Это говорит о том, что отлучение Филиппа Красивого от церкви все же было лишь косвенным и теоретическим. Оно вступало в силу после того, как легат уведомлял короля и публиковал во всех церквях. Последствия могли быть грозными, особенно после поражения при Кортрейке и из-за вполне реальных угроз королевству. И именно эта ситуация ободрила милосердного Бонифация.

VII. Нападение на Ананьи

Бонифаций VIII заблуждался. Филипп Красивый уже изменил свой план. Его покорность была притворством. Он вернулся к тактике, которую отстаивал Флот, и к идеям Колонны, укрывшегося во Франции. Речь шла уже не о том, чтобы Филипп играл в игры с легатами, а о том, чтобы нанести решающий удар. Поскольку Папа утверждал, что низлагает непристойных королей, именно о его низложении должен был вынести решение собор. Это было смелое начинание! Никогда в дни своего всемогущества император Фридрих Гогенштауфен[179] не решился бы на это. К Бонифацию накопилось множество претензий; его врагов было уже не счесть. Не было недостатка в аргументах, чтобы добиться его отстранения от должности, начиная с его сомнительного избрания. Ногаре было поручено составить аргументы против Папы, которые одновременно явились бы обвинительным актом. Филипп обладал искусством инсценировки и проницательностью юриста, который знал ценность свидетельских показаний и то, как их можно использовать. 12 марта 1303 года Ногаре призвали в кабинет в Лувре, где заседал государственный совет, состоящий из короля, Карла Валуа, Людовика д'Эврё, герцога Бургундского, Жана де Шалона[180], Морнэ, Эйселина, епископов Санса, Мо и Невера. Ногаре зачитал свое прошение, в котором он заявил, что кафедру Святого Петра узурпировал лжец, называющий себя Бонифацием! Церковь, сомневаясь в действительности его избрания, желала судить о нем по плодам его понтификата, и он сам дал доказательство своей незаконности. Король должен "подобно ангелу, противостоять злу, которое этот новый Валаам готовился причинить народу". Ногаре основывал свое дело на четырех обвинениях: Бонифаций не был папой, так как занял папский престол как вор и как разбойник; он был явным еретиком и, как таковой, отделен от тела Церкви; он был худшим симонистом, который когда-либо существовал; он совершил такое огромное количество преступлений, что Церковь придет к своей гибели, если не отвергнет его из своего лона.

За несколько дней до этого король подписал жалованную грамоту, в которой объявил, что отправляет Ногаре, банкира Муше, магистра Тьерри д'Ирсона[181] и священника Жака де Жассениса "в определенные страны для решения определенных вопросов". Это была секретная миссия, поскольку они имели право вести дела от имени короля с "любым знатным или другим лицом, церковным или светским" и выплачивать денежные суммы, которые они считали нужными, людям, заслужившим благосклонность короля.

Филипп Красивый знал цену секретности. Ни из доклада Ногаре, ни из заключений легистов совета ничего не стало известно Папе. Бонифаций VIII доверил свои последние буллы некоему Никколо де Бьенфайте. Последний не смог доставить их кардиналу-легату. Он был арестован в Труа; его письма были изъяты и доставлены королю. Их чтение побудило Филиппа поторопить события. 13 июня в Лувре собралось собрание прелатов, баронов и докторов университета. Людовик д'Эврё, графы Сен-Поль и Дрё, Гийом де Плезиан[182] (друг Ногаре) представили Филиппу IV просьбу, умоляя его созвать собор для суда над папой. Выступал Плезиан. Он повторил обвинения, выдвинутые Ногаре, добавив несколько довольно нелепых деталей, но таких, чтобы произвести впечатление на аудиторию: Бонифаций одобрил еретические работы Арнольда де Вилланова[183] (своего врача); он приказал установить свою серебряную статую в церквях, "тем самым склоняя людей к идолопоклонству; он осмелился публично заявить, что предпочел бы быть собакой или ослом, чем французом; у него был личный демон, советам которого он следовал, и так далее. Плезиан был более убедителен, когда утверждал, что Бонифаций практиковал бесстыдное кумовство, что он растратил средства, предназначенные для помощи Святой земле, что он стал причиной смерти несчастного Целестина V, преследовал и грабил враждебных ему кардиналов (явный намек на семью Колонна) и братьев миноритов (францисканцев)[184]. Плезиан обязался представить Собору доказательства всех этих обвинений.

Король принял к сведению это заявление. Он согласился, "со всей честью и уважением к Святой Римской Церкви", удовлетворить просьбу и созвать собор. За исключением двух непокорных, прелаты дали свое согласие, "чтобы невиновность сеньора Бонифация была раскрыта или обвинения, выдвинутые против него, были обсуждены советом". С этого момента механизм пришел в движение, и ничто не могло остановить его движение. 21 июня король созвал собрание докторов университета и заручился их поддержкой: это было несложно сделать, ведь Бенедикт Каэтани однажды оскорбил их. В день Святого Иоанна (24 июня) парижский народ и духовенство были допущены в дворцовые сады. Священнослужитель зачитал обвинительное заключение против Бонифация. Доминиканец проповедовал о необходимости искоренения ереси:

— Один доминиканец проповедовал о необходимости искоренения ереси: "Знайте, — кричал он, — что все, что делает король, он делает для спасения ваших душ". И поскольку Папа сказал, что он хочет уничтожить короля и королевство, мы все должны молиться прелатам, графам и баронам, и всем тем, кто принадлежит к королевству Франции, чтобы они сохранили государство короля и его королевство.

От имени буржуа Парижа Жан де Монтиньи, юстициарий[185], высказал общее одобрение. Толпа аплодировала. Для Филиппа этот народный вердикт был крайне важен. Оставалось только провести заседание совета. Король не получал никаких известий ни от Ногаре, ни от его спутников. Он вызвал настоятеля Шези, Жана де Парэ, и поручил ему отправиться в Италию с приказом уведомить Папу об обвинениях против него и предложить ему созвать собор. Если он не мог связаться с Бонифацием, он должен был опубликовать обвинительное заключение и вывесить его на дверях церкви. Один из прелатов, присутствовавших на встрече, воскликнул:

— Приор де Шези! Вы знаете, какой плохой человек этот Бонифаций! Он еретик! Он только приносит несчастья, он провоцирует скандалы, и он сделает еще хуже, если ему позволят жить; я говорю вам по совести, вы сделаете доброе дело, убив его. Убейте его, рискуя моей душой!

— Боже упаси, — ответил король. Настоятель ничего такого не сделает; он может стать епископом или папой! Идите, настоятель, следуйте инструкциям, которые вам только что дали и которые будут выполнены двумя известными вам прелатами. Они хорошие люди, хорошо образованные и надежные.

Жан де Парэ прибыл слишком поздно. События стремительно развивались. Узнав о доносе, объектом которого он стал со стороны Ногаре и Плезиана, о поддержке обвинения галликанским духовенством, дворянством и даже народом, а также о согласии Филиппа Красивого, Бонифаций VIII написал четыре буллы, включая знаменитую "Super Patri Solio"[186], в которой он приговорил короля Франции к отлучению от церкви. Ногаре сделал все возможное, чтобы не допустить публикации буллы. Для более уверенного достижения своей цели он решил применить силу и организовать переворот против Папы. Ужасная инициатива! Но Ногаре осознавал последствия отлучения от церкви для короля и королевства; он не мог допустить, чтобы такой великий государь стал жертвой настроений папы, который к тому же был узурпатором и симонистом! Он забыл свои страхи и угрызения совести и мастерски организовал то, что следует назвать "операцией коммандос": простите за анахронизм, но атака на Ананьи была именно этим…

Ногаре привез из Франции Скьярра Колонна[187], который способствовал вербовке Буссы, Чеккано, Сгурголы и других дворян, более или менее угнетаемых или ограбленных Бонифацием. Ринальдо де Супино заручился поддержкой города Флоренции, подестой которого он был. Соучастие друга Папы, Адинольфо Ди Маттео, и некоторых кардиналов было приобретено, несомненно, дорогой ценой. Отряд из шестисот всадников и полутаротысячи пеших был легко набран. Ногаре пришлось согласиться идти во главе этих добровольцев под знаменем с королевской лилией, несомненно, под давлением Скьярра Колонна, который хотел, чтобы французский король разделил ответственность за операцию. Однако цели Скьярра и Ногаре не совсем совпадали. Первый хотел добиться от Папы отмены санкций, наложенных им на Колонна, возвращения их имущества и немедленного отречения от престола Святого Петра. Второй хотел обезопасить личность Бонифация в ожидании его осуждения собором. У Скьярра был характер кондотьера, а у Ногаре — опытного юриста, уважающего если не дух, то букву закона.

В ночь на 7 сентября 1303 года заговорщики и их небольшая армия прибыли к воротам Ананьи. Ворота им сразу же открыл Адинольфо Ди Маттео, их сообщник. Они захватили город, жители которого спали. Затем они вторглись в дом Каэтани и блокировали папский дворец с криками: "Да здравствует король Франции! Да здравствуют Кколонна!" Прибежали жители Ананьи. Адинольфо Ди Маттео был немедленно провозглашен подестой. Знамя церкви было вывешено рядом со королевским знаменем. Когда дом Каэтани был взят, Бонифаций понял, что папский дворец не сможет долго сопротивляться. Он попросил о перемирии. Именно со Скьярра Колонна они вели переговоры; Ногаре предпочел воздержаться. По каким причинам? Скьярра хотел вторгнуться во дворец и захватить Папу. Ногаре просто хотел окружить дворец и "охранять" Бонифация. Было заключено перемирие до середины дня. Папа Римский пытался вести переговоры. Услышав требования Скьярры, он воскликнул:

— О, как тяжело слышать эти слова!

На этом переговоры закончились. Когда срок перемирия истек, начался штурм дворца. Нападавшие ворвались в собор. Вскоре дверь папского дворца рухнула. Внутри дворца слуги кричали: "Да здравствует король Франции! Да здравствуют Колонна! Смерть Папе и маркизу!", надеясь этой трусостью спасти свою жизнь. Бонифаций сохранил самообладание. Он даже вернул себе некое величие перед лицом опасности. Он сказал тем, кто остался рядом с ним, своим последним верным последователям:

— "Откройте двери моей комнаты; я хочу принять мученическую смерть за Церковь Божью".

Ему принесли реликвию Истинного Креста. Когда Колонна и его группа вошли в комнату, они увидели Бонифация, лежащего на кровати, прижимающего к груди крест и предлагающего свою шею мечам. Они услышали:

— "Выйди вперед, отруби мне голову; я хочу принять мученическую смерть; я хочу умереть за веру Христову".

В разглагольствованиях и оскорблениях он повторял:

— "Вот моя шея, вот моя голова!

Правда ли, как об этом много раз говорили, что Скьярра Колонна ударил старика своей латной перчаткой? Конечно, нет: это всего лишь выдумка Гюстава Доре. С другой стороны, несомненно, что Скьярра хотел перерезать горло Бонифацию, и что его пришлось удерживать от совершения этого преступления. Прибыл Ногаре, не участвовавший в штурме папского дворца. В каком-то смысле Колонна преподнес ему свершившийся факт, то есть непоправимое! Пока люди Колонны вскрывали сундуки, грабили казну, расхищали драгоценности и разбрасывали архивы, этот беспримерный чиновник выполнял свою миссию: он в нескольких словах уведомил Бонифация о предъявленном ему обвинении и призвал его предстать перед Собором, чтобы ответить за свои преступления. Закон был в выполнен, и это было главным для этого непримиримого юриста. В результате ему удалось успокоить волнения. Мародеры покинули комнату, забрав с собой добычу. Перед дверью была выставлена охрана. Главные заговорщики совещались: одни хотели казнить Бонифация без промедления; другие хотели перевезти его во Францию, чтобы передать Филиппу Красивому, а Ногаре хотел просто держать его в плену в ожидании созыва собора. Не сумев договориться, они отложили принятие решения до следующего дня. Бонифаций остался один в своей комнате, размышляя о своем падении и о своем будущем. Это была невероятная ситуация: тот, кто пришел уничтожить его, этот демон Ногаре, еще более ужасный, чем Ахитофел, временно спас ему жизнь. Но как долго продлится отсрочка? И каким маневром удастся утолить жажду убийства Скьярры? Самым непосредственным и самым страшным врагом был уже не чиновник Филиппа Красивого, а Колонна. Чего он хотел? Вернуть имущество и достоинства своего рода! Бонифаций увидел прекрасную возможность.

На следующий день, 9 сентября, ситуация полностью изменилась! Жители Ананьи взяли себя в руки. Узнав, что Папу должны казнить, они испугались ответственности. Имея превосходство в численности, они легко вытеснили отряд Скьярры. Ногаре, Колонна, их сообщники, преступные кардиналы, были обязаны своим спасением только бегству. Только Ринальдо де Супино остался в руках освободителей Бонифация, которые бросили его в тюрьму. Затем толпа направилась к папскому дворцу, крича: "Да здравствует Папа! Смерть иностранцам!" Королевское знамя, которое накануне было встречено аплодисментами, было растоптано ногами и порвано.

Бонифаций со слезами на глазах поблагодарил своих спасителей; затем он созвал несколько кардиналов, чтобы решить, какие меры следует предпринять. Он даровал Супино свободу и торжественно простил его врагов, включая воров, укравших его сокровища, при условии, что они вернут свою добычу в течение трех дней. Он объявил о своей решимости возместить ущерб Колонна, и это решение было провозглашено по всему городу. Поддался ли он эмоциям? Надеялся ли он таким образом восстановить контроль над ситуацией и разделить своих противников? Он не упомянул ни Ногаре, ни Филиппа Красивого, которые, казалось, тем самым исключались из его помилования.

Зная о политической раздробленности Италии и опасаясь присутствия в Ананьи тайных сторонников Колонны и Ногаре, он решил покинуть этот город. Более того, жители Рима тревожились о нем. Однако необходимо было дождаться прибытия сильного эскорта. Наконец, 21 сентября Папа и его свита смогли отправиться в путь. Вскоре эскорт был атакован людьми Колонны, но их удалось отбить. В Риме Бонифаций переехал в Ватикан, который было легче защищать. Его положение оставалось неустойчивым. Священная коллегия призвала его выполнить обещания, данные в Ананьи. Он нашел в себе достаточно энергии, чтобы отказаться: он никогда не согласится восстановить кардиналов Колонна в их сане, а их родственников — в их владениях. Но внутренний стержень его характера был сломан. Унижения и оскорбления, которым он подвергся в родном городе, предательство даже своих соотечественников взяли верх над его стойкостью и гордостью. Спасенный чудом из рук своих палачей, он больше не имел сил бороться и сдался судьбе. Было ли это с его стороны христианской покорностью божественной воле или надменным презрением, пренебрежительным молчанием древних римлян? Или он размышлял о своих неудачах, о своем падении и о последующем разорении Каэтани, о бренности мирской суеты? Никто не знает ни его сокровенных размышлений, ни его последних слов. Его моральная и физическая агония продолжалась двенадцать дней. Он был похоронен в гробнице, которую построил в базилике Святого Петра. Несмотря на все невзгоды, он унес с собой свое достоинство Папы Римского, тем самым в последний раз помешав махинациям своих врагов. Несмотря ни на что, ему нельзя было отказать в некоем величии, основанном на абсолютной уверенности в том, что он воплощает в себе силу Церкви. Но вместе с ним исчезла и мечта о всеобщем господстве. Отныне ни один папа не смел претендовать от имени Христа на титул царя царей; его преемники будут только духовными лидерами христианства.

На следующий день, 22 октября, Священная коллегия избрала Никколо Бокассини де Тревизо, кардинала Остии и бывшего генерального магистра доминиканцев. Он принял имя Бенедикта XI[188]. Новый Папа был умеренным человеком, известным своей моральной чистотой. Он прекрасно и безмятежно проанализировал ошибки Бонифация VIII. Он осудил его излишества и самонадеянность. Однако он не мог забыть беззакония, совершенные Филиппом Красивым, и тем более нападение на Ананьи. Напрасно Ногаре пытался добиться от Бенедикта XI посмертного осуждения своего предшественника. Новый Папа выслал его во Францию, чтобы положить конец его интригам. В духе примирения он отменил почти все меры, принятые Бонифацием VIII, освободил Филиппа Красивого от отлучения и, зная о нуждах королевства, даже предоставил ему decima на два года. Он объявил всеобщую амнистию, из которой, тем не менее, исключил Ногаре, Скьярра Колонна и главных виновников нападения в Ананьи. Он призвал их предстать перед ним. Решение об их заочном осуждении уже собирались опубликовать, когда 7 июля 1304 года он умер почти внезапно, как нельзя более кстати для Ногаре. Его преемником стал Климент V[189], первый Папа из Авиньона.

Часть четвертая

Фландрия

I. Ги де Дампьер

Граф Фландрии был пэром Франции и, следовательно, вассалом короля. Но он также был одним из самых важных и самых уважаемых государей в Европе. Он правил "по милости Божьей". Графство Фландрия имело каролингское происхождение, его основал Балдуин Железная Рука[190], который похитил дочь Карла Лысого[191] Юдифь[192] и женился на ней. В результате потомки похитителя могли похвастаться тем, что в их жилах течет кровь Карла Великого, а это в то время было не так уж и мало! Это славное прошлое объясняет, почему два графа Фландрии были выбраны в качестве опекунов королей Филиппа I[193] и Филиппа Августа. Помимо собственно Фландрии (или Французской Фландрии), их графство включало Эно, Камбе, Остревент и Артуа. Территория графства простиралась за Шельду, образуя так называемую "сеньорию Фландрии", обширную вотчину империи. Она достигла своего пика при Филиппе Эльзасском[194], который в результате брака с Елизаветой Вермандуа[195] приобрел одноименную сеньорию, а также Валуа, Мондидье и Амьен. Другими словами, Филипп Эльзасский управлял целым рядом территорий, начиная от Марны и заканчивая Шельдой. Он выдал свою племянницу, Изабеллу де Эно[196], замуж за своего подопечного, молодого Филиппа Августа, и подарил ей Артуа. Пышный и амбициозный, он думал, что сможет навязать свои взгляды французскому двору. Но он получил в зяте хозяина, которого сам себе создал. Когда Елизавета Вермандуа умерла в 1182 году, Филипп Август заставил Филиппа Эльзасского отказаться от Валуа, Мондидье и Амьена; он оставил ему только Вермандуа. Это была первая брешь во фламандской державе! Филипп Эльзасский умер в Святой Земле в Акко в 1191 году. У него не было детей, но перед тем, как отправиться в крестовый поход, он признал своего шурина, Балдуина V де Эно[197], своим законным наследником. Последний опередил Филиппа Августа, который пытался прибрать к рукам Фландрию, и добился того, что графство перешло к нему. Но Бодуэну пришлось отдать королю Франции кастелянства Аир, Аррас и Сент-Омер, графства Эсдин и Ланс, а также сеньории Булонь, Бетюн, Гин, Лиллерс и Сен-Поль в качестве компенсации за якобы взятые Филиппом Эльзасским обязательства! С тех пор графы Фландрии пытались вернуть утраченные территории, но тщетно! Удача постоянно благоволила Филиппу Августу. Балдуин VI[198] также отправился в крестовый поход, был избран императором Константинополя и сгинул после поражения от болгар. Он оставил двух дочерей, Жанну[199] и Маргариту[200], которых Филипп Август взял под свою опеку. Он женил на Жанне Феррана (Фердинанда) Португальского в 1212 году. Маргарита вышла замуж за Бушара д'Авена[201], принадлежавшего к младшей ветви дома Эно. Ферран Португальский оказался в неудобном положении. Своим титулом он был обязан королю Франции и поэтому столкнулся с враждебностью со стороны своих подданных. Полагая, что искупает свою вину и восстанавливает независимость обретенной им страны, он примкнул к антифранцузской коалиции потерпевшей катастрофическое поражение при Бувине. После этой битвы он оставался в плену в течение тринадцати лет. Жанна Фландрская приняла регентство над графством под французским протекторатом. Это стало началом бесконечной династической вражды. Шурин Жанны, Бушар д'Авен, претендовал на половину наследства покойного императора Балдуина VI. Но до женитьбы на Маргарите Фландрской он был каноником. В итоге Рим расторг брак, от которого осталось двое детей: Жан[202] и Бодуэн[203] д'Авены. В 1223 году Маргарита вышла замуж во второй раз за Гийома де Дампьера[204] и родила пятерых детей. Папский приговор, казалось, разрешил спор. Ферран Португальский, освобожденный в 1227 году Бланкой Кастильской[205] и Людовиком IX, умер в 1233 году. Его вдова, графиня Жанна, управляла Фландрией до своей смерти в 1244 году. Ей наследовала ее сестра Маргарите. Жан д'Авен немедленно потребовал свою долю. Когда он проиграл свой иск, он обратился к арбитражу Людовика IX. Святой король отдал Фландрию Дампьерам, а Эно — Авенам. С этого момента графиня Маргарита стала править совместно со своим сыном Ги де Дампьером[206]. Фландрия стала настолько "французской", что доверила свое будущее капетинскому королю!

После этого Ги де Дампьер и не думал оспаривать сюзеренитет короля Франции. Он даже принял крест, чтобы сопровождать Святого Людовика в Тунисе, среди великих вассалов королевства. Его отношение к Филиппу Смелому также было обычным. Но он был феодально настроенным князем в то время, когда феодализм был на исходе! Более того, он был хозяином Фландрии, экономика которой оставалась острием копья Запада на протяжении большей части XIII века, с вытекающими отсюда политическими последствиями и событиями. Фламандская суконная промышленность занимала ведущее место, но также велась интенсивная и разнообразная коммерческая деятельность. Сельская местность была плодородной и тщательно возделывалась. Рыболовство и рыбоводческие хозяйства обеспечивали дополнительные ресурсы в то время, когда соблюдались постные дни. Процветание городов было беспрецедентным. Их было пять, чья роль станет решающей в последующих событиях: Брюгге, Гент, Ипр, Лилль и Дуэ. В каждом из них была установлена почти наследственная система олдерменов[207]. По мере становления системы, близкой к капитализму, разрыв между богатыми патрициями и торговцами увеличивался. Оптовики, хотя еще не были монополистами, навязывали свои требования мелким производителям и розничным торговцам. Принадлежа к местному патрициату, им было легко облагать население налогами, что иногда приводило к бунтам, которые быстро подавлялись. Эти влиятельные фламандские олдермены напоминают своих коллег из Serenissima Repubblica di San Marino[208], которые избирали своего ежегодного дожа и делили власть по взаимному согласию. Поэтому легко понять, как трудно им было переносить власть графа! Они были по-своему демократами, и благодаря уступкам, добытым силой или купленным у графа, их города превратились в своего рода республики венецианского типа по тем же причинам экономического могущества. К счастью для Ги де Дампьера, они завидовали друг другу; он пытался использовать их соперничество, а также гнев торговцев против патрициата. Таким образом, он вступил в конфликт с олдерменами Брюгге, Ипра и Гента, полномочия которых он хотел ограничить. Олдермены этих городов обжаловали решения графов у короля Франции, как это позволяло им феодальное право. Филипп III Смелый, в силу своего сюзеренитета, выносил различные решения, иногда в пользу Ги де Дампьера, иногда в пользу коммун. В общем, он позволил олдерменам выкупить спорные права, причем по высокой цене, поскольку знал, что граф Фландрский нуждается в деньгах. Он не собирался причинять вред такому преданному вассалу и не собирался присоединять богатое графство.

Все изменилось с воцарением Филиппа Красивого. То, что он потребовал от фламандского дворянства и городов гарантировать присягу Ги де Дампьера, не вызывало тревоги. Начиная с битвы при Бувине, короли Франции поступали так же. Это была элементарная предосторожность, учитывая политическую систему, характерную для Фландрии: сочетание сельских, светских и церковных владений, городов, управляемых самостоятельно или разделяющих власть с лордами, и вотчин, подчиненных непосредственно графу и составляющих его собственный домен. Филипп Красивый провел объективный анализ этой ситуации. Эта административная и фискальная сложность оскорбляла его вкус к порядку; она мешала его грандиозному замыслу по объединению королевства. Он также прекрасно понимал, что графство Фландрия представляло собой агломерацию совершенно несхожих по своим интересам и традициям групп населения, одни из которых смотрели на империю, от которой они были искусственно оторваны, а другие лишь незначительно отличались от французов языка д'ойль[209]. И, прежде всего, что графская власть не имела под собой основания именно по этой причине. Тем не менее, эта власть была ему неприятна, как и власть короля Англии в Гиени. Как уже было сказано, ему было трудно смириться с тем, что два крупнейших феодала его королевства были квази-суверенами на своей территории. Отсюда трудности, которые он создал Эдуарду I, уловки, которые он использовал, конфискация Гиени и вооруженный конфликт, который привел к этому. В отношении Ги де Дампьера он использовал другую тактику, более тонкую и осторожную, не менее грозную, но последствия которой должны были отравить его правление и правление его преемников. Следует добавить, что процветание фламандских городов привлекало его и распаляло жадность, а Ги де Дампьер, старый рыцарь, чье сердце было несгибаемо, показался ему легкой добычей. Не без некоторой грусти я пишу эти строки, зная, насколько вероломство этого короля, который умел быть столь великим в своем представлении о государстве, смутит читателя. Оправдывает ли страсть к созданию могущественного государства некоторые методы, недостойные обычного человека? Исключает ли государственный разум моральную честность? Но история — это не суд присяжных, и, если уж на то пошло, историк не может быть ни прокурором, ни адвокатом, а всего лишь клерком.

Филипп делал все возможное, чтобы подорвать авторитет графа Фландрии, при этом относясь к нему как к почетному гостю и делая вид, что поддерживает его. Уже в 1287 году он выступил от имени совета "Тридцати девяти" (олдерменов Гента) против Ги де Дампьера. Он потребовал, чтобы административные акты были составлены на французском языке, чтобы лучше контролировать их. Он постановил, что имущество жителей Гента не может быть конфисковано в случае неповиновения графу, и оставил право апелляции по этим вопросам за собой. Произвольно повышая стоимость королевской валюты, он блокировал обращение графских денег. Он приложил руку к завещаниям, сделанным для помощи Святой Земле. Как и во Франции, он приказал арестовать ломбардских банкиров и торговцев. Фландрия имела большинство своих клиентов в Италии; поэтому ломбардские банки были незаменимыми посредниками в ее торговле. В то же время он тайно разжигал ссору за престол с Авенами. Словом, он сделал все возможное, чтобы дискредитировать Ги де Дампьера, рассчитывая на то, что часть фламандского населения была настроена к нему враждебно.

Во время пребывания Дампьера в Париже Робер де Бетюн[210], его старший сын, пытался спасти авторитет графа, восстановив существовавший ранее союз с олдерменами. Он горько сожалел о том, что его отец из-за излишней праведности, недостатка дальновидности и энергии позволил обмануть и себя. Он взял на себя смелую инициативу: отправился в Гент и предложил совету "Тридцати девяти" искреннее примирение: он даже предложил вынести их разногласия на рассмотрение олдерменов Сент-Омера. По возвращении, Ги де Дампьер одобрил эту инициативу, хотя ему было невыносимо противостоять бюргерам. Кроме того, он разрешил городам Брюгге, Ипр и Гент отстроить свои стены в нарушение Меленского договора[211]. Этот союз между графом и олдерменами был продуманным ответом на действия Филиппа Красивого. Последний изменил тактику; он попытался убедить Дампьера, что тот ошибался, не доверяя ему и полагаясь на добрую волю своих городов. Разве он не был его сеньором и не должен был защищать его? Дампьер только хотел ему верить. Он позволил королю отменить приговор олдерменов Сент-Омера. Это был самый надежный способ для короля предотвратить любое сближение между графами и буржуа. Затем его агенты начали возрождать ссоры, так что примирение стало невозможным. В то же время Филипп вступил в союз с Авенами против Дампьера, надеясь поставить Фландрию в затруднительное положение.

Увидев, что его предали, Ги де Дампьер поддался гневу, арестовал совет "Тридцати девяти" и назначил своих людей управлять Гентом. Король Англии знал о его несчастьях. Назревал конфликт с Францией. Эдуард искал союзников. Фландрия жизненно нуждалась в Англии; она покупала шерсть, необходимую для производства сукна. Эдуард послал графа Пембрука к Дампьеру с предложением о помолвке будущего Эдуарда II[212] с Филиппой Фландрской, самой младшей из дочерей графа. Результатом переговоров стал договор, который был подписан 31 августа 1294 года. У Филиппа Красивого были очень хорошие шпионы. Как только ему сообщили о заключении этого соглашения, он мягко пригласил Ги де Дампьера приехать в Париж, "чтобы посоветоваться с ним и другими баронами о положении дел в королевстве". Дампьер почувствовал ловушку. Тем не менее, он ответил на вызов и принял неосмотрительное решение взять с собой двух своих сыновей. Когда он предстал перед королем, то объявил о помолвке своей дочери с принцем Англии, но добавил, что, тем не менее, будет продолжать верно служить своему сеньору. Ответ Филиппа Красивого был язвительным:

— Во имя Господа, граф, так не будет! Ты заключил союз с моим врагом; ты больше не уйдешь.

И когда тот отшатнулся, король показал ему письма к Эдуарду Английскому. Напрасно Дампьер протестовал против обвинения в предательстве, утверждая, что письма были подложными и что его печать была подделана. Его арестовали и вместе с сыновьями отвезли в Лувр, где когда-то держали в плену Феррана Португальского. Филипп Красивый пригрозил отдать его под суд. Однако король счел более целесообразным освободить его через шесть месяцев, но при условии, что помолвка будет разорвана, а маленькая Филиппа отдана в качестве заложницы. Старый граф в печали вернулся во Фландрию. Он был уже не в руках Филиппа Красивого, но оставался в его власти, так как надеялся, что его дочь будет ему возвращена.

Между Францией и Англией бушевала война. Филиппу нужны были деньги для оплаты армии и строительства галер. Он обязал графа Фландрии собирать в своих владениях все обычные и чрезвычайные налоги которые он наложил на королевство. "Король и его совет убеждали меня сделать это, — заявил позже граф, — мне дали понять, что если я сделаю это, то для меня и моей земли будет великое благо; король и его люди обещали относиться ко мне мягко и дружелюбно. Король должен был положить конец действиям своих чиновников, которые наносили большой ущерб моему народу из-за конфискаций, произведенных без причины и неправомерно; он должен был вернуть мне собственность ломбардцев, восстановить законное хождение моей монеты и разрешить ввоз во Фландрию английской шерсти, которая не поступала туда в течение трех лет, что приводило страну к большой бедности…" Прекрасная попытка оправдания! Дампьер был усердным работником. В действительности Филипп Красивый уступил ему половину налога в обмен на иллюзорные обещания и уступки. С другой стороны Филипп передал фламандским городам сумму в 95.000 ливров в качестве компенсации за их убытки от срыва поставок шерсти из Англией и гарантировал им исключительное право продавать во Франции сукно и сыр! Таким образом, он делал вид, что принимает интересы буржуазии близко к сердцу. Но в то же время он дал Дампьеру карт-бланш на то, чтобы ликвидировать совет "Тридцати девяти"! Согласившись сам увеличить пошлины и налоги, граф увеличил свою непопулярность, а также заключил глупую сделку. Филипп напрямую договорился с городами и согласился освободить их от возросшей пошлины в обмен на значительную компенсацию половину которой он обещал Даампьеру, но "забыл" отдать.

Вскоре после этого король потребовал передать город Валансьен во владение Авенам, пренебрегая правами графа Фландрии. Но жители Валансьена, осознав, что они больше не находятся под властью короля Франции, отдались Ги де Дампьеру. 1 апреля 1296 года он триумфально въехал в город.

Филипп приказал графу покинуть Валансьен и вызвал его к себе. Дампьер не поехал. Тогда король объявил его лишенным своего графства. Приговор был немедленно опубликован во Фландрии, и города отказали в повиновении своему графу, тем более охотно, что Филипп Красивый обещал соблюдать неприкосновенность их имущества и людей, возместить им потери и восстановить справедливость. Ги де Дампьер решил выступить. Это несчастье окончательно пробудило его гордость. Он осмелился обвинить короля в том, что тот захватил его владения "насилием и силой, без причины и без повода, против обычая и против закона, без закона и без суда"! И, по сути, Филипп не мог быть его единоличным судьей; суд над таким сеньором как граф Фландрии был исключительной, признанной прерогативой пэров Франции. Король не сдавался; он обещал рассмотреть этот вопрос о юрисдикции. Он решил передать дело на рассмотрение парламента, то есть своим верным легистам. Протесты Дампьера были бесполезны, и, похоже, никто из пэров не отважился встать на его защиту, настолько они боялись молчаливого гнева короля. Словно в подтверждение действий Филиппа, посыпались жалобы олдерменов на несчастного графа которые не входили в компетенцию пэров. Очевидно, его приговорили к возвращению Валансьена и передаче городов Гент, Брюгге, Ипр, Лилль и Дуэ под опеку короля. У Филиппа хватило элегантности оставить только первое, которое было и самым важным!

По возвращении во Фландрию Ги де Дампьер принял Хью Деспенсера[213], посланника Эдуарда I. У графа Фландрии не было иного выбора, кроме как потерять свои земли или вступить в союз с королем Англии.

II. Фюрне и Лилль

Договор о союзе между графом Фландрии и королем Англии был подписан 7 января 1297 года. Ги де Дампьерр настолько уважал феодальное право, что настоял на обосновании своего решения в предисловии к договору, эти несколько строк, которые очень трогательны, достаточно хорошо рисуют его характер и его ужас, чтобы быть процитированными:

"Мы хотим, чтобы все знали, что есть люди высокого статуса и большой власти, которые ведут себя не так, как положено по разуму, а по своей воле, полагаясь только на свою власть. Однако разум должен быть приоритетен для всех. Нет человека, каким бы великим он ни был, который мог бы воспрепятствовать заключению союзов либо для получения потомства, согласно закону природы, либо для привлечения друзей, с помощью которых можно сохранить свои права и отразить нападение и насилие. Всем известно, как много раз король Франции злоупотреблял справедливостью; его гордыня такова, что он не признает ничего выше себя, и низвел нас до необходимости искать союзников, способных защитить и уберечь нас".

Эдуард обещал ему финансовую помощь в размере 60.000 ливров на время войны в дополнение к подкреплениям. Более или менее потеряв Гиень, он ничем не рисковал, открыв второй фронт со стороны Ги де Дампьера. Последний не видел, что Эдуард манипулирует им и что на помощь англичан рассчитывать не приходится. Он направил письмо с сообщением о разрыве вассальных отношений Филиппу Красивому через два дня после подписания договора с королем Англии:

"Мы, Ги, граф Фландрии и маркиз Намюра, сообщаем всем, а особенно высокому и могущественному человеку, королю Франции Филиппу, что мы избрали своими послами аббатов Гемблу и Флореффа, чтобы они объявили от нашего имени вышеупомянутому королю, что из-за его проступков и попрания закона мы считаем себя освобожденными от всех союзов, обязательств, договоров, подчинения, услуг и повинностей, которыми мы могли быть ему обязаны…".

Это означало, что Ги де Дампьер разрывал узы верности Филиппу Красивому; он больше не признавал его своим сюзереном. На торжественном собрании король отклонил апелляцию графа Фландрии. Он немедленно послал епископов Амьена и Ле-Пюи передать ему письмо: оно было адресовано "Ги де Дампьеру, маркизу Намюра, претендующему на звание графа Фландрии". Увидев это, граф Ги выругался:

— "Передайте королю, что он получит мой ответ у границ Фландрии!"

Но у двух епископов была четкая миссия, которую они должны были выполнить. Они начали с того, что спросили Ги, были ли письма аббатов Гемблу и Флореффа подлинными и действительно ли он намеревался порвать с королем. На ответ графа, что да, они предложили, чтобы его претензии были рассмотрены судом пэров. Это был один из тех хитрых приемов, которыми хорошо владел Филипп Красивый! Ги де Дампьер не хотел ничего другого, кроме как апеллировать к суду пэров. Однако он понимал, что этот шаг Филиппа был направлен только на то, чтобы разорвать его союз с Англией. Он ответил, что, потребовав возмещения за обиды, нанесенные ему в течение столь долгого времени, он не может доверять расположению короля тем более, что король отказывает ему даже в титуле графа Фландрии.

— Но вы сами, сир граф, — воскликнул епископ Амьенский, — вы больше не называете короля Франции своим господином!

На этом дело было закончено. Ги де Дампьер считал, что он ставит Филиппа Красивого в неловкое положение, отдавая себя под защиту Бонифация VIII. Это был умный ход, учитывая конфликт между королем Франции и Папой Римским в то время. Дампьер был почти уверен, что арбитраж будет в его пользу. И снова его рыцарская натура подвела его. Он не мог представить, что Папа был политиком, прежде чем стать духовным отцом христианства. Он думал, что все еще находится во времена Святого Людовика, то есть во времена чести, уважения к другим и благочестию. Окружающий мир, циничный, непримиримый и лицемерный, был ему чужд. Очень скоро граф оказался один перед Филиппом Красивым и шестьюдесятью тысячами человек, которые собирались вторгнуться во Фландрию!

Английский парламент отказался предоставить субсидии, запрошенные Эдуардом для графа Фландрии, который для получения прибыли обложил налогом продажу шерсти. Английское рыцарство отказалось отправиться во Фландрию, заявив, что они обязаны служить только на английской территории. Депутация от всех сословий прибыла к Эдуарду, чтобы умолять его отказаться от экспедиции на континент. Германский император Адольф Нассауский был лишен власти в результате восстания, спровоцированного его соперником Альбрехтом Габсбургом. Лишь несколько отдельных немецких рыцарей смогли присоединиться к фламандским армиям. Ги де Дампьер был хорошим военачальником, он сделал все возможное, чтобы организовать сопротивление, но старые разногласия разделили его войска, и города оставались на грани мятежа!

23 июня 1297 года французская армия, которой командовал сам король, взяла Лилль. Эта твердыня, некогда разрушенная сверху донизу Филиппом Августом, только недавно восстала из руин. Его защищал Роберт де Бетюн. Жители Лилля не сомневались, что им быстро окажут помощь. Но армия под командованием Карла Валуа и графа Сен-Поля захватила мост Коминс и перекрыл дорогу на Лилль. Затем французы продвинулись до Коттрейка (Куртрэ), который открыл им свои ворота, а оттуда до Ипра, пригороды и мельницы которого были сожжены. Другая армия под командованием Робера Артуа почти без боя взяла Бетюн, Сент-Омер, Берг и Кассель. У Фюрне[214], после перехода через мост Бускамп, французы столкнулись с фламандской армией, возглавляемой Вильгельмом фон Юлих[215] и сиром Гавром. Филипп[216], сын Роберта Артуа возглавлявший авангард был сбит с лошади, тяжело ранен и взят в плен. Его отец освободил его во время яростной атаки, которая смяла пехоту Фландрии. Фламандские хронисты и историки утверждают, что бальи Фюрне, продавшийся французам, бросил знамя Вильгельма фон Юлиха и вызвал панику в войсках. Однако более вероятно то, что фламандские пехотинцы, по сути ополченцы, которые были плохо защищены своими кожаными доспехами, не смогли противостоять закованным в железо всадникам и бежали при первом же столкновении. В распоряжении Вильгельма фон Юлих была лишь горстка рыцарей, и он тщетно пытался сопротивляться. Когда его соратники погибли, он сдал свой меч. Чтобы отомстить за сына, Роберт Артуа заковал его в цепи и повез в повозке, как в свое время Ферранда Португальского. Фюрне был предан огню.

Узнав об этой катастрофе, жители Лилля думали только о том, как спасти свои жизни и имущество. Роберт де Бетюн капитулировал с воинскими почестями и удалился в Гент. Однако Эдуард Английский только что, с некоторым опозданием, высадился в Дамме, порту Брюгге. Он выступал за активное ведение войны. Но Ги де Дампьер, учитывая скудные английские подкрепления, ответил, скрывая свою горечь под вежливостью:

— "Сир, ваши войска слишком устали, чтобы сражаться немедленно. Лучше дождаться момента, когда все наши силы будут готовы, и благоприятного случая. Этот город окружен толстыми стенами; его положение наиболее безопасно".

Это отступление в Гент под защиту валлийских лучников ускорило триумф сторонников Франции, называемых "лилиеардами"» (они носили на одежде геральдические лили в знак верности королю Франции). Армия Филиппа Красивого продолжала наступать. Карл Валуа и коннетабль Рауль де Нель подошли к Брюгге, жители которого сдали ключи. Небольшой английский флот, базировавшийся в Дамме, был чуть не захвачен; он только успел выйти в море. Для Ги де Дампьера, который был заперт в Генте вместе с Эдуардом Английским, ситуация превращалась в катастрофу. Его последний союзник, граф де Бар, был разбит при вторжении в Шампань, и победители опустошали его земли. Жители Гента ненавидели англичан, которые укрылись в их городе, не взяв в руки мечей. Эдуард не выполнил ни одного из своих обещаний; он даже не выплатил графу Фландрии обещанные для ведения войны деньги. Получив плохие новости из Англии, он заговорил о перемирии. Хотя Дампьер утверждал, что сезон дождей заставит французов отступить, что еще ничего не потеряно, Эдуард отправил полномочного представителя (Гуго де Бошана) в Виве Сен-Бавон для встречи с послами Филиппа Красивого. Перемирие было заключено, затем возобновлено и, наконец, продлено до февраля 1298 года. Эдуард поклялся Дампьеру не вести переговоры о сепаратном мире. Вскоре после этого он изменил свое решение, и графу стало известно, что между двумя королями было заключено двухлетнее перемирие. Граф Фландрии был включен в него, хотя с ним не советовались! Англичане пытались поджечь Гент, чтобы удобнее было грабить богатые дома. Они с трудом смогли выбраться из города. Если бы не вмешательство Ги де Дампьера, жители Гента расправились бы с ними. В марте 1298 года Эдуард наконец-то уплыл в Англию и высадился в Сандвиче. Для него фламандские приключения были закончены. Для графа Фландрского испытания только начинались!

Оба короля передали свой спор на рассмотрение Бонифация VIII, не исключив из него фламандское дело. Поэтому Дампьер возлагал свою последнюю надежду на справедливость Папы. Как только было объявлено перемирие, он отправил послов в Рим. Бонифаций принял их охотно; он даже внимательно выслушал жалобы, которые они ему предъявили. Он очень мягко ответил, что всегда испытывал "привязанность и любовь" к дому Фландрии и что с Божьей помощью сделает все возможное, чтобы привести дела графа Ги "в порядок". Затем фламандские посланники посетили кардиналов Священной коллегии и получили от них самые приятные слова. Послы оптимистично отчитались о выполнении своей миссии, считая, что дело выиграно.

Вскоре после этого в Рим прибыли Роберт де Бетюн и его брат Иоанн де Намюр. Они отправились к Папе Римскому, чтобы поддержать обращение своего отца. Они попросили его приказать Филиппу Красивому отпустить их сестру Филиппу и соблюдать перемирие, которое он заключил. Они вспомнили, что Филиппа была обручена с принцем Уэльским, обручение было утверждено договором и взаимными клятвами. В меморандуме, который они передали Бонифацию, причины этой просьбы были изложены следующим образом: "Ведь это было великое дело — иметь в зятьях сына короля Англии и надеяться, что когда его дочь станет королевой, тесные родственные и дружеские узы свяжут ее с могущественным монархом… Для его подданных также было очень важно быть уверенными в мире и согласии между Англией и Фландрией, отношения между которыми так часто прерывались, к большому ущербу для людей и общего процветания; ведь эти земли являются соседями, они привыкли к тесному взаимодействию для перевозки шерсти из Англии и сукна из Фландрии, а также бесчисленных товаров, которые находятся в обеих странах".

Но Папа передумал. Он оставил Фландрию на произвол судьбы и не стал утруждать себя защитой Филиппы Фландрской. Помолвка Изабеллы Французской с принцем Уэльским должна была привести к примирению двух королей. Поэтому он разорвал договор о обручении Филиппы и отменил данные при этом клятвы. И когда Роберт де Бетюн запротестовал, Бонифаций посоветовал графу Ги подчиниться, одновременно развеяв его опасения за будущее. Он все еще льстил себе считая, что контролирует решения королей! Роберту де Бетюну оставалось только вернуться во Фландрию. Старый граф Ги, узнав о неудаче своего сына, воззвал к добрым чувствам короля Англии:

"Дорогой сир, — писал он ему, — я каждый день наблюдаю огромный ущерб, причиненный мне королем Франции, и именно это заставляет меня так часто прибегать к вам, на которого, после Бога, я возлагаю все мое доверие и всю мою надежду; ибо, если для меня может быть какое-либо спасение, оно должно исходить от вас".

Но Эдуард больше не нуждался в графе Фландрии. Он собирался принести его в жертву без малейших колебаний. Что касается Бонифация, то он подтолкнул Роберта де Бетюна к тому, чтобы тот убедил своего отца просить помилования у Филиппа Красивого: "Пусть он подумает о том, что его годы, все более склоняясь к упадку, с каждым днем приближают его к концу жизни; и если он искренне желает иметь возможность оставить наследство своим сыновьям и обеспечить мир своим подданным, пусть он постарается, пока не истек срок перемирия, устранить все причины для раздоров. А ты, сын мой, подумай сам, какое благо принесет мир, стремись к нему и знай, что, если ты прислушаешься к нашим спасительным увещеваниям, мы окажем тебе наше великодушное расположение; если бы было иначе, непослушание графа показалось бы всем лишь результатом его гордыни, а так как мы не желаем, чтобы королю не хватало нашей поддержки в осуществлении его правосудия, мы без колебаний воспользуемся нашей апостольской властью, как сочтем наиболее полезным для его дела".

Так, Бонифаций пригрозил Ги де Дампьеру отлучением от церкви, поскольку несчастный граф мешал его политическим планам. Беседа в Вокулере (в 1299 году) между Филиппом Красивым и новым германским императором Альбрехром Габсбургом возмутила Бонифация и спровоцировала новый поворот в сторону графа Фландрии. Граф попытался воспользоваться этим, заявив, что он признает главенство Папы и его статус верховного судьи как наместника Христа. "Папа, — наивно писал он, — не может сместить императора, который является первым из всех светских государей? Разве он не имеет права сместить короля Франции, который не признает ни одного государя выше себя? Разве папская власть не была во все века прибежищем угнетенных?" Многие фламандские паломники приняли участие в Юбилее 1300 года, который стал днем славы Бонифация VIII. Папа продлил перемирие по собственной инициативе, что стало бесценным приобретением для Ги де Дампьера и залогом справедливости.

Филипп Красивый не обратил внимания на перемирие. Карл Валуа захватил Дуэ и подошел к Брюгге. Подавленный старостью и несчастьем, граф Ги передал свои полномочия Роберу де Бетюну и в отчаянии удалился в свой замок Рупельмонд.

III. Брюггская заутреня

Отсутствие графа было недолгим. Когда он увидел, что Фландрии грозит уничтожение, он поддался на уговоры своего сына Гильома[217], который женился на дочери коннетабля Рауля де Неля Алисе[218]. Гильом убедил его вступить в переговоры с Карлом Валуа. Граф Ги считал своим долгом взять на себя окончательное решение вопроса. Он встретился с Карлом Валуа, который посоветовал ему отправиться в Париж и пообещал ему от имени своего брата Филиппа Красивого, что он сможет свободно вернуться во Фландрию, если переговоры провалятся. Поэтому Ги де Дампьер отправился в Париж. Два его сына, Роберт и Гильом, сопровождали его, а также рыцари и горожане, которые хотели показать свою преданность, несмотря на риск. Когда он предстал перед королем и заявил, что сдается на милость, Филипп ответил отрывисто:

— Я не хочу мира с тобой. Если мой брат взял на себя какие-то обязательства перед вами, он не имел на это права.

И он приказал Роберу Артуа заключить графа Фландрского и его свиту в Шатле. Они пробыли там около десяти дней, затем их разделили: граф был заключен в Компьене, Робер де Бетюн — в Шиноне; остальные были распределены между несколькими крепостями (Монльери, Фалез, Лаудун, Ниорт и т. д.). Арест графа привел к сдаче многих городов. Фландрия перестала быть независимым государством! С тех пор Рауль де Нель командовал им от имени короля. Это была аннексия де-факто, если не де-юре, и настолько безопасная в глазах Филиппа Красивого, что он решил посетить свое новое завоевание. Капетинги привыкли показывать себя в апогее своего всемогущества только что завоеванным народам!

Это триумфальное путешествие состоялось в мае и июне 1301 года. Королева Жанна Наваррская сопровождала своего мужа. В процессии находились знатнейшие сеньоры королевства, сановники двора и главные советники. Казалось, ничто не могло помешать величию короля Франции, и сам Папа, что бы он ни задумал, вынужден был смягчить свои указы. 18 мая король и королева находились в Турнэ. Они прибыли в Гент в день Пятидесятницы, после того как были приняты в Кортрейке, Петегеме и Уденаарде. Жители Гента встретили их роскошно, хотя некоторые из них проявили свою враждебность, демонстрируя цвета Фландрии в своих костюмах. Но Филипп Красивый пренебрег этими деталями. Он думал, что делает себя популярным, отменяя налог на пиво, несмотря на противодействие совета "Тридцати девяти". После недельного пребывания он покинул Гент и направился в Брюгге, где 29 мая совершил торжественный въезд в город. Все общественные здания и дома в богатом городе были украшены флагами. Чтобы оказать честь своим гостям, жители Брюгге оделись в свои лучшие костюмы. Рассказывают, что Жанна Наваррская, увидев этих жен и дочерей буржуа, одетых в самые красивые платья и украшенных великолепными драгоценностями, сделала досадный комментарий:

— Я думала, что выгляжу здесь единственной королевой, а вижу шестьсот!

Странно и показательно, но население хранило молчание. Они воздерживались от подачи петиций королю. Кроме "лилиеардов", в празднествах и поединках никто не участвовал.

Не успела королевская процессия покинуть город, как ткач по имени Пьер Конинк сплотил антифранцузскую партию. Одаренный неотразимым красноречием, он обвинил олдерменов Брюгге в сговоре с врагом. Олдермены арестовали его. Толпа яростно выломала двери тюрьмы и освободила Конинка. Филипп Красивый доверил управление Фландрией Жаку де Сен-Полю[219], третьему сыну Ги де Шатильона[220], графа Сен-Поля и двоюродного брата королевы. Сен-Поль сопровождал короля в Бетюн. Он узнал о мятеже в Брюгге и поспешил на помощь этому городу с пятью сотнями всадников. Он договорился с брюггскими "лилиеардами", что войдет в город, когда зазвонит назначенный колокол, указывающий на то, что одни из ворот охраняются профранцузской стороной. Недостаточно информированный, он опасался, что ему придется осаждать город, крепостные стены которого недавно были отремонтированы. Со своей стороны, жители Брюгге считали, что Сен-Поль отменит все вольности города. Раздался звон колокола "лилиеардов". Население напало на олдерменов, расправилось с некоторыми из них, а остальных бросило в тюрьму. Пьер Конинк стал хозяином города. Сен-Поль не хотел рисковать. Он с опаской ждал прибытия подкреплений, которые он поспешно вызвал. Поскольку его армия с каждым днем становилась все больше, брюггцы испугались, несмотря на пламенные увещевания Пьера Конинка и вступили в переговоры. Сен-Поль разрешил бунтовщикам и их лидеру покинуть город. В качестве меры предосторожности он приказал разобрать валы, засыпать рвы и снести башни. Затем он совершил ошибку, заявив, что Брюгге утратил свои права и свободы. Однако он разрешил депутации отправиться к королю. Он знал Филиппа Красивого достаточно хорошо, чтобы не опасаться за свои действия. Этим он создал единодушный фронт против себя. Он считал себя хозяином положения, но везде его авторитет был подорван. Пьер Конинк осмелился вернуться в Брюгге и приказать рабочим, разрушавшим крепостные валы, прекратить работу. Они повиновались, и ткача не могли или не хотели остановить. В большинстве районов Фландрии росло недовольство. Несмотря на меры, предпринятые Филиппом Красивым, чтобы завоевать расположение жителей Гента, торговцы восстали против "лилиеардов" и королевского пристава.

Вдруг у них открылись глаза: эти богатые патриции, которые так стремились к своим свободам, эти непримиримые патриоты, начали скучать по графу Ги де Дампьеру! Они пожалели его, забыв, что сами спровоцировали его, и обратились к его сыновьям: Жану де Намюр[221], его брату Ги[222] и их племяннику Вильгельму фон Юлих[223]. Последний должен был отомстить за позорное обращение, которому подвергся его брат после битвы при Фюрне. Он заручился поддержкой Пьера Конинка и его соратника, мясника Жана Брейделя. Собралось фламандское сопротивление. Вильгельм фон Юлих захватил порт Дамм и замок Мале. Эти два успеха увеличили его популярность. "Лилиеарды" были изгнаны. Они призвали своих соотечественников успокоиться, чтобы избежать разрастания гражданской войны. Жак де Сен-Поль направил олдерменам письма в том же духе, полные умеренности и мягкости. Но тут стало известно, что в Кортрейке собирается армия, готовая усмирить фламандскую гордость. В панике жители Гента отказались впустить Вильгельма фон Юлих в свой город, вызвав его к себе. В Брюгге они обвинили Питера Конинка в провоцировании восстания. Ему пришлось спасаться бегством и уйти в Дамме. Но в течение следующей ночи к нему присоединились пять тысяч мятежников вместе с Жаном Брейделем. Сен-Поль прибыл в Брюгге с семнадцатью сотнями всадников и большим количеством пехотинцев. Он заявил, что хочет лишь наказать нарушителей спокойствия, но его угрожающий вид и особенно присутствие такого грозного эскорта усилили страх жителей. Пьер Конинк тайно предупредил горожан, что если они хотят спасти свои жизни и жизни своих семей, то должны собраться у городских ворот на рассвете. Ночью состоялся военный совет. Были приняты решения и отданы приказы.

Далее все происходило в полной тишине и спокойствии. Пьер Конинк прибыл из Дамма со своими сторонниками. Шестнадцать сотен человек были расставлены перед четырьмя городскими воротами, чтобы блокировать отступление французов. Ведь заговорщики пытались не только изгнать оккупантов, но и уничтожить их. Скромный ткач, должно быть, был первоклассным руководителем и имел настоящую сеть сообщников, потому что о заговоре французам ничего не стало известно. Правда, крепостные валы, наполовину разрушенные по приказу губернатора, не охранялись, и французы были рассеяны по всему городу. Конинк разделил свой отряд на два корпуса. С одной стороны, он двинулся от Порта Сент-Круа к площади Марше, с другой — Брейдель направился к гостинице, где остановился Сен-Поль со своей свитой. Внезапно повсюду раздались предсмертные крики. Французов вытащили из постелей и жестоко расправились с ними. Квартал за кварталом, дом за домом распространялось истребление. Сен-Полю удалось собрать несколько рыцарей. Его конь пал, пронзенный копьями. Ему пришлось прятаться, а затем бежать с горсткой выживших. Солнце едва взошло, когда пятнадцать сотен французов залили своей кровью булыжники Брюгге. Это была пятница 18 мая 1302 года, и этот день был назван "l'occision de Bruges", а позже "Брюггской заутреней" в сравнении с "Сицилийской вечерней". Это событие оказало огромное влияние на фламандское население настроив его против "лилиеардов" и их французских друзей. Вильгельм фон Юлих внезапно оказался во главе армии мятежников. Он сделал эффектный жест: узнав, что меч и доспехи Ги де Дампьера остались в замке Рупельмонд, он приказал их вернуть. Подняв символический меч, он воскликнул:

— Война отныне будет моей школой; вот мой пастырский посох; король скоро пожалеет о своем вероломстве по отношению к пленникам!

Будучи студентом Болонского университета и предназначенным для духового сана, он действительно променял церковное облачение на доспехи, чтобы спасти свою страну. Он провел несколько дней в Брюгге, чтобы организовать свои войска, к которым присоединились немецкие и голландские бароны. Затем он взял замок Винендейл, который защищали семьсот французов. Вскоре Ипр, Ворн, Диксмюд, Ньепорт и Берг признали его власть. Он пришел, чтобы осадить Кассель, который защищал "лилиеард" Ян ван Хаверкерк. С этого момента восстание распространилось по всей Фландрии и угрожало границам Франции. Жак де Сен-Поль отправился в Париж. Филипп Красивый отреагировал незамедлительно. Он издал по всему королевству указ о созыве феодалов и их сержантов. Было бы бесполезно освобождать графа Фландрии и вытягивать из него пустые обещания: сам Ги де Дампьер не имел бы власти остановить восстание; напротив, ему предложили бы шанс извлечь из него выгоду. Уязвленный в своей гордости, Филипп Красивый решил безжалостно сокрушить этих жалких фламандских лавочников и их работников, переодетых в солдат. Он знал, что у противника нет кавалерии, кроме небольшого отряда дворян! Победа казалась легкой, и все помнили Фюрне. Более того, значение и боевой дух французских сторонников-"лилиеардов" были переоценены. Однако коннетабль Рауль де Нель не смог снять блокаду с Касселя. Однако с ним было всего пятнадцать сотен человек. Он решил, что лучше дождаться подхода основной армии. По призыву короля добровольцы стекались со всех провинций. Их привлекала перспектива грабежа. Они говорили себе, что эта кампания будет лишь вооруженной прогулкой. Никто из них не представлял, что потерянная свобода может увеличить мужество фламандцев в десятки раз и превратить ремесленников в диких зверей. Они были профессиональными военными и думали, что имеют дело с взбунтовавшимся простонародьем. Но, прежде всего, их прельщала идея разграбления богатых фламандских городов, полных золота и товаров, и тучных ферм равнинной страны.

Ги де Намюр вошел в Брюгге. Его принимали как освободителя; улицы были усыпаны цветами, звонили колокола. Он создал временное правительство от имени своего отца, организовал мобилизацию и приказал проводить публичные молебны во всех церквях и монастырях Фландрии: "Пожалуйста, — писал он аббатам, епископам и приходским священникам, — устраивайте торжественные процессии, пока длится война, которую мы ведем против наших врагов". Пусть весь народ присутствует, и пусть молится Богу с подобающей преданностью и с полным сердечным порывом, не только за нас, но еще больше за вас, чтобы Всемогущий Господь даровал нам пальму первенства.

Затем Ги де Намюр отправился осаждать замок Кортрейк. Шателен де Ленс заперся в заме, после того как поджег часть города. Он обратился за помощью к Роберту Артуа, который только что прибыл в Аррас с французской армией. Роберт немедленно отправился в сторону Лилля, приказав коннетаблю де Нелю присоединиться к нему со своими пятнадцатью сотнями латников. Узнав об этом, Вильгельм фон Юлих снял осаду Касселя и двинулся к Кортрейку, чтобы объединиться с Ги де Намюром. Теперь все было готово для сражения.

IV. "Битва золотых шпор"

Фламандцы занимали плато, с которого открывался вид на равнину Гроенинге. С севера он граничил с рекой Лис, с запада — со рвом замка Кортрейк, а с востока и юга — с ручьем с болотистыми берегами. Фламандская армия состояла из городских ополчений, группировавшихся вокруг рыцарей и оруженосцев, которых называли рыцарями Лебедя, и фламандских тамплиеров, которые также откликнулись на призыв отечества. Контингенты были одеты в цвета своего города, в соответствии с модой того времени. Как бы ни была разрозненна эта армия — по оценкам, она насчитывала двадцать тысяч человек — она была хорошо оснащена и хорошо вооружена, и, кроме того, она была полна решимости скорее умереть, чем попасть в рабство к Филиппу Красивому. В своей хронике итальянец Виллани сравнивает фламандцев с армией Израиля, а французов — с армией вавилонских царей. Он пишет: "Божьим судом совершалось то, что казалось невозможным; так, когда народ Израиля замер от ужаса при виде силы и многочисленности своих врагов, они услышали голос Божий, говорящий: "Сражайтесь смело, ибо успех в битвах в Моей руке, а не в силе числа, потому что Я Бог воинств".

Армия Робера Артуа покинула Лилль 8 июля. Говорили, что в нем было семь с половиной тысяч рыцарей, десять тысяч лучников и тридцать тысяч пехотинцев — цифры, которые можно смело уменьшить вдвое, чтобы приблизить к реальности. Но численное превосходство французов было неоспоримым, особенно в кавалерии. Кроме того в армии находился Жан де Бюрла, мастер арбалетчиков, со своими опытными и хорошо обученными стрелками. Говорили также, что Роберт Артуа привез повозки с веревками, чтобы связать пленников. Куда бы ни приходили французы, они сеяли ужас и опустошение, не щадя ни женщин, ни детей, согласно свидетельству фламандского монаха. Эти эксцессы возбуждали ненависть населения и подстрекали его к ответным действиям. После двух дней марша французы прибыли к Кортрейку. Робер Артуа приказал расположить армию на холме под названием Моссенберг. Он не спешил вступать в бой и пировал со своими рыцарями. Все эти профессиональные военные презирали противостоящую им армию ткачей, фуллеров, красильщиков, ловцов сельди, суконщиков, ювелиров и бакалейщиков, которые были вынуждены взяться за оружие. Никто из них не сомневался, что при первом же натиске эти пехотинцы разбегутся как зайцы!

Наконец наступил рассвет 11 июля 1302 года, то есть в среду. Ги де Намюр и Вильгельм фон Юлих расположили свою армию полумесяцем за рвом глубиной три сажени и шириной пять саженей, который был вырыт накануне и укрыт ветками: страшная ловушка для кавалерии! Ги де Намюр командовал правым крылом, а левое крыло находилось под командованием Вильгельма фон Юлих. Фламандцы начали день с молитвы. Затем два вождя наградили рыцарскими званиями около сорока солдат, в том числе Пьера Конинка и Жана Брейделя. Затем они обратились к своим солдатам с такими патетических словах:

— "Вы видите перед собой тех, кто вооружился для вашего уничтожения. Сколько бы их ни было, вы должны уповать на Бога; взывайте к Его защите! И помните, что нашим боевым кличем всегда будет: "Лев Фландрии!".

Священники раздали предсмертное причастие. Каждый солдат взял кусочек земли и поднес его к губам. Эта благословенная земля была также родиной фламандцев. Командиры раздали всем немного еды в качестве легкого завтрака. Приближался решающий момент.

Французы пошли в наступление вдоль дороги на Турнэ. Их армия состояла из десяти отрядов, каждым из которых командовал королевский сановник или знатный сеньор: Жан де Бюрла со своими гасконскими, наваррскими и ломбардскими лучниками, коннетабль Рауль де Нель, граф Клермон, Жак де Сен-Поль, губернатор Фландрии, графы д'О, Танкарвиль и Омаль. В "баталии" Робера Артуа, сопровождаемого хранителем печатей Пьером Флотом, находилось не менее тысячи рыцарей. Одним словом, там была элита дворянства. Авангард возглавил Гийом де Моссхер, рыцарь-"лилиеард", который надеялся обогатиться за счет грабежа своих соотечественников.

Фламандские хронисты любят напоминать о предзнаменованиях, возвещавших о грядущем поражении французов. Они сообщают, что вороны летали над головой французов, а голуби садились в лагере Ги де Намюра. Ручной волк внезапно прыгнул Роберу Артуа на горло, а его лошадь трижды встал на дыбы, как бы отказываясь идти вперед. Под их возвышенным пером Кортрейк становится фламандским Бувином. Однако некоторые рыцари могли помнить о катастрофе при Мансуре[224] и смерти отца Робера Артуа. Его сын во всем походил на него: стремительностью, дерзостью, презрением к врагам, а также тем, что никогда не был побежден.

Шателен де Ленс, все еще запертый в крепости Кортрейка, пустил огненные стрелы, чтобы обозначить позицию фламандцев. Роберт Артуа отправил своих маршалов на разведку местности. Они думали, что одно их появление вызовет страх в рядах противника. Но что они увидели? Стена лучников и пехотинцев, которые ждали с поднятыми goedendag[225]. Это был первый сюрприз, и Роберу Артуа посоветовали отложить сражение до следующего дня, так как ополченцы, не имея достаточного количества продовольствия, сами разойдутся.

— Мы превосходим их числом, — резко ответил Роберт, — мы верхом, они пешком; у нас хорошее оружие, у них его нет, и что мы не двинемся на наших врагов, уже застывших от ужаса!

Французы перегруппировались в три отряда: первый под командованием Робера Артуа, второй — коннетабля де Неля и третий — графа Сен-Поля[226]. Французские лучники и арбалетчики начали интенсивный обстрел и фламандцы начали отступать. Один из рыцарей окликнул Робера Артуа:

— "Сир, эти негодяи сделают все за нас, пока им принадлежит честь дня! Что останется дворянам?

Другие, более мудрые или лучше разбирающиеся в тактике, советовали ему подождать, пока лучники не потеснят фламандцев, прежде чем вводить в бой кавалерию. Коннетабль придерживался такого же мнения.

— Клянусь дьяволом, — прорычал Роберт, — это советы ломбардских менял, а у вас, коннетабль, все еще шкура волка!

Он нанес это оскорбление Раулю де Нелю, потому что дочь последнего вышла замуж за сына графа Фландрии.

— Сир, — ответил констебль, — если вы пойдете туда, куда иду я, вы пойдете гораздо быстрее.

То, что последовало за этим, было точным повторением битвы при Мансуре, а также, к сожалению, предвестием Креси и Азенкура. Коннетабль и его "баталия" мчались как черти, расталкивая французских пехотинцев, которые отбирали победу у рыцарей! Увлеченные своим порывом, они прорвали фламандские окопы и прорвались сквозь их ряды. Рауль де Нель бросился на Вильгельма фон Юлих и сбил его с лошади. На какое-то время считалось, что знамя Фландрии пало. Воспользовавшись этим, шателен де Ленс совершил вылазку из замка и обошел корпус Ги де Намюра. Фламандцы, видя, что их атакуют с двух сторон, начали отступать. Некоторые беглецы бросились вплавь через Лис. Ги де Намюр, повернувшись в сторону аббатства Нотр-Дам де Грёнинг, вдруг вскрикнул:

— Святая Царица Небесная, помоги мне в этой опасности!

Этот призыв возродил мужество фламандцев. Французов выбили из лагеря и загнали в болото у ручья. Там погибли коннетабль де Нель, Жак де Сен-Поль, который льстил себе, что блестяще отомстит за резню в Брюгге, и хранитель печати Пьер Флот. Вильгельм фон Юлих покинул сражение весь в ранах. Однако его оруженосец поднял знамя господина и стал кричать «Юлих всё ещё здесь». Французские военачальники посчитали, что победа была уже достигнута, поскольку коннетабля видели смело прорвавшимся через фламандские линии. Не понимая, что происходит, Робер Артуа хотел довершить разгром. Его предупредили, чтобы он остерегался рва, прикрытого ветками. Он закричал:

— Пусть мои последователи следуют за мной!

И этот безумец повел отряд прямо в ров. Он так хорошо пришпорил своего коня, что перескочил через него и захватил знамя Фландрии. Но в дело вступили goedendag. Сброшенный на землю, окруженный врагами, он закричал:

— Я сдаюсь! Я сдаюсь! Я граф Артуа!

Они сделали вид, что не понимают и убили его. Ги де Намюр прибыл слишком поздно, чтобы спасти его жизнь. Весь отряд Артуа постигла та же участь. Рыцари, увлекаемые галопом своих коней, падали в ров и гибли, не сумев подняться. "Баталия" графа де Сен-Поль осталась на месте и не вступила в сражение. Граф Ангулемский[227] умолял Сен-Поля отомстить за своего брата и Роберта Артуа. Сен-Поль отказался. Тогда Ангулемский и его друзья бросились вперед. Они были отброшены, но, по крайней мере, спасли свою честь. Когда они вернулись назад оказалось что, Сен-Поль и его люди сбежали. Оставалось только отступать, избегая засад. Фламандцы вышли за линии своих окопов и расправились с десятью или двенадцатью тысячами французских пехотинцев, бежавших через рытвины и заросли.

"С вершины башен нашего монастыря, — говорит Жиль де Мюзис, — мы могли видеть, как французы бежали по дорогам, через поля и изгороди, в таком большом количестве, что нужно было видеть это, чтобы поверить. В окрестностях нашего города и в соседних деревнях было такое множество рыцарей и воинов, измученных голодом, что смотреть на них было страшно. Они отдали свои доспехи за хлеб, но большинство из них так дрожали, что от ужаса не могли положить его в рот".

Поле Groeninghe было покрыто погибшими и ранеными. С них сняли доспехи и оставили голыми на земле. Золотые шпоры рыцарей расценивались как символический приз. Были собраны мечи, копья и щиты. Богатые шатры, возведенные на холме Моссенберг, предметы обихода и блюда, которые в них хранились, стали общей добычей. Знамена, некоторые из которых были прославленными, были собраны и переданы Ги де Намюру и Вильгельму фон Юлих. На следующий день монах из Уденаарде смиренно попросил у них разрешения похоронить Роберта Артуа, которое они дали. Монах нашел тело Роберта, пронзенное тридцатью ударами. Он похоронил его, как мог, в своем бедном монастыре. Но соратники Роберта продолжали лежать в траве Groeninghe. Как писал Примат в своей великой хронике: "И вот, к великой скорби, все обнаженные тела стольких знатных людей остались на месте, лишенные погребения. Звери полевые, псы и птицы пожирали их".

Победа при Кортрейке уничтожила фракцию "лилиеардов". Гент триумфально приветствовал Ги де Намюра. Но его задача была выполнена лишь наполовину. Теперь речь шла об освобождении мест, которые все еще удерживались французами. Лилль капитулировал 6 августа. Вскоре знамя с изображением льва заменило знамя с лилиями в Дуэ и Бетюне. Фламандские отряды выстроились вдоль границы с Артуа, и стали совершать частые набеги на сопредельную территорию. Филипп Красивый попал в очень тяжелую ситуацию; у него не было армии; его казна была пуста; конфликт с Бонифацием VIII, усугубленный катастрофой при Куртрее, достиг своего апогея.

V. 1303 год, переломный год

Кортрейк нанес удар по самомнению французов, бывших убежденными в непобедимости своего оружия. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать "Chronique métrique" Жоффруа Парижского[228]. Будучи священнослужителем, возможно, даже клириком королевской администрации он видимо знал людей, которых упоминает в хронике, причем некоторых из них — близко. Он как бы с удовольствием подчеркивает высокомерие и хвастливость Робера Артуа и в значительной степени воспроизводит диалог между графом и коннетаблем, заменяя последнего Пьером Флотом. Он сравнивает поражение при Кортрейке с поражением при Ронсвальсе: Карл Великий оставался в умах людей, и, возможно, "Песнь о Роланде" все еще читали. Он пишет, что элита французского рыцарства подвергла себя "позору и смерти" в этой жестокой схватке, которая, по его мнению, была даже не настоящей битвой, а резней:

И как снопы в августе

Они легли из конца в конец.

Он сожалеет о том, что хорошее зерно уже сжато, а королевство Франция осталось лишь с мякиной. Он упрекает Филиппа Красивого в том, что тот позволил разорить себя банкирам Бише и Муше и обмануть своих "придворных рыцарей", то есть членов своего совета, которых он винит в несчастьях королевства. Он говорит, что Франция "превратилась в притчу" из-за отсутствия лидера, глупой веры и жадности:

Но с нами так много советов

Что вы теряете аллилуйю!

И он предлагает королю вернуть бразды правления, изгнав "законников", которые предают и обкрадывают его. Об этом, конечно, говорили между собой парижские буржуа и дворяне, разочаровавшиеся в своих амбициях. Они ненавидели окружение короля. Считалось, что король позволял маневрировать собой, как "девственница", и попусту тратил время на охоту на оленей. Кроме того, ужасная зима обрушилась на королевство и усилила страдания бедняков. Жоффруа Парижский рассказывает, что вино замерзало в бочках, что ягнята, овцы и "другие жирные животные" в изобилии умирали на полях, в амбарах и канавах, а несчастных людей находили замерзшими в своих постелях. Так начался 1303 год. Когда наступала оттепель, лед, который несли реки, раскалывал корпуса транспортных судов, ломал мосты и разрушал мельницы.

Жоффруа Парижский не упоминает, что в конце лета 1302 года Филипп Красивый попытался стереть "позор" Кортрейка. Не успели ему сообщить о катастрофе, как он созвал баронское ополчение и их вассалов. До этого момента операции по частичной мобилизации проводились в первую очередь баронами и рыцарями-баннеретами и контролировались бальли и сенешалями. На этот раз непосредственную ответственность несли судебные исполнители и сенешали. Потери среди французских баронов были значительными, и неизвестно, кто благополучно вернулся из под Кортрейка. В конце июля 1302 года были призваны под знамена в основном общинные ополчения. Логично было выстроить пехотинцев перед фламандской пехотой. Филипп Красивый понимал, что на грязных равнинах Фландрии перед лучниками и пехотинцами с goedendag тяжелая французская кавалерия не приносит никакой пользы, кроме бедствий. Но у французского ополчения, которое до сих пор презиралось и рассматривалось как вспомогательное войско, годное лишь для выслеживания противника и охраны лагерей, не хватало опыта. Кроме того, сильно ощущалось отсутствие компетентных военачальников. Тем не менее, во главе этой импровизированной армии король поставил нового коннетабля Готье де Шатийона[229]. 29 апреля 1303 года он находился в Аррасе. Оттуда он отправился в Витри, расположенный в двух лье от Дуэ. Каков был его план, если он у него был? Ги де Намюр и Вильгельм фон Юлих ожидали нападения и подготовились соответствующим образом. Фламандцы были полны отваги; они больше не боялись французов, и равнина Витри напоминала равнину Groeninghe с ее зарослями, рвами и ямами. Каково же было их удивление, когда к ним приехали парламентарии! Король Франции хотел вести переговоры, а не воевать! Но зачем он привел эту огромную армию? Полномочные представители встретились в разрушенной церкви. Фламандцы потребовали освободить Ги де Дампьера. В этом случае сыновья графа взяли на себя обязательство совершить заморское паломничество с пятью сотнями рыцарей. Кроме того, на месте битвы при Кортрейке будет основан монастырь. Французы потребовали признать короля сюзереном Фландрии и восстановить его полные права и владения. Кроме того, он оставил за собой право наказывать нарушителей спокойствия, обещая при этом оставить их в живых.

— Что, — ответил один из фламандцев, — нам разрешили бы жить, но после того, как будут разграблено наше имущество и замучены наши друзья! Раз так, то передайте королю, что мы здесь для того, чтобы сражаться с ним, а не для того, чтобы выдавать наших соотечественников!

Но Филипп Красивый, само собой разумеется, не собирался вести серьезные переговоры. Как обычно, он хотел лишь запутать своего противника и выиграть время. Присутствие в Витри такой большой армии показало, что Франция на самом деле не была побеждена. Он также полагался на противоречия между фламандцами, на соперничество между городами и графской властью, на соперничество между патрициями и торговцами, и считал, что их союз чисто временный, и что как только опасность минует, внутренняя борьба возобновится. Поэтому кажущаяся инертность его армии была лишь притворством; врага нужно было убедить в его ложном превосходстве. Но Филипп Красивый не был полностью уверен ни в ополчении, ни в своих собственных талантах. Более того, он не мог позволить себе проиграть битву, из которой Бонифаций VIII немедленно извлек бы выгоду. Однако стремительный Вильгельм фон Юлих предложил атаковать лагерь Витри. Ги де Намюр не мог помешать ему строить лодки для переправы через реку Скарп. Но 20 сентября пришло шокирующее известие, что король покинул свой лагерь и отступил. В глазах французского общества в этом добровольном, но бесславном отступлении обвинили псевдозаговор, затеянный королем Англии против Филиппа. Никто не понимал цели этой военной демонстрации. Они видели только "позор" и цену, которую придется заплатить в виде новых налогов. Еще менее было понятно почему король позволил фламандцам напасть на сеньоров де Авен, союзников короля, вторгшись в Эно и Голландию.

Однако и фламандцы находились под властью иллюзий, считая что они победили. В их рядах уже наметился разлад. Вильгельм фон Юлих поссорился с Ги де Намюром и удалился в замок Рупельмонде, как Ахилл в свою палатку; примирить их было трудно. Население было все больше недовольно диктатом города Брюгге, который правил от имени Ги де Намюра и, чаще всего, занимал его место. Вернувшись в Париж, Филипп Красивый готовил свою месть, одновременно ведя борьбу против Бонифация VIII, которого он больше всего опасался. Самой сложной для решения и самой мучительной проблемой оставалась финансовая. Налогоплательщиков только что обложили пятидесятым налогом, т. е. двадцатью фунтами с тысячи, установив более высокий взнос с движимого имущества, оставив королевским чиновникам определять основу этого налога и получать столько, сколько они могли. В начале 1303 года нехватка денег была такова, что пришлось возобновить налоговый сбор. Налогоплательщики должны были платить одну пятую часть дохода от недвижимости (двадцать фунтов стерлингов в процентах). Движимый доход уменьшился на одну двадцатую часть. Те, у кого доход от движимого имущества составлял менее пятисот ливров, или доход от недвижимости составлял менее ста ливров, освобождались от уплаты налога. Тем не менее, король должен был взять на себя обязательство не увеличивать в течение того же года никаких других податей в какой бы то ни было форме. Но секретные инструкции, адресованные судебным исполнителям, предписывали им требовать более высокие ставки, чем те, которые были предусмотрены постановлением. Дворянин, имевший пятьдесят фунтов земельного дохода, должен был платить половину, но вдовы с детьми платили только четверть. Собственность также будет облагаться налогом в размере одной пятидесятой ее стоимости. Простолюдины, владеющие движимым имуществом на сумму от пятидесяти до пятисот ливров, платили одну пятидесятую часть. Те, у кого было от двадцати до ста фунтов недвижимости, отдавали десятую часть. Королевским чиновникам было рекомендовано действовать осторожно: "Вам следует, — писал им король, — говорить с народом ласковыми словами и показать ему, как велико неповиновение, бунт и ущерб, который наши подданные во Фландрии нанесли всем и нашему королевству; вы также должны прекратить эти сборы при малейших вспышках недовольства и волнениях людей; покажите им, как с помощью этих финансовых сборов они будут избавлены от опасности для себя, избегут расходов на лошадей и другие вещи, и смогут продолжать управлять своим имуществом и продавать свои товары." В отношении баронов он также рекомендовал вежливость и "изящные слова", но при этом предписывал составить список непокорных, чтобы "мы могли прибегнуть к совету, чтобы вернуть их" (к лучшему пониманию их долга).

Ордонанс от 29 мая 1303 года также предписывал облагать налогом дворян с доходом в пятьдесят ливров. Простолюдины, владевшие менее чем ста фунтами, должны были служить лично. Однако король, желавший "покоя своему народу", разрешил откупаться от военной службы.

В то же время Филипп Красивый реорганизовал свою армию. Ему удалось навязать идею военной службы, которую должен нести перед нацией каждый трудоспособный мужчина, знатный или простолюдин. Но что бы он сделал с множеством плохо оснащенных, плохо вооруженных бойцов, лишенных опыта и боевого духа? Он установил срок службы в четыре месяца, отменив таким образом карантен — службу, ограниченную сорока днями, которая сыграла такие неприятные шутки с его предшественниками. Он обязал дворян служить лично, предоставить замену или откупиться. Простолюдины должны были содержать и снаряжать шесть "пеших сержантов" на каждые сто домов. Эти люди не должны были быть оборванцами, набранными наугад, а "наиболее адекватными и лучшими, которых можно было найти в приходах, или в других местах, если тех, что были в приходах, было недостаточно; они должны были быть вооружены доспехами и кольчугами или стеганными гамбезонами, щитами и копьями; и из шести человек должно было быть два арбалетчика". Важно понимать, что простолюдины шли на войну не в самом хорошем расположении духа. В случае неудачи, если они не могли бежать, их убивали, в то время как рыцарей брали в плен за выкуп и поэтому обычно их щадили. Более того, как мы видели при Кортрейке, пренебрежение рыцарей к пехоте закончилось катастрофой. Но Филипп Красивый намеревался положить этому конец.

На границах Фландрии борьба продолжалась с переменным успехом. Весной 1303 года Вильгельм фон Юлих не смог взять Сен-Омер, но коннетабль Готье де Шатильон отказался решительной битвы. Воспользовавшись его отступлением, фламандцы сожгли Теруанн и восемьдесят деревень в его окрестностях. Они грабили пшеничные поля и вырубали деревья. Затем они осадили Турне. Филипп Красивый снова мобилизовал силы. Его армия собралась в Перонне. Фламандцы думали, что им предстоит поход к Шельде, тем более что король принял командование. Они приготовились к битве. И снова они увидели не копья и знамена Франции, а полномочных представителей Филиппа во главе с графом Савойским[230]. Король предложил перемирие и он предложил освободить Ги де Дампьера. Было ясно, что фламандцы были заинтересованы в том, чтобы отклонить это предложение и сражаться. Однако их привязанность к старому пленному графу взяла верх. Осада Турне была снята; это была огромная ошибка, но, как мы уже говорили, фламандцы считали себя непобедимыми; они открыто насмехались над бессердечием Филиппа. Однако, сам того не замечая, король переламывал ситуацию в свою пользу, причем во всех отношениях! Игра, которая велась в Италии, была для него не менее важна, чем фламандское восстание, если не более. Ногаре был в Риме, вот-вот должно произойти нападение на Папу в Ананьи. Вскоре Филипп узнал о пленении и смерти Бонифация VIII. Исчезновение этого грозного противника стоило победы. Отныне вселенское верховенство Пап ушло в прошлое; никто из преемников Бонифация не посмеет вмешиваться во внутреннюю политику королевств; государи будут единственными хозяевами и судьями своих стран; они больше не будут рисковать отлучением и лишением владений, как покойный Педро III Арагонский или Фридрих Гогенштауфен. Там, где некогда могущественный император потерпел поражение, король Франции добился успеха, не пролив ни капли крови: он даже не был виновен в смерти вспыльчивого Папы. Парижане ненавидели Бонифация. Говорили, что он умер от ярости, грызя свои собственные руки! То, о чем говорит Жоффруа Парижский, выражается следующим образом:

Для него было пророчество.

Что было сказано о

Нем, то исполнилось.

То есть, что он вошел

Как лиса и правил

Как лев, и как собака умер.

3 октября 1303 года Филипп созвал собрание своих баронов и прелатов в Шато-Тьерри. Собрание оказалась меньше, чем он надеялся. Тем не менее, несмотря на свои обещания, он издал указ о выделении новой субсидии, чтобы покончить с Фландрией. Он также возложил на прелатов и сеньоров обязанность содержать вооруженного человека в течение четырех месяцев 1304 года и подтвердил обязанность простолюдинов обеспечивать шесть сержантов на каждые сто домов. Взамен он обязался чеканить полновесные деньги. Чтобы навязать это новое условие своим подданным, он совершил длительное путешествие по своему королевству, вплоть до Лангедока. Это был самый верный способ вернуть свою популярность и укрепить верность народа. В то же время его послы укрепляли союз с Авенами графами Эно, чье графство граничило с Фландрией, образуя непрерывную линию обороны вместе с французскими территориями.

Ги де Дампьер был освобожден из Лувра. Он вернулся в свои земли. Фламандцы приняли его со слезами радости; они забыли, что когда-то ненавидели его власть и делали все, чтобы погубить его. Графу Ги было уже за восемьдесят; тюрьма и несчастья отняли у него все силы, а главное, перед отъездом во Фландрию его содержали в тюрьме! Его освобождение было условным. Он обещал вернуться в тюрьму, если ему не удастся навязать мир своим подданным. Фламандцы слишком любили его, чтобы раздражаться из-за его стремления примирить их с королем. Они не обратили на это внимания. Верный своей клятве, старик заявил о своем намерении вернуться во Францию. Его сыновья и друзья пытались отговорить его. Они сказали ему, что его клятва, вырванная у него принуждением, ничего не стоит.

— Я так стар, — ответил он, — что готов умереть, когда это будет угодно Богу.

Как и Регул[231], он уехал в Париж и вернулся в свою тюрьму, чтобы умереть. Филипп Красивый все же попросил продлить перемирие. Фламандцы негодовали. "Фландрский лев не должен больше дремать", — сказал один из них. Однако фламандский лев проснулся поздновато: за время его сна Филипп Красивый восстановил армию, одержал победу над Папой Римским и полностью изолировал эту равнинную страну. Подходил к концу 1303 год, отмеченный впечатляющим подъемом.

VI. Монс-ан-Певеле

Филипп Красивый не был выдающимся полководцем, точнее, он не любил войну, зная по опыту и инстинкту, что великие сражения не разрешают конфликты по-настоящему. Тем не менее, нельзя отказать ему в определенном стратегическом таланте. Кампания 1304 года хорошо известна с военной точки зрения, хотя морской победе при Зерикзее[232] не придается должного значения. По мысли короля, целью было одновременное поражение морских и сухопутных сил Фландрии, что означало комбинированную операцию, требующую огромных для того времени усилий и синхронизации, которой было трудно достичь из-за несовершенных средств передачи информации. Но, зная топографию и двойственный характер Фландрии, он предполагал, что разгром флота противника деморализует армию Жана Намюрского. И действительно, эффект неожиданности был полным, если не решающим, в битве при Монс-ан-Певеле.

Армия Филиппа вошла в Турне 9 августа 1304 года. Король пересек Шельду и направился в сторону Орхиса. Затем, развернувшись, он направился по дороге в Дуэй. Фламандская армия находилась тогда в Понт-а-Марк. 13 августа передовые части (как всегда, лучники и арбалетчики) были на месте. Они готовились к битве, для которой ждали сигнала. И снова, в решающий момент, прибыли парламентеры попросившие поговорить с Жаном Намюрским. Они явились с мирными предложениями. Переговоры начались всерьез. Нет нужды говорить, что фламандцы стремились к миру, несмотря на свой искренний патриотизм и воинственность: но война закрывала мастерские и разрушала торговлю! Фламандские уполномоченные потребовали, чтобы французский король признал их свободы и ограничил свои требования по компенсации. Французы не отвергли эти предложения, но потребовали чрезмерной компенсации. Утверждая, что с такими переговорами нельзя спешить, они предложили трехдневное перемирие (13–15 августа). Перемирие было принято. Фламандцы не подозревали, что Филипп Красивый просто ждал новостей с морского фронта, то есть предстоящего морского сражения.

Граф Эно и Голландии[233] (союзник Франции) был блокирован в Зерикзее фламандским флотом. Его сын Вильгельм[234] привел ему подкрепление в 1.000 человек, которые из-за отсутствия военных кораблей застряли в Шидаме. Французский флот, которым командовал адмирал Ренье Гримальди[235], высадил войска Вильгельма и отплыл в сторону Зеландии. Флот состоял из восьми галисийских кораблей, тридцати нормандских кораблей, которые привел капер Пайе д'Огр (или Педрог), и одиннадцати галер, то есть около пятидесяти судов. Плавание вверх по Шельде было трудным для тяжелых кораблей, которые приходилось буксировать лодками. Ночью костры, зажженные на мачтах, предупредили осажденных о приближении помощи. Порт Зерикзее был блокирован дамбой, которую защищал фламандский флот, который был намного многочисленнее французского. Перспектива сражаться четыре к одному не обескуражила французов. Педрог расположил свои корабли в три шеренги: пятнадцать в первой линии, пятнадцать во второй и четырнадцать в третьей. Гримальди выстроил свои одиннадцать галер позади кораблей. Гийом Гиар[236], который, очевидно, опрашивал свидетелей битвы, дает восторженное и точное описание флота Педроги и Гримальди в своей "Chronique des Royaux Lignages". Гийом Гиар — профессиональный воин и знаток военного дела. Он использует эпические акценты, чтобы передать боевой дух, описать корабли, ощетинившиеся копьями, луки с натянутыми тетивами и арбалетчиков, расставленных по бортам.

Но, говорит он, и мы охотно ему верим, фламандцы были настроены так же решительно; они были, по его выражению, "столь же пламенны в войне, как и угли". Их лидер, Ги де Намюр, не стал дожидаться нападения французов, несмотря на советы, которые ему давали. Со своим флагманским кораблем во главе, он искал поединка, который был немедленно принят Педрогой, вышедшим ему навстречу с четырьмя кораблями. Французские корабли продвинулись вперед на отмели (прилив был пропущен!). На них сразу же напали со всех сторон. Стрелы летели, как снежинки, — писал Гийарт, — они шуршали, как пчелы в рое": такое невозможно выдумать! Оказавшись в обороне, французские корабли прибегли к старой доброй тактике превращения флота в плавучую крепость. Связанные бок о бок толстыми тросами, корабли образовали платформу, на которой они сражались, как в поле. Фламандцы тщетно пытались атаковать этот блок; каждый раз, когда они пытались это сделать, их отбивали. Напрасно они пытались поджечь его, подталкивая к нему брандеры: ветер сдувал их обратно к их собственному флоту, нанося серьезные повреждения. Педроге воспользовался беспорядком, чтобы выделить несколько отрядов и взять на абордаж один из самых красивых фламандских кораблей под названием "Orgueilleuse". Однако Ги де Намюр атаковал три галисийских корабля с семью "жесткими и надменными" судами. Наконец он захватил их, но они были завалены трупами и полуразрушены. Наступала ночь. Не было ни победителя, ни проигравшего. Около полуночи Педроге нагрузил два корабля смолой и, воспользовавшись нарастающим приливом, направил их в середину вражеского флота. Свет костров давал направление французам, корабли которых оставались во мраке. На рассвете фламандские корабли были рассеяны. Именно этот момент был выбран адмиралом Гримальди для атаки. Одиннадцать его галер, на веслах, мчались как скачущие кони. Они атаковали, топили или захватывали отдельно стоящие корабли один за другим. Когда Ги де Намюр увидел это, он собрал небольшую флотилию и двинулся к галерам Гримальди. Флагманская галера уже была близка к гибели, когда на помощь прибыл Педрога со своими большими кораблями. Четыре из них напали на корабль Ги де Намюра, который сначала отказался сдаться, но в итоге был захвачен и переведен на галеру Гримальди, что спасло ему жизнь. Французы безжалостно расправлялись с побежденными, выбрасывая их за борт после того, как перерезали им горло. Таким образом они отомстили за убийства в Брюгге и резню под Кортрейком. В конце концов, устав от убийств, они захватили три тысячи пленных для получения выкупа. Когда они высадились в Зерикзее, то обнаружили, что лагерь осаждающих покинут. После этой блестящей победы, в основном благодаря тактическому превосходству Гримальди, фламандцы поспешно эвакуировались из Голландии, единственным хозяином которой остался граф Эно. Оставив Педрогу в Кале, адмирал Гримальди высадился в Булони и отправил Ги де Намюра в Париж. Затем со своими пешими воинами он отправился к армии Филиппа Красивого.

Это была морская прелюдия к битве при Монс-ан-Певеле. Известие о поражении при Зерикзее, похоже, не деморализовало фламандцев; напротив, оно усилило их пыл к борьбе и желание отомстить. Только Жан де Намюр знал о последствиях: блокада Фландрии теперь была завершена, а флот, на оснащение которого было затрачено так много средств, уничтожен или захвачен. Но он надеялся восстановить ситуацию путем большой победы на суше. Что касается Филиппа Красивого, то его престиж был поставлен на карту. Именно поэтому, несмотря на свою военную неумелость, он встал во главе армии. Он один навязывал свои взгляды и мог предотвратить новый Кортрейк. Мы видим, что этот человек, который был настолько скрытным, своими действиями, без каких-либо сенсационных заявлений, передает нам суть своих мыслей и плоды своих размышлений.

И снова фламандцы были поражены тем, что французы отказались сражаться и начали отступать. Они обвинили короля в трусости. Однако, король навязывал им свою волю. Он знал, что болотистые равнины не подходят для его кавалерии. Поэтому он решил выбрать более благоприятную местность и двинулся в сторону Монс-ан-Певель. Его намерение кажется тем более ясным, что он остался в арьергарде, чтобы избежать стычки, которая могла бы перерасти в сражение. Фламандцы следовали на небольшом расстоянии. Обе армии разбили лагерь, но ночью французы установили свои баллисты — огромные арбалеты, способные пронзить несколько человек! Филипп Красивый не сомневался, что его противник нападет первым в своем стремлении покончить с ним. Он также знал, что Жан де Намюр не мог позволить угаснуть фламандскому энтузиазму: его ополченцы не выдержат войны на истощение… Де Намюр принял меры предосторожности. Он выстроил свои повозки в ряд, думая, что они помешают французским всадникам атаковать тыл его армии. Перед рассветом фламандцы заняли позицию: справа — брюггцы с Филиппом де Дампьер, графом Теано[237], в центре — ополчение Кортрейка, Лилля и Ипра с Вильгельмом фон Юлих, слева — Гент с Жаном де Намюр.

Солнце встает 18 августа 1304 года, и день уже кажется жарким. Фламандцы атакуют. Сразу же начинается бой между арбалетчиками и лучниками. Они осыпают друг друга стрелами. Баллисты вступают в бой, нанося серьезные потери в первых рядах противника. Фламандцы бросаются к машинам, но получают отпор. Примечательно, что все французы, пешие и всадники, носят белый шарф: по приказу короля, который предвидел рукопашное побоище между одинаково вооруженными бойцами. Пехотинцы отходят в сторону, чтобы пропустить рыцарство с копьями наперевес. Последним не удалось сдвинуть с места глубокую массу фламандцев. Они отступают под градом стрел. В это же время другой кавалерийский отряд совершил обходной маневр и напал на фламандцев сзади, но наткнулся на повозки и их защитников. Филипп Красивый почувствовал, что судьба колеблется. Он берет на себя командование главным кавалерийским отрядом и атакует. Его присутствие воодушевляет даже старых вояк. На мгновение ему угрожает опасность быть убитым. Фламандцы окружают его и сбрасывают с коня. Братья Жантийи, два буржуа из Парижа, помогли ему сесть в седло. Он потерял свой шлем с золотой короной. Ему дают простую железную капеллину[238]. Взбешенный унижением, он хватает топор и бросается в бой, как его предок Филипп Август при Бувине. Он рубит врагам руки и головы. Рыцари и сержанты собираются вокруг него. К нему устремляются не только знатные сеньоры и бароны, но и ополченцы из королевских городов и сельских общин, снаряженные своими приходами. Героический король окружен верными людьми! Знамя с королевскими лилиями развевается над ними. Ожесточение достигло своего апогея. Но люди узнают друг друга по белым шарфам, они помогают друг другу и подбадривают друг друга. Король подает пример. По всему войску пронесся клич: "Король сражается! Король сражается!" Фламандцы отступают, но не бегут, хотя их тыл теперь под угрозой. Жара стоит неимоверная, пот смешивается с кровью. Филипп Красивый замечает замешательство в рядах противника. То тут, то там он видел первые группы убегающих. Затем, чувствуя, что настал момент совершить решающий удар, он собрал свою конницу и атаковал так яростно, что прорвал строй фламандцев. Вильгельм фон Юлих яростно сопротивлялся. Он был убит на месте и обезглавлен, а его голову на конце пики доставили Филиппу Красивому. Затем наступила ночь и суматоха: преследование беглецов, захват пленных, стремительная расправа над сопротивляющимися.

Но вот два красноречивых свидетельства подвига Филиппа Красивого, чья бесстрашие решила его победу. Первый — от воина Гиара[239], который знал, о чем говорит, когда речь шла о подвигах:

Au roi! Au roi! J'à (déjà) sera pris!

Le roi et ceux qui l'environnent

Oient le cri que Flamands donnent;

Aux plus hardis la couleur mue;

Le roi saute la tête nue:

Son bassinet en son chef lance;

Vers Morel, son cheval, s'avance,

Qui fut grand et fort et planier,

Depuis lors n'en prit nul denier

Et jamais il ne l'aima tant!

Jacques et Pierre Gentian,

Deux bourgeois de courtois lignage,

Nés à Paris qui tout leur âge

En mainte place servi l'eurent,

À cette heure à l'étrier furent,

Tant qu'il fut à cheval sailli.

À la première fois faillit (tomba)

Le bon roi, qui trop se coita (éperonna);

Mais à l'autre, si exploita (combattit)

Par grande force et par isnèle (précipitation),

Fut le chef sans heaume en la selle.

Autour de lui, certains en sommes,

N'avait pas plus de cinquante hommes…[240]

И второе — от Жоффруа Парижского:

Si ne fut la grande prouesse

Du roi quand se vit en détresse.

Comme de tous plus beau fut,

Autant il eut lors de vertu

Plus que nulle autre personne;

Chacun le témoigne et le sonne (le répète)[241].

24 августа Филипп осадил Лилль. Город капитулировал 24 сентября, отчаявшись получить помощь. Жану де Намюр потребовалось более месяца на восстановление армии, которая прибыла слишком поздно. Ему оставалось только попросить мира.

VII. Атисский мирный договор

Соглашение о прекращении военных действий было заключено на следующих условиях: вольности фламандских городов будут соблюдены; пленные с обеих сторон будут освобождены; королю Франции будет выплачена военная компенсация, сумма которой не превысит 800.000 ливров и будет определена комиссией, состоящей из четырех фламандцев и четырех французов; Лилль и Дуэ будут переданы в качестве залога компенсации. Эти условия были обнадеживающими для побежденных в Монс-ан-Певеле и осажденных в Лилле. Было ясно, что Филипп Красивый отказывается от своего первоначального плана аннексии Фландрии. Он намеревался восстановить свои полные права сюзеренитета над этим графством, не отменяя власти Дампьеров: старого графа Ги и его старшего сына Роберта де Бетюна, все еще находившихся в плену, и Жана де Намюра, их представителя. Сопротивление и мужество фламандских повстанцев сыграли свою роль. Филипп Красивый унаследовал от своих предшественников-королей из династии Капетингов способность быстро адаптироваться к изменившимся условиями быть реалистом: оставив в стороне вопросы чести и славы, он знал, как отказаться от своих первоначальных позиций или их изменить в свою пользу. Следует отметить, что он сделал или хотел сделать с Фландрией то же, что и с Гиенью. Однако почти полное восстановление владений английского короля было оправдано необходимостью Филиппа Красивого обеспечить нейтралитет Эдуарда I. Ему посчастливилось превратить этот нейтралитет в союз: Эдуард послал двадцать своих кораблей для участия в кампании 1304 года! Дампьеры, конечно, не имели такого значения, как король Англии. Однако было необходимо срочно положить конец этой войне, которая разоряла государство и доводила фискальный гнет на население до предела. Филипп Красивый хотел окупить свои затраты. Отныне военачальник, чья храбрость приводила армию в восторг, мог уступить место переговорщику.

Комиссия из восьми членов провела свое заседание, как и планировалось, в начале декабря. Фламандскими посланниками были Жан Куик, Жан д'Эскорне, Жерар де Моор и Жерар де Соттегем, все рыцари: у торговцев не было представителей. Полномочными представителями короля были графы д'Эврё и Дре, герцог Бургундии и граф Савойи, другими словами, очень знатные сеньоры. Это были люди одного сословия, они говорили на одном языке. Весьма вероятно, что переговоры были бы более деликатными, если бы делегатами были буржуа или патриоты типа Пьера Конинка; без сомнения, они даже не увенчались бы успехом. Филипп Красивый обязался ратифицировать решения комиссии, однако он добавил двух своих советников: Жиля Айселена[242] и Пьера де Морне[243]. Он также обещал восстановить торговлю с Фландрией, как только мирный договор вступит в силу: такая перспектива могла только радовать купцов и ремесленников городов и, как следствие, облегчить их положение. Несмотря на эти предложения, работа комиссии застопорилась, поскольку, судя по всему, каждый из пунктов договора подвергся ожесточенным дебатам. Само собой разумеется, что французские полномочные представители не были действительно свободны в принятии решений, они должны были доносить и выполнять волю короля. Соглашение было наконец достигнуто, но смерть Ги де Дампьера в тюрьме в Компьене 7 марта 1305 года задержала подписание договора. Однако Филипп Красивый без промедления освободил Роберта де Бетюна, который затем принял титул графа Фландрии. Фламандцам разрешили устроить пышные похороны соратника Святого Людовика; они почтили его останки, даже если не поддерживали его при жизни! Старик, несмотря на свои несчастья, все же сохранил самое необходимое; он оставил сыну почти нетронутое наследство.

Мирный договор был подписан в Атис-сюр-Орж в июне. Филипп Красивый вернул Роберту де Бетюну его вотчину. Он даже вернул ему города, взятые во время кампании 1304 года, а именно: Лилль, Дуэ и Орхи. Однако в качестве платы за это примирение новый граф Фландрии должен был выплатить 400.000 фунтов в качестве военной компенсации за четыре года, предоставить ренту в 20.000 фунтов на свое личное имущество и финансировать содержание пятисот человек на службе короля. Кроме того, стены Брюгге, Дуэ, Гента, Лилля и Ипра должны были быть снесены и никогда не отстраиваться. Брюгге должен был быть наказан за резню 1302 года, отправив три тысячи человек в паломничество. В качестве гарантии договора замки Лилль, Дуэ, Бетюн, Кассель и Кортрейк будут заняты людьми короля. Что касается "лелиартов", то им будет выплачена компенсация за потери, которые они понесли, служа королю. Наконец, Робер де Бетюн был быть подвергнут отлучению от церкви в случае невыполнения договора.

Это должно было заранее поставить графа Роберта в трудное, если не невыносимое, положение. Учитывая "свободы" фламандских коммун, было важно, чтобы договор был принят олдерменами, но сами они находились под строгим контролем. Не нужно было быть великим пророком, чтобы догадаться, что условия договора создаст серьезные проблемы, которые Робер де Бетюн не смог разрешить. Филипп Красивый был слишком проницателен и опытен, чтобы не учесть эту ситуацию. Поэтому интересно, какова была его цель. Я считаю, что, как это было в его манере, он зондировал почву. Два посланника короля отправились во Фландрию, чтобы получить присягу олдерменов. В нескольких городах обещания и красивые слова оказались бесполезными, хотя от простых людей пытались скрыть основные положения договора. Вскоре договор вызвал всеобщее возмущение. Его называли "договором несчастья", "договором беззакония". Люди хотели мира, но четырех полномочных представителей обвинили в измене, причем настолько, что они больше не осмеливались возвращаться в свою страну, опасаясь за свою жизнь. Дворян и патрициат также обвиняли в заключении сговора с французами для угнетения торговцев и в том, что они продались "лелиартам". Роберт де Бетюн, который обещал вернуться в свою тюрьму, если договор не будет одобрен коммунами, мог только оттягивать время. Он не мог принудить олдерменов и должен был подчиниться королю! Он оказался в ситуации своего отца, графа Ги, в начале конфликта. Возможно, годы заключения ослабили его способность к сопротивлению, привили его характеру покорность и фатализм? Давно прошло то время, когда он гордо взял на себя инициативу отстроить стены своих главных городов и организовать восстание, чтобы освободить своего отца, захваченного в результате измены! Теперь он стремился только к переговорам, чтобы успокоить раздражение Филиппа Красивого.

Со своей стороны, король не имел желания возобновлять войну из-за трудностей с деньгами. Он согласился продлить перемирие до 1307 года. В том же году Роберт де Бетюн отправился в Пуатье, где у короля состоялась встреча с Климентом V. Граф Фландрии подтвердил свои обязательства перед Папой. Но в 1308 году город Брюгге все еще протестовал против договора и требовал его пересмотра. Филипп Красивый считал, что выиграл дело. Однако вопреки всем ожиданиям, послушный Климент V не наложил на несогласных санкции. Поэтому было решено смягчить Атисский договор. Все фламандские города, за исключением Брюгге, ратифицировали новые условия, но не от радости, а чтобы избежать репрессий. Несгибаемый Брюгге наконец-то сдался… перед угрозой! Советник Гийом де Плезиан в сопровождении Робера де Бетюна принял присягу олдерменов в каждом городе.

Шел 1309 год. Выплата военной компенсации все еще оспаривалось. Филипп Красивый подозревал Роберта де Бетюна в том, что он утаил часть этой суммы для личного пользования. Граф Роберт обвинил налоговых агентов в получении неправомерного процента и указал на нежелание налогоплательщиков платить. Патрициат городов пытался переложить бремя налога на остальных жителей. Что касается "лелиартов", то они плакали от горя, потому что не получили компенсации, предусмотренной договором, и обвиняли народ и олдерменов в сговоре перед королевским парламентом. Население в целом не скрывало своей враждебности к Роберту де Бетюну и подозревало его в слишком покорном повиновении королю, однако он не осмеливался трогать общинные вольности и пытался уберечь Фландрию от нового конфликта. Короче говоря, повсюду царила разобщенность.

В 1311 году на конференции в Турне ничего не было достигнуто. Фламандцы потребовали нового пересмотра, и напрасно умный Мариньи заявил:

— "У короля не было корысти сохранить Фландрию в своих владениях, на что пошли бы немногие богачи… Этот мир был не суровым, а компромиссным и милостивым; вы должны показать свою добрую волю делами".

Фламандцы устали "демонстрировать свою добрую волю". Они забыли урок Монс-ан-Певеле и помнили только Кортрейк. Они не согласились с тем, что восстание, принесшее им такую славу, должно привести к таким результатам. Терпение Филиппа Красивого было на исходе. Стороны шли к новому разрыву.

Часть пятая

Железный король

I. Королевское окружение

С 1296 года королевский дворец на Иль-де-ла-Сите находится на реконструкции. Работа была завершена только в 1313 году под напором Ангеррана де Мариньи[244], которому пришла в голову неудачная идея поставить свою собственную статую среди статуй королей, в то время как принцы крови не имели ни одной своей! По замыслу Филиппа Красивого, новый дворец должен был отражать торжествующую монархию. Но, способствуя повышению престижа, он также стал бы домом для новых служб. На севере дворец Сен-Луи соединялся с Сеной только зданием, называемым "Salle d'eau" и фланкированным башней Бонбек. Затем королевские земли были разделены на анклавы. Филипп Красивый экспроприировал их у графа Бретани и Витри, Жана де Санлиса и других. Он приказал построить ограждение — скорее декоративное, чем функциональное, — которое граничило с Сеной и было укреплено башнями, сохранившимися до наших дней, известными как "Серебряная башня" и "Башня Цезаря". Большие помещения были построены на севере и юге; восточный фасад, выходящий на улицу Барильери, также был переделан и достроен. На западной стороне (в направлении современного Вер-Галанта), за фруктовым садом и огородом, были перестроены королевские покои. Для строительства и украшения этих зданий были привлечены самые ценные материалы и лучшие художники и скульпторы. Конечно, был сохранен реликварий Святого Людовика, восхитительная Сент-Шапель, шпиль которой возвышался над новыми крышами. На правом берегу Сены своей мощной массой выделялась крепость Лувра: в случае необходимости ее можно было использовать как последнее убежище. На левом берегу виднелся знаменитый Тур-де-Нель[245].

Во Дворце Сите размещался Дом короля. Как и во времена Святого Людовика, он включал шесть "профессий": хлебодарная, каретный дом, кухню, фруктовую лавку, конюшню и псарню. Стоит остановиться на этом немного подробнее. В состав хлебодарной входили пять хлебодаров, три сомелье, отвечавших за столовое белье, три портье, патисьер (готовивший паштеты), оублье (готовивший оубли, легкую выпечку) и прачка скатертей. Эта служба имела в своем распоряжении одну повозку. В службе виночерпиев было четыре виночерпия (которые покупали вино), два барилье (бондаря), два бутье, гончар и клерк-бухгалтер, который также вел расходы хлебодарной. Кухня была разделена на королевскую кухню и общую кухню. Она состояла из шеф-повара (долгое время им был некий Исембарт), четырех поваров, четырех ardeurs (обжарщиков), четырех hasteurs (ответственных за вертела), двух souffleurs (они работали с печными мехами), четырех enfants (поваренков), двух sauciers (сервировщиков), двух huissiers (распорядитель), птичника (он закупал птицу) и двух повозок: одна с четырьмя лошадьми для большой перевозки провизии, другая с тремя, известная как "маленькая столовая". Во фруктовой лавке был хранитель фруктов и три слуги для изготовления свечей, а также две лошади для перевозки. В конюшню входили четыре оруженосца (один из которых покупал лошадей), два кузнеца, три помощника кузнецов, четыре конюшенных слуги и шорник. Псарня состояла из двух псарей, четырех слуг, двух привратников, трех носильщиков, а также кареты с пятью лошадьми для использования королем.

Палата короля была отдельным департаментом, состоявшим из пяти камергеров, шести камердинеров (включая двух цирюльников и портного). Камергеры не были очень важными людьми, но они ежедневно общались с особой короля, и некоторые из них сделали блестящую карьеру благодаря этому знакомству! Далее следовали гвардейцы, или "guette", из тридцати вооруженных сержантов, служивших в группах по десять человек, двух вооруженных привратников и восьми сержантов, четверо из которых следили за безопасностью короля во время еды. Кроме того, было десять сомелье для королевских покоев, два для часовни, два для регистров, два для фруктов и мастер-сомелье, отвечающий за обслуживание.

Этот персонал составлял фактическую домашнюю обстановку дворца. Однако в королевский дом также входило около пятнадцати нотариусов (писарей), два врача, три капеллана и три служителя часовни, приемщики жалоб, хирурги, носильщики, нагреватель воска и его слуга, четыре посыльных, один из которых был верхом на лошади, для перевозки приказов короля, паромщик, мастер каменщик (или архитектор) и мастер плотник. Благодаря пристрастию Филиппа Красивого к охоте, в состав егерской службы вошли псарь по лягавым собакам, сокольник, шесть сокольничих, загонщик волков, три загонщика, слуги загонщиков, лучники, гончие и другие охотничьи собаки.

У королевы было свое собственное хозяйство, созданное по образцу королевского и, таким образом, разделенное на шесть профессий, но ограниченное примерно тридцатью слугами. У нее также было пять слуг (две дамы и три горничные), клерк, капеллан и собственный дворецкий. Для прогулок и путешествий ей принадлежало три конных экипажа и телега.

Вся эта домашняя прислуга состояла из более чем двухсот человек. Главный дворецкий отвечал за все службы перед королем.

Различные указы дополняли это положение. В одном из них было сказано, что у короля будет шесть коней, три ездовых лошади и восемнадцать других для охоты, а за их покупку будет отвечать дворецкий. Другой указ ввел своего рода дворцовый протокол. В нем говорилось, что привратники должны были очистить пиршественный зал от всех посторонних, после того, как королеве сообщат, чтобы она подала королевскую трапезу. Указ запрещал проносить вино в свите короля. При дворе нельзя было есть, если ты не рыцарь, но королевские священники были приравнены к рыцарям. Аналогичным образом, прелаты и бароны, приглашенные королем, могли взять с собой одного или двух оруженосцев. Простота первых Капетингов канула в прошлое. Бароны и прелаты ждали, когда их пригласят поесть за королевским столом.

Позже штат пополнился многочисленными должностями: дирижер, оркестр из девяти музыкантов, гербовый король и король флейтистов (sic!), клерки, бухгалтеры, финансовые служащие и т. д. Некоторые из этих домашних сопровождали короля в его путешествиях, но очевидно, что другие королевские резиденции (Компьень, Венсен и Фонтенбло) обслуживались отдельным постоянным персоналом. Ведь Филипп Красивый, как и его предшественники, проводил в столице только часть года: обычно зиму, то есть три или четыре месяца. Все остальное время он жил в своих замках в регионе Иль-де-Франс, окруженных лесами, полными дичи. Для Капетингов охота была не просто развлечением, а абсолютной необходимостью. Они нуждались в свежем воздухе и физических упражнениях. В передвижениях короля по стране его сопровождали не только слуги, но и высшие военачальники, большинство советников и тех, кто отвечал за основные отрасли управления. Служить королю было нелегко! Это требовало крепкого здоровья и большого усердия. Взамен они получали вознаграждение, соответствующее их обязанностям, в некоторых случаях весьма значительное, и традиционные подарки на Пятидесятницу и День всех святых, сохранившиеся от очень старых феодальных обычаев. Король дарил плащи стоимостью десять фунтов высшим военачальникам, и по сто пенни маршалам, мастеру арбалетчиков и ста или около того рыцарям, находящихся в его подчинении, которые в действительности были гражданскими служащими.

Мастер хозяйственных счетов контролировал бухгалтерский учет в королевском хозяйстве. Он оплачивал слуг и жалованье сановников, рыцарей и клириков. Он контролировал расходы на "торговлю" и вспомогательные услуги. Он также обеспечивал выплату пенсий и подарков, пожалованных королем, его милостыни и дарения. Он финансировал приемы и пиры, "рыцарства" принцев и великих сеньоров. Из подарков, преподнесенных частным лицам, мы знаем, что Филипп Красивый часто получал в подарок породистую собаку, сокола или другую хищную птицу: его страсть к охоте была хорошо известна! Мастер хозяйственных счетов также заведовал карманными деньгами короля и принцев. Это была огромная система учета, но она велась скрупулезно и даже с восхищением: король мог видеть, что было потрачено почти каждый день. Он осознавал свое звание, но ненавидел расточительство и коррупцию. Однако изучение сохранившихся счетов показывает, что бюджетная смета часто превышалась. В этих обстоятельствах удивительно, что Филипп Красивый не сократил свой штат, особенно во времена финансового дефицита. Однако, если в его характере была строгость, граничащая со стоицизмом, то в нем было и чувство величия, а значит, и приличия, присущего королевскому величию. Более того, этот человек, такой далекий, словно заключенный в одиночестве власти, оставался странно человечным. Ни один из его слуг не был уволен, за исключением очень серьезных проступков; ни один из его главных советников не попал в немилость, даже в случае провала в своей деятельности. Весь этот мир слуг, клириков, солдат и юристов находился "под большим пальцем" короля, то есть пользовался его защитой и даже заботой при любых обстоятельствах, поскольку Филипп Красивый знал, как вознаградить тех, кто ревностно служил ему. Этот аспект его характера заслуживает особого внимания. Узы или клятва, объединявшие короля и его окружение в то время, были ничем иным, как древними вассальными узами. Это показывает, что Филипп Красивый, каким бы "современным" он ни казался, не полностью порвал с прошлым: он был связующим звеном между миром Святого Людовика и миром будущего. Он не отменил дворянский кодекс, а обновил его. Он не уничтожил иерархию сеньоров а подчинил ее себе более тесно. Он стал всемогущим королем, абсолютным монархом, не переставая быть первым из феодалов. Но мы еще вернемся к этому.

С 1305 года одиночество Филиппа усилилось. Его жена, Жанна, королева Франции и Наварры, графиня Шампани и Бри, умерла 2 апреля в возрасте тридцати двух лет! Она была похоронена не в Сен-Дени, а в церкви Кордельеров в Париже, возможно, в соответствии с ее последними пожеланиями или по какой-то другой причине (которая неизвестна). Жоффруа Парижский посвятил ей эти несколько стихов в качестве похоронной оратории:

En cette année, sans doutance,

Mourut la reine de France

Et de Navarre, la très sage

Jeanne, dont en fut grand dommage[246].

Что касается редактора "Grandes Chroniques", весьма официального историографа, то он ограничивается лишь этим упоминанием, краткость которого, мягко говоря, удивляет: "В этом году Жанна, королева Франции и Наварры, жена Филиппа Красивого, умерла и была с почестями похоронена в церкви миноритов.

О ней почти ничего не известно, кроме того, что она одарила монастыри, основала маленький наваррский городок Пуэнте-ла-Рейна и, в Париже, знаменитый Наваррский колледж. Нет никаких доказательств того, что она испытывала такую же нежную привязанность к Филиппу Красивому, как Маргарита Прованская к Людовику IX. Единственную фразу, которая сохранилась в памяти, она произнесла при виде жен и дочерей буржуа в Брюгге. Невозможно проследить ни одной сцены из повседневной жизни королевской четы, ни одного трогательного или приятного анекдота. Личность Жанны остается такой же загадочной, как и личность ее мужа. Нет никаких указаний на то, что она оказывала какое-либо влияние на Филиппа или что она была заботливой матерью. Однако она сама управляла своим маленьким королевством Наварра и графством Шампань; по крайней мере, административные акты принимались от ее имени: но принимала ли она решения единолично и свободно? В этой анонимности двух личностей, которые были живыми существами, со своим грузом забот и несчастий, со своими минутами радости, своими достоинствами и своими слабостями, есть что-то смущающее. Похоже, что оба они имели настолько высокое представление о своей должности, что чувствам было запрещено существовать; по крайней мере, они создавали видимость этого. Ибо разве не показательно, что у этого короля не было любовниц и он не думал о повторной женитьбе после смерти Жанны? Если бы он завел малейшую интрижку или совершил малейшую неосторожность, мы можем быть уверены, что его недоброжелатели не упустили бы его! Но в чем они упрекали его в плане развлечений ― в пристрастии к охоте. Жоффруа Парижский пишет:

Et le roi si sonnait ses cors

Par les forêts, chassant les porcs

Et les oiseaux qui sont volages[247].

В 1305 году Филиппу было всего тридцать семь лет; он был еще в расцвете сил и сохранил мужественную красоту, благодаря которой получил свое прозвище. В течение девяти лет, до самой своей смерти, он оставался вдовцом, возможно, пораженным горем, которое никак не проявлялось внешне. Он остался упрямо верен покойной королеве. Должно быть, он любил ее достаточно для этого и преклонялся перед силой этого чувства. Но мог ли такой человек быть тем бесчувственным персонажем, которого так часто описывают?

Жанна родила ему семерых детей: Людовик X Сварливый[248], Изабелла[249], Филипп V Длинный[250], Карл IV Красивый[251], Маргарита[252], Блака[253] и Роберт[254].

В 1305 году Людовику, старшему сыну короля, наследнику короны Франции и уже королю Наварры после смерти матери, было шестнадцать лет, Изабелле — тринадцать, Филиппу — двенадцать и Карлу — одиннадцать.

В живых оставались трое детей Людовика IX: Бланка, которая родилась в Яффе и вышла замуж за Фердинанда де Ла Серда, сына Альфонса X Кастильского; она была матерью инфантов Ла Серда и жила при французском дворе; она умерла только в 1320 г. Ее сестра, Агнесса, была герцогиней Бургундской; она дожила до 1327 г., накануне пресечения прямой линии Капетингов. Роберт, граф Клермонский, не оставил в истории никакого следа, кроме того, что стал родоначальником ветви Бурбонов. Дяди и тети Филиппа играли лишь блеклую роль; они были не более чем престижными воспоминаниями.

Мария де Брабант, вдова Филиппа III Смелого, также жила при дворе. Выжившими братьями и сестрами Филиппа были сначала Карл Валуа (рожденный, как и он, от Изабеллы Арагонской), а также дети Марии де Брабант: Людовик д'Эврё, Маргарита (вышедшая в 1299 году замуж за Эдуарда I Английского) и Бланка (которая в 1300 году вышла замуж за Рудольфа Австрийского).

Карл Валуа, граф Мэн и Анжу, родился в 1270 году. Он умер в 1325 году, во время правления своего племянника, Карла IV Красивого. Он был авантюрным и амбициозным принцем, которого, справедливо или нет, считали одним из лучших военачальников своего времени. Однажды он разбил англичан в Гиени и отбил у них Ла-Реоль и Сен-Север. Затем он много воевал во Фландрии и Италии. Будучи номинальным королем Арагона, он женился первым браком на Маргарите Неаполитанской, дочери Карла II Анжуйского, известного под прозвищем "Хромой", а вторым браком на Екатерине Куртенэ[255], внучке Балдуина II[256], последнего латинского императора Константинополя. Бонифаций VIII призвал его в Италию и, чтобы лучше использовать его, дал ему титул императора Востока, но Константинопольскую империю еще предстояло завоевать! Карл Валуа освободил Флоренцию от партии гибеллинов. Именно его порицает Данте в знаменитом отрывке "Божественной комедии":

И новый Карл его поход повторит,

Для вящей славы роду своему.

Один, без войска, многих он поборет

Копьем Иуды; им он так разит,

Что брюхо у Флоренции распорет.

(Перевод М. Лозинкого)

Позже Карл помог своему тестю отвоевать Апулию и Калабрию у сицилийцев. Отозванный во Францию Филиппом Красивым, он принял участие в битве при Монс-ан-Певеле. Всю свою жизнь он преследовал химеру получения королевской короны, но так и не получил ничего, кроме иллюзорных титулов. О нем говорили: "Сын короля, брат короля, дядя королей, но сам не король". Он был первым принцем крови и, как таковой, самым внимательным представителем высшего дворянства: не то чтобы он олицетворял, прямо или иначе, какую-либо оппозицию королевской власти, но он во всем разделял мнения благородных господ. Однако его преданность королю была неколебимой, что бы ни утверждали по этому поводу. Более того, во время правления Филиппа Красивого его влияние было относительным. Оно стало преобладающим только после смерти Филиппа Красивого и нашло отражение в осуждении Ангеррана де Мариньи.

Единокровный брат Филиппа Людовик, граф Эврё и Этамп, также был важной фигурой. Совсем не похожий на Карла Валуа, он был блестящим переговорщиком.

К королевской семье принадлежали также юный Роберт III Артуа[257] и его тетя Маго[258], оба пэры Франции и потомки Святого Людовика через своего деда, Роберта I Артуа, который был убит при Мансуре. Сын последнего, Роберт II, был убит при Кортрейке в 1302 году; у него было двое детей, Филипп и Маго. Филипп был смертельно ранен в битве при Фюрне, а графство Артуа было отдано Маго, которая уже стала графиней Бургундии (т. е. Франш-Конте) в результате своего замужества. Филипп оставил сына, Роберта III, который не переставал претендовать на наследство своего деда, хотя обычай наследования в Артуа не допускал принципа представительства. Это привело к бесконечным судебным разбирательствам и ненавистной борьбе между тетей и племянником. В 1309 году, полагая, что конфликт был умиротворен, Филипп Красивый учредил сеньорию Бомон в качестве графского пэрства в пользу Роберта.

Граф Дрё[259] и герцог Бургундский также были приверженцами Капетингов, но последний умер в 1305 году. Знатные сеньоры также тяготели к королю, чьи титулы были не более чем почетными, но давали право войти в совет: великий кравчий Ги де Сен-Поль, камергер, которым точно был графом Дрё, и коннетабль Франции, который после смерти Рауля де Несле стал Готье де Шатийон. Коннетабль еще не был верховным главнокомандующим армиями; на самом деле, его функции были еще довольно плохо определены: их можно было сравнить с функциями военного советника.

Члены совета, конечно же, участвовали в жизни двора. Главные члены совета имели привилегированные отношения с королем из-за порученных им миссий, включая хранение королевской печати. На протяжении всего правления Филиппа Красивого должность канцлера оставалась вакантной. В старой монархии канцлер был несменяемым, в то время как хранитель печати мог быть уволен в любой момент. Здесь мы можем увидеть недоверие Филиппа Красивого и, опять же, его мастерство. Более того, хранитель печати даже не был главой правосудия. Однако, поскольку он контролировал секретариат, его положение оставалось значительным.

II. Чего хочет король, того хочет закон

Со времен Филиппа Августа королевская власть продолжала расширяться за счет феодальной независимости. Эта тенденция усилилась во время правления Людовика Святого, чья деятельность в качестве эксперта в области права была значительной. Тем не менее, решающий поворот был сделан Филиппом Красивым. Интересно отметить, что в тот же период истории Англия развивалась в сторону парламентской монархии в результате уступок, полученных от Эдуарда I, а Франция становилась абсолютной монархией. В прошлом король Франции поручал своим баронам санкционировать законы; он сам принимал законы только в пределах королевского домена. Филипп Красивый обошелся без голосования баронов и принимал законы для всего королевства. Правовед Бомануар[260] выразил это в такой довольно точной формуле: "Когда король издает установление (закон), особенно в своих владениях, бароны продолжают применять старые обычаи в своих землях; но, когда установление является общим, оно действует во всем королевстве, и мы должны знать, что такие установления принимаются очень большим советом, для общей пользы". Это означает, что, издавая общие законы, король был достаточно осторожен, чтобы уважать местные обычаи. На самом деле, посягательства Филиппа Красивого были многочисленными и решительными; помимо права взимать налоги, подчиняясь различным собраниям, король присвоил себе исключительное право законодательной инициативы. Преподавание Дигест[261] в юридических школах значительно облегчило эволюцию власти в сторону абсолютизма.

Однако концепция абсолютной монархии должна быть смягчена и оговорена, поскольку король на самом деле не принимал решения единолично; он не был единственным кто составлял свои указы, а, напротив, окружал себя разнообразными и значимыми мнениями и тщательно рассматривал законопроекты в своем совете. Этот орган, наследник старой curia regis[262], теперь состоял в большинстве из "специалистов". Конечно, принцы и сановники короны, а также некоторые высшие прелаты сидели в нем по праву. Так было с со старшим сыном короля Людовиком Наваррским (а позже с двумя его братьями, Филиппом и Карлом), c братьями короля Карлом Валуа, Людовиком д'Эврё, виночерпием, камергером и коннетаблем. Выбор других членов оставался на усмотрение короля, что объясняет, почему высокопоставленные чиновники общались с простыми камергерами, юристами, финансистами и магистратами. Такое сопоставление, несомненно, отвечало конкретным потребностям, а еще больше — четкому намерению государя. Следует ли говорить о специализации навыков? Конечно, нет: услуги действительно специализированы, а не члены априори. Банкиры Бише и Муше отвечали за переговоры и дипломатические миссии. Аналогично, хранители королевской печати: Пьер Флот или Ногаре. Аналогичным образом, советники, имена которых едва ли можно назвать, отвечали не только за разработку постановлений, но и за выполнение определенных мер, например, в налоговых вопросах и в определенном секторе. Филипп Красивый выбрал их не на основании их рождения или связей, а по их заслугам. У них был проверенный опыт ведения дел. Почти все они прошли cursus honorum[263] перед назначением в совет — являвшимся высшим достижением! Они отличились своей работой и успешным выполнением своих обязанностей или возложенных на них миссий. Они назначались по жалованной грамоте и приносили присягу, после чего им говорили: "Вы клянетесь, что будете верны и преданны королю Франции и его старшему сыну, и будете защищать его тело, его членов и его "terrien honour" (королевство). Если он откроет вам секрет, вы сохраните его; если он попросит у вас совета, вы будете обязаны дать ему добрый и верный совет в соответствии с вашей совестью. Так будет с вами Бог и святые слова". Неизвестно, нарушил ли кто-нибудь из них эту клятву.

Такую же тонкую смесь можно наблюдать и среди легистов, входивших в совет (chevaliers ès lois[264], как говорили), но разве не все они были таковыми? Южные легисты (такие как Ногаре и Плезиан) лишь немного превосходили специалистов по обычному праву к северу от Луары. Аналогичным образом, церковные советники — все они принадлежали к светскому духовенству — придавали определенный вес мнениям, выраженным мирянами, в то время как князья и сановники давали голос дворянству и сдерживали слишком "модернистские" тенденции советников из буржуазии. Однако нельзя сказать, что Филипп Красивый "разделял, чтобы властвовать", в его совете группы интересантов были сбалансированы, а также в нем были представлены три сословия королевства и это было не случайно. Действительно, рыцари закона редко были благородного происхождения; некоторые были возведены в дворянство, большинство же принадлежало к буржуазии. Из этого можно сделать вывод, что единодушие не было правилом, каким бы авторитетом ни обладал Филипп Красивый, и что ему не раз приходилось урегулировать противоречия в совете. Концепция королевской власти Карла Валуа была основана больше на прошлом, чем на настоящем; она оставалась традиционной и феодальной, с правительством Святого Людовика в качестве абсолютного эталона. Он выступал против неприкрытого цезаризма Ногаре. В церковных вопросах (суд над Бонифацием VIII, уничтожение Ордена тамплиеров) позиция церковных советников должна была быть необычайно сдержанной, и остается только удивляться, как они могли примирить свое положение священников с обязанностями перед королем. Но Филипп Красивый обладал искусством пользоваться этим разнообразием мнений и, в конечном счете, синтезировать их и навязывать свои взгляды, что предполагает исключительный ум и знание дела.

Совет был неформальным, то есть он еще не имел определенной структуры и его функционирование не было кодифицировано. Он собрался по просьбе короля. В зависимости от обстоятельств, заседания были пленарными или ограниченными. Иногда, действительно, в тексте постановлений говорится о "большом совете", а иногда о "полном обсуждении полного совета", без указания имен участников. Протокол заседания не составлялся. Таким образом, каждый член мог свободно выражать свое мнение, не опасаясь, что его мнение будет записано и впоследствии может быть поставлено ему в вину. Единственный сохранившийся след, не очень значительный, — это имя советника, который дал канцеляристу приказ составить акт. Поэтому мы ничего не знаем о реальном функционировании совета. Помимо многочисленных ордонансов, он обсуждал текущие дела, например, грамоты или подтверждения хартий.

У короля не было министров. Члены совета выступали и действовали от его имени только в силу временного и отзывного назначения. Филипп оставался хозяином своего королевства. Он один взял на себя обязанности центральной власти. Это была огромная задача, несмотря на помощь рыцарей закона. Помимо актов совета, он вел конфиденциальную частную переписку, авторами которой были королевский секретарь Мейяр и два его помощника.

Однако, как ни парадоксально, этот абсолютный монарх считается историками прошлого одновременно изобретателем Генеральных штатов королевства, иными словами, инициатором зарождения демократии. Нации как таковой не существовало; различия между людьми севера и юга оставались столь же велики, как и во времена правления Святого Людовика. Однако был и общий знаменатель: растущее значение буржуазии в экономике и в политике (управление коммунами). Буржуазия теперь владела значительной долей общественного богатства, особенно в финансовой сфере. У нее также были свои стремления и идеи, которые отчасти выражались через рыцарей закона. Богатые крестьяне становились землевладельцами и вскоре присоединялись к буржуазии или даже мелкому дворянству, которого было много и которые часто находились на грани нищеты. Филипп Красивый хотел включить эту новую, живую силу Третьего сословия в свою политику и воспользоваться ее поддержкой. Он прекрасно понимал не столько "силу" мнения, сколько возможность его использования. Правда, его предшественники уже проводили консультации, но они были частичными и, как правило, ограничивались слоем высшего дворянства и прелатов. Святой Людовик консультировался со знатными людьми некоторых городов. У Филиппа Красивого возникла идея созвать вместе три сословия королевства.

Об ассамблее 10 апреля 1302 года сказано выше. Конфликт между Филиппом Красивым и Бонифацием VIII был в самом разгаре. Булла Ausculta fïlii только что провозгласила верховенство Святого Престола над мирскими государями. Папа пригрозил, что король будет судим Собором. Филипп почувствовал, что его положение пошатнулось. И мы знаем, какой была его молниеносная реакция. Но, прежде чем подвергнуть суду самого Папу, он счел необходимым, чтобы его одобрила ассамблея, впервые объединившая три сословия. Баронам, прелатам, аббатам и деканам капитулов было приказано явиться лично; города и коммуны должны были быть представлены депутатами. Последние не были автоматически олдерменами или консулами; они выбирались в результате голосования своих сограждан. Когда три сословия выслушали яростное выступление Пьера Флота против папы и речь короля, они посовещались отдельно и составили отдельные, но согласные между собой мнения. Дебаты в общем собрании не проводились. От участников требовалось лишь беспрекословное согласие. Таким образом, Филипп Красивый мог заявить, что он действует от имени своего королевства, а также от своего имени и по просьбе своего народа. Тем не менее, у депутатов Третьего сословия, впервые появившихся рядом с духовенством и дворянством, было ощущение, что они наконец-то существуют! Как ни скромно было это начало, оно было не менее обнадеживающим. Долгое время считалось, что Филипп Красивый, готовясь к суду над Бонифацием VIII, вновь созвал Генеральные штаты. Опасаясь отказа представителей духовенства, он счел более целесообразным изолировать их, созвав простые провинциальные собрания, похожие на Генеральные штаты, в которых города посылали своих депутатов, избранных населением. Излишне уточнять, что эти встречи проходили под контролем королевских комиссаров.

Филипп Красивый созвал второе заседание Генеральных штатов в мае 1308 года в Туре. В предыдущем году он приказал массово арестовать тамплиеров без согласия Климента V. Не сумев добиться подавления ордена из-за упрямства Папы, он решил спровоцировать всеобщее возмущение против несчастных узников. Созыв штатов был обязательным, но с возможностью быть представленным делегатом с доверенностью. Король запросил, по феодальному праву, совет всех дворян и духовенства, а также депутатов самой маленькой коммуны. Было понятно сопротивление дворянства, поскольку рыцари-тамплиеры были набраны в основном из этой среды, и духовенства, поскольку речь шла об уничтожении религиозного ордена, который, к тому же, находился под исключительной властью Папы. В этот раз присутствовали многие прелаты, большинство знатных сеньоров. Представительство было более значительным по численности, и королевская политика получила горячее одобрение, с решением заменить неспособного Папу.

То же самое произошло и на третьей ассамблее в июне 1314 года. Филипп Красивый вел войну с Фландрией. Казна была опустошена и король обратился за помощью к трем сословиям. Ангерран де Мариньи произнес патетическую речь, в которой изложил историю конфликта с графами Фландрии от его истоков и воззвал к патриотическим чувствам французов. Депутаты поспешили оказать помощь, о которой просил король, без каких-либо подробностей: ни сумма, ни срок действия возможного налога не обсуждались; они полностью согласились с королевским требованием. В последней части этой книги мы увидим, что результаты этой ассамблеи оказались не совсем такими, как ожидалось. Поэтому, как мы видим, необходимо благодушно признать, что Филипп Красивый созывал Генеральные Штаты, по крайней мере, согласно общепринятому пониманию, и провести параллель с английским парламентом. Однако давайте признаем, что эти первые собрания были робким наброском будущих штатов, сохранив метод выборов всеобщим голосованием депутатов коммун: в некоторых городах голосовали женщины!

Вот как выглядела в то время центральная власть с ее совещательными органами. Территориальное управление было точным отражением этого, благодаря смешению административных, финансовых, судебных и военных полномочий в руках чиновников короля. Она состояла из двух уровней: судебных приставов и проректоров.

Бальи, которых на юге Франции называли сенешалями, выбирались советом и приводились к присяге королем. Они получали распоряжения непосредственно от короля и сразу же распространяли их в пределах юрисдикции своего бальяжа. Они были администраторами, апелляционными судьями, сборщиками налогов и военачальниками. Прево (называемые вигье на юге Франции и виконтами в Нормандии) продолжали сдавать свои владения в аренду. Они были судьями первой инстанции и собирали налоги и сборы, причитающиеся королю, доходы от королевских владений и различные штрафы. Сержанты, назначаемые судебными исполнителями, были простыми исполнителями, находились в непосредственном контакте с населением и часто проявляли чрезмерное рвение.

Было неизбежно, что такая система приведет к злоупотреблениям. Филипп Красивый попытался исправить ситуацию своим указом от 1303 года. Он продолжил и усугубил систему, введенную Святым Людовиком. Никто не может быть судебным приставом или проректором в своей родной стране. Ни один пристав не мог иметь родственников или союзников под своим началом. Им запрещалось женить своих детей в бальяже, кроме как с разрешения короля; принимать подарки; передавать свои полномочия, кроме как в случае отсутствия или болезни. Они были обязаны находиться в своей резиденции. После ухода с должности они должны были оставаться в течение сорока дней в своем округе для ответа на жалобы. Прежде всего, они должны были точно и быстро выполнять королевские указания. Провиантмейстеры и сержанты были их юстициариями. Все провинциальные чиновники подчинялись следователям и чрезвычайным уполномоченным.

Намерение было похвальным. Следователи и комиссары напоминали о временах Святого Людовика, о генеральном расследовании 1248 года, которое предшествовало крестовому походу в Египет. Но действительно ли Филипп Красивый поручил некоторым своим советникам (Ногаре, Плезиану, Беллепершу, Меркеру и другим) исправить злоупотребления и устранить поборы? Он доверил им непомерные и дискреционные полномочия. Несомненно, в их обязанности входило пресекать злоупотребления, увольнять подчиненных чиновников и доносить на судебных приставов, виновных в превышении полномочий. Но в их обязанности также входило положить конец узурпации королевских владений и прав и, тем более, наполнение государственной казны любыми средствами. Они взяли на себя право преследовать и судить тех, кто нарушает постановления, корректировать налоговую базу и вести переговоры с налогоплательщиками. В принципе, их решения можно было обжаловать у короля, т. е. в парламенте. Но что могли сделать бедняки против этих грозных фигур, выступавших от имени короля и вытеснивших судебных исполнителей? Система, установленная Святым Людовиком, была полностью искажена, если даже не перевернута в своем действии. Вместо того чтобы облегчить положение людей, уполномоченные угнетали их. Именно они придали королевской администрации тот издевательский характер, который сохраняется и по сей день! Все более многочисленные и требовательные в последние годы правления, они стали настоящей помехой. Они, несомненно, способствовали реакции 1314 года, бурные события которого омрачили последние месяцы жизни короля. Именно они своим неистовым рвением придали достоверность идее деспотической, непримиримой власти, столь любимой романтическими историками! На самом деле, недовольство в основном вызвано растущим бременем налогов в их различных формах.

III. Правосудие

Это действительно было общим мнением французского народа, которое выражает Жоффруа Парижский, когда пишет:

En France a tout plein d'avocats:

Les chevaliers de bon état,

Qui France voient trestournée (retournée)

Et en servitude atournée (tombée),

Vident le pays et s'en vont…[265]

Несмотря на гений Филиппа Красивого как организатора и его попытки разъяснения и унификации, правосудие по-прежнему представляло собой невероятный клубок юрисдикций, а дела множились. Церковные юрисдикции (и в их рамках суды инквизиции), сеньориальные и муниципальные юрисдикции были сопоставлены с королевскими юрисдикциями. Применяемые законы не были одинаковыми: обычное право на севере, с чрезвычайными вариациями от провинции к провинции и основанное на давних, часто неясных, иногда противоречивых обычаях; письменное право, вдохновленное римским правом, в южных регионах, тем не менее, отягощенное более или менее последовательными местными обычаями! Понятно, что эта неразбериха, которая была неизбежным наследием предыдущих правлений, не говоря уже о феодальной анархии, оскорбляла вкус Филиппа Красивого к порядку и эффективности, и что он пытался исправить это, не всегда успешно.

Невозможно составить полную картину правосудия в конце XIII — начале XIV века, не посвятив этому целую книгу: даже тогда это будет лишь обзор! Поэтому мы ограничимся выделением основных особенностей этого учреждения. Тем не менее, этого краткого обзора будет достаточно, чтобы показать его сложность и взаимосвязи.

Существовало три уровня юрисдикции, которые для удобства можно приравнять к судам первой инстанции, апелляционным судам и верховному суду, который представлял собой комбинацию нынешнего Государственного совета и кассационного суда.

Прево были судьями первой инстанции до Святого Людовика. Но, создав свои проректорские должности, они предоставили мало гарантий тяжущимся сторонам. Святой Людовик лишил их статуса судей, а Филипп Красивый подтвердил этот запрет в своем указе от 1303 года. Однако в Нормандии виконты продолжали вершить правосудие, но под контролем присяжных. Юрисдикция в первой инстанции осуществлялась муниципальными судами, состоявшими из олдерменов и нотаблей, которым помогали королевские судьи, особенно в Лангедоке. Муниципальные суды имели ограниченные полномочия: например, они не могли рассматривать уголовные дела. Филипп Красивый не лишил олдерменов этой привилегии, но, утверждая принцип, что все правосудие исходит от него, он преобразовал муниципальные суды в королевские юрисдикции. В результате олдермены-судьи были подотчетны королю и могли быть подвергнуты крупному штрафу, если их приговоры отменялись парламентом, а также если они якобы нарушали действующие процедуры.

Бальи и сенешали были как апелляционными судьями, так и судьями первой инстанции в зависимости от характера дела. Они заседали в главном городе своего бальяжа, но их суд был скорым. Чтобы сделать правосудие доступным для истцов, они выезжали в основные города и проводили свои заседания каждые два месяца. Они судили в первой инстанции по гражданским и уголовным делам, им помогали присяжные "достойные люди" и профессиональный магистрат (королевский судья). К северу от Луары они были вынуждены судить единолично. На юге их мог заменить судья-магистрат, который был их первым помощником. Прежде чем войти в совет короля и приобрести то значение, которое мы знаем, Ногаре был судьей-магистратом сенешаля Босера. Почему такая разница между севером и югом Царства? Это связано с тем, что сенешали юга набирались из рыцарской знати: они знали профессию воина лучше, чем судебную. В отличие от них, их северные коллеги, бальи, были профессиональными юристами, даже если некоторые из них были дворянского происхождения. В наиболее серьезных случаях (например, за нарушение общественного порядка или государственную измену) бальи и сенешали передавали дело в парламент. В качестве апелляционных судей они выносили решения по жалобам на решения нижестоящих судей.

Первые два уровня юрисдикции, как правило, ограничивались королевским доменом. В то же время сохранились сеньориальные, церковные и инквизиторские суды. Прелаты и великие бароны не позволяли передавать дела, рассмотренные их судами, в суд бальяжа. Ордонанс 1303 года, не затрагивая (очевидно) сеньориальные и церковные суды, установил, что их истцы могут обращаться к королю, т. е. в парламент. В этой области расширение королевской власти в ущерб баронам очевидно. Апелляция была средством утверждения превосходства судей Филиппа Красивого.

Парламент заседал в Париже. Ордонанс 1303 года, дополняющий регламент 1296 года, определил его функционирование. Сессии длились от трех до четырех месяцев. В конце каждой сессии составлялся календарь с перечнем бальяжей и датами проведения судебных процессов в данной юрисдикции. Каждый год король определял список членов парламента; он не преминул включить в него и некоторых своих советников. Он также определил состав палат. Первая палата называлась Большой палатой (la Grand chambre), или Судебной палатой (Camera placitorum, Chambre des plaids) в ней проходили состязательные процессы. В аудитории римского права слушались дела, представляющие интерес для южан, поскольку от членов палаты требовались юридические навыки. Суд был разделен на две палаты: гражданскую и уголовную. Большое количество дел требовало тщательного расследования. Этим занималась Следственная палата (la Chambre des enquetes), разделенная на докладчиков и судей. Эта палата функционировала в течение всего года и делегировала некоторых своих членов для проведения расследований на месте. Палата прошений (la Chambre des requetes) состояла из двух частей: одна часть ее членов рассматривала дела на языке Ойль, а другая — на языке Ок. Ее роль заключалась в рассмотрении обоснованности прошений и санкционировании их подачи в парламент. Она также принимала решение о конфликтах, связанных с правами владения. В перерывах между сессиями она брала на себя роль свободной палаты и рассматривала срочные или незначительные дела. Но то же самое можно сказать и о следственной палате.

Вопреки распространенному мнению, профессиональные юристы еще не преобладали в парламенте. Состав парламента был не менее изощренным, чем состав королевского совета. Количество мирян и клириков было равным. Очень знатные сеньоры и сановники (графы Дрё и Булони, коннетабль Шатийон), прелаты, такие как архиепископы Нарбонны и Реймса, заседали вместе с юристами буржуазного происхождения. Здесь также были представлены три сословия королевства выражавшие различные мнения. Если президентами палат были бароны или прелаты, то первого президента звали Рено Барбу, а его преемником стал его сын. В принципе, король не мог отменить решения своего парламента; он делал это только в исключительных случаях и только на основании явной ошибки. С другой стороны, он иногда консультировался с этим собранием при составлении некоторых ордонансов: эти консультации затем превращались в прецедентное право, которое было столь губительным для монархии в XVIII веке. Дела знатных сеньоров по-прежнему находились под юрисдикцией суда пэров. Филипп Красивый ограничил эту привилегию, возложив на парламент задачу решать, касается ли рассматриваемое дело его самого или нет. Выше мы видели, какое преимущество извлек из этого король и как парламент принял на себя, несомненно по его приказу, право судить Ги де Дампьера, графа Фландрии. Главенство парламента, — пишет Богнот, — и право, которым наделен этот суд, толковать постановления, были, к счастью, признаны в ордонансе 1303 года. Верховенство парламента, подчиненного королевской власти, одушевляющей и управляющей всем обществом, оставалось, несмотря на бессильные протесты, одним из основополагающих принципов монархии, и Филипп Красивый был первым, кто, закрепив его в публичном акте королевской власти, придал ему строгую форму политической догмы.

Сосуществовали провинциальные парламенты: палата шахматной доски Нормандии, Великие дни Труа, которые заседали в установленные сроки. Филипп Красивый не упразднил их, но направил в них некоторых членов Парижского парламента, так что провинциальные суды потеряли свою автономию и стали настоящими децентрализованными ассамблеями Парижского парламента: несмотря на это, решения, вынесенные этими судами, по-прежнему подлежали обжалованию у короля! Тулузский парламент, созданный когда-то Альфонсом де Пуатье, влачил шаткое и кратковременное существование во времена правления Филиппа Красивого. Южане, любившие судебные тяжбы, сочли за лучшее обращаться непосредственно в Парижский парламент, решения которого были окончательными.

Филипп Красивый вел наступление на судебные привилегии церкви с той же логикой и смелостью. Во время его воцарения чиновники (церковные суды епископств) ожесточенно соперничали со светскими судами. Юрисдикция этих судов была основана на теории папы Иннокентия III, согласно которой, в силу греха, Церковь была судьей всех людских действий. Отсюда и претензия на универсальность церковной власти! В их компетенции находилось исключительно все, что касалось священнослужителей, включая гражданские процессы между священнослужителем и мирянином, даже если последний выступал истцом. В уголовных делах было то же самое, однако на практике провинившегося священнослужителя осуждали, прежде чем передать светским властям. Церковники рассматривали дела, связанные с браками и завещаниями, ростовщическими займами и выплатой десятины. Основным наказанием, которое они могли вынести, было, очевидно, отлучение от церкви, эта процедура, использовалась слишком просто и часто, чтобы не стать объектом яростной критики! Церковь не исполняла приговоры самостоятельно, она передавала осужденных светским властям. Церковный суд был заинтересован только в изъятии имущества, принадлежащего тем, кого он осуждал. Филипп Красивый слишком хорошо осознавал свою роль реформатора, чтобы терпеть подобные вещи. Он считал ненормальным, что священники-преступники избегают светского суда и часто приговариваются к легким наказаниям; что судебные процессы, связанные с собственным имуществом священнослужителей, рассматриваются церковными властями с шокирующей пристрастностью. Жалобы сыпались рекой. Здесь церковный трибунал отпустил священника, виновного в убийстве, к большому недовольству населения, которое линчевало его. Там церковники рассматривали свои личные дела против мирян. Или они заставляли нотариусов регистрировать в качестве подлежащих исполнению акты, которые они составили подложно. Подобные злоупотребления встречались повсеместно, но Церковь извлекала из них выгоду. Филипп Красивый сделал все возможное, чтобы исправить ситуацию. Его чиновники стали контролировать церковные суды и предотвращали посягательства, рискуя быть отлученными от церкви. Король несколько раз пытался ограничить полномочия церковников. Но состояние королевской казны было таково, что король периодически был вынужден просить церковь о субсидиях. Церковь вела переговоры о предоставлении этих субсидий по-своему, добиваясь уступок! Надо сказать, что церковные суды были разъездными, более оперативными и менее дорогостоящими, чем светские судебные органы, что было выгодно тяжущимся сторонам! Поскольку король не мог регламентировать деятельность церковников указом и ограничить их деятельность духовной сферой, Филипп Красивый действовал в каждом конкретном случае. Он конфисковал имущество священнослужителей, которые были печально известны своими провинностями, но были отпущены церковными судами. Он также конфисковал имущество судей, отлучивших королевских чиновников в случае конфликта юрисдикций. Таким образом, он стал судьей по отлучениям, другими словами, верховным инквизитором! Он ограничил право убежища, которое позволяло Церкви защищать правонарушителей, разрешив судебным приставам арестовывать виновных, при необходимости силой. Королю удалось отменить привилегию пострижения: пострижение, полученное от епископа, автоматически освобождало человека от преследования светского суда. Его видение этого вопроса четко прослеживается через конкретные действия, хоть они и были фрагментарны. В этой области, как и во многих других, Филипп не смог завершить свои преобразования из-за постоянной нехватки денег! Но то, чего он добился, уже было значительным шагом вперед.

Его позиция в отношении судов инквизиции представляется более тонкой. Эти разновидности церковного суда, были особенно суровы в Лангедоке, где ересь катаров не была полностью уничтожена. Приговоры, которые они выносили, включали покаяние, тюремное заключение и сожжение на костре. Преступлениями, за которые они преследовали, были ересь, колдовство, злые дела и иудаизм. Учреждение этих судов относится к началу войны против альбигойцев[266]. Судьи принадлежали к ордену монахов-проповедников (доминиканцев). Их произвол вызвал недовольство Филиппа Красивого. Однако следует сказать, что Лангедок был присоединен к королевскому домену не так давно, чтобы король мог игнорировать жалобы на инквизиторов. В 1288 году он запретил им преследовать евреев без предварительного и убедительного расследования сенешаля или бальи. В 1291 году сенешалю Каркассона было запрещено помогать инквизиторам, за исключением случаев доказанной ереси. Эта мера парализовала их трибунал, поскольку отныне они не могли приводить свои приговоры в исполнение светской властью и заставлять обвиняемых предстать перед ними. В 1296 году он запретил тому же сенешалю арестовывать так называемых еретиков. Но в 1298 году, в результате конфликта с Бонифацием VIII, все эти меры были отменены, и инквизиторы вернули себе всю полноту своих средств воздействия. Эта временная победа ожесточила их. Их суровость вызвала неодобрение всего Лангедока и жалобы жителей Альби, Корде и Каркассона. Филипп Красивый отреагировал быстро. Он постановил, что тюремщиков будут выбирать епископы или сенешали, чтобы защитить жизнь заключенных, и что ни один подозреваемый не будет арестован без согласия епископа, поскольку, заявил он, "мы не можем допустить, чтобы жизнь и смерть наших подданных зависела от воли и каприза одного человека, возможно, необразованного и ослепленного страстью". Он потребовал отстранения инквизитора Тулузы, брата Фулька. В течение нескольких лет деятельность трибуналов инквизиции оставалась бездейственной. Однако они возобновились, поскольку в 1302 году король отобрал у трибунала инквизиции право судить ростовщиков. По случаю своей пропагандистской поездки в Лангедок, после поражения при Кортрейке, он издал новый указ, регулирующий процедуру борьбы с еретиками и смягчающий ее строгость; лангедокцы были разочарованы; они надеялись на полное уничтожение инквизиции. Но Филипп Красивый был слишком мудр и слишком умерен, чтобы позволить подтолкнуть себя к совершению непоправимого. Привлеченные возвышенной проповедью францисканца Бернара Делисьё[267], несколько горячих голов в Каркассоне начали строить заговоры против короля, который "бросил" их. Все еще мечтая о потерянной независимости, они предложили корону бывших графов Тулузы инфанту Фернандо Мальоркскому[268], младшему сыну короля Якова II. Инфант не отказался от этого предложения, что открывало перед ним заманчивые перспективы. Но его отец, не желавший разлада с Филиппом Красивым, положил конец этим разговорам. О заговоре вскоре стало известно. Бернар Делисьё был признан виновным в измене Родине и государственной измене. Его главные сообщники были казнены: среди них консулы Каркассона, которые были повешены в красивых алых одеждах, которые были знаком их достоинства. Францисканца пощадили, и с тех пор он бездействовал. Однако ему суждено было снова стать возмутителем спокойствия, быть арестованным по приказу Папы и умереть в тюрьме.

Всегда заботясь о справедливости, Филипп Красивый учредил должности прокуроров в бальяжах, важнейших прокуратурах и церковных судах. Они помогали в расследовании и вынесении решений по делам, касающимся прав короля. Они сами возбуждали дела только в королевских делах, таких как нарушение общественного спокойствия. Филипп Красивый также имел дело с адвокатами. Он возобновил запреты и обязательства, содержащиеся в предыдущих постановлениях. Адвокаты обязались не защищать несправедливые дела. Король постановил, что они будут преследоваться как лжесвидетели, если будут ссылаться на ошибочные или несуществующие прецеденты. В 1291 году он взял на себя право учреждать нотариусов. В 1304 году он жестко регламентировал их профессию, обязав их составлять протоколы своих действий в присутствии договаривающихся сторон и сохранять содержание своих актов в надежных бумажных картотеках. Королевские чиновники взимали плату за проверку подлинности документов. Это же постановление касалось и секретарей суда, которые с этого момента были обязаны вести протоколы заседаний в журналах, хранящихся у судей.

Все эти меры были, конечно, несовершенными, зачаточными. Тем не менее, они стали источником права и процедуры, которые применялись вплоть до Великой революции.

IV. Серебряная рана

Рана от отсутствия денег не смертельна, но для государства она может быть смертельной! За исключением первых лет своего правления, когда Филипп Красивый наслаждался относительной обеспеченностью, он постоянно сталкивался с денежными трудностями. Они объясняют его относительные неудачи. Поспешные импровизации, исключительные меры, обращения к налогоплательщикам, "взвинчивание" валюты не решали корень проблемы, которая заключалась в растущем дисбалансе между ресурсами государства и его расходами. Многочисленные, дорогостоящие и не всегда успешные военные кампании и расширение административных и судебных служб намного превышали доходы! Однако здесь, как и в других местах, Филипп Красивый пытался навести порядок. Но, если бы финансовые службы достигли и даже превысили свою максимальную эффективность во многих обстоятельствах, нельзя было бы предотвратить обнищание налогоплательщиков, превращение их первоначальной доброй воли во враждебность, рост недовольства в обратной пропорции к поступлениям от налога и непопулярность короля! Его концепция государства, внешней политики не была концепцией его подданных; она опережала его время на столетия, почти совпадая с концепцией Людовика XIV. Кроме того, она была слишком тонкой, чтобы быть понятой людьми, ностальгирующими по временам правления Святого Людовика. Королевские чиновники хотели сделать все слишком хорошо, но не из честолюбия, а потому что зарождалось понятие государственной службы, и не имело значения, что она называлась службой королю. Поскольку власть была сильна, они выполняли приказы с некой страстью, потому что были уверены, что от них не отрекутся. Было неизбежно, что их обвинят в правонарушениях. Еще одним недостатком было то, что в результате смешения полномочий чиновники налоговых органов были почти такими же, как чиновники собственно администрации и судебной системы, по крайней мере, в плане управления ими и обычными ресурсами бюджета. В каждом бальяже ответственным лицом был бальи, который одновременно являлся получателем, плательщиком и бухгалтером. Он собирал доходы, вычитал суммы, соответствующие расходам его бальяжа, и отправлял излишки в Париж. В некоторых районах ему помогал относительно независимый бухгалтер, т. е. своего рода контролер, не подверженный его произволу. Его соратниками были провиантмейстеры (арендовавшие свои провиантские места) и королевские сержанты.

До подавления тамплиеров король имел в своем распоряжении две казны, одна из которых хранилась в Лувре и представляла собой королевский резерв, а другая находилась в резиденции ордена Тампле и выполняла роль общего казначея, при этом четкого различия между двумя службами не проводилось. Их возглавляли казначеи, которые вели ежедневный журнал своих операций. Вся королевская бухгалтерия подлежала проверке Счетной палаты. Раньше она находился в Тампле. Филипп Красивый перенес ее во Дворец Сите. Палата состоял из трех категорий членов: лордов, магистров и клерков. Филипп Красивый регулировал ее работу, в частности, обязав палату проводить заседания за закрытыми дверями и запретив знатным сеньорам, членам совета и парламента принимать участие в обсуждениях. Полномочия палаты были сложными и очень тяжелыми, как административными, так и судебными. Она изучила счета судебных приставов, которые были представлены в единообразной форме, как с точки зрения доходов, так и расходов, что облегчало их чтение и сравнение. Она выдавал разнарядки, обязывая бухгалтеров выплачивать суммы, которые были упущены добровольно или нет! Она контролировал исполнение фискальных и монетарных ордонансов, при составлении которых король консультировался с членами палаты. Она отправляла инструкции бухгалтерам. Она также осуществляла контроль над фермерскими хозяйствами. В Нормандии виконты представляли свои счета именно в Казначейство, но для проверки первой степени, поскольку Казначейство оставалось в подчинении Парижской палаты. Это означает, что компетенция последнего распространялась на все королевство. Однако, похоже, что его было недостаточно для выполнения поставленной задачи, или что его процедуры были неадекватны для определенных чрезвычайных ситуаций, поскольку король иногда поручал реализацию различных мер казначеям Франции или членам совета.

Чтобы не утомлять читателя, можно дать лишь краткий обзор обычных доходов. Доход в денежной и натуральной форме, который король получал от владений короны, которые принадлежали любому сеньору, включал, в частности, ценз, шампань, корвеи, а также продукт арендных операций (мельницы, общие печи, земли, реки). Эти аренды выставлялись на публичные торги, однако король иногда предоставлял их в качестве награды своим слугам, что говорит о том, что разница между суммами, выплачиваемыми в казну, и реальным продуктом фермы должна была быть значимой. Король также собирал определенные феодальные права: на передачу, на наследование, на опеку над знатными сиротами (он отвечал за воспитание этих детей и собирал доходы от их имущества в период их несовершеннолетия). Он продавал порубленную древесину из своих лесов, взимал плату за право выпаса скота и пастбищ, а также выручку от охотничьих штрафов. При нем штрафы достигли неслыханных размеров, так что говорили, что правосудие служило на благо налогообложения! Ни один тариф не ограничивал произвол судей, особенно когда речь шла о нарушении общественного спокойствия, преступлениях против безопасности или даже просто против порядка. Даже невольные соучастники преступления или проступка облагались большим штрафом: мать осуждали за то, что она дала приют своему сыну, в отношении которого был вынесен приговор об изгнании. Имущество приговоренных к смерти, изгнанных и еретиков было конфисковано. Король взимал пошлину за помощь при покупке фьефов простолюдинами, которые не были сеньорами. Эта повинность представляла собой ущерб, понесенный королем, поскольку новый владелец вотчины не был вассально обязан ему, но были и исключения, поскольку мещане стремились выдать себя за настоящих дворян. Король также взимал налог на амортизацию при передаче церковного имущества. Не без сопротивления но он отбирал часть наследства иностранцев и бастардов.

Общий доход казны далеко не компенсировал обычные расходы. Для финансирования военных кампаний и проведения успешной внешней политики необходимо было прибегать к экстраординарным мерам, находить новые ресурсы, проявлять фантазию и благоразумие одновременно. Филипп Красивый рассматривал налоги как постоянный вклад в образ жизни государства. Умы того времени единодушно отвергали эту концепцию постоянства, которая для них была синонимом рабства, как мы видели во время конфликта с Бонифацием VIII. Поэтому Филипп Красивый должен был называть меры, на которые он был вынужден пойти, исключительными. Более того, уже в 1290 году изменение соотношения цен на серебро и золото усугубило его трудности и заставило провести первую девальвацию, которая была не очень заметна. В 1292 году положение казны заставило его ввести чрезвычайный налог ― мальтот. Это был косвенный налог на потребительские товары, своего рода НДС, как уже было сказано, но очень скромный: один динарий за фунт! Мальтот платили купцы, которые собирали его со своих клиентов. Это вызвало страшный бунт в Руане: дом казначейства был разграблен, служащие казначейства были почти разорваны на куски и спаслись только тем, что укрылись в замке. Мятежников быстро повесили, все вернулось на круги своя, и сбор мальтота продолжился. Этот налог вызвал всеобщее возмущение. Однако он был справедливее существующих налогов; он затрагивал все социальные классы пропорционально потребляемым ими товарам. Но именно дворяне не хотели, чтобы с ними обращались как с простолюдинами. Что касается духовенства, то оно держалось за свои фантазии об освобождении от налогов. Понятно, что король взывал к "щедрости" своих подданных и даже возлагал на них жертвы в определенных обстоятельствах, но он не создавал для себя новое право, причем постоянное! Некоторые города просили оказать им услугу по выкупу солода, выплатив общую компенсацию. Было неправильно принимать их предложения. К 1300 году мальтот пришел в упадок. Но тем временем Филипп Красивый, по-прежнему мучимый нуждой в деньгах, прибег к другим средствам.

В 1293 году, чтобы финансировать строительство флота против Англии, он собрал "кредит" у богатых жителей бальяжей и городов. Этот вынужденный заем, собравший более 600.000 турских ливров, так и не был погашен, но он был распространен на прелатов, членов совета, парламента и Счетной палаты. Война против Англии, а затем против Фландрии углубила дефицит бюджета, и тогда король обложил простолюдинов, дворян и церковников (за их личное имущество) сотой частью доходов. Этот общий налог был увеличен до одной пятидесятой. Однако этого было недостаточно, и к нему был добавлен пятидесятый налог на состояние, даже если оно было небольшим. Пятидесятый налагался на всех, включая королевских чиновников и даже рыцарей закона. Исключение составляли только дворяне, поскольку они оказывали особые и эффективные услуги королю. Этот налог устанавливался в каждой деревне тремя выборными нотаблями, один из которых был клерком. Платеж последовал сразу же за декларацией налогоплательщиков. Непокорные налогоплательщики подлежали конфискации имущества. Некоторые города выкупили себя, но за счет бесплатного подарка эквивалентной стоимости.

По мере того как война с Фландрией затягивалась, требовались новые сборы. Формы были самыми разными. Поскольку после катастрофы при Кортрейке люди, способные носить оружие, были нужны не меньше, чем деньги, король обложил суровыми налогами дворян и арендаторов вотчин, которые не могли нести реальную военную службу. Он распространил эту меру на простолюдинов, которые обладали определенным достатком. Этого все равно было недостаточно. Он увеличил исключительную субсидию с (весьма относительного) согласия баронов и прелатов. Затем, как мы видели, он обязал простолюдинов содержать шесть сержантов на сотню домохозяйств и в течение четырех месяцев за свой счет; бюргеров, епископов и лордов — предоставлять по одному латнику на каждые пятьсот фунтов ренты с недвижимости. Церковь волей-неволей вносила свой вклад в военные усилия в виде decima. Decima составлял одну десятую часть дохода от церковного имущества; он приносил около 250.000 ливров, что, кстати, показывает, насколько богата была Церковь Франции! Филипп Красивый попытался превратить этот взнос в налог, но встретил сопротивление со стороны Святого Престола и еще больше со стороны прелатов и великих аббатов. Евреи также были объектом его заботы. Он взял их под свою защиту и предоставил им своего рода покровительство в обмен на деньги. В 1292 году он обложил их специальным налогом. В 1295 году парижские евреи были арестованы, заключены в тюрьму Шатле и освобождены за большой выкуп. Они были обязаны платить новый налог в 1299 году, затем в 1302 году. Наконец, он изгнал их из королевства, но для того, чтобы конфисковать их имущество и присвоить прибыль. Аналогичная политика проводилась и в отношении ломбардских ростовщиков. Они были арестованы в 1291 году и освобождены под большие штрафы. Можно с смело сказать, что король делал деньги из всего! После побед при Зерикзее и Монс-ан-Певеле и подписания Атисского договора считалось, что фламандцы заплатят оговоренные суммы. Однако это был не тот случай. Но необходимость войны не могла быть использована для поддержания исключительных налогов. Однако необходимо было наполнять государственный бюджет, платить ренту, все более многочисленным чиновникам, гарнизонам королевских крепостей, поддерживать образ жизни двора, достраивать дворец Сити. Но Франция была истощена. Бесконечное число мелких дворян, пахарей, купцов и буржуа, которые когда-то были состоятельны, оказались на грани разорения.

Военные действия были не единственной причиной всеобщего обнищания. Последовательные девальвации, не все из которых были добровольными, но навязанными ростом мировых цен на золото и серебро, снижали покупательную способность и замораживали коммерческие операции. Филиппа Красивого часто обвиняли в том, что он был королем-фальшивомонетчиком, не пытаясь понять, каковы были его мотивы. Последние объективные исследования этого аспекта его правления показывают, что так называемое "порча" монеты объясняется биметаллической системой, установленной Святым Людовиком, но разбалансированной колебаниями курса серебра и золота. Его увеличение еще больше усугубило этот дисбаланс и вынудило короля либо уменьшить вес ценного металла, либо искусственно повысить цену выпускаемых монет. Эти операции, за исключением первой, которая была проведена, принесли государству лишь иллюзорную, эфемерную прибыль. Второе наблюдение, которое можно сделать, таково: король, не будучи экспертом в области финансов, прекрасно понимал проблему; как только у него появилась возможность, причем дважды (в 1306 и 1313 годах), он попытался вернуться к полновесной монете. Но внезапное возвращение к полновесной монете не обошлось без побочных эффектов. В 1306 году это косвенно вызвало рост арендной платы, поскольку домовладельцы потребовали выплатить сумму назначенную в "порченых" монетах полновесными. Во время бунта парижане сожгли дом Этьена Барбетта[269], одного из мастеров монетного двора, и вынудили Филиппа Красивого укрыться в Тампле. Виновные были наказаны, но король нашел временные решения, чтобы успокоить людей.

Именно с этими трудностями ему пришлось столкнуться, поскольку он не мог отказаться от идеи сделать свое королевство модернизированным государством.

V. Универсальное государство?

В то время жил адвокат из Кутанса, который сделал все возможное, чтобы привлечь внимание Филиппа Красивого. Он учился в Парижском университете у прославленных преподавателей. Он обладал неоспоримой культурой. Полный идей, в которых самые ужасные химеры, к сожалению, соседствовали с реальностью, и обладающий образным и оригинальным умом, он верил, что достигнет самых высоких постов, обучая короля и его совет искусству управления! Для этого странного персонажа не существовало неразрешимых проблем, препятствий, которые нельзя было бы преодолеть одним росчерком пера. Его звали Пьер Дюбуа[270]. Для меня большая честь написать, что он, так или иначе, повлиял на внешнюю политику Филиппа Красивого. Однако чаще всего Пьер Дюбуа "лаял вместе с собаками и выл вместе с волками". Однако необходимо упомянуть некоторые его идеи, поскольку очень многие историки, и не в последнюю очередь, изучали его сочинения.

В своем первом трактате под названием "Summaria, brevis et compendiosa doctrina felicis expeditionis et abbreviationis guerrarum et litium regni Francorum" (Резюме, краткие и сводные учебные пособия по экспедициям и сокращениям и судебным разбирательствам королевства франков), написанной в 1300 году, он утверждал, что французы были самыми разумными из людей и что поэтому логично и желательно, чтобы их господство стало всеобщим, то есть распространилось на все, что было известно о мире в то время. Огромная программа, но размеры которой ничуть не смутили нашего автора! По его словам, первой обязанностью короля Франции было получить от Папы Римского титул сенатора Рима. С этого момента его сюзеренитет охватывал большую часть Италии без всяких сомнений. Поскольку император имел лишь номинальную власть над Ломбардией, было бы легко добиться ее передачи под власть короля. Дюбуа казалось ненормальным, что Папа является одновременно духовным лидером и мирским государем; более того, он претендует на верховную власть над королями. Дюбуа вообразил (в то время как Филипп Красивый вел тяжелую борьбу с Бонифацием VIII), что Папа будет только рад передать этот суверенитет королю Франции. С этого момента он становился неоспоримым хозяином Европы; он будет управлять королями при духовном сотрудничестве Святого Престола; это означало, что в его распоряжении будут отлучение, интердикт и другие церковные наказания. Король вернет наследство инфантам Ла Серда, чтобы контролировать Кастилию и Испанию. Император станет одним из его вассалов, поскольку не сможет защитить себя. Карл Валуа женится на наследнице императоров Константинополя; ему помогут вновь завоевать эту империю, но при условии, что он признает себя вассалом Франции. Таким образом, Филипп Красивый будет править и Западом, и Востоком!

Во втором трактате (1308 г.), озаглавленном "De recuperatione Terrae Sanctae" (О завоевании Святой земли), он внес несколько гениальных исправлений. Возможно, он осознал свою расточительность! В этой работе он стремился показать необходимость возвращения Святой земли (окончательно утраченной в 1291 году после падения крепости Сен-Жан д'Акр). Идея витала в воздухе; было много разговоров о новом крестовом походе, который принцы не собирались продвигать! Пьер Дюбуа предложил средства для обеспечения победы. Просто необходимо было положить конец внутренним распрям, которые раздирали Европу и заставляли государей держать под рукой все свои военные силы, и примирить Восток и Запад. Отсюда он вернулся к своим химерам французской гегемонии: французский король завершит изгнание мавров с Пиренейского полуострова; он отберет Сицилию у Федериго Арагонского и вернет ее Анжуйскому дому. На этот раз автор уже не осмелился отобрать владения церкви, но рекомендовал королю взять их в бессрочную аренду. Наконец, отвоевав Святую землю, крестоносцы с легкостью отвоевали бы Константинопольскую империю, которую Карл Валуа получил бы в управление. Затем Дюбуа продемонстрировал преимущества своей программы. Папе (которым тогда был Климент V) больше не нужно было беспокоиться о Романье, о бесконечных и бесплодных распрях гвельфов и гибеллинов. Королевство Франция простиралось бы до левого берега Рейна, до Ломбардии и Венеции. Под скипетром Филиппа Красивого Испания и Германия перестанут быть воинственными и нагнетать обстановку…

У нас есть доказательства того, что эти труды предстали перед глазами Филиппа Красивого. Но симптоматично, что Пьер Дюбуа не получил никакого повышения и остался адвокатом в своем добром городе Кутанс! Его вероятной целью было попасть в королевский совет. Но Филиппу Красивому не было никакого дела до смутьяна, претендовавшего на реформирование мира, перераспределение королевств и низведение папы до роли душеприказчика. Труды Дюбуа не смогли соблазнить этот позитивный и реалистичный ум, принявший правило "всегда быть разумным". Он знал трудности политики гораздо лучше, чем этот благонамеренный фразер. Средства, предложенные Дюбуа, должны были показаться ему абсурдными, даже безумными. Он знал, что ни император, ни испанские короли, ни итальянские города не признают его сюзеренитета. Одно только графство Фландрия доставляло ему достаточно хлопот! Мог ли он тогда думать о том, чтобы навязать Европе французскую гегемонию?

Возникает вопрос, были ли идеи Пьера Дюбуа в этой области оригинальными. Похоже, что это не так. Мечта о всеобщей монархии, осуществляемой французским королем, преследовала некоторые умы. Это соответствовало амбициям Карла Валуа и его друзей, гордости и высокомерию дворянства, а также размышлениям некоторых рыцарей закона, чья привязанность к концепции монархии выходила за рамки верности королю и граничила с идолопоклонством. Что касается нападок Дюбуа, которые можно найти то тут, то там против дворянства, против теократических притязаний Святого Престола и против самих тамплиеров, то они просто отражали мнение экспертов-юристов. Некоторые из них с радостью перевернули бы структуры общества в интересах короля, потому что ими все же двигал пылкий монархизм.

Мы уже видели, как умело и благоразумно Филипп Красивый выпутался из псевдокрестового похода на Арагон и из итальянских дел, и как он в конце концов увеличил свое королевство графствами Мэн и Анжу, женив Карла Валуа на дочери короля Неаполя. Как он прекратил конфликт с Эдуардом I Английским, чтобы сохранить свободу рук в отношении фламандцев. С какой непреклонной волей он преследовал любой намек на независимость со стороны своих вассалов или посягательство извне. Он хотел быть хозяином дома и воевал с графом Фландрским, потому что, по своей безупречной логике, считал его мятежником. Означает ли это, однако, что он проявлял такое же уважение к соседним государям? Сказать так было бы предательством. Напротив, все свидетельствует о том, что он никогда не упускал возможности расширить свои владения, но тщательно избегал вооруженных конфликтов и всегда предпочитал переговоры сражениям. Терпение Капетингов, безусловно, было замешано на этом неуклонном поведении, в котором сыграли свою роль вероломство, цинизм, острое чувство реальности и даже психология. В истории Капетингов мы постоянно сталкиваемся с почти крестьянским аппетитом к земле, сдерживаемым ложной доброжелательностью и поддерживаемым хитростью предков. Как и его предшественники, Филипп Красивый стремился округлить свои активы, следя за тем, чтобы расходы не превышали прибыли, но его активом было королевство Франция с наличием независимых и полунезависимых территорий и неопределенными границами. Поэтому он практиковал тактику "откусывания по кусочку", и ему посчастливилось избежать серьезных конфликтов: дело города Валансьен и другие свидетельствуют об этом.

Жан д'Авен, граф Эно, признал себя вассалом Филиппа III Смелого. Полагая, что сможет воспользоваться молодостью Филиппа Красивого, он отказался платить ему налог за Остревент в 1285 году. Филиппу тогда было семнадцать лет. После различных напоминаний, поняв, с кем имеет дело, Жан д'Авен, наконец, сдался в 1290 г. Через год он вступил в конфликт с жителями Валансьена, которые заставили его с оружием в руках предоставить им вольности и льготы. Вместо того чтобы обратиться к королю Франции, как он должен был поступить по феодальному праву, он обратился к императору Рудольфу Габсбуру, который аннулировал хартию. Жители Валансьена обратились к Филиппу Красивому с просьбой защитить их. Они ссылались на очень старые хартии, доказывающие, что когда-то они находились под властью Франции. Филипп не отказал в просьбе, которая, очевидно, была обоснована законом. Он призвал графа Эно уважать свободы, с которыми он согласился, и прекратить угрожать городу, который теперь находится под его защитой. Чтобы произвести впечатление на императора, он отправил в Сен-Квентин мощную армию под командованием Карла Валуа. Рудольф Габсбург не отреагировал. Таким образом, Валансьен почти тайно стал французским городом под номинальной властью графа Эно.

Границы империи проходили по реке Рона. Но сеньоры вдоль берегов реки пользовались почти полной автономией, иногда объявляя себя вассалами Франции, а иногда Империи сообразуясь со своими интересами. Так было с Виваре, который образовывал небольшое графство, находящееся под верховной властью епископа. При Филиппе Смелом сенешаль Босера требовал от вассалов графа-епископа присяги от имени короля. Виваре образовали неудобный анклав в королевских владениях. Графство епископа было неспособно к самостоятельному сопротивлению и находилось слишком далеко от владений императора, чтобы ожидать от него какой-либо помощи. Напрасно прелат гневно грозил отлучением; его лишили имущества. Его преемник, понимая, что нет смысла продолжать столь неравную борьбу, признал себя вассалом короля "по статьям, к которым он был привязан по праву и обычаю". Филипп Красивый не довольствовался полумерами, тем более, что он знал процедурные привычки церкви. Его чиновники своими домогательствами и давлением добились того, что в 1305 году епископ признал полный сюзеренитет короля. Этого было недостаточно: в 1307 году Филипп получил половину Виваре, уступленных ему на равных прах и ставшую французской территорией.

Чтобы присвоить город Лион — тогда принадлежавший империи — он использовал те же методы, снова поставив закон на свою сторону, в манере Филиппа Августа. Лион был французским при Меровингах[271]. Впоследствии он был аннексирован императорами. Однако король Франции продолжал владеть замком и предместьями Сен-Жюст. Остальная часть города находилась под юрисдикцией архиепископа. Конечно, жители пытались воспользоваться этой двойственностью. Восстав против своего архиепископа, они обратились за помощью к Филиппу III Смелому, который взял их под свою защиту. В 1290 году Филипп Красивый возобновил союз с лионцами. Архиепископом в Лионе в 1301–1308 гг. был Луи де Вийяр. Он признал сюзеренитет короля, оставив за собой право владения городом и графством Лион, право чеканки монет, а также гражданскую и уголовную юрисдикцию. Тем не менее, Филипп Красивый назначил губернатора, чтобы обеспечить свои права. Взамен он признал за Луи де Вийяром титул примаса галлов. Когда последний умер, его сменил принц из Савойского дома[272], который подстрекал лионцев к восстанию. Они захватили замок Сен-Жюст и изгнали людей короля. В 1310 году Филипп Красивый отправил армию во главе с Карлом Валуа и будущим Людовиком X Сварливым. Город Лион был блокирован. Жители капитулировали, потому что не имели достаточных ресурсов для сопротивления. Филипп Красивый простил мятежников и даже архиепископа: он просто лишил его всей верховной власти над городом и окрестностями и таким образом нейтрализовал.

Существует мнение, что Филипп Красивый вымогал у Альбрехта Австрийского (сына Рудольфа Габсбурга) соглашение о том, что он может расширить границы Франции до Рейна. Доказательств существования такого соглашения нет. Однако, когда Филипп Красивый и Альбрехт Австрийский встретились в Вокулере в 1299 году, они подписали договор о наступательном и оборонительном союзе. Филипп отдал свою сестру Бланку Французскую сыну Альбрехта, а Альбрехт пообещал одну из своих дочерей одному из сыновей короля. Матримониальная политика всегда служила Капетингам. Вполне вероятно, что по этому случаю Филипп Красивый пообещал своему партнеру поддержку, чтобы империя стала наследственной в доме Габсбургов.

Этот договор не помешал ему тайно поощрять восстания в имперских городах. В 1300 году жители Туля внезапно решили, что они не принадлежат империи, и перешли под (платную) опеку Филиппа Красивого. В 1307 году последний заключил договор с епископом Вердена. Этот город был передан Франции в 1315 году. Король не завоевывал города; он маневрировал, чтобы заставить их требовать его защиты. Что касается императоров, то королевская чрезвычайно тонкая политика, рано или поздно, должна была спровоцировать конфликт. Но императоры не имели средства для финансирования войны против Франции и ее грозного короля. Дипломатические способности Филиппа всегда позволяли ему избежать худшего. Однако, пользуясь хрупкостью императорской власти, он хорошо платил князьям и церковным сановникам. Таким образом, его влияние ощущалось в большей части Германии. Его брат, Карл Валуа, был претендентом на имперскую корону. Он выдвинул свои претензии во второй раз и потерпел неудачу при обстоятельствах о которых мы расскажем ниже. Это не помешало Филиппу Красивому заключить плодотворный союз с успешным соперником своего брата, императором Генрихом VII. Франш-Конте (или графство Бургундия[273], отличное от одноименного герцогства) было вассалом империи. Женив своего сына Филиппа (будущего Филиппа V Длинного) на Жанне[274], дочери Маго Артуа, он присвоил это богатое графство в качестве приданого своей невестки.

Можно ли утверждать, что Филипп Красивый каким-либо образом стремился к универсальной монархии или, потихоньку, готовился установить французскую гегемонию в Европе? Что он всерьез рассматривал возможность посадить Карла Валуа на императорский трон дважды побуждая его к этому? Два союзных договора, которые он заключил с императорами, показывают, напротив, что эффективность переговоров с германскими цезарями зависела от угрозы выдвижения альтернативного кандидата на корону империи. Планировал ли король сделать вассалом Восточную империю в Константинополе, женив своего брата на наследнице Балдуина II Константинопольского? Этим он заставлял беспокоиться греческого императора; он утверждал вездесущность французской дипломатии. И вот что я хочу сказать: в Европе было мало дел, в которые Филипп Красивый не был бы вовлечен, прямо или косвенно. Тем самым он усилил свое влияние, и следует отметить, что он прибегал исключительно к мирным средствам, а не к силе. Если он и посылал армию, то не столько для того, чтобы воевать, сколько для того, чтобы дать почувствовать свою власть, за исключением Фландрии, но как уже говорилось, что это был особый случай, поскольку эта равнинная страна была тогда включена в состав королевства Франция. Если государи и народы не почитали его так, как почитали Людовика Святого, Филипп Красивый продолжал играть роль международного арбитра, взятую на себя его предком. Но его арбитражи редко были бескорыстными! Слишком очевидно, что, не имея возможности расширяться в Испанию или Италию, он "двигал свои пешки" на восток, в сторону Германии. Можно представить, что Франция, наконец, достигла бы левого берега Рейна, от Альп до Северного моря, если бы Столетняя война не разрушила эти планы на долгое время. Духовное, интеллектуальное и художественное влияние Франции достигло пика во времена правления Святого Людовика. При правлении его внука она приобрела политическое влияние. Дерево Капетингов, казавшееся в то время несокрушимым, бросало свою тень на всю Европу, что было невыносимо для Данте, изгнанного из Флоренции гибеллина. Филиппу Красивому не хватало только папы, который был бы ему предан: им стал Климент V.

Часть шестая

Тамплиеры

I. Климент V

Папа Бенедикт XI умер от несварения свежего инжира, что было как нельзя кстати для Ногаре, чье осуждение он собирался вынести за нападение в Ананьи. Ногаре, не добившись посмертного осуждения Бонифация VIII, вернулся во Францию; он испытал одновременно облегчение и разочарование и был полон решимости доказать свою невиновность, добившись от нового папы осуждения памяти Бонифация VIII, которого он считал еретиком, узурпатором и преступником. Решимость, которую он приложил к этому, была соразмерна его беспокойству; отпущение грехов, которое он получил, не совсем успокоило его. В глазах потомков он останется человеком из Ананьи.

Конклав собрался в Перудже 18 июля 1304 года. В него входили девятнадцать кардиналов: пятнадцать итальянцев, два француза, один испанец и один англичанин. Он продолжался более одиннадцати месяцев, так что к моменту голосования осталось только пятнадцать членов, хотя заключение и режим были необычайно смягчены. Французская партия, возглавляемая Наполеоном Орсини[275] и Колоннами, могла рассчитывать только на шесть голосов. В бонифацианской партии доминировал Маттео Орсини[276]; она защищала политику Бонифация VIII и противилась созыву Собора, которого так яростно требовал Ногаре, выступая от имени короля Франции. Поэтому изначально было мало шансов, что новый понтифик будет благосклонен к Филиппу Красивому. Если предположить, что Собор объявит избрание Бонифация VIII незаконным, то все его решения пришлось бы отменить, включая назначение нескольких кардиналов. Однако бонифацианцы, хотя и составляли большинство, не смогли достичь согласия. Возникло соперничество, которые умело поддерживал Наполеон Орсини, чьи услуги "субсидировал" Филипп Красивый. И снова, в результате личных амбиций, давней ненависти, хотя и замаскированной под братскую дружбу, и неуступчивости Маттео Орсини, конклав оказался неспособен сделать выбор. Жители Перуджи начали возмущаться. Наполеон Орсини предложил, чтобы каждая фракция выбрала кандидата от противоположной фракции и чтобы голосование проводилось по этим двум именам. Маттео Орсини отклонил это предложение. Прошли месяцы. Священная коллегия консультировалась с королем Карлом II Неаполитанским, который оказал такие большие услуги во время избрания Целестина V, но безрезультатно! Другими словами, кардиналы больше не знали, за каким святым следовать! Несколько из них заболели и были вынуждены покинуть конклав. Среди них был и Маттео Орсини, что значительно облегчило маневры его соперника. Переговоры велись с тонкостью и терпением, характерными для сановников Церкви. Были даны взаимные заверения на будущее. Не было недостатка в контактах с внешним миром. Были взвешены все "за" и "против" также как раздаваемые кандидатами обещания. Изворотливый Наполеон Орсини формально примирил Колонна и Каэтани (родителей Бонифация). Они были "непримиримыми" врагами, но не теряли из виду свои интересы. Наполеон Орсини предложил, чтобы новый Папа был выбран из числа членов Священной Коллегии, тем самым прекратив соперничество. Первые восемь имен были последовательно отвергнуты. Орсини не спешил; он знал, что такое нервное истощение. Он также знал, да и сам желал, чтобы избранный человек был нейтральным. Он предложил три имени, два из которых были сразу же отвергнуты. Третьим был Бертран де Го, архиепископ Бордо, принадлежавший королю Англии, хотя сам он был французом. Но Наполеон Орсини также знал, что эта кандидатура была приемлема для Филиппа Красивого. Бертран де Го получил десять голосов. Остальные пять голосов присоединились к большинству из оппортунизма. Эти выборы состоялись 5 июня 1305 года. Наполеон Орсини смог написать королю Франции: "Я отказался от своего дома, чтобы иметь французского папу, потому что я хотел преимущества короля и королевства…".

Виллани рассказывает, что избрание Бертрана де Го стало возможным только благодаря вмешательству Филиппа Красивого. Он утверждает, что Бертран заручился поддержкой короля во время почти тайной встречи в аббатстве в Сен-Жан-д'Анжели и что ему пришлось пообещать "шесть помилований", чтобы выиграть дело, включая осуждение тамплиеров. К сожалению, изучение дат, приведенных Виллани, доказывает неточность его рассказа. Однако есть все основания полагать, что Филипп Красивый тайно связался с архиепископом Бордо и получил от него определенные обязательства. Точно так же и Наполеон Орсини мог положиться на точные и обнадеживающие обещания того же Бертрана. Не было никакого сравнения между его избранием и "возвышением" Пьетро дель Морроне. Бертран де Го был не бедным отшельником, потерявшимся в своих мистических грезах и не знающим мира, а образованным прелатом, хорошо разбирающимся в политике. Кардиналы конклава действовали не наобум и не в угоду Наполеону Орсини. Однако будущее не совсем оправдало их ожидания…

Бертран был гасконцем, родился в Вилландро, был третьим сыном Беру де Го, сеньора де Вилландро, Грайана, Лиёрана и Узесте. Семья имела некоторое местное значение и пользовалась скромным доходом. Но у Беро де Го была большая семья: четыре мальчика и семь девочек. Два старших сына унаследуют отцовские сеньории; что касается остальных, то у них не было другого выбора, кроме как принять церковное служение. Такой выбор сделал и сделал Бертран. Первое образование он получил в доме ордена Грандмонта[277], затем изучал каноническое и гражданское право в Орлеанской школе и в Кельнском университете. Почему гражданское право для будущего священнослужителя? Потому что молодой Бертран, с его гасконским умом и проницательностью, быстро понял, что широкие познания в области права открывают широкие перспективы. Его дядя был епископом Ажена, а один из его братьев — архиепископом Лиона. Бертран начал свою карьеру в церкви в Бордо. В возрасте двадцати одного года он стал каноником в Ажене. Затем он получил канонический сан в Туре. Затем он поступил на службу к Эдуарду I Английскому, который аккредитовал его в Парижском парламенте. Преданно служа интересам своего хозяина, он получил благодеяние от Филиппа Красивого. Несомненно, с этого момента его искусство вести переговоры между двумя сторонами, не изменяя их доверию, было отмечено. Но Бертран де Го по-прежнему оставался лишь второстепенным персонажем. Его судьба изменилась, когда он стал генеральным викарием архиепископа Лионского, своего брата. Целестин V назначил последнего кардиналом-епископом Альбано и выбрал Бертрана своим капелланом. Затем на него была возложена дипломатическая миссия в Англию. Он сопровождал своего брата, посланного Бонифацием VIII на переговоры о мире между Францией и Англией. Бонифаций вознаградил его за заслуги, назначив епископом Комменжа. Четыре года спустя, в 1299 году, он дал ему архиепископство Бордо. Из-за франко-английского конфликта ситуация там была не очень напряженной. Чтобы выжить, новому архиепископу пришлось обратиться за помощью в аббатство. Это не помешало ему претендовать на примат Аквитании, принадлежавший архиепископу Буржа, которым в то время был Эджидио Колонна, бывший воспитатель Филиппа Красивого. Бертран присвоил себе титул примаса, после чего Эджидио Колонна счел нужным отлучить его от церкви. Отношения между Филиппом Красивым и Бертраном были хорошими. Когда Филипп вернул Гиень Эдуарду I, король был осторожен, чтобы не оттолкнуть Бертрана. Конфликт с Бонифацием VIII обострился. Это поставило архиепископа Бордо в такое же щекотливое положение, как и других прелатов. Стал бы он противостоять требованиям французского короля? Это означало бы подвергнуть себя серьезным санкциям. Уступит ли он королю? Это было бы нарушением его долга послушания и проявлением неблагодарности. Бертран не был человеком крутых решений и прежде всего оставался юристом, то есть умел дать себе поблажку, опираясь на целый арсенал текстов. Он ответил на призыв Бонифация и был одним из тех, кто отправился в Рим, несмотря на защиту Филиппа Красивого. Но он привел такие веские причины, что король не стал его преследовать. Бонифаций хотел судить короля Франции. Бертран де Го, не мешая ему, действовал в пользу умиротворения конфликта. Бонифацианцы не могли винить его, поскольку он ослушался запрета короля. Не мог этого сделать и король, поскольку архиепископ в конце концов послужил ему, правда, открыто не став на его сторону. Нейтралитет Бертрана был для него лишь способом выйти из игры; в глазах конклава он имел репутацию беспристрастного человека, и в конечном итоге это вполне объясняет голосование 5 июня 1305 года.

Бертран де Го находился с пастырским визитом в Лузиньяне, когда получил письмо от кардиналов, в котором сообщалось о его возведении на престол Святого Петра. Письмо было не слишком обнадеживающим, поскольку, хотя в нем его поздравляли обычным образом и обещали послушание, ситуация в Италии описывалась в драматических выражениях: несомненно, с целью ускорить прибытие нового Папы в Вечный город. Во время поездки через Сентонж — говорят, что это было в Виллебуа-Лавалетте — он встретил сенешаля Гаскони, который приехал, чтобы выразить ему свои пожелания и преподнести подарки от имени короля Англии. Небольшой кортеж архиепископа рос от одного города к другому. Когда он въезжал в Бордо, кортеж был почти достоин понтифика, но в основном он состоял из нищих! Бордо торжественно встретил его 23 июля 1305 года; прелаты, бароны и мещане вышли ему навстречу, чтобы почтить его. Посольство французского короля прибыло 25 июля; Людовик д'Эврё, архиепископ Нарбонны, герцог Бургундский, граф Дрё и несколько королевских советников, включая Беллеперша[278] и Камбри, составили посольство. Бертран де Го проявил скромность; он не хотел принимать никакого другого титула, кроме архиепископа, поскольку не получил указ о своем избрании. Когда он наконец получил его из рук нескольких кардиналов, специально прибывших из Италии, чтобы передать его ему, он провозгласил свое согласие в соборе, в присутствии августейшего собрания. Он заявил, что примет имя Климента, поскольку французский папа уже назывался этим именем и был другом Людовика Святого. Начался понтификат Климента V! Первым делом новый понтифик стал раздавать пособия своим родственникам и друзьям, стая которых уже тянулась за новым Папой. Затем он выбрал город Вьен для коронации и пригласить туда прелатов и государей: Вьен тогда входил в состав империи. Этот выбор не понравился Филиппу Красивому, он воспринял его как акт независимости; поэтому он счел необходимым с самого начала навязать Клименту V свою волю; кроме того, у него были различные просьбы. Были проведены секретные переговоры с Пьером де Латилем и Карлом Валуа. Весьма вероятно, что посмертный суд над Бонифацием VIII, который был разменной монетой в руках Филиппа Красивого, обсуждался снова, но Климент V еще не знал об этом. Тем не менее, в конце этой встречи Папа объявил, что его коронация будет проходить уже не в Вьене, а в Лионе. Это была первая уступка с его стороны. Правда, Лион также был имперским городом, но в то время Филипп Красивый уже владел замком и пригородом Сен-Жюст; поэтому он был там наполовину дома, прежде чем захватить его целиком при обстоятельствах, описанных выше. Кроме того, коронация Климента V в этом городе задержала его отъезд в Италию.

Климент V прибыл в Лион 1 ноября. Его ждали кардиналы из Италии (двое умерли по дороге). А также Филипп Красивый с Карлом Валуа, графом д'Эврё, герцогом Бретани и блестящей свитой. Эдуард Английский отсутствовал, но он прислал роскошные подарки и был представлен послами. Церемония состоялась 15 ноября не в соборе — деталь существенная — а в церкви Сен-Жюст, которая была включена в королевский домен. Именно Наполеон Орсини возложил тиару на голову Климента, будучи деканом Священной коллегии. Затем большая процессия направилась к центру города под всеобщие овации. Климент V ехал на белом иноходце, а герцог Бретани и Карл Валуа держали конские уздечки по обе стороны. Один из пажей нес роскошный пурпурный штандарт, прибитый к древку копья. Внезапно стена на которой скопилось множество зрителей рухнула под их тяжестью. Папа был сбит с лошади, но отделался царапинами; однако великолепная тиара лишилась одного из своих самых красивых камней. Двенадцать человек были ранены, в том числе Карл Валуа и герцог Бретани. Этот серьезный инцидент сильно повлиял на Климента V, который был впечатлительным, со слабым здоровьем и, возможно, несколько суеверным. Перспективы его правления были не очень хорошими. По словам Жоффруа Парижского, мнение французов не было к нему благосклонно:

Dieu sait si comme comme prud'hommes firent,

Car l'élu de cette journée

N'avait pas bonne renommée;

J'en atrai chacun à garant

Que l'on le tenait à tyran,

À félon et à plein de maux.

Archevêque fut de Bordeaux…[279]

Филипп Красивый не был сентиментальным и не любил тратить время впустую. Климент V был слишком мудр, чтобы поверить, что король Франции остановился в Лионе, чтобы оказать ему честь. Поэтому переговоры возобновились. Суд над Бонифацием VIII и орден тамплиеров обсуждались снова, без излишнего акцента. Климент V был проницательным лисом, специалистом по уловкам и тихим инсинуациям; Филипп Красивый был грозным диалектиком, когда осуществлял свои замыслы. Они договорились о главном, потому что в конечном итоге король и Папа все таки были единомышленниками. Климент V назначил целую группу кардиналов, некоторые были выбраны им самим, другие предложены Филиппом Красивым. Теперь Священный коллегия насчитывал двадцать восемь членов. Будучи уверенным в значительном французском большинстве, Климент V мог принимать решения по своему усмотрению. Он осыпал Филиппа Красивого милостями: общее разрешение на брак королевских детей (что было настоящим картбланшем), decima на три года для финансирования Фландрской кампании, назначение нескольких епископов, чьи должности были вакантны, отмена булл, изданных Бонифацием VIII, которые Бенедикт XI не успел отменить. Но, прежде всего, Филипп Красивый добился от Климента V обещания проживать во Франции — второй уступке Папы королю, гораздо более весомой по своим последствиям, чем коронация в Лионе. Ногаре хотел большего: выступить в свою защиту, но Папа отказался принять его, а король, посчитав, что он попросил достаточно, не стал вмешиваться.

Климент V думал, что ему удалось легко вырваться из лап короля. Он думал, что время все уладит и больше не будет разговоров о тамплиерах или Бонифации VIII. Но он не знал, что Филипп Красивый был столь же упрям, сколь и терпелив.

Папа почти вынужденно покинул Лион. Гасконцы из его свиты провоцировали драки; они вели себя так, как будто находились в завоеванной стране. Один из его племянников, бесстрашный охотник за девушками, был убит во время ночной эскапады. Филиппу Красивому пришлось восстанавливать порядок. По пути из Бордо в Лион Климент V использовал свое право на ночлег, чтобы сократить расходы: он останавливался в епископствах и богатых аббатствах, которые были обязаны размещать и кормить его и его эскорт. Чтобы вернуться в Бордо, где он решил провести пасхальные каникулы, он сделал то же самое, но по другому маршруту. Он воспользовался этим, чтобы удовлетворить свою старую обиду на Эджидио Колонна; его пребывание в Бурже было настолько дорогостоящим, что бедный архиепископ понес большие убытки. Монастыри и церкви стонали после его отъезда; королевские чиновники передавали свои жалобы, на которые Филипп Красивый старался не реагировать. Он договорился с Климентом о встрече, которая должна была состояться в 1306 году. Но Папа сказал, что он болен; возможно, он действительно был болен. В ноябре 1306 года Филипп Красивый снова призвал его к себе; он предложил провести встречу в Туре. Утверждая, что он очень слаб, папа ответил, что с радостью отправится в Тулузу 1 мая (1307). Король заявил, что не может поехать в Тулузу в этот день. Климент V не спешил с ответом; он хотел выиграть время, так как очень опасался этой встречи, не зная, о чем Филипп будет его просить. 9 февраля 1307 года он написал королю, что, по совету его врачей, воздух в Туре не подходит для его здоровья; он предложил Пуатье. Филипп согласился. Встреча, назначенная на начало апреля, состоялось только 18 числа. Толпа собравшаяся в Пуатье была многочисленной; пребывание Папы стало событием. Кроме Филиппа Красивого и его советников, присутствовали Карл II Неаполитанский (который был в долгу перед Святым Престолом), граф Фландрии (который хотел пересмотра Атисского договора), посланники короля Англии, молодой король Людовик Наваррский, Карл Валуа. В свите Филиппа Красивого были вездесущий Ногаре и его верный помощник Гийом де Плезиан.

Филипп Красивый добился подтверждения всех положений, включенных в Атисский договор, усугубленный угрозой отлучения от церкви, если граф Фландрии не выполнит свои обязательства. Что касается посмертного суда над Бонифацием VIII, Климент не стал категорически отказываться, несмотря на свое нежелание передавать дела и труды своего бывшего благодетеля на рассмотрение Собора и тем самым ставить под удар честь всей Церкви. Он согласился передать этот вопрос на рассмотрение нескольким кардиналам. Столкнувшись с настойчивостью Филиппа Красивого и притворившись, что тот особенно желает очистить имя Ногаре, Папа намеренно сделал неприемлемое предложение. Король должен был бы отказался бы от посмертного преследования Бонифация, а Ногаре получил бы отпущение за все за свои грехи (и за нападение в Ананьи!) он должен был бы на пять лет удалиться в паломничество к Святым местам и навсегда отказаться от занятия государственных должностей. Можно представить себе возмущение Ногаре! Но не в обычае Филиппа Красивого было бросать одного из своих соратников. Он отказался, и вопрос был оставлен на время.

Вновь обсуждались тамплиеры. Климент V не был в курсе обвинений, выдвинутых против них. Он считал их клеветой. Подробности, которые сообщил ему Филипп Красивый, потрясли его, но не убедили. Он не видел истинных намерений короля, а если и видел, то неправильно их истолковал; в любом случае, он не думал, что его собеседник будет иметь наглость поставить его перед свершившимся фактом в ближайшем будущем. То, что тамплиеры были не безупречны в своих делах, было очевидно для Климента, но он считал, что им особенно завидовали из-за их богатства, и в первую очередь со стороны Церкви. Он, конечно, считал их невиновными. Но личность Филиппа Красивого подавила его и отнимала силы к активному сопротивлению. Перед королем этот непревзойденный дипломат был способен только на уклончивые обещания. Однако он знал, что является единственным защитником тамплиеров, которые отвечают только перед ним, только перед ним, только перед ним! Но нельзя было игнорировать и неоднократные подстрекательства короля, и якобы собранные против Ордена доказательства, и страх вызвать недовольство самого могущественного монарха в Европе, и угрозы советников. Бедный Папа, как мог, пытался выйти из этого тупика; он попросил время подумать.

24 августа (1307 г.) он написал Филиппу Красивому, что, отвергнув обвинения против тамплиеров, он задается вопросом, не являются ли некоторые из них слишком необоснованными. По согласованию со своими кардиналами он решил вернуться в Пуатье, чтобы провести тщательное расследование, на котором настаивал и магистр Храма Жак де Моле[280]. Он обязался сообщить о результатах королю. Похоже, что расследование продвигалось медленно, потому что 26 сентября Климент попросил предоставить дополнительные доказательства. Филипп Красивый не питал иллюзий: расследование не увенчается успехом, а Папа, полагаясь на его результаты, откажется его принять. Более того, промедление Климента V не имело для него большого значения, теперь он знал его слабые места. Он уже принял решение. Этот вопрос рассматривался с апреля; переговоры в Пуатье было лишь дымовой завесой, по крайней мере, в том, что касалось тамплиеров.

II. Краткое изложение истории ордена Тамплиеров

Тамплиеры — мои старые знакомые. В другой книге я рассказал о том, как в одном из командорств на Западе я научился узнавать и любить их и, любя их, пытался понять их, пытался наблюдать за их жизнью и обнаружить их слабости, заглядывая в их историю. С тех пор я не изменил своего мнения о них, и, как ни странно, они остаются для меня такими же настоящими, как и в первый день. Написав эти строки, я не претендую на то, чтобы поделиться с читателем братскими чувствами, которые я испытываю, и не призываю его к состраданию. Я просто открываю файл, обогащенный годами объективного изучения. Личные чувства, которые человек может испытывать в таком случае, не обязательно склоняют к снисходительности; напротив, они усиливают страсть к истине. Я бы добавил, что нет никакого секрета рыцарей-тамплиеров, кроме как в самом их Уставе: ведь людям нашего времени трудно принять такое самоотречение, такую строгость: быть солдатом, постоянно на страже, но молиться как монах, и вернуться в безвестность смерти, не оставив даже славной памяти. Для этого требовалось редкое человеческое качество и горячее, как галилейское солнце, сердце! Согласно ритуалу, действовавшему до последних лет существования Храма, командиры говорили будущим рыцарям:

"Возлюбленный брат, ты требуешь многого, ибо из нашего ордена ты видишь только кору, которая находится снаружи. Ибо вы видите нас с прекрасными лошадьми и прекрасной сбруей, и пьющих хорошо, и едящих хорошо, и в прекрасных одеждах, и вам кажется, что вы были бы хорошо обеспечены. Но вы не знаете тяжких заповедей, которые мы несем; ибо тяжко тебе, который сам себе господин, сделаться холопом у другого. Ибо едва ли ты сделаешь то, чего желаешь: ибо если ты захочешь быть в земле за морем, то будешь послан за море; или если ты захочешь быть в Акко, то будешь послан в землю Триполи, или Антиохию, или Армению, или будешь послан в Апулию, или Сицилию, или Ломбардию, или Францию, или Бургундию, или Англию, или во многие другие земли, где у нас есть дома и владения. И если вы захотите спать, вам не дадут спать; а если вы иногда захотите бодрствовать, вам прикажут пойти и отдохнуть в своей постели. Когда вы сидите за столом и хотите поесть, вам прикажут идти туда, куда вы не хотите, и вы никогда не узнаете куда. Ругательные слова, которые вы будете слышать снова и снова, вам придется вытерпеть. Но послушай, брат, сможешь ли ты вынести все эти тяготы?"

Могут, и даже больше! Если им предписывалась вежливость (отсюда абсолютно распространенное выражение "возлюбленный брат"), они также должны были соблюдать строжайшую дисциплину и признавать свои проступки, не дожидаясь выговоров начальства. Повиновение было абсолютным; не допускалось никаких проволочек. Существование рыцарей, сержантов Храма, было тщательно регламентировано и определено, но с реализмом, поскольку учитывало тот факт, что они были монахами-солдатами, а не проповедниками или философами. Оригинальность Храма заключалась в этом двойном членстве, или, скорее, в этой двойственности. У ордена было два лица, две функции, так же как у Beaucent, его штандарта, было два цвета: черный и белый. Орден делил свое время между молитвами и сражениями. Часть его членов воевала в Святой земле, а другая часть управляла тамплиерами на Западе и собирала деньги, необходимые тамплиерам на Востоке для пропитания и снаряжения, содержания крепостей и оплаты труда туркополов[281]. Эта двойственность отражена в их самой известной печати, на которой изображены два рыцаря на одном коне.

Их история связана с историей Иерусалимского королевства и крестовыми походами. Здесь я могу дать лишь сокращенный рассказ. Достаточно объяснить причины основания этого ордена и его необычайного распространения, а также миссию, которую он взял на себя в Святой Земле на протяжении полутора веков.

Успех первого крестового похода был обусловлен, в основном, эффектом неожиданности. Мусульмане никак не были готовы к массированному вторжению западных рыцарей. Последние, движимые верой, о которой мы не имеем ни малейшего представления, легко захватили Антиохию в 1098 году, затем проложили себе путь через долину Оронта и, следуя вдоль побережья от Триполи до Яффы, прибыли в Иерусалим и взяли его штурмом в 1099 году. После этого они задумались о самоорганизации. Готфрид Бульонский[282] был избран королем Иерусалима, но не принял другого титула, кроме титула Защитника Гроба Господня. Затем крестоносцы вернулись домой. После их ухода Готфрид остался в своем королевстве с тремя сотнями рыцарей и несколькими тысячами пеших воинов. Мусульмане отреагировали, сначала спорадически, но достаточно энергично, так что защитнику Иерусалима пришлось сражаться до последнего дня, без передышки. Ему удалось присоединить Галилею и Иудею, а также создать "княжество" Тивериада, которое он передал Танкреду Тарентскому[283]. Когда Готфрид умер, обессиленный, он завещал свою клятву своему брату Балдуину Булонскому[284], графу Эдессы. Последний принял имя Балдуина I Иерусалимского. В течение восемнадцати лет своего правления он почти не прекращал воевать. Используя разобщенность мусульман, он захватил Арсуф, Кесарию, Сен-Жан-д'Акр (Акру), Бейрут и Сидон; он занял Трансиорданию и с тех пор контролировал караванный путь в Мекку. К северу от Иерусалимского королевства граф Раймунд де Сен-Жиль[285] захватил Триполи, Тортосу и Библ. На этом период завоеваний для крестоносцев в целом закончился. Мусульмане оправились; они поняли, что христиане ведут не только завоевательную, но и священную войну. Балдуин II, несмотря на свои несомненные политические и военные таланты, смог лишь сохранить целостность своего небольшого королевства. Крестоносцы, вероятно, продолжали прибывать в Святую землю, но небольшими группами и только на время своего паломничества. Самой страшной угрозой для Иерусалимского королевства была не окружение мусульманскими государствами, а отсутствие стабильной военной силы. Балдуин II подвергся нападению во время охоты, а паломников часто грабили и даже убивали между Хайфой и Кесарией.

Именно тогда появились первые тамплиеры, хотя и малочисленные! Их было девять, они группировались вокруг своего первого главы, Гуго де Пейна[286]. Жак де Витри[287], епископ Сен-Жан-д'Акр, описывает их начало следующим образом: "Рыцари, приятные и преданные Богу, горящие милосердием, отрекшиеся от мира и посвятившие себя служению Христу, связали себя исповеданием веры и торжественными обетами, переданными в руки патриарха Иерусалима, чтобы защищать паломников от разбойников и убийц, защищать общественные дороги, сражаться за суверенного короля, живя, как обычные каноники, в послушании, в целомудрии и без имущества". Все сказано в этих нескольких строках: первые тамплиеры были солдатами-монахами, благочестивыми жандармами, обеспечивавшими безопасность дорог, ведущих в Иерусалим. Когда они не сражались, они молились. А Жак де Витри добавляет, что они жили на подаяния, сами ничего не имея. Легенда гласит, что в течение девяти лет их было всего несколько человек. Надо полагать, что их численность быстро росла, поскольку Балдуин II выделил им часть своего дворца, где находилась старая мечеть Аль-Акса, построенная на эспланаде храма Соломона. В 1120 году Балдуин II перенес свою резиденцию в более защищенную Башню Давида, а весь Храм Соломона был передан бедным рыцарям Христа, которые стали известны как рыцари-тамплиеры. Стоит отметить, что одна из печатей их ордена в точности изображает купол мечети Аль-Акса. Король Иерусалима наконец-то получил свое постоянное ополчение! Храм привлекал к себе лучших рыцарей и закреплял их на Святой земле. Действительно, по своей цели и принципу он представлял собой квинтэссенцию всего рыцарства, поскольку ставил честь Христа выше чести мира. Рыцари, которые чувствовали себя призванными Богом, не могли вести монашеское существование; они были бесстрашными всадниками, привыкшими к жизни под открытым небом, опасным для жизни, и к тому же одушевленными наследственной воинственностью! Храм предлагал им мученичество (т. е. спасение души) и возможность сражаться. Она очень быстро навязала себя в качестве идеала мужчинам такого уровня и происхождения. Но в Святой земле было так мало "франков", так что Балдуин II задумался о расширении набора воинов на Западе. В 1127 году он отправил Гуго де Пейна и некоторых его товарищей в Европу. Первый Магистр Храма встретился с Папой Гонорием II[288], который был застигнут врасплох. Более того, этого было достаточно, чтобы привести в замешательство самого проницательного теолога: такой орден, как религиозный, так и военный, не имел прецедента; он не был похож ни на один другой. Гонорий не стал отговаривать Гуго де Пейна, но поручил кардиналу д'Альбано (который был французом) изучить этот вопрос. Кардинал отправился во Францию, но тем временем Гуго де Пейн установил контакт со святым Бернардом[289], аббатом из Клерво, мастером религиозной мысли того времени. Святой Бернар был очарован Храмом и взял на себя обязанность организовать Собор. Он поставил свой гений и науку на службу Гуго де Пейну. Собор собрался в Труа 14 января 1128 года. В него входили два архиепископа, восемь епископов, восемь аббатов в митрах и различные военные советники, включая Тибо, графа Шампани и Бри[290]. Именно перед этим ареопагом появился Гуго де Пейн и его спутники: Жоффруа де Сент-Омер[291], Пейн де Мондидье, Аршамбо де Сент-Аманд, Жоффруа Бисо и Ротальд (или Роланд). Летописцы часто приписывают Гугу де Пейну простоту души храброго человека. И все же первый магистр Храма должен был объяснить жизнь Ордена и основные статьи примитивного Устава. Он сделал это достаточно актуально, чтобы получить всеобщую поддержку. Правда, святой Бернард фактически руководил дебатами, но в итоге Гуго де Пейн умело отвечал на поставленные ему вопросы. Устав, вдохновленный цистерцианцами, был тщательно проанализирован и изменен по некоторым пунктам. Собор поручил Святому Бернарду придать ему окончательную форму. Поэтому неверно говорить, что Совет Труа "дал" тамплиерам Устав; он его адаптировал.

Текст, написанный Святым Бернардом, превосходен. Не могу отказать себе в удовольствии процитировать выдержку из его пролога: "Вы, отрекшиеся от собственной воли, вы, служащие государю, с конями и оружием, ради спасения своих душ, проявляйте всеобщую заботу о том, чтобы слушать утреню и все службы полностью в соответствии с каноническим установлением и обычаем регулярных магистров святого города Иерусалима…".

И это беспримерное увещевание:

"И поэтому мы увещеваем вас, которые до сих пор возглавляли светское рыцарство, в котором Иисус Христос не был причиной, но которое вы приняли, по одной лишь человеческой милости, чтобы следовать за теми, кого Бог извлек из массы погибели и кому Он по Своему благосклонному милосердию повелел защищать святую Церковь, чтобы вы поспешили присоединиться к ним навсегда… В этой религии рыцарский орден расцвел, воскрес…"

Устав делил членов ордена на четыре категории: рыцари, сержанты и оруженосцы, священники, торговые братья (рабочие и слуги). В нем были точно определены обязанности тамплиеров и функционирование ордена, полномочия магистра и атрибуты глав. Однако он не ставил слишком жестких барьеров, оставляя место для инициативы и возможностей. Это была смесь гибкости и твердости. Единственной привилегией тамплиеров было ношение белого плаща.

После Совета Труа Гуго де Пейн, пользовавшийся поддержкой графа Шампанского (возможно, он был его родственником), вербовал приверженцев и собирал пожертвования. Он сам подал пример, предложив ордену сеньорию Пейн. Затем он отправился в Нормандию, где встретился с королем Англии Генрихом I[292]. Затем он отправился в Прованс, посетив Анжу и Пуату. Жоффруа де Сент-Омер, происходивший из Фландрского дома, был отправлен в это графство, Гуго Риго — в Лангедок и Испанию. Отовсюду стекались пожертвования, часто значительные: поместья, крепости, дома, фермы, земли и леса, различные права. Повсюду Гуго де Пейн набирал новых рыцарей и сержантов. Необходимо было организовать командорства ордена на Западе, особенно во Франции. Гуго де Пейн поручил эту миссию двум своим спутникам. Однако то тут, то там возникали протесты. Они исходили от церковников, которые не принимали того, что монахи могут быть одновременно воинами. Гуго де Пейн почувствовал опасность и снова обратился к Святому Бернарду, который не заставил себя долго ждать с ответом! Святой Бернар признавал, что верующим людям запрещено проливать кровь. Но поскольку неверные угрожали духовному наследию христианства, необходимо было сделать так, чтобы они не смогли уничтожить это наследие. Более того, Святая Земля не была обычным королевством, поскольку Иисус Христос крестил ее своей божественной кровью ради спасения рода человеческого. Поэтому война в Святой земле не была войной вообще; это была защита Гроба Господня, колыбели христианства. Поэтому монахам, посвятившим себя этой задаче, было разрешено носить мечи. За этой позицией последовала яростная обличительная проповедь против современного рыцарства, украшавшего свои щиты и одевавшего своих коней в драгоценные ткани. Это должно было продемонстрировать, что защита Святых мест не может быть поручена рыцарям, как это принято в миру, но только рыцарям-монахам, о которых писал святой Бернард:

"Они приходят и уходят по приказу своего командира; они носят одежду, которую он им дает, не ища ни другой одежды, ни другой пищи. Они остерегаются излишеств в еде и одежде, желая лишь самого необходимого. Они живут вместе, без жен и детей… в их компании нет бездельников и бездельниц; когда они не на службе — что бывает редко — или едят свой хлеб и благодарят Небеса, они заняты починкой своей порванной или изодранной одежды и упряжи; или делают то, что велит командир, или то, что диктуют нужды их ордена. Среди них никто не уступает; они почитают лучших, а не благороднейших; они оказывают друг другу любезности и исполняют закон Христа, помогая друг другу".

После смерти в 1136 году Гуг де Пейн был заменен Робертом де Краоном[293], "мудрым и открытым умом". Тамплиеры сделали правильный выбор, потому что быстрое распространение тамплиеров на Западе породило еще одну проблему. До сих пор Храм находился под властью патриарха Иерусалимского. Последний не мог иметь контроля над собственностью Ордена в Европе. Роберту де Краону посчастливилось получить от папы Иннокентия II[294], благодаря поддержке святого Бернарда, которого снова призвали внести свой вклад, буллу Omne datum optimum. Эта знаменитая булла, датированная 29 марта 1139 года, свидетельствовала о бурном развитии ордена и его пользе в Святой Земле. Она освободил орден от епископальной юрисдикции и передал его под прямую и исключительную власть Святого Престола. Кроме того, она освобождало его от уплаты десятины епископам. Это проливает свет на утверждение Вильгельма Тирского о том, что тамплиеры "начали правильно, но затем из гордости отвергли авторитет епископов и патриарха". Та же булла разрешила тамплиерам иметь собственных капелланов. Протесты со стороны прелатов церкви были достаточно сильными, и Папа, издал буллу Militia Dei (1145) в которой счел необходимым подтвердить привилегии Храма. Два года спустя папа Евгений III[295] отправился в Париж; он присутствовал на заседании парижского командорства ордена и предоставил монахам-воинам привилегию носить красный крест на левом плече, чтобы "этот триумфальный знак служил щитом, и они никогда не отвернулись от верного пути". Этот кровавый крест стал для многих из них символом мученичества.

Ситуация в Святой Земле ухудшалась. Преемник Балдуина II, Фульк[296], не смог помешать кровожадному Зенги[297] захватить Эдессу. Он едва спас Антиохию и Триполи. Внутреннее соперничество подрывало Иерусалимское королевство. Король Фульк умер от падения с лошади в 1141 году. При регентстве его вдовы, королевы Мелисенды[298], Зенги захватил все графство Эдессы. Князь Антиохии позволил этому случиться, и вскоре его "княжество" само подверглось вторжению. Поражения франков встревожили Европу. Святой Бернард проповедовал второй крестовый поход, в котором приняли участие император Германии Конрад III[299] и король Франции Людовик VII[300]. Поход закончился был полным провалом. К 1151 году княжество Антиохия было не более чем полоской земли между Оронтом и морем. Молодой Балдуин III[301] отстранил свою мать (Мелисенду) от власти и попытался исправить ситуацию. Он укрепил Газу и доверил этот город тамплиерам, которые уже были хозяевами Сафета. Они почти в одиночку выдержали яростную атаку египтян. Их магистр, Бернар де Траме[302], помог Балдуину III взять Аскалон и был убит в конце осады. Болдуин III умер от тифа в 1162 году. Его брат, Амори I[303], стал его преемником. Он считал, что Египет — это ключ к Иерусалимскому королевству; он не смог взять Каир, но потерял Харим и Баниас. Франкские войска выдохлись. Жоффруа Фуше, казначей Храма, писал: "У нас нет больше войск, чтобы сопротивляться, ибо из шестисот всадников и двенадцати тысяч пеших спаслись лишь те немногие, кто принес весть… Так мало в Иерусалиме, что нам угрожает вторжение и осада…". Нерасторопность Амори I позволила страшному султану Саладину[304] захватить Египет. Иерусалимское королевство было окружено. Амори I умер в возрасте тридцати девяти лет, в 1174 году; он оставил корону тринадцатилетнему ребенку, Балдуину IV[305].

Этот молодой царь, пораженный проказой, несомненно, является самым восхитительным персонажем восточного эпоса, который так богат героями. Покрытый язвами и гнойниками, он передвигался в повозке во главе армии и сумел избавить свое королевство от жестокости Саладина. Его смерть стала погребальным звоном для Иерусалима. Сестра[306] Балдуина IV вышла замуж за Ги де Лузиньяна[307]. Тамплиеры получили плохого магистра в лице Жерара де Ридфора[308]. Последний побудил Лузиньяна, вопреки здравому смыслу, напасть на Саладина. Битва произошла у Рогов Хаттина 4 июля 1187 года и закончилась катастрофой. Из двухсот тридцати рыцарей-тамплиеров в Иерусалиме осталось только двадцать, но Ридфорт выжил, как и невезучий Лузиньян. Франкского рыцарства больше не было; все были мертвы или в плену! Саладин взял Сен-Жан-д'Акр, затем Яффу, Бейрут и Аскалон. 20 сентября Иерусалим капитулировал. Когда эта новость достигла Европы, она вызвала взрыв гнева и боли. Был организован третий крестовый поход, который возглавили Филипп Август и Ричард Львиное Сердце[309]. В результате были отвоеваны некоторые города, но Иерусалим остался в руках мусульман. Иннокентий III начал четвертый крестовый поход, который был отвлечен от своей цели венецианцами, захватившими Константинополь. Во время правления Жана де Бриенн[310] ситуация восстановилась. Он выдал свою дочь[311] замуж за императора Фридриха II Гогенштауфена, который принял крест, несмотря на то, что был отлучен от церкви. Но он только мог вести переговоры с мусульманами и проводил нелояльную политику по отношению к баронам Святой земли. Фридрих оставил королевство в анархии. Только военные ордена, тамплиеры, госпитальеры и тевтонцы, противостояли мусульманам и были относительно сплоченными, несмотря на соперничество. Два крестовых похода Святого Людовика — в Египет и Тунис — не смогли спасти Иерусалимское королевство, вернее то, что от него осталось. Когда в 1273 году умер магистр храма Тома Берар[312], Святая земля была обречена. В ходе двух молниеносных набегов султан Бейбарс[313] захватил почти все франкские города и крепости. Когда Бейбарс осадил замок Гастан, рыцари-тамплиеры остались одни, поскольку сержанты дезертировали. Не имея сил сопротивляться, они разрушили крепость и отступили в Сен-Жан-д'Акр. Глава ордена сурово осудил их поведение; они были приговорены к наказанию на год и один день.

Этот пример показывает, что в условиях всеобщего развала дисциплина тамплиеров оставалась незыблемой. Гильом де Божё[314] сменил мастера Тома Берара. От Иерусалимского королевства остался только Сен-Жан-д'Акр, и Божё тщетно молил о помощи. Дух крестового похода угасал. Запад устал посылать людей и деньги. Охваченный отчаянием, тамплиер Оливье осмелился произнести эту яростную жалобу: "Гнев и печаль поселились в моем сердце, настолько, что я едва осмеливаюсь оставаться в живых. Ибо уничижается Крест, который мы вознесли в честь Распятого. Ни Крест, ни Закон уже ничего не стоят для нас; они больше не защищают нас от вероломных турок, да проклянет их Бог! Но кажется, что Бог хочет поддержать их за нашу потерю…"

Гильом де Божё пытался поддерживать видимость порядка в Сен-Жан-д'Акр. Мусульмане уважали его как "настоящего мужчину". В каком-то смысле он был последним истинным королем Иерусалима. Однако он не смог помешать султану аль-Ашрафу[315] взять Сен-Жан-д'Акр. Гильом де Божё смог только геройски умереть. Его соратники были погребены под обломками укреплений Сен-Жан-д'Акр. Сидон все еще держался. Тамплиеры, защищавшие это место, избрали своим магистром Тибо Годена[316], а затем отплыли на Кипр. Годен умер в 1292 году, и его сменил Жак де Моле. С подкреплением из западных королевств он тщетно попытался занять Тортосу и смог удерживать до 1302 года лишь остров Руад. Этот остров мог служить базой для высадки десанта.

Что бы он мог предпринять? Орден потерял своих элитных рыцарей, но не был уничтожен, и его богатства остались нетронутыми. Более мудрые госпитальеры приобрели большие территории на Кипре; большая часть Тевтонского ордена вернулась в Германию. У Жака де Моле было два варианта: либо вести переговоры о покупке поместий с киприотами для создания там орденских владений и готовиться к мести, либо вернуться во Францию. Он выбрал последнее решение, которое было самым губительным для Ордена. Следует напомнить, что тринадцать из двадцати трех магистров погибли в бою, что действительно дает представление о решимости и самопожертвовании тамплиеров, однако это не помешало общественному мнению считать рыцарей в белом плаще бесполезными и обвинять их в потере Святой земли. Когда они вернулись во Францию, когда их слишком пышную процессию увидел народ, шепот клеветы превратился в шквал. Жак де Моле этого не предвидел. Он был посвящен в рыцари в Боне (Бургундия) во время правления Людовика Святого. Он жил среди тамплиеров Востока; он сражался, он страдал. Его старое сердце оставалось простым. Он считал, что, сделав так много и сохранив честь, достаточно заслужить уважение. Для него Орден остался безупречным, несмотря на последнюю неудачу. Но мир изменился. Теперь правил не Святой Людовик, а Филипп Красивый. Но Моле не считал, что тамплиеры с их славой и рыцарскими добродетелями стали анахронизмом.

III. В октябре месяце, на рассвете

В начале 1305 года некий Эскье де Флойрано, уроженец Безье, передал некоторые обвинения против Ордена королю Арагона Хайме II. Эскье не был бескорыстен; он надеялся, что донос окупится. Хайме II отказал ему, но пообещал большую награду (3.000 ливров и ежегодную ренту в 1.000 ливров), если обвинения будут впоследствии доказаны. Эскье не был обескуражен. Он предстал перед Филиппом Красивым, который внимательно его выслушал. Содержание обвинений, выдвинутых этим зловещим персонажем, неизвестно. Однако они были достаточно серьезными, чтобы заинтересовать короля. В то время, по всей видимости, Филипп Красивый не желал зла тамплиерам. На самом деле, он только хвалил их заслуги: они не только управляли частью королевской казны, но и в конфликте против Бонифация VIII решительно встали на сторону короля, пообещав защищать королевство, если потребуется. Более того, Климент V относился к ним с пониманием, хотя некоторые слухи дошли до его ушей, когда он еще был архиепископом Бордо, но он презрел их как недостойные сплетни. Тем более необычно, что эти слухи возникли Юге Франции, в зоне ответственности Ногаре! Ногаре, которому Филипп Красивый поручил следить за этим делом, стал сторонником ареста тамплиеров и организатором суда над ними. Получив прощение за нападение на Папу в Ананьи, он думал, что искупит свою вину, проявив несвоевременное рвение. А если нет, то какие личные обиды он удовлетворял? У него была душа полицейского и методы политического комиссара. Что он сделал? Он тщательно допросил тамплиеров, исключенных из ордена за недостойное поведение и серьезные проступки. Жан де Сен-Виктор: "Задолго до ареста о непорядках в ордене знали некоторые знатные личности и другие, знатные и не знатные, которые были тамплиерами. Ногаре арестовал их, привез в Корбейль, посадил в тюрьму и долгое время тайно держал их там. Их поместили под стражу брата Гумберта, исповедника короля, и держали до тех пор, пока орденские братья не были арестованы; они заявили, что готовы доказать их вину". Именно их свидетельствами Ногаре напичкал дело. Свидетельства, собранные, повторяем и настаиваем, от бывших братьев, изгнанных из Храма, одних рыцарей, других сержантов.

Филипп Красивый знал об инициативах Ногаре, но колебался. Напасть на Орден Храма, ссылаясь на подозрительные показания, было таким же сложным делом, как и напасть на Папу Римского. Тамплиеры пользовались выдающимися привилегиями; они подчинялись не королевскому правосудию, а правосудию Святого Престола. Более того, несмотря на потерю Святой земли, их по-прежнему уважали. Наконец, рыцари-тамплиеры принадлежали к аристократии. Но ситуация с Орденом была аномалией. Орден образовывал государство в государстве; он также обладал значительным богатством и не платил decima на свое имущество. Потеряв Святую землю, на что бы он использовал свои доходы, о размере которых Филипп Красивый несколько заблуждался?

Семьсот или около того командорств на Западе, с их сельскохозяйственными угодьями и городскими предприятиями, были продуктивными. Кроме того, существовали бесчисленные права, не говоря уже о прибылях от банковского дома в Париже. Управление их сельскохозяйственными угодьями было строгим. Общая организация Ордена оставалась военной. Магистр обладал почти абсолютной властью; он мог быстро мобилизовать свое рыцарство, значение которого король преувеличивал. В его глазах Орден был потенциально опасной силой. То, что магистр Ордена имел ранг суверенного принца, еще больше усилило недоумение Филиппа. Он сломил теократическую волю Бонифация VIII, избрал папу, которого почти подчинил себе, подавил фламандское восстание и уничтожил любой намек на независимость французского баронства. Мог ли он терпеть, то что Орден обосновался во Франции и устроил свой укрепленный замок в Париже?

Используя предлог гипотетического крестового похода, направленного на отвоевание Иерусалима, король предложил объединить рыцарские ордена тамплиеров и госпитальеров, а верховную власть отдать капетинскому принцу (одному из трех его сыновей). Эта идея понравилась Клименту V, который посоветовался с магистрами обоих орденов: по проекту крестового похода и по проекту слияния. В отношении крестового похода мнение Жака де Моле было ярким и актуальным: очевидно, что смысл существования этого ветерана заключался в возобновлении борьбы за Святую Землю. Но его реакция на слияние двух орденов была разочаровывающей, даже хуже: огорчительной! Не взвесив преимущества, которые даст эта мера, он сослался на разницу между двумя Уставами, необходимость сократить число сановников и командиров, а также на традиционное соперничество между тамплиерами и госпитальерами. Однако он признал, что слияние позволит сократить расходы и более эффективно защищать права и собственность в случае возникновения споров. "Хорошо известно, — писал он без всякого величия, — что все народы когда-то пришли к большой преданности христианской вере; кажется, это полностью изменилось, потому что больше людей готовы брать, чем отдавать христианской идее…". Любой другой человек на его месте говорил бы о героизме, вспоминал подвиги своего ордена, жертвы, оборонительные сражения, благодаря которым Иерусалимское королевство, покинутое всеми, просуществовало более века. Он также мог написать, что госпитальеры, предвидя окончательную катастрофу, приобрели большие владения на острове Кипр, в то время как тамплиеры бросили все свои ресурсы в виде людей и денег на борьбу с мусульманами. Правда, госпитальеров гораздо меньше беспокоил Филипп Красивый, именно потому, что они основали свой дом госпитальеров на Кипре и, в определенной степени, продолжали свою деятельность. Жак де Моле не воспринимал этого. Он вел себя как старый государственный служащий, который достиг вершины почета и боится потерять свое место. Он отказался уступить место магистру госпитальеров или разделить его прерогативы.

Климент V передал речи Жака де Моле Филиппу Красивому. Последний сразу понял, что за человек магистр Ордена Храма и как легко им манипулировать: ведь это был дух другой эпохи, уверенный в своем религиозном рыцарстве, без злобы и замашек, слишком уверенный в своей правоте, короче говоря, весьма среднего ума и наивного сердца. Конечно, столкнувшись с таким суровым и настойчивым человеком, как Ногаре, бедный магистр не спасует. Он ничего не знал о ведении тяжб, ему были знакомы только военные предприятия и серьезные дебаты глав тамплиеров. Когда Папа по инициативе Филиппа Красивого сообщил ему об обвинениях, выдвинутых против ордена, Моле воспринял это спокойно. Он спонтанно попросил провести расследование, не понимая, что сам идет в ловушку. Но, по правде говоря, кто мог обнаружить позорный заговор, затеянный людьми короля? Это удивило самого Папу Римского. Более того, в глазах Климента V просьба Жака де Моле представляла собой презумпцию невиновности. Нет сомнений, что папское расследование, тщательно проведенное и контролируемое прелатами, не подозреваемыми в пристрастности, привело бы к отклонению всех обвинений. В крайнем случае, в штате тамплиеров, особенно на уровне сержантов и оруженосцев, должна была присутствовать определенная небрежность, а возможно, местами и некоторая расхлябанность. Не следует забывать, что лучшие рыцари погибли в Святой земле за последние несколько лет, при Сен-Жан-д'Акр и в других местах; оставшиеся в живых не составляли элиту: это были слишком молодые или слишком старые рыцари, или управляющие имуществом Храма; цвет рыцарства и самые храбрые сержанты погибли на Востоке.

Эта ситуация была хорошо известна Филиппу Красивому. В течение нескольких месяцев правительственная группа в обстановке строжайшей секретности работала над подготовкой операции 13 октября 1307 года. Король не хотел папского расследования, заранее зная его результаты. Более того, он подозревал Папу в мягкости, а также в упрямстве. Он хотел нанести сильный и быстрый удар. Но почему? Мнения разделились. Похоже, что у Филиппа Красивого было несколько мотивов: в нужный момент расправиться с независимостью тамплиеров, которые не подчинялись королевской власти; попытаться присвоить значительное недвижимое и движимое имущество в то время, когда ситуация с наполнением казны становилась напряженной и вынуждала к новой девальвации валюты; лишить Климента V поддержки военной силы, поскольку орден находился под его единоличным контролем благодаря положениям буллы Omne Datum. Нельзя же считать Филиппа настолько наивным, чтобы переборщить с предполагаемой ересью в Ордене, содомии как правиле и прочих экстравагантностях! Благочестие было для него традицией. Но, в конце концов, он не был простодушным человеком, и его вера вполне поддавалась политическим влияниям. Уже в борьбе с Бонифацием VIII он выставил себя защитником ортодоксии, не стесняясь обвинять своего соперника в вымышленных преступлениях. Эта дерзость удалась: благодаря нападению на Ананьи, то есть инициативе Ногаре! Следует признать, что для него соблазн повторения был велик, тем более что он знал, что Климент V не способен сопротивляться, а Жак де Моле не годится для такой игры. Посчитав собранные Ногаре доказательства достаточными для обвинения тамплиеров в ереси, он решил передать их в руки инквизиции, то есть приступить к их массовым арестам. Не инквизиция требовала помощи светских властей, а наоборот: странная процедура! Филипп Красивый объяснил бы Клименту V, оказавшемуся перед свершившимся фактом, что он действовал как очень христианский король, ревностный сын Церкви, и чтобы предотвратить опасность, которую представляла для него такая организация монахов-еретиков! Он предоставил Ногаре найти подходящее юридическое обоснование и, когда придет время, обмануть общественное мнение. В то время обвинение в ереси было верным способом уничтожить противника; поскольку вера потеряла свою живость, духу стали предпочитать букву. Более того, обвинение тамплиеров в бедствиях на Святой Земле имело большое преимущество: слишком многие верующие обвиняли государей в том, что они отказались от принятия креста!

Самым удивительным в этом деле остается то, что ничего не просочилось ни о заседаниях совета, ни о королевском решении. Если и были утечки и если секретная информация доходила до Жака де Моле, он пренебрегал ею, будучи уверенным в своем положении, а если нет, то поведение Филиппа Красивого по отношению к нему рассеивало его подозрения. Вся операция была проведена Ногаре в тайно, тихо и безошибочно. Никто не знал об инструкциях, которые специальные комиссары должны были дать бальи и сенешалям. Эти инструкции, однако, были размножены в большом количестве несколькими клерками и оставались абсолютно секретными. Никому не сообщалось о их содержании, и никто не о чем не узнал. Инструкции состояли из двух частей: неумолимого, пламенного, категоричного обвинительного заключения и приказа об аресте с подробными и точными инструкциями по применению. В обеих частях можно распознать методичный ум Ногаре и его особенное красноречие, но в них также можно обнаружить своего рода личную ненависть. И, конечно же, рыцари-тамплиеры воплощали в себе все то, что Ногаре ненавидел больше всего: благородство в его лучшем проявлении, самоотверженность, самопожертвование, гордость от того, что они являются последними защитниками духовно-рыцарского образа жизни, действия и мышления. Они были, если хотите, Дон Кихотами веры, превосходными, смешными, трогательными, ненавистными, потому что они были адептами недостижимой мечты, другими словами, полными антиподами Ногаре.

Его обвинительное заключение начиналось так:

"Горькая вещь, прискорбная вещь, вещь, о которой ужасно думать, ужасно слышать, отвратительное преступление, вещь совершенно бесчеловечная, действительно, чуждая всему человечеству, благодаря сообщению нескольких заслуживающих доверия лиц, достигла наших ушей и поразила нас большим изумлением и заставила нас содрогнуться от страшного ужаса. И взвешивая ее тяжесть, безмерная боль нарастает в нас тем более жестоко, что нет сомнения в том, что шок от чудовищности преступления переполняет нас до предела, что она является оскорблением божественного величия, позором для человечества, пагубным примером зла и всеобщим скандалом…"

Не стоит заблуждаться, Ногаре не увлекался лиризмом. Просто в самом начале, необходимо было нанести удар, так сказать, взять слушателя за горло, ибо он мог быть другом тамплиеров, иметь среди них родственника, относиться к ним с большим уважением, возможно, восхищаться ими.

Он продолжал: "Не так давно, по донесению заслуживающих доверия лиц, до нас дошло, что братья ордена Храмового воинства, скрывающие волка под личиной агнца, и, под одеянием ордена, жалко оскорбляют основы нашей веры, снова распинают в наши дни Господа нашего Иисуса Христа, уже распятого ради искупления человечества, и наносят Ему оскорбления худшие, чем те, которые Он претерпел на кресте, когда, войдя в орден и совершив свое исповедание, им представляется Его образ, а они с ужасающей жестокостью трижды плюют Ему в лицо. После чего, лишенные одежды, которую они носили в мирской жизни, обнаженные, и находящиеся в присутствии того, кто их принимает, или его заместителя, они целуются им, в соответствии с одиозным обрядом их ордена, сначала в кобчик, затем в пупок, и, наконец, в рот, к стыду человеческого достоинства. И после того, как они оскорбили божественный закон такими мерзкими начинаниями и отвратительными поступками, они обязывают себя, по обету своей профессии и без страха оскорбить человеческий закон, отдаться друг другу, не отказываясь, как только от них этого потребуют последствия порока ужасного и страшного наложничества. Вот почему Божий гнев обрушивается на этих сынов неверности. Эти грязные люди оттолкнули источник животворящей влаги, заменив почитанием изваяния золотого тельца и поклоненим идолам…".

Далее Ногаре объяснил, что король не хотел признавать подобные обвинения; он считал, что они исходят от "яростной зависти, жала ненависти, алчности, а не от пылкой веры, или чувства милосердия". Он благочестиво открыл свои сомнения святому отцу Клименту, продолжая при этом свое расследование. Чем дальше шло расследование, тем больше выяснялась истинность обвинений. Столкнувшись с этими доказательствами, король больше не мог колебаться, если только он не предаст свою миссию верного сына Церкви. Здесь мы видим смешение правды и лжи, а также черный юмор Ногаре.

Затем он перешел к сути вопроса:

"Следовательно, мы, утвержденные Господом на наблюдательном посту королевского преосвященства для защиты свободы веры Церкви, мы поручаем вам и предписываем вам неукоснительно, арестовать всех без исключения братьев упомянутого ордена, держать их в плену, оставив для суда Церкви, и следить за тем, чтобы они не были убиты, конфисковать их имущество, движимое и недвижимое, и держать это конфискованное имущество очень строго под вашей рукой, без какого-либо использования или опустошения…".

Было указано, что Вильгельм Парижский, генеральный инквизитор, руководил расследованием и пришел к выводу, что тамплиеры должны быть арестованы, а король должен действовал как светская рука власти. Это была еще одна неправда!

Специальные уполномоченные должны были отправиться в бальяжи и сенешальства и провести формальное расследование деятельности командорств Ордена в их юрисдикции, используя предлог взимания decima. Они должны были проводить расследование не обращая внимания на иммунитет, которым пользуются тамплиеры в своих владениях. Бальи и сенешали должны были собрать необходимое количество людей: это должны были быть "влиятельные люди, свободные от подозрений, рыцари, олдермены, советники", и раскрыть им только в последний момент миссию, возложенную на них от имени короля и Церкви. После ареста тамплиеров их имущество конфисковывалось и передавалось на хранение доверенным лицам, которые следили за тем, чтобы земельные угодья эксплуатировалась должным образом. Наконец, в обязанности бальи и сенешалей входил допрос заключенных, причем признания, если необходимо, добивались под пытками и фиксировали в письменном виде. Затем должны быть вызваны инквизиторы.

Порядок проведения допросов был тщательно определен:

"К ним должны быть обращены увещевания в отношении статей веры, и им должно быть сказано, что папа и король информированы несколькими надежными свидетелями, членами ордена, об ошибке и нечестии (содомии), в которых они особенно виновны во время их вступления и исповедания, и им должно быть обещано помилование, если они признают истину, вернувшись к вере Святой Церкви, или что в противном случае они будут осуждены на смерть".

Обвинения, по которым должны были допросить заключенных, были следующими:

"Тот, кого принимают, сначала просит хлеб и воду ордена, затем командор или магистр, который принимает его, ведет его тайно за алтарь, или в ризницу, или в другое место, и показывает ему крест и фигуру Господа нашего Иисуса Христа и заставляет его отречься от пророка, то есть от Господа нашего Иисуса Христа и три раза плюнуть на крест. Затем он заставляет его снять одежду, а тот, кто принимает его, целует его в кобчик, ниже пояса, затем в пупок, затем в губы и говорит ему, что если брат ордена захочет лечь с ним плотски, то он должен терпеть, потому что он должен и обязан терпеть это, согласно уставу ордена, и что по этой причине многие из них, путем содомии, ложатся друг с другом плотски и опоясывают друг друга через рубашку шнуром, который брат должен носить всегда, пока он жив, и что эти шнуры были помещены и надеты на шею идола, который имеет форму мужской головы с большой бородой, и что эту голову они целуют и поклоняются, в своих провинциальных командорствах. Но этого не знают все братья, кроме великого магистра и старейшин. Более того, священники их ордена не освящают тело нашего Господа; и по этому поводу будет сделано специальное расследование в отношении священников этого ордена".

Ересь, содомия, идолопоклонство, катаризм — только одно из этих преступлений против веры вело прямиком на кол! Ногаре поступил правильно. Но это было еще не все: членам комиссии было предложено передать письменные показания тех, "кто признает указанные заблуждения, особенно отрицание Господа нашего Иисуса Христа". Это означало, что комиссары должны были сохранять только признания, исключая отрицания; отправлять в Париж только те документы, которые соответствовали общему направлению, которое должен был принять процесс.

12 октября 1307 года магистр Жак де Моле присутствовал на похоронах в церкви Братьев Проповедников в Париже жены Карла Валуа, Екатерины де Куртенэ, "наследницы Константинопольской империи". Как великий магистр своего ордена, он был среди собравшейся знати. На рассвете 13 октября люди короля окружили ограду Тампля, и Ногаре потребовал впустить его от имени Филиппа Красивого. Жак де Моле и его рыцари позволили арестовать себя, не оказав ни малейшего сопротивления. Они были ошеломлены, несомненно, сам магистр, думали, что это недоразумение; они знали, что отвечают перед Папой, и считали, что им нечего бояться короля. Более того, и эта деталь имеет огромное значение, Устав запрещало им под страхом исключения из ордена обнажать меч против христианина. Повсюду в тот трагический пятничный рассвет, в один и тот же час, люди бальи и сенешалей окружили командорства и потребовали открыть двери именем короля. Повсюду тамплиеры и сержанты позволяли себя арестовать, даже не пытаясь бежать. Некоторые из них, однако, избежали ареста. Они были на задании или в пути. Те, кому это удавалось, исчезали таинственным образом, либо потому, что их убивали, либо потому, что они находили убежище. Скандал был грандиозным и всеобщим. Каким бы ни был исход суда, Орден был унижен; он никогда не оправится от этого позора! Однако у тамплиеров все еще оставались друзья; мнение парижан не было единодушным. В субботу, 14 октября, Ногаре созвал магистров Парижского университета и главных чиновников короля. Он объяснил им, что происходит и получил их одобрение. В воскресенье парижане получили доступ в дворцовый сад, и Ногаре возобновил свою речь. Там он также добился полного успеха. Толпа разошлась успокоенная. Поскольку "апостольский престол" приказал это сделать, король лишь исполнил свой долг, арестовав этих злодеев, скрывающих под своей надменностью самый позорный из пороков. Однако некоторые люди сомневались в искренности Ногаре. Жоффруа Парижский был одним из них:

Je ne sais si à tort ou droit

Furent les Templiers sans doutance

Tous pris par le royaume de France,

Au mois d'octobre, au point du jour…[317]

И далее, после оглашения их предполагаемых преступлений.

Adoncques Dieu, qui tout surmonte,

De leur haut état les trébuche,

Si les brise comme une cruche.

Ainsi des Templiers a fait,

Car ils avaient par trop méfait,

Si comme assez de gens le disent,

Mais je ne sais s'ils ne médisent…[318]

Филипп Красивый обратился к королям Европы с письмом, в котором предложил им без промедления приступить к аресту тамплиеров в своих государствах. Он надеялся, что таким образом он заставит их разделить с ним ответственность или, по крайней мере, получить их одобрение. Те, кто не отказался, категорически ответили, что будут действовать только по приказу Папы. Все решительно протестовали против обвинений, которым они не могли и не хотели верить, считая, что они продиктованы ненавистью, завистью или жадностью. Поэтому Филипп Красивый остался один на один с Климентом V. Но у него было страшное оружие: признания, вырванные у тамплиеров обещаниями или пытками!

IV. Признания

Поручение Филиппа Красивого бальи и сенешалям было выполнено с максимальной строгостью, настолько велика была чудовищность преступлений, вменяемых тамплиерам, что это произвело впечатление на исполнителей, людей короля и назначенных для этой цели ханжей. После ареста тамплиеров допрашивали без присутствия инквизиторов. Использовался заранее оговоренный набор вопросов. Формально было предписано записывать только признания заключенных: этим объясняется подавляющее единообразие протоколов допросов. С самого начала тамплиерам был предоставлен выбор между добровольным признанием с обещанием помилования или пытками с последующим вероятным смертным приговором. Во-первых, были приведены свидетельства, собранные Ногаре, от свидетелей и даже от высокопоставленных лиц Ордена; были показаны орудия пыток этим несчастным людям, которые всего за день до этого были почитаемы населением, не знали ничего, кроме своего непреклонного Устава, и, надо подчеркнуть, составляли небольшие изолированные группы, лишенные поддержки и указаний начальства. Повторяю, никаких протестов, обвинений или отрицаний не было зафиксировано. Королю нужны были только признания! Пленников пытали без пощады, часто неуклюже, иногда со свирепостью. Некоторые поддались страху, большинство — боли. Среди них были старые рыцари с ослабевшей силой воли и слабым умом. Были и такие, кто страдал от старых ран, от лихорадки, полученной на Востоке. Некоторые из них были не более чем фермерами. Некоторые другие были братьями недовольными своим положением в Ордене, которые, движимые горечью, ревностью или ненавистью, воспользовались возможностью свести свои счеты с обидчиками. Но именно "паршивые овцы" интересовали Филиппа Красивого и Ногаре, а не все стадо, которое оставалось здоровым! Было ли признание получено под пытками или нет, для короля не имело большого значения. Но какую ценность имели такие признания? На это можно возразить, что эти монахи-воины должны были лучше сопротивляться, если бы были уверены в своей невиновности. Но одно дело — мужественно переносить боль и смерть с оружием в руках, и совсем другое — терпеть колодки, пытки водой, прижигание раскаленным железом, укусы раскаленных щипцов или еще что похуже! Однако были рыцари и сержанты, которые упорствовали в своем отрицании и даже погибли от рук палачей. В протоколах эти люди не упоминаются. Инквизиторы должны были сначала допросить заключенных, поскольку Филипп Красивый утверждал, что действует от имени Климента V и Церкви, но заключенные были переданы им только после того, как они "признались" во всех предполагаемых преступлениях Ордена. Почему так произошло? Потому что, согласно процедуре того времени, они становились рецидивистами, если отказывались от своих слов. Можем ли назвать это макиавеллизмом? Орден был уже уничтожен, потому что эти бесчисленные признания, записанные людьми короля и "уважаемыми" людьми, поддерживали обвинения Филиппа Красивого и оправдывали его действия. Заключенные столкнулись не с церковной, а с государственной инквизицией. Инквизиторы применяли пытки только в крайнем случае, и рекомендовалось, чтобы они были легкими и не угрожали жизни. Однако к тамплиерам относились как к бандитам с большой дороги, закоренелым убийцам и профессиональным разбойникам! Церковные инквизиторы, так гордившиеся своими прерогативами, так непримиримо отстаивавшие свои права, согласились играть второстепенную роль, позволять людям короля делать все, что им заблагорассудится, и даже вмешиваться в допросы и разбирательства там, где им не было никакого дела! Они принимали предполагаемые признания тамплиеров, не беспокоясь о беззаконном способе их получения; их не трогали давление, насилие или полицейская жестокость чиновников Филиппа.

В Париже, в подвале Тампля, сто тридцать восемь тамплиеров были "допрошены", или, скорее, так хорошо обработаны мастерами пыток, что все они признались в преступлениях, в которых обвинялся Орден, все, кроме трех непокорных, которые предпочли дать себя искалечить или умереть! И все они, легко понять почему, признавались в одних и тех же вещах, с более или менее, совершенно ничтожными вариациями, жалкими деталями, в которых нужно видеть воздействие пыток на отчаявшихся людей! Но вот, пожалуй, самый трагический момент в этой зловещей истории: допрос магистра, Жака де Моле, который состоялся 24 октября, через одиннадцать дней после ареста. Он предстал перед инквизитором. Поэтому в действительности это был второй допрос. Моле, как и его братьев-рыцарей, допрашивал Ногаре и его приспешники. Какие злоупотребления совершались по отношению к нему, несмотря на его статус суверенного государя? Какие коварные обещания были даны ему? В какой степени Ногаре воспользовался потрясением этого старого рыцаря, который еще накануне был одним из великих господ в королевстве, а теперь был сброшен со своего пьедестала? Для такого хитрого и проницательного ума, как у Ногаре, маневрировать таким человеком, как Моле, было не трудной задачей. 24 октября перед инквизитором старому магистру оставалось лишь подтвердить свое признание:

"Сорок два года назад я был принят в Боне братом Умбертом де Пайро, рыцарем, в присутствии брата Амори де ла Рош и еще нескольких человек, имена которых я уже не помню. Сначала я дал всевозможные обещания относительно соблюдения и устава Ордена, а затем на меня надели мантию. Затем брат Гумберт принес медный крест с изображением Распятого Христа и велел мне отречься от Христа, изображенного на нем. Я сделал это, нехотя; тогда брат Гумберт сказал мне плюнуть на крест; я плюнул на землю". Инквизитор спросил его, сколько раз он плюнул. "Только один раз, если мне не изменяет память", — ответил Моле. Инквизитор: "Когда вы давали обет целомудрия, было ли вам велено вступать в плотский союз с другими братьями? Моле говорит, что нет. Инквизитор: "Принимают ли других братьев таким же образом? Ответ: "Я не считаю, что церемониал для меня отличался от того, что для других; что касается меня лично, то я не часто принимал участие в приеме в Орден новых братьев. Однако во время приема я заставлял вступающих в Орден сделать то, что они должны были сделать. Я хотел, чтобы они делали то же, что и я сам, и чтобы их принимали с теми же церемониями". Затем инквизитор спросил его, не солгал ли он из страха перед пытками или тюрьмой. Моле: "Нет. Я сказал только правду, ради спасения своей души".

Гуго де Пейро[319], командор Ордена во Франции, высокопоставленный сановник, подвергся допросу 9 ноября. В Орден его принял его дядя, Гумберт де Пейро. Гуго де Пейро заявил, что ему тоже было приказано отречься от Христа и плюнуть на крест; что он отрекся устами, а не сердцем, но отказался плюнуть. Он признался, что исповедуемые целовали его в поясницу и пупок и что он велел им отвергнуть крест и плюнуть на него. Что он разрешил содомию. Все это из уст, а не из сердца! И он добавил, что не верит, что все братья в Храме были приняты одинаково. Странная и многозначительная замкнутость! Но после возобновления допроса Пейро отказался от своих показаний; он подтвердил, что все братья были приняты одинаково. Что произошло во время перерыва в заседании? Вероятно, люди короля угрожали тамплиеру. Несчастный рассказал, что у командора Монпелье он поклонялся идолу с четырьмя золотыми ногами.

Жоффруа де Шарне[320], приор Нормандии, допрошенный 21 октября, признался в отречении от Христа, плевках и многом другом: тот, кто принял его в Орден, в командорстве Этамп, назвал Христа "лжепророком". Он заявил, что, за исключением одного, он принимал новых братьев по старому тамплиерскому правилу, убедившись, что другой путь "был нечестивой профанацией, противоречащей католической вере".

Жоффруа де Гонневиль[321], приор Аквитании и Пуату, допрошенный 15 ноября, сделал более или менее такое же признание, но сообщил "важные" подробности. Поскольку он отказался отрекаться от Христа и плевать на распятие, принимавший его рыцарь-монах рассказал ему, что эта практика была результатом обещания, данного бывшим магистром Храма, который был пленником у мусульман и добился своего освобождения такой ценой.

Инквизитор был удовлетворен этими объяснениями. Он не пытался выяснить причину предполагаемых отречений. Казалось, что инквизитор подчинялся приказам Филиппа Красивого, хотя на самом деле так оно и было! Что касается короля и Ногаре, то для них признания сановников Ордена и большинства братьев было более чем достаточно. 25 октября в Тампль были вызваны несколько прелатов и сановников парижской церкви, доктора Парижского университета и их студенты. Перед ними предстали Жак де Моле, Жоффруа де Шарне и некоторые из братьев. На какие коварные обещания Ногаре, на какие страшные угрозы они поддались? Моле публично признал преступления Ордена и попросил собравшихся умолять Папу о прощении. Затем, и здесь мы касаемся самого дна бесчестья, он согласился написать письмо, скрепленное его печатью, в которой в качестве магистра он приказывал тамплиерам признаться в преступлениях, о которых им было известно. Послушание было абсолютным долгом тамплиеров, можно представить себе эффект от такого письма, которое было разослано всем французским и иностранным тамплиерам! Приказ Жака де Моле парализовал непокорных, то есть немногих защитников Храма. 26 октября около тридцати братьев предстали перед идентичным собранием. Все они подтвердили свои признания и молили о пощаде. С этого момента Филиппу Красивому больше не нужно было беспокоиться о реакции на это дело Климента V.

Папу Римского не предупредили об аресте тамплиеров. Когда он узнал об этом то был сильно расстроен. В последующие дни он провел несколько консисторий для рассмотрения мер, которые необходимо предпринять, поскольку применение силы Филиппом Красивым была недопустимо, даже если бы Орден был виновен. 27 октября Климент V направил королю официальный протест: "… Пока мы были далеко от вас, вы наложили руки на людей и имущество тамплиеров; вы дошли до того, что посадили их в тюрьму и, что является верхом скорби, не освободили их; даже, согласно сказанному, идя дальше, вы добавили к страданиям плена еще одно страдание, которое, из скромности для Церкви и для нас, мы считаем нужным обойти молчанием в настоящее время…". Следует отметить, что Папа не защищал Орден; он осудил методы Филиппа Красивого и, в частности, поспешность ареста. Его письмо исходило от униженного, измученного язвами понтифика, который был защитником Ордена на основании буллы Omne Datum и должен был говорить в этом качестве: ведь решение принимал он, и никто другой.

За этим официальным протестом последовали тайные переговоры. Возможно, Климент V был искренне потрясен чудовищностью признаний, сделанных тамплиерами, и особенно впечатлен отношением Жака де Моле и сановников ордена. Возможно также, что этот бесхребетный человек поддался на угрозу. В любом случае, 22 ноября булла Pastoralis proeminentiae[322] действительно приказала арестовать тамплиеров и передать их Церкви. Таким образом, с виду победа Филиппа Красивого была полной. В действительности за покорностью папы можно было разглядеть его намерение избавить узников от произвола людей короля и, возможно, начать расследование с чистого листа. В пользу этой гипотезы говорит тот факт, что Папа направил в Париж двух кардиналов, Беренже Фредоля[323] и Этьена де Суизи[324]. Их миссия заключалась в том, чтобы встретиться с Филиппом Красивым и добиться того, чтобы тамплиеры были фактически переданы Церкви. Филипп Красивый, всегда утверждавший, что действует от имени Папы, мог только согласиться. Но он считал, что это требование было символическим и, в конце концов, означало одобрение его действий. Однако, как только тамплиеры узнали, что им удастся избежать королевской юрисдикции, полные доверия к Клименту V и поощряемые кардиналами, они отказались от своих признаний, в частности Жак де Моле и Жоффруа де Шарни. Узнав об этом, Климент V отменил полномочия инквизиторов, что означало отмену всей процедуры следствия. Этот неожиданный разворот вызвал гнев и большее беспокойство Филиппа Красивого. Он знал, что новое расследование, проведенное объективно и церковными инквизиторами, приведет к совершенно иным выводам. Но он все еще находился в сильной позиции, так как его чиновники контролировали имущество Ордена, а у Папы не было материальных средств для содержания заключенных. Для проформы он посоветовался с докторами университета, которые, как известно, были теологами; их ответ был двусмысленным: если они не решались помешать королю, то не могли игнорировать тот факт, что Орден находится под исключительной властью Папы. Филипп Красивый прибег к методам, которые были столь успешны в его борьбе с Бонифацием VIII: одурманивание общественного мнения с помощью соответствующих пасквилей и созыв Генеральных штатов. 25 марта 1308 года Ногаре составил проект этого созыва, который в действительности был беспощадным обвинением тамплиеров: "Наши предшественники всегда старались изгнать ереси и другие заблуждения из Церкви Божьей и королевства Французского; они всегда были озабочены тем, чтобы защитить от воров и разбойников католическую веру, эту драгоценную жемчужину". За этим последовало необычное увещевание послужить Христу, отомстив за нанесенные ему оскорбления. Затем: "О боль! О мерзкое, горькое и губительное отступление тамплиеров. Вы знаете, что они не только отреклись от Христа, но и принудили к этому тех, кто вступил в их святотатственный орден плевать на крест. Они попирали их, презирая достоинство Божьих созданий; они целовали друг друга в самых мерзких местах, поклонялись идолам и без колебаний утверждали, что противоестественные нравы, отвергаемые даже зверями, разрешены им в силу невежественных обрядов. Небо и земля негодуют от таких преступлений. Эти преступления были совершены во всех частях королевства; сановники ордена — едва ли мы осмелимся назвать их так — ясно признались в них…". "В подтверждение этого христианский Филипп Красивый решил "искоренить эти ужасные преступления и эти заблуждения", передать их лично Апостольскому престолу и привлечь к этому спасительному делу прелатов, дворян и мещан. Таким образом, хотя он неоднократно заявлял, что арестовал тамплиеров по приказу Климента V или с его согласия, он заявил о своей инициативе, оправдывая ее христианским рвением. Генеральные штаты собрались в Туре и заседали с 11 по 20 мая 1308 года. Несколько знатных сеньоров отсутствовало; другие были представлены доверенными посланниками. Прелатура колебалась: в ее составе было слишком много умных и образованных людей. Третье сословие отреагировало массово; оно насчитывало не менее семисот депутатов. Одобрение было настолько горячим и единодушным, что Филиппа Красивого, который должен был отправиться в Пуатье для встречи с Папой, сопровождала делегация тщательно отобранных буржуа и дворян.

Во время встречи в Пуатье были проведены прекрасные ораторские диспуты и тайные переговоры. Несмотря на успех Генеральных штатов, Филипп Красивый не смог заставить Папу отказаться от контроля над этим вопросом, равно как и не смог сделать четкого заявления о будущем использовании имущества Ордена. Не отказавшись, Климент V, верный своей линии поведения, предложил альтернативные решения, которые король отверг. Прежде чем занять какую-либо позицию, Климент V хотел сам выслушать тамплиеров. Филипп Красивый согласился, но поскольку папа не мог допросить всех тамплиеров, ему были посланы только тщательно отобранные и проинструктированные братья Ордена. Что касается высокопоставленных орденских лиц, то они все по счастливой случайности заболели и не смогли выехать за пределы Шинона. Климент V не дал себя обмануть и послал к ним двух кардиналов. Последние допрашивали Жака де Моле и его соратников, но в присутствии Ногаре и Плезиана. Как и следовало ожидать, пленники отказались от своих признаний. Однако Климент V действительно позаботился о том, чтобы Церковь в конечном итоге осудила тамплиеров, оставив их в королевских тюрьмах. И он разработал две отдельные, довольно сложные процедуры. Папские комиссии проведут тщательное расследование деятельности Ордена как религиозного учреждения. Епархиальные комиссии, возглавляемые епископами и состоящие из доминиканцев и францисканцев, будут судить людей. Управление имуществом Ордена должно было бы стать смешанным, как церковным, так и светским. Епархиальные комиссии функционировали по-разному, в зависимости от личности епископов-председателей и их близости к королевской власти! Вторжение чиновников короля мешало работе папских комиссий; бедняга Моле не осмеливался защищать Орден, потому что вновь столкнулся с Гийомом де Ногаре. И все же нашлись тамплиеры, достаточно смелые, чтобы заявить, что признания были получены от них под пытками или ложными обещаниями; что Орден невиновен в преступлениях, в которых его обвиняют. Вскоре их число увеличилось и даже приобрело тревожное значение. Архиепископ Санса, Филипп де Мариньи[325] (брат Ангеррана), выказал рвение; он приказал сжечь пятьдесят четыре членов Ордена как нераскаявшихся грешников. Другие исчезли безвестно. Вскоре члены комиссии были вынуждены прервать слушания: не осталось никого, кто мог бы свидетельствовать против лжи и преступлений людей короля.

V. Конец Ордена

Папская комиссия в Парижа отложила расследование на несколько месяцев: она хотела дать тамплиерам время прийти в себя и преодолеть свои страхи. Затем она возобновила свои заседания и вновь отобрала многочисленные показания. В какой степени они были искренними? Члены комиссии ничего не знали ни о давлении, оказанном Ногаре, Плезианом и другими, ни о суровом обращении, которому подвергались пленники, чаще всего ограниченные хлебом и водой, некоторые из них были закованы в кандалы, даже если они были больны, ни о пытках, которым их подвергали, следы и последствия которых они смогли увидеть, ни о моральных муках, которые испытывали эти несчастные люди, потерявшие свою честь. Задавая грамотно поставленные вопросы, они смогли выявить ложные показания и оценить несоответствие в численности тамплиеров: образованных братьев осталось мало; большинству из них была свойственна простота; некоторые были простаками без малейшего возвышения сердца и ума, только и умели, что сообщать жалкие сплетни. Но если бы подобное исследование было проведено среди госпитальеров или в других монастырях, было бы обнаружено такое же вырождение; члены комиссии знали об этом и сожалели. Прекратился век Святого Людовика, где религиозное рвение, по крайней мере, компенсировало недостаток образования. Они также знали, что Орден получил смертельный удар при падении Сен-Жан-д'Акр. За пятнадцать с лишним лет, прошедших с момента полной потери Иерусалимского королевства, Орден не смог перестроиться, найти новую цель, которая оправдала бы его существование, однако он продолжал набирать новых членов. И не интеллектуальная посредственность Жака де Моле, не его реверансы, не слабость его защиты не могли произвести благоприятное впечатление на комиссию. Возникал вопрос, почему именно этого человека рыцари-монахи выбрали своим главой. Было очевидно, что в Храме было много более героических и доблестных рыцарей, чем он.

Заслушав за полтора года около ста тридцати свидетелей, комиссия решила закрыть свои заседания 5 июня 1311 года и передать протоколы Клименту V. В то же время другие папские комиссии действовали в Англии, на Кипре, в Германии, Италии и испанских королевствах. Они дали очень разные результаты, большинство из них пришли к выводу, что Орден невиновен. Таким образом, в распоряжении Папы оказалась масса ценных, но противоречивых документов. Наибольшее количество претензий накопилось, конечно же, к Папской комиссии в Париже. Означало ли это, что французские тамплиеры, ставшие причиной скандала, были самыми виновными или единственными виновными? Было очевидно, что это невозможно, поскольку заключенные в тюрьму монахи не могли свободно давать показания. Уничтожение пятидесяти четырех братьев, подвергнутых казни архиепископом Санса, известным своими связями с правительством, сильно осложнил и исказил результаты расследования. Чтение протоколов проливает свет на позицию членов французской комиссии; их эволюция заметна. Они быстро разглядели политическую подставу Филиппа Красивого и Ногаре, а также экстравагантность почти всех обвинений: поклонение идолам, существовавшая или даже просто разрешенная содомия, нескромные поцелуи, намеренное опущение слов Посвящения капелланами Ордена. Поцелуи в губы на приемах были всего лишь поцелуями мира в средневековом стиле. Белые шнуры, которыми опоясывались тамплиеры, просто подтверждали их статус монахов. Среди капелланов не было ни катаров, ни "идолопоклонников". Комиссии пришлось взглянуть в лицо фактам: Устав тамплиеров по-прежнему применялся, как и при зарождении ордена, со всей строгостью и щепетильностью. Несомненно были какие-то нарушения: но какие религиозные ордена были свободны от этого? По сути, главным преступлением Ордена был отвратительный скандал, состряпанный Филиппом Красивым и Ногаре. Даже если бы Климент V решил спасти Орден, возможно, реформировав его и наложив епитимью на некоторых его членов, орден не смог бы оправиться от позора, которому он подвергся. Таков был расчет короля.

Кроме того, дело приобрело новый смысл в результате переговоров между Папой и посланниками Филиппа Красивого. Спор с Климентом V касался двух основных вопросов: посмертного суда над Бонифацием VIII и уничтожения Ордена. Филипп Красивый прекрасно понимал, что полного удовлетворения он не получит. Бонифаций VIII интересовал его меньше, чем тамплиеры. Поэтому он отказался от судебного процесса против покойного понтифика, попросив при этом снять отлучение с Ногаре. С другой стороны, Климент V бросил тамплиеров на произвол судьбы! Филипп Красивый хотел, чтобы он объявил о роспуске Ордена "par provision", то есть без разбирательства по существу. Климент V уклонился от этой ответственности; он упорствовал в своем желании передать дело на рассмотрение Собора. В конце концов король согласился.

Собор собрался во Вьенне (в Дофине) 16 октября 1311 года, собрав более ста прелатов. Были зачитаны протоколы папских комиссий, что, как можно представить, потребовало нескольких заседаний! После этого вопрос был обсужден, а затем поставлен на голосование. Неприятный сюрприз для короля Франции! За исключением четырех (включая архиепископа Мариньи), делегаты Собора решили выслушать тамплиеров перед началом процедуры. Климент V, связанный своими обещаниями Филиппу Красивому больше, чем собственными убеждениями, предпочел закрыть заседание. В феврале 1312 года пришло известие, что король и его свита прибыли не в Вьенну, а находятся в непосредственной близости от этого города. Папа понял угрозу и действовал соответствующим образом. Он собрал несколько кардиналов на тайную консисторию и издал буллу Vox Clamentis (лат. Глас негодования). Когда Собор открыл свою вторую сессию 3 апреля 1312 года, Папа представил Собору буллу. Учитывая дурную репутацию рыцарей-тамплиеров, подозрения и обвинения, объектом которых был Орден, манеру и таинственность приемов, Климент V объявил об упразднении ордена, "не без горечи и глубокой печали, не в силу судебного приговора, а путем решения в апостольском постановлении…". Отцы Собора, возможно, почувствовав облегчение, не стали протестовать против этого единоличного решения. Повсюду политика уже запятнала чистоту веры, и по отношению к власти проявлялось довольно недостойное благодушие. Это помогает нам понять тайную связь между делом Бонифация VIII и делом Ордена! Упразднение ордена по решению Климента V, но по инициативе Филиппа Красивого, было не чем иным, как реальным следствием нападения на Папу в Ананьи. Король последовательно одержал победу над теократической волей Бонифация VIII и опасным суверенитетом тамплиеров. Светская власть теперь превалировала над духовной. Властное поведение Бонифация и организации военных орденов с их рыцарями-монахами принадлежали ушедшей эпохе. Делал первый шаги народившийся новый мир!

В булле Ad providam Christi Vicarii[326], датированной 2 мая следующего года, Папа передал имущество Ордена госпитальерам, чтобы оно могло быть использовано для возвращения Святой земли. Единственным исключением были владения тамплиеров в Кастилии, Арагоне и Португалии, которые были переданы другим орденам, вобравшим в себя бывших тамплиеров. Поэтому с материальной точки зрения дело тамплиеров оказалось для Филиппа Красивого менее успешным, чем он надеялся. Но в конце концов его чиновники изъяли все наличные деньги, продали скот, инструменты и даже черепицу и шифер со зданий командорств и их пристроек. Заброшенные земли и пустующие здания были возвращены, не без труда, ордену госпитальеров.

Между тем, епархиальные комиссии не прекратили свою работу; они продолжали судить тамплиеров как частных лиц, и исчезновение ордена не остановило разбирательства. В зависимости от случая, бывших тамплиеров оправдывали и отпускали, либо приговаривали к тюремному заключению, иногда пожизненному. Что делали освобожденные? Почти все они были бедны: при вступлении в Орден они передали свое имущество родственникам. Они зарабатывали на жизнь, как могли, поступали в другие монастыри (когда их принимали), уходили на покой к своим семьям (если те могли позволить себе принять их) или становились скитальцами, их горечь делала их страдания и деградацию еще более мрачными. Климент V оставил за собой право судить сановников Ордена: Жака де Моле, Гуго де Пейро, Жоффруа де Шарне и Жоффруа де Гонневиля.

18 марта 1314 года все четверо были выведены из тюрьмы и приведены на площадь перед Нотр-Дам де Пари, чтобы услышать приговор, вынесенный им апостольскими делегатами, среди которых был архиепископ Санса, их враг. Там было большое скопление людей. Вид четырех сановников с их клочковатыми бородами и волосами, изможденными и потрепанными, вызывал сострадание. Они смиренно повторяли пройденный урок. В последний раз они публично признались в преступлениях Ордена, не упустив ни одного. Несомненно, им обещали легкое наказание, возможно, даже свободу, в обмен на их покорность. Это было просто еще одно унижение после многих других! Затем они узнали, что апостольские делегаты приговорили их к пожизненному заключению…

Ярость и гордость Жака де Моле внезапно вырвались наружу. Он провозгласил, он кричал перед кардиналами и жителями Парижа, что Орден невиновен, что преступления, в которых его обвиняли, были ложью, что Устав тамплиеров был святым, прекрасным и католическим, и что он заслуживает смерти, потому что, будучи недостойным, из-за страха перед мучениями и обмана папы и короля, он сделал ложные признания! Гуго де Пейро вторил своему магистру и также кричал о своей трусости и невиновности Ордена. На мгновение кардиналы растерялись, но быстро взяли себя в руки. Двое тамплиеров были переданы королевскому прокуратору. Они, конечно, отправили бы их на костер как рецидивистов, но Филипп Красивый используя внезапную враждебность парижан оперативно ускорил процесс. Он приказал, чтобы Жак де Моле и Гуго де Пейро были сожжены в тот же вечер на острове посреди Сены, недалеко от королевского сада: скорее всего это сегодняшний сквер дю Вер-Галант. На их казни присутствовал Жоффруа Парижский, королевский служащий. Он приводит подробности казни, которые невозможно найти ни в одной другой книге, потому что они исходят от свидетеля. Он рассказывает, что Жак де Моле, увидев столб, снял с себя одежду и остался в рубашке, с радостным лицом. Его привязали к столбу.

Он сказал:

… seigneurs, au moins,

Laissez-moi joindre un peu mes mains

Et vers Dieu faire m'oraison[327].

Согласно Жоффруа, он также сказал:

Que tous ceux qui nous sont contraires

Pour nous en auront à souffrir.

И он попросил бы, чтобы его лицо было обращено к Богоматери:

… et je vous prie

Que devers la Vierge Marie,

Dont Notre-Seigneur est né,

Mon visage vous me tourniez…

En cette foi je veux mourir…[328]

Согласно другому рассказу, когда пламя охватило его, мастер закричал:

"Тела принадлежат королю Франции, а души — Богу!" Гуго де Пейро умер с тем же героизмом и той же гордостью. Рев пламени заглушил их последние крики. Два обугленных тела рассыпались в прах под ледяным взглядом Филиппа Красивого. Какое значение для него имело то, что Жак де Моле и его спутник были мучениками! С этого момента Орден прекратил свое существование. Возвышенный протест магистра еще больше заслонил тайну, в которой в ту мартовскую ночь был погребен Орден.

Но общественное мнение начало сомневаться в доброй воле короля и подозревать зловещую правду. "И миру — великая битва", — заявляет Жоффруа Парижский, который завершая свой рассказ говорит:

L'on peut bien décevoir l'Église,

Mais l'on ne peut en nulle guise

Dieu décevoir. Je n'en dis plus,

Qui voudra dira le surplus.[329]

Часть седьмая

Конец Капетингов

I. Ангерран де Мариньи

Вернемся к фламандцам и их спору с Филиппом Красивым, точнее, к 1308–1309 годам. Именно в этот период проявилось политическое влияние нового человека: Ангеррана де Мариньи, который смог выполнять функции министра иностранных дел, не имея другого титула, кроме титула камергера, а затем и роли "коадъютора" короля. Он был мелким нормандским дворянином, который, вероятно, начинал как конюший при камергере Гуго де Бувиле[330], а затем поступил на службу к королеве Жанне Наваррской в должности хлебодара. Он не был юристом, но обладал талантом интригана и был прирожденным дипломатом. За короткое время ему удалось войти в доверие к королеве и привлечь внимание Филиппа Красивого, который всегда привечал талантливых людей. С этого времени он должен был оказывать различные услуги королю, который предоставил ему под опеку кастелянство Иссудун. Будучи неофициальным советником королевы, он, несомненно, выполнил несколько миссий по ее приказу. Когда она умерла в 1305 году, он был одним из ее душеприказчиков, но Филипп Красивый уже назначил его камергером. Похоже, что Мариньи проявлял интерес к делам Фландрии, начиная с 1302 года. Сменив Бувиля на посту первого камергера, он стал по должности заведовать королевским дворцом, что дало ему возможность завязать контакты на высоком уровне и расширить спектр своей деятельности. Постепенно Филипп Красивый убедился в его полезности. Неуступчивость Ногаре (и Гийома де Плезиана) в вопросе посмертного суда над Бонифацием VIII, вероятно, утомила его. Теперь ему нужны были чемпионы, а не "примирители". Мариньи, умный, изобретательный, гибкий и реалистичный, был тем человеком, который подходил для этой работы. Не то чтобы Филипп Красивый что-то отнял у Ногаре (который был хранителем королевской печати) или Плезиана, но он поручал все более и более важные миссии Мариньи. Симпатия, которую он испытывал к нему, была слишком явной, чтобы не быть квалифицированной как фаворитизм. С возрастом он все больше полагался на Мариньи, с которым, к тому же, у него был идеальный симбиоз в ведении дел. По всей видимости, не раз он даже давал ему карт-бланш на ведение переговоров.

Но мы достаточно хорошо знаем Филиппа Красивого, чтобы думать, что он предварительно тщательно не изучил проблемы, порученные на разрешение Мариньи. То, что Мариньи иногда достаточно умело навязывал свою точку зрения королю, что он имел личное влияние на дела, почти не вызывает сомнений. Но, опять же, если бы не было согласия, Мариньи не смог бы ничего сделать. Более того, он получил реальное преобладание только в конце правления Филиппа Красивого и всего на один год. Также верно то, что этот искусный человек сумел завоевать доверие как короля, так и Климента V. Он был, несомненно, более остроумным, чем знающим, но он обладал находчивостью и практической сметкой, которые контрастировали с ученой аргументацией легистов. Он был человеком альтернативных решений, искусным в достижении прогресса в делах, хотя казалось, что он прибегает к полумерам, которые никого не удовлетворяют, он был более значим за столом переговоров, чем в военном деле, хотя он был рыцарского происхождения. Такой характер не мог не понравиться Филиппу Красивому, который, как мы знаем, никогда не надеялся на сражения, даже если они были победоносными. Пришло время, когда король поделился с Мариньи — и только с ним! — точным знанием возможностей королевской казны. Поэтому он знал, что можно финансировать, а что нет и где следует остановиться не рискуя. Этот требовательный реализм был его отличительной чертой; но он был характерен и для Филиппа Красивого. Тем не менее, Мариньи по-своему оставался феодалом, или, скорее, мечтал стать великим бароном; он не переставал увеличивать свои владения, безостановочно накапливать замки и сеньории.

Но мы видели, что Филипп Красивый, несмотря на свой модернизм, также сохранил менталитет верховного сеньора. Имея неограниченный доступ к королю, Мариньи пользовался уважением окружающих, но еще больше тех кто завидовал и порочил его. Знатные сеньоры были вынуждены считаться с ним, но стремились уничтожить его. Надо сказать, что он обладал даром вести себя двусмысленно и, возможно, иногда приписывал себе влияние, которого у него не было. Однако остается фактом то, что через его руки проходили многие важные дела и что королевские службы выполняли его приказы, хотя у него не было другого звания, кроме камергера! Выступая от имени Филиппа Красивого с непоколебимой уверенностью которая не могла быть подвергнута сомнению, принимая решения за короля, появляясь во Фландрии в почти королевском одеянии, окруженный почти княжеской свитой, обхаживаемый феодалами (лижущими руку, которую они не могли отрубить), он неизбежно принимался окружающими за воплощение короля. Никогда еще Пьер Флот и Ногаре не брали на себя такую роль. Можно подумать, что Мариньи был великим мастером большой политики, но в действительности он был лишь подмастерьем. Сам факт, что Филипп Красивый утвердил и сохранял его на этом посту, показывает, что Мариньи был всего лишь заместителем, безусловно, более блестящим, чем его предшественники, но вполне заменяемым, и у него когда-нибудь появился бы преемник, если бы Филипп Красивый царствовал дольше. Повторю, что Флот, как и Ногаре и Мариньи, были назначены на свои должности в соответствии с конкретными обстоятельствами. Благосклонность короля к Мариньи можно объяснить только его способностью распутать паутину фламандских дел. Роль, которую он сыграл, не следует преуменьшать, как и забывать, что он был предшественником первых министров и управляющих финансами, которыми отмечена история монархии. Он недолго занимал эту должность без официального титула, и, возможно, о нем бы забыли, если бы его успех и слишком стремительная удача не привели его в конце концов на виселицу в Монфоконе[331].

Во время встречи в Пуатье (1307 год) Климент V, чтобы угодить Филиппу Красивому, ратифицировал Атисский договор и пригрозил новому графу Фландрии Роберу де Бетюну отлучением от церкви в случае неисполнения этого договора. В то время было очень трудно заручиться поддержкой фламандских олдерменов. Брюгге, подвергшийся наиболее жестокому обращению, сопротивлялся изо всех сил и сдался только под давлением. В действительности, хотя все население Фландрии желало разрешения конфликта с Францией, никто не хотел платить, а Робер де Бетюн не имел желания передавать Лилль, Дуэ и Бетюн, замки Кассель и Кортрейт в качестве залога оплаты. Власть, которой он обладал, была совсем не такой, как у Филиппа Красивого. Она не только не была абсолютной властью, но и постоянно конфликтовала во всех областях с правами коммун. Филипп Красивый не мог до конца разобраться в этой ситуации, хотя и принял меры предосторожности, заручившись клятвой олдерменов по нескольким важным вопросам. Он упорно продолжал обращаться с графом Фландрии как с феодалом, по уже устаревшей вассальной системе, которую он пытался подорвать в своем собственном королевстве! Власть графа основывалась не столько на верности олдерменов крупных фламандских городов, сколько на их приверженности; де-факто она была "парламентской". Сложность управления усугублялась именно отсутствием общего представительного органа, разбросанностью и соперничеством олдерменов: под этим мы подразумеваем, что приходилось иметь дело не со всеми городами, а с каждым из них. Но и в самих городах мнение не было единодушным: торговцы боролись против патрициата. Трудности, возникшие при взыскании огромного штрафа, установленного Атисским договором, являются хорошей иллюстрацией этого соперничества: каждая сторона пыталась заставить другую заплатить, и все обвиняли графа в растрате части собранных средств. Филипп Красивый не оценил важность фламандской народной партии. Он не мог смириться с тем, что граф, дворяне, патриции города не в состоянии навязать свою волю простому народу, и что ремесленники могут представлять собой политическую силу, с которой нужно считаться. Он снова и снова подозревал графов и патрициев в том, что они вступили в сговор с народом, в то время как они просто пытались восстановить свою власть. Однако в одном пункте они были согласны: не выполнять унизительный и дорогостоящий Атисский договор. Переговоры следовали одни за другими с целью смягчить, если не свести договор к простому миру. На первом этапе они привели к заключению Парижского договора, ратифицированного Папой Римским в 1310 г. В духе примирения Филипп Красивый отказался от сноса стен фламандских городов (как это было предусмотрено Атисским договором), за исключением Брюгге. Ногаре сыграл некоторую роль в этих переговорах, но мнение Мариньи уже преобладало. Хранитель Печати охотно добивался наказания непокорных городов. Мариньи предпочитал мирные решения, даже если они были неутешительными. Он, как и Филипп Красивый, знал, что положение казны не позволяет вести войну в благоприятных условиях. Тем не менее, он не стеснялся шантажировать и запугивать: эта политика не находила понимания.

Само собой разумеется, что Парижский договор оказался таким же неисполнимым, как и Атисский. Брюгге принял на себя основную тяжесть этой проблемы; он тщетно просил финансовой поддержки у других городов, в чем ему было отказано. Кроме того, вопреки всем ожиданиям, Климент V отказался отлучить фламандцев, несмотря на обязательства, которые он взял на себя в Пуатье. Поэтому было принято решение возобновить переговоры на новой основе. На этот раз Мариньи возглавил французское посольство. Его главным оппонентом был Людовик де Невер[332], старший сын графа Фландрии. Встреча состоялась в Турнэ в 1311 году. Они спорили ожесточенно и впустую. Мариньи был неправ, когда слишком категорично заявил, что Атисский мир был "справедливым и милостивым", поскольку Филипп Красивый имел право аннексировать графство Фландрия. Затем он "потребовал" отречения Роберта де Бетюн от графского престола в обмен на различные компенсации. Само собой разумеется, ему категорически отказали, но он не хотел ничего другого. Филипп Красивый действительно решил изменить свою политику. Для этого необходимо было поставить графа Фландрского в затруднительное положение: именно это Мариньи только что и сделал, выдвинув неприемлемые требования. Графства Невер и Ретель, принадлежавшие Людовику де Невер, были конфискованы. Людовик и его отец были вызваны в суд, чтобы ответить за неисполнение договора. В то же время Филипп Красивый пытался отделить интересы торговцев от интересов патрициата и графа Фландрии.

Вторая конференция состоялась в Турнэ 15 октября в отсутствие Роберта де Бетюн и его сына, которые не приехали, поскольку не без оснований опасались, что их арестуют. С фламандской стороны присутствовали только специально созванные депутаты от городов. Мариньи преподал им урок. Он заявил, что настоящими и постоянными врагами фламандского народа являются его графы! Что истинным хозяином Фландрии и ее естественным защитником является король Франции, который готов принять обращение самого скромного фламандца, исправить нанесенные ему обиды и наказать графа. Суд, который планировался против него, не был направлен против его народа. Именно граф, и никто другой, отказался выполнять договор и перенаправил в свою пользу средства, предназначенные для короля, своего повелителя. И Мариньи напомнил о судьбе постигшей в прошлом герцога Нормандского и графа Тулузского.

Эта заявление не тронуло аудиторию. Они расстались безрезультатно. Попытка Филиппа Красивого отделить фламандцев от их государей не удалась. Искренности короля нельзя было доверять. И снова Филипп Красивый и Мариньи изменили свою политику. В конце того же года Людовик де Невер появился при дворе; его отец воздержался. Людовика обвинили в том, что он подстрекал фламандский народ против короля и мира; иными словами, его обвинили в двойном преступлении — мятеже и лжесвидетельстве. Напрасно Людовик де Невер протестовал, причем с максимальной жестокостью: у него был импульсивный и темпераментный характер. Он был арестован на месте и отправлен в замок Море. Поскольку для обвинения его использовалось феодальное право, Людовик де Невер отреагировал как феодал и предложил решить вопрос судебной тяжбой в суде перов. Но мы уже видели, что Филипп Красивый заимствовал из феодального права только те положения, которые отвечали его интересам. Людовику де Неверу угрожали смертью, а затем пожизненным тюремным заключением. Однако его все же перевели в Париж и просто держали под стражей в отеле. Воспользовавшись этим, он напоил своих стражников во время пира и сбежал. Он проскакал галопом весь путь до Фландрии. Этот побег не удивил Филиппа Красивого, похоже он был подстроен. В любом случае, это разделило отца и сына, потому что Робер де Бетюн решил все-таки уступить.

Он предстал перед судом пэров, который был готов осудить его, поскольку он признал свою "вину". Этого момента ждали Филипп Красивый и Мариньи. Последний, чтобы положить конец Атисскому договору, добился от Робера де Бетюна уступки Лилля, Бетюна и Дуэ в качестве компенсации за обещанную королю вечную ренту в двадцать тысяч ливров. Это стало известно как "транзит Фландрии". Этот "транзит" был не чем иным, как передачей собственности в трех богатых городах и прилегающих районах. Документ был подписан 11 июля 1312 года. Но Людовик де Невер не согласился с тем, чтобы его будущее графство было изуродовано таким образом. Он сплотил торговцев, и против своей воли, под страхом потери авторитета в глазах своего народа, Робер де Бетюн был вынужден последовать его примеру. Считалось, что война начнется снова. Фламандцы помнили только Кортрейк, а французы — Монс-ан-Певеле. Филипп Красивый собрал армию, которая заняла Кортрейк и больше ничего не предпринимала. Легат, посланный Климентом V, прекратил военные действия. Это был кардинал де Фреовиль[333], кузен Мариньи! Не было сомнений, что этот "арбитр" примет сторону короля. Бедный Роберт де Бетюн снова пообещал все, что от него требовали.

В конце 1313 года ситуация снова ухудшилась. Французы и фламандцы были полны решимости сражаться. Бурная деятельность Людовика де Невер приносила свои плоды. После смерти Генриха VII[334] (По словам Жоффруа Парижского, отравленного облаткой!) Людовик претендовал на титул короля Германии и императора с некоторыми шансами на успех. Филипп Красивый тщетно пытался протолкнуть кандидатуру одного из своих сыновей (будущего Филиппа V Длинного). Если бы Людовик де Невер был избран, шахматная доска Европы была бы перевернута; новый император никогда бы не согласился возобновить ставший уже традиционным союз между Францией и империей. Это побудило Филиппа Красивого вновь начать войну. Он принес последнюю жертву в виде благосостояния своих подданных. Для французы, обнищавших в результате девальвации монеты и растущего налогообложения, это было действительно последним усилием, которое они могли предпринять. Жоффруа Парижский пишет:

Le conseil que le roi a dur

Nous mit de bémol à bédur,

S'en va le monde à déchéance…[335]

Фламандцы освободили Кортрейк и осадили Лилль и Дуэ. Уже нельзя было рассчитывать на благодушие Климента V, который мог отлучить их от церкви или послать арбитра типа Фреовиля: Папа умер 20 апреля 1314 года; как пишет Жоффруа де Пари:

Après Pâques, à la quinzaine,

Droit au mardi de la semaine,

Mit à Clément, notre apostole,

Sous le banc la mort sa viele[336].

Французская армия двинулись к Турнэ, с которого она сняла осаду 20 августа. Фламандцы самостоятельно сняли осаду Лилля. Жан де Намюр встретился с Мариньи в Маркетте. 3 сентября был заключен мир. Филипп Красивый вернул графства, конфискованные у Людовика де Невер, но сохранил за собой Лилль, Кортрейк, Бетюн и Дуэ. Конечно, встреча в Маркетте не разрешил конфликт. Она не имела других последствий, кроме гнев французов, потому что в конце концов эта армия, которая стоила так дорого, вернулась, так ничего и не сделав. Усилие, которое она стоила королевству, пропало даром. Хотелось бы большой победы, разгрома фламандских повстанцев. Мариньи, который был главным переговорщиком, был обвинен в предательстве короля. Не было понимания, что он, наоборот, верно служил ему, выведя ситуацию тупика. Но дворянство не интересовали эти соображения; разочарованные отсутствием победы, которая казалось была обеспечена, они начали ненавидеть "коадъютора" короля. Тем более, что, не потеряв благосклонности Филиппа Красивого, Мариньи получил новую очень важную миссию: подготовку избрания своего кузена, кардинала де Фреовиля, преемником Климента V. Если бы ему это удалось, какова была бы судьба этого мелкого нормандского рыцаря!

II. Королевские невестки

На Пятидесятницу 1313 года Филипп Красивый пожаловал рыцарское звание трем своим сыновьям: Людовику, который был старшим, и двум его младшим братьям, Филиппу и Карлу. По словам очевидцев, это послужило поводом для невиданных ранее празднеств. Они длились не менее недели. Рассказывая о них с подробностями, вызывающими улыбку, Жоффруа Парижский почти достигает лиризма. Этот великолепный праздник, во время которого были забыты налоги, девальвация и фламандские дела, стал последним в правлении Филиппа Красивого, как последний луч солнца перед бурей. И уж конечно, ничто не могло предсказать трагедию, которая обрушится на дом Капетингов, обесчестит трех принцесс, выставит на посмешище их мужей, поставит под вопрос будущее королевского рода и повергнет Филиппа Красивого в смертельную скорбь. Король Англии Эдуард II в сопровождении Изабеллы Французской присутствовал на посвящении в рыцари своих шуринов. Были приглашены все высшие сеньоры и сановники королевства: герцоги Бургундии и Бретани, графы Артуа, Сен-Поля, Клермона, Эно, Дрё, Сансера, Арманьяка, Фуа и множество мелких баронов. Жоффруа Парижский с наслаждением перечисляет их, настолько впечатлил скромного клерка, каким он был, это блестящее собрание! Бедняга не мог поверить своим глазам. Он не понимал, что эти дорогостоящие праздники в действительности были политическим инструментом в руках королей: предлогом для сбора высшей знати, поддержания верности феодалов; средством подтверждения превосходства монарха, демонстрацией его богатства и власти. Но в 1313 году организатором был не кто иной, как Мариньи, который держал в руках кошелек королевства. Он делал все с размахом и умело, так как жители Парижа были в значительной степени вовлечены в празднества. В течение нескольких дней подряд люди могли удивляться, веселиться, есть и пить до упаду, в преддверии уплаты налогов за последнюю кампанию во Фландрии. В королевской свите Жоффруа Парижский больше всего обратил внимание на королеву Изабеллу Английскую, он был восхищался ее красой. Он заявил, что у англичан никогда не было такой прекрасной королевы:

Ainsi dit ma dame Isabeau

Qui cœur a fin et le chef beau.

Hardiment bien dire j'ose

Que c'est des plus belles la rose,

Le lis, la fleur et l'exemplaire:

Bref, elle n'a point de paire (pareille)[337].

Жоффруа описывает улицы Парижа, украшенные "белым, черным, желтым, красным или зеленым", богатые наряды принцев и знати, драгоценности дам, роскошные королевские банкеты, большие костры, горящие в полдень, обилие восковых свечей, рыцарские поединки. Оживление, радость, мастерство рыцарей, крики толпы заставляют его потерять нить своего повествования. Он хотел бы сказать все сразу, ничего не упустив, так как надеется, что его рассказ дойдет до потомков; как он пишет для тех, "кто родится". Он почти забывает упомянуть, что Филипп Красивый и его сыновья, его зять король Англии, дворяне обоих королевств торжественно объявили о своем намерении пойти в крестовый поход. Они действительно взяли крест паломников в ходе великолепной церемонии из рук папского легата Николя де Фреовиля. Посвятили ли они себя Святой Земле всей душой или только устами? В любом случае, крестовый поход не состоялся: слишком много событий требовали внимания всех заинтересованных сторон, чтобы изменить ситуацию. Вероятно, Климент V тоже не верил в этот крестовый поход, но в конце концов он не мог отказать в предоставлении decima, которая была необходимы для его подготовки!

После рыцарских поединков и банкетов город Париж представил свою развлекательную программу: Парад буржуазии и ремесленников, образовавший процессию из двадцати тысяч всадников и тридцати тысяч пеших, мост из лодок, перекинутый через Сену и построенный за два дня, представления на перекрестках, театр под открытым небом, где были представлены Ветхий и Новый Заветы, а также "Роман о Лисе"[338], "доктора и лекари", епископы, архиепископы и папы, и дикие или сказочные животные, львы, леопарды, русалки. Была даже постановка охоты. Париж освещался в течение трех ночей. Повсюду только и было, что пение, танцы и хороводы. Праздничные наряды парижской буржуазии удивили англичан. Они не верили, что в столице королевства есть так много богатых людей.

Затем дворы Франции и Англии отправились в Понтуаз. Ночью в доме где разместился король Англии случился пожар. Эдуард успел выбежать только одной в рубашке, взяв на руки королеву Изабеллу. Жоффруа Парижский пишет:

Car il t'aimait d'amour fine.

C'était la plus belle des belles,

Comme soleil sur les étoiles,

La noble et sage dame Ysabeau.

Son père des beaux le plus beau,

C'est bien de droite égalité

Que bel engendre grand'beauté.

Le roi la sauva par prouesse

Et plusieurs dont il eut détresse,

Mais amour le faisait œuvrer

Pour soi et les siens recouvrer[339].

Что на самом деле произошло в Понтуазе во время этого инцидента? Что было скрыто? Что означают эти стихи с неясными намеками, в которых Жоффруа говорит то слишком много, то слишком мало?

Ainsi vint ce péril d'outrage,

Dont Maubuisson y eut dommage;

Si s'en sentirent une pièce

Fils et fille, neveu et nièce[340].

Небольшая эпизод, упомянутый во фламандской хронике, но, безусловно, достоверный, показывает, какой была интимная атмосфера королевской семьи в то время. Двор остановился в Венсенне, и сыновья Филиппа Красивого пригласили своего дядю, Карла Валуа, на импровизированное кукольное представление:

"Там было ложе, украшенное золотой тканью, на котором лежала фигура по подобию короля. Затем упомянутый господин (кукловод) приказал сделать и заказать несколько кукол по подобию нескольких великих господ, которые один за другим приходили говорить с королем. Первым пришел Карл Валуа, который постучал в дверь комнаты и сказал, что хочет поговорить с королем, на что камергер ответил ему: "Государь, вы не можете говорить, ибо король запретил. Тогда он в гневе вышел за дверь. Затем пришли другие братья короля, а потом сыновья короля Людовик Наваррский и Карл де ла Марш, которым был дан тот же ответ. После них вошел Ангерран де Мариньи, в большом бобане (аппарате), с тремя сержантами с булавами наперевес, которому открыли комнату, сказав: "Сударь, войдите, король имеет большое желание поговорить с вами. Затем он подошел к постели короля". Когда стоявший у окна Ангерран понял, что этот спектакль был затеян для того, чтобы его высмеять, это вызвало большой скандал. Когда Людовик Наваррский и Карл, его брат, сознались, что это их рук дело, король разгневался и наказал их.

Следует отметить, что их брат Филипп (будущий Филипп V) не участвовал в этой затее. Он не был особенно лицеприятным, а скорее напоминал своего отца, чьим умом и серьезностью он обладал. Следует также отметить, что Филипп Красивый встал на сторону Ангеррана и что, несмотря на свою власть, он не мог навязать королевской семье уважать своего фаворита. Принцы не только презирали Мариньи, несмотря на доверие к нему их отца, но и открыто насмехались над ним. Это говорит о том, что в своей личной жизни грозный король, должно быть, проявлял некоторую снисходительность к своим детям. Я считаю, что его гнев, когда он узнал о маленькой шалости Людовика и Карла, был вызван в основном их ребячеством. Также вероятно, что Филипп Красивый чувствовал себя несколько отчужденным в своей собственной семье. Королева больше не задавала тон и не руководила двором. В течение нескольких лет три ее снохи были хозяйками королевского двора и управляли всем. Три веселые, элегантные и красивые молодые женщины, которые не заботились ни о чем, кроме своих нарядов и развлечений! Маргарита[341], дочь герцога Роберта II Бургундского, в 1305 году вышла замуж за будущего Людовика X Сварливого, старшего сына короля и уже короля Наварры. Жанна[342], дочь Оттона[343], пфальцграфа Бургундии (Франш-Конте), и Маго, графини Артуа, вышла замуж в 1307 году за будущего Филиппа V Длинного, графа Пуатье. А Бланка[344], сестра Жанны, в 1308 году — за будущего Карла IV Красивого, графа де Ла Марш. Три невестки немного побаивались своего свекра, но он часто отсутствовал и почти всегда был занят! Они совсем не боялись своих мужей, особенно Маргарита и Бланка. Молодые принцы были, кажется, такими же красивыми, как и их отец, но Людовик был вспыльчивым, а Карл — слабохарактерным. Никто не следил за молодой королевой Наварры или ее невестками, поскольку жены и принцессы пользовались безупречной репутацией среди Капетингов. В королевской семье считалось само собой разумеющимся, что женщины могут быть только верными! Память о Бланке Кастильской была еще жива. Однако в коридорах дворца, а возможно, и в Париже, начали распространяться слухи. Как обычно бывает в таких случаях, главные заинтересованные лица узнали об этом последними.

Здесь мы вступаем в тайну! Тайна, тщательно хранимая и эксплуатируемая во многих романах, зачастую, надо сказать, захватывающих! Я склонен считать, что доносы были частым явлением в окружении Филиппа Красивого, если не сказать, что они были узаконенными. Непристойный ропот придворных дошел до ушей короля, и было проведено расследование. Должно быть, не составило труда заманить преступников в ловушку и поймать их на месте преступления. Это логично, если принять во внимание существовавшие в те времена порядки. Но некоторые хроники — что нельзя полностью опровергнуть — дают другую версию событий, не очень порядочную, которая разочаровала бы Жоффруа Парижского восхищенного прекрасной Изабеллой, королевой Англии, "солнцем среди звезд"! В этих хрониках упоминается ревность Изабеллы Английской, молодой жены, которой уже пренебрегал ее муж (предпочитавший молодых мужчин), к своим невесткам, в частности к королеве Наварры и графине де Ла Марш. Она заметила их наглое удовольствие, а также поведение двух молодых оруженосцев, братьев д'Онэ. Изабелла подарила Маргарите и Бланке два дорогих кошеля для раздачи милостыни. И когда братья д'Онэ стали открыто носить их, это вызвало всеобщее удивление! Возможно также, что Изабелла узнала какой-то секрет во время беспорядков в Понтуазе, о которых так благодушно рассказывает Жоффруа Парижский. Все это лишь предположения. По преданию, после этого она ненадолго задержалась в Париже, во время которого сама довела до сведения Филиппа Красивого о бесчестии его сыновей. Нет сомнений, что она была бы способна сделать это, поскольку обладала непримиримым духом своего отца, а вся ее дальнейшая жизнь показывает ее цинизм и склонность к мести: в конце концов, разве она не убила своего мужа зверским и бесчеловечным образом, после того как отстранила его от власти с помощью своего любовника Мортимера[345], чтобы управлять Англией в одиночку!

Как бы то ни было, Филипп Красивый был проинформирован о поведении своих невесток. Он отправился в Мобюиссон, чтобы обдумать создавшееся в результате этого скандала положение, которое также стало беспрецедентной политической и семейной катастрофой. Важно понимать, что для короля это был не просто вопрос прелюбодеяния, а вопрос будущего династии. У него было два варианта: либо образцово наказать виновных, показав тем самым, что королевское правосудие не щадит никого, даже принцев, либо действовать тайно. Но что заставляет нас предположить, что было проведено расследование, так это то, что Филипп Красивый предпочел публичное наказание. Скандал, видимо, был настолько масштабным, что казалось невозможным его скрыть. Несомненно, он посоветовался с сыновьями: только Филипп Длинный был способен сохранять хладнокровие и высказывать разумное мнение; кроме того, дело его жены было менее серьезным. Внезапно правосудие короля поразило его, как молния. Три принцессы были арестованы и помещены в тюрьму. Так же как и два брата, Филипп[346] и Готье[347] д'Онэ. В феодальном праве прелюбодеяние с женой своего господина считалось преступлением и государственной изменой и каралось смертью. В случае с братьями д'Онэ к этому добавилось еще и лжесвидетельство, поскольку они были членами королевского двора. В результате допроса, Филипп признался, что он был любовником Маргариты, королевы Наваррской, а Готье — Бланки, графини де Ла Марш. Под пытками они рассказали все подробности своей двойной интриги, продолжавшейся два с половиной года, места встреч, имена сообщников. Королева Наварры все отрицала. Признание Филиппа д'Онэ привело ее в замешательство. То же самое было и с Бланкой, которая, будучи еще совсем юной девушкой, могла только плакать. Что касается Жанны, ее сестры, то она заявила о своей невиновности с упорством, которое произвело впечатление на тех, кому Филипп Красивый поручил допросить ее. Вина Маргариты и Бланки была установлена, их раздели донага и одели в рубища, остригли их прекрасные волосы и заключили в замок Шато-Гайяр[348]. Допросы показали, что Жанна не прелюбодействовала, но была сообщницей своей сестры и невестки: зная об их любовных похождениях, она не сообщила о них, боясь осложнений. Она умоляла Филиппа Красивого устроить над ней суд. Он ответил холодно: "Сударыня, мы все знаем о вашем участии в этом деле, вы понесете наказание".

Ее отвезли в замок Дурдан в крытой повозке. Она кричала прохожим:

— Ради Бога, скажите моему господину Филиппу, что я страдаю без греха!

Разных людей пытали и незаметно топили в Сене, в том числе бальи, который потворствовал встречам любовников. Парижане, узнав об аресте трех невесток короля, были ошеломлены. По обычаям того времени, все говорили о любовных и приворотных зельях, чтобы оправдать свою вину. Приговор Филиппа Красивого пал на братьев д'Онэ. Их казнь была ужасной, бесславной и отличалась настоящим садизмом. Это произошло в Понтуазе, при большом стечении народа. Несчастных мужчин сначала заживо истязали:

Puis fut leur nature coupée,

Aux chiens et aux bêtes jetée[349].

Два окровавленных тела были оттащены к виселице, на которой они были повешены после обезглавливания. На эту расправу вынуждены были смотреть Маргарита и Бланка, находившиеся в запертой в карете. Королева Наваррская, как наиболее виновная, была помещена в замок Шато-Гайар. Она проводила свои дни в плаче, выражая сожаление и раскаяние, и не могла долго сопротивляться ледяной сырости стен. Бланка содержалась в комнате пониже, менее затхлой. Она цеплялась за жизнь, если не за надежду на то, что однажды ее простят. Она утешала себя как могла и забеременела, возможно, от своего тюремщика. После семи лет плена ее снова допросили, но не по поводу ее измены с Готье д'Онэ, а потому что ее муж хотел аннулировать их брак. Она была очень спокойна, скорее даже покорна, почти смеялась. Ее заключение было смягчено. Она умерла в 1326 году, монахиней в аббатстве Мобюиссон. Что касается Жанны, то ее протесты о невинности принесли свои плоды. После смерти Филиппа Красивого ее муж забрал ее к себе, и она стала королевой Франции. Без сомнения, она впуталась в истории о прелюбодеянии просто по легкомыслию: капетинские принцы и принцессы в 1314 году были еще так молоды! Но нельзя не учитывать, что развод с ней, возможно, поставило бы под вопрос о владение Франш-Конте. Будущий Филипп V был таким же расчетливым, как и его отец.

Похоже, что жестокость Филиппа Красивого была соизмерима с тем стыдом и болью, которые он испытывал. Престол был обеспечен ему, а не его сыновьям. Только у Маргариты была еще жива дочь, и неизвестно, был ли ее отцом Людовик Сварливый или Филипп д'Оне. Поскольку прелюбодеяние не является для Церкви поводом для аннулирования брака, три принца остались без жен, и ситуация казалась неразрешимой.

III. Лиги

Реорганизация казначейства, проведенная в результате ордонанса 1313 года, не имела того значения, которое ей приписывают некоторые историки. Она была ограничена определением компетенции двух служб, обе традиционные: сокровищницы Ордена и Лувра. Капетинги не клали яйца в одну корзину! Вопреки тому, что было сказано, это постановление не относило обычные доходы и расходы к казне Ордена, а чрезвычайные — к Лувру. Напротив, между обычными и чрезвычайными доходами и расходами существовало перераспределение. Эта преднамеренно сложная система была изобретением Ангеррана де Мариньи. Два казначея Ордена, как и казначеи Лувра, должны были дать клятву хранить свои операции в тайне, если только король или Мариньи не прикажут им сделать это. Они не могли отдавать распоряжения о каких-либо расходах без санкции короля или Мариньи. Какова была цель последнего? Навязать единство взглядов, необходимое в связи с расширением финансовых и административных служб; фактически, контролировать все операции, в том или ином направлении. Мариньи действительно создал управление финансов, не имея при этом соответствующего звания. Он оставался камергером короля и получал только жалованье, связанное с этой функцией. Но на самом деле он был единственным хозяином государственного бюджета по воле Филиппа Красивого. Поэтому в глазах общественного мнения он нес полную ответственность за расходы, которые считались чрезмерными и пышными. Но он полагался на королевское одобрение и презирал клевету. Он не стеснялся поручать казначеям передавать ему значительные суммы с одобрения короля, но их назначение или использование было известно только ему. Карлу Валуа и другим капетинским принцам, придворным и высокопоставленным лицам было все труднее смириться с тем, что король доверился этому выскочке. Они с завистью смотрели на его постоянно увеличивающееся богатство и внимательно следили за ним и ждали когда он ошибется. Мариньи, воодушевленный своим успехом и благосклонностью, проявленной к нему королем, считал себя недосягаемым для врагов. Но общественное мнение мнения было против Мариньи, и тайная оппозиция ему росла. Сам того не зная, Ангерран стал козлом отпущения за слишком тяжелый режим и слишком долгое царствование Филиппа Красивого. Правда, он не мог предположить, что Филипп Красивый не проживет и года. Жоффруа Парижский, который ненавидел его, завидуя его успеху, с самодовольством перечисляет приписываемые ему преступления. Прежде всего, его упрекали в том, что он завоевал расположение Филиппа Красивого:

En cette année que j'ai dit,

Ce chevalier, sans contredit,

Enguerrand ci-dessus nommé,

Fut au royaume moult renommé,

Du roi Philippe il était sire,

Nul de rien ne l'osait dédire;

Tout était fait comme il voulait.

Et du parti qu'il se coulait (adoptait)

Le roi faisait entièrement;

De tout eut le gouvernement.

Nul vers le roi Philippe aller

Ne pouvait, ni lui parler,

Si de sa volonté n'était[350].

Жоффруа обвиняет его в том, что он затеял войну во Фландрии, нанеся огромный ущерб королевству:

Ce fut lui qui fit les accords

En Flandre et tailles lever

Dont fut le royaume grevé[351].

За то, что он назначал кардиналов и прелатов по своему усмотрению, за то, что учредил законы в своих владениях, как суверенный государь, и за то, что обогатился с помощью дьявола и некромантов:

Fut celui qui fit cardinaux,

Aussi le pape tint en ses las (lacets),

Que de petits clercs fit prélats.

Il fit prieurs, abbés et moines,

Et à Écouy chanoines

Rentés, moustiers et grands manoirs

Qui ne furent pas tous aux hoirs (à ses aïeux)[352].

Правда, что один из братьев Ангеррана был архиепископом Санса, и что остальные члены его семьи не были забыты. Но так было принято в то время. Жоффруа также обвиняет Мариньи в том, что тот создавал дополнительные должности чиновников казначейства и счетоводов, чтобы пополнить королевские службы своими креатурами, что также не было неправдой.

Но вот главное обвинение, связанное с договором с фламандцами в Маркетте:

Tous les accords, trêves baillées,

Qui en Flandre furent données,

De temps passé tout ce fit-il;

Aussi eut d'eux deux cents et mil

De livres, plus qu'on ne sait,

Dont de maintes parts on le hait[353].

Согласно общему мнению и мнению Жоффруа, Мариньи должен был востребовать с фламандцев за договор двести тысяч фунтов или даже больше! В качестве доказательства Жоффруа приводит повозки с фламандскими тканями, привезенными после перемирия на ярмарку в Экуи, организованную Ангерраном:

Et bien parut en cette année,

Car depuis que trêve fut baillée

Fut, à chars et à chariots,

À grands peines, à grands riots (disputes);

Quand ces choses furent ouïes,

Draps de Flandres à Escouy

Furent amenés à sa foire.

Si surent bien tous, et sans croire,

Que tel présent lui était fait

Pour la trêve qu'il avait faite.

Ce fait se passa en telle guise

À dommage, comme le devise,

Mais le profit eut Enguerrand

Qui avait l'olivier courant[354].

Несомненно, что мир в Маркетте стал последней каплей. Была собрана большая армия — опять же за счет налогоплательщиков, — которая должна была сотворить чудо. Но она вернулась, ничего не сделав, из-за "вероломства" Мариньи. Интересно, когда же прекратятся безобразия "коадъютора"? Дворяне чувствовали себя обесчещенными, по крайней мере, дискредитированными. В конце лета 1314 года в деревнях и замках было много разговоров, и люди начали объединяться в группы. Король не был виноват: Филипп Красивый, несмотря на свой тонко завуалированный деспотизм, извлекал выгоду из привязанности французов к Капетингам. Именно Мариньи и рыцари закона, подверглись нападению. Сеньоры не соглашались с тем, чтобы легисты обратили их в рабство. Последовательные девальвации монеты снижали их доходы. Многие обеднели из-за налоговых сборов и расходов, связанных с военными кампаниями, которые не приносили никакой пользы. Прежде всего, они не принимали усиление государственного контроля, верховенство центральной власти над институтами, которые действовали на протяжении веков и когда-то работали на их благо. Им не хватало именно независимости и привилегий. Когда-то они имели исключительное право на военную службу; Филипп Красивый распространил этот принцип на Третье сословие. Многие из них имели право на правосудие; не отменяя его, Филипп развалил его и сделал предметом обжалования в парламенте. Они были освобождены от налогов; Филипп забирал долю их доходов и даже капитала. Кроме того, бюргеры приобретали вотчины и стремились к дворянству. Но прежде всего их индивидуализм — а именно такую форму приняла свобода среди дворян — должен был уступить место авторитету королевских чиновников. Страх перед всеобщим равноправием заставлял их содрогаться. Они легче приняли бы требуемые от них жертвы, если бы смогли блеснуть в бою и создать себе славную репутацию. Но Филипп Красивый не любил войны, он предпочитал вести переговоры и заключать перемирия.

Знатные сеньоры потеряли еще больше, причем во всех отношениях. В прошлом короли привлекали их к принятию решений, доверяли им командование войсками, назначали их высшие государственные должности и поручали ответственные дипломатические миссии. Филипп Красивый использовал только мелких дворян и буржуа. Его администраторы и дипломаты были рыцарями закона. Он опирался на знатных феодалов и баронов королевства только в случаях крайней необходимости и для того, чтобы заручиться их поддержкой без споров. Он также ассоциировал Третье сословие с этими официальными представительскими собраниями. Что касается принцев королевской семьи и сановников двора, то они были точно так же приведены к послушанию и приручены, страдая от того, что их не слушают — или слушают так мало! — и, тем более, от благосклонности, которой так нагло пользовался Мариньи.

Что касается Третьего сословия, то, хотя оно еще не претендовало на политическую роль, хотя Филипп несколько раз созывал его депутатов вместе с депутатами духовенства и дворянства, оно не испытывало недостатка в причинах для недовольства. Все более тяжелые и повторяющиеся налоговые сборы, девальвация монеты, рост цен стали для него тяжелым испытанием. Оно не понимало, что налогообложение из периодического стало постоянным. Хроника Жоффруа Парижского возлагает ответственность за исчезновение "хороших обычаев", прежде всего на королевских чиновников, которые были лишь исполнителями, иногда слишком рьяными:

Nous sommes versés à revers

Et par vilains et par convers,

Chétives gens qui sont venues

À la cour maîtres devenues,

Qui cousent, rognent et taillent,

Toutes bonnes coutumes faillent…

Serfs, vilains, avocateriaux

Sont devenus empériaux[355].

Жоффруа вспоминает о завоеваниях Филиппа Августа, Людовика VIII, Святого Людовика, Филиппа Смелого. Ни один из этих королей не давил так народ налогами. Никто из них не позволял себе быть обманутым своим окружением. Но Филипп Красивый не подражал своим предшественникам:

Qui de leur royaume rien ne prirent

Ni ne tolèrent ni ne happèrent,

Mais du leur largement donnèrent[356].

Если он будет продолжать разорять бедных людей, то молитвы, покаяния, милостыня и даже крестовые походы будут бесполезны для спасения его души. Он собирал налог в виде сотой доли от имущества, потом пятидесятой, присваивал все decima, но и этого было недостаточно:

Toute France de ire (colère) allume.

Roi, encore as-tu eu,

Aux mains l'a ta gent reçu

Des Templiers l'argent et l'or

Qui doit être en ton trésor,

Des Juifs et des usuriers

Et des Lombards les grands deniers.

Tôtes et tailles as levées,

Qui toutes ont été payées[357].

Филипп занимался "порчей" монеты, и именно его советники получали на этом прибыль. Они вложили приобретенные таким способом деньги в купленные ими большие поместья, где было больше сосудов и мисок, кубков и чаш из золота и серебра, чем мог владеть король:

Tu ne fais que chasser aux biches,

Laisse la chasse et t'avise

Et regarde leur convoitise,

Leurs maisons peintes et couvertes,

Dont leurs folies sont apertes[358].

Пусть он окружит себя мудрыми советниками; пусть прислушивается к ним:

Adonc verras comme à grand'honte

Les choses vont par le pays,

Dont tu es blâmé et haï[359].

Именно плохие советники втянули его в разорительные и бесполезные войны: против Англии и против Фландрии. Именно они виноваты в том, что его несколько раз обвиняли в трусости. Если он их не обуздает, он будет опозорен, и весь его народ восстанет против него, потому что он не сдержал клятву, которую дал в Реймсе во время своей коронации.

Жоффруа Парижский передает то, что он слышал в Париже; вероятно, он добавляет к этому некоторые идеи, характерные для его клерикальной среды. Как бы ни были сильны его обличения, они остаются относительно умеренными. В провинциях атмосфера была более накаленной. Люди действовали друг другу на нервы, они возбуждали друг друга, и собрания приобретали вид заговоров. Дворяне организовывали эти все еще спорадические движения. Они разжигала недовольство третьего сословия (крестьян и буржуа) с помощью демагогии, надеясь заручиться его поддержкой. Казалось, настало время использовать народный гнев. Сеньоры были воинами; они знали, что народные восстания обязательно будут подавлены. Они считали, что это их наследственный долг и в их интересах руководить бедняками и направлять их. Очевидной целью была защита свобод путем прекращения расширения королевской власти, которая быстро превращалась в деспотию. Настоящей целью было возвращение к старым добрым временам феодализма. Тем не менее, сеньоры также претендовали на выражение чаяний народа, что было, мягко говоря, парадоксально, но свидетельствовало о нарастающей роли буржуазии: ее больше нельзя было игнорировать, хотя ей и завидовали. Жоффруа Парижский:

Les barons de France assemblèrent;

Et tous ensemble s'accordèrent,

Et de France et de Picardie,

Avecques ceux de Normandie,

Et de Bourgogne et de Champagne,

D'Anjou, de Poitou, de Bretagne,

De Chartrain, du Perche, du Maine,

Ceux d'Auvergne et ceux de Gascaigne,

De tout le royaume de France.

Et disant que telles souffrances

Ne pourraient plus endurer;

Le peuple ne pourrait durer…[360]

Лиги сопротивления усилению королевской власти действительно были образованы почти повсеместно, сначала в Бургундии, затем в Шампани, Артуа, Иль-де-Франс, Форе, затем на западе и в центре королевства. Эти лиги создали свои программы и организации, или попытались это сделать. Были составлены общие хартии, не отличающиеся от требований, содержащихся в Cahiers 1789 года[361]: "… несколько сборов субсидий, поборов, которые не причитаются, порча монеты и некоторые другие вещи, из-за которых дворяне и общины королевства Франции сильно обременены и обеднели. что к большому несчастью, и не может способствовать ни чести, ни прибылей короля и королевства, о чем мы несколько раз просили и умоляли вышеупомянутого сеньора короля, чтобы он отменил эти поборы, но ничего не было сделано. И снова в нынешнем году, тысяча триста четырнадцатом, упомянутый наш государь обложил нас налогом противозаконно, чего нельзя ни терпеть, ни поддерживать доброй волей, ибо таким образом мы потеряем наши доходы, наши права и наши свободы и попадем в рабство, мы и те, кто придет после нас".

Заявляя о своей лояльности и послушании, лиги в то же время намеревались контролировать центральную власть, особенно в вопросах налогообложения. Чтобы увеличить свои силы, они объединились в конфедерации. Но с этого момента в дело вмешались провинциальные особенности, и фундаментальная неспособность дворян разработать общий план, организовать и синхронизировать свои действия, стала очевидной! Конфедерации действовали разобщенно. Более того, было непонятно, чего на самом деле пытаются добиться повстанцы и какими силами они располагают. Более того, как сеньоры могли действовать совместно с олдерменами городов? Почему рабочие должны были выступать за их дело? Было очевидно, что в случае вооруженного восстания, лиги из благородных дворян, посеяв беспорядки, потерпели бы окончательное поражение, как во времена малолетства Людовика Святого. Тем не менее, масштаб движения был неоспорим. Все королевство (дворянство, духовенство, Третье сословие) устало от королевской политики, от чрезмерного налогового бремени, которое она порождала, от разрастания и деспотизма государственных служащих, от пагубной роли советников, от всемогущества Мариньи. Это было массовое и неоспоримое осуждение целого царствования, вероятное уничтожение двадцати девяти лет усилий! Филипп Красивый был встревожен. Он возобновил запрет на проведение рыцарских турниров, чтобы предотвратить вооруженные сборища. Но движение вышло за пределы маленького мира участников турниров; оно зажгло все королевство. В очередной и последний раз он провел бескомпромиссный анализ ситуации и понял, что лиги не способны действовать вместе, что они сами себя распустят. Он принял депутатов нескольких из них, сочувственно выслушал их и уступил, или сделал вид, что уступил. Жоффруа Парижский:

Si vous en dirai tôt nouvelles

Qui vous seront bonnes et belles.

Ils ont le roi remercié

Et puis prirent de lui congé.

Le roi ne voulut plus attendre:

Les maletôtes fit défendre,

Les tailles, les subventions.

Jamais depuis n'en fut mention,

Ni plus, si Dieu plaît, ne sera[362].

Какие меры он принял бы, если бы у него было время? Возможно, он провел бы достаточно эффектные реформы, чтобы успокоить недовольных и обмануть самых яростных мятежников. Несомненно, он так или иначе наказал бы главных лидеров лиг, список которых было приказано составить бальи. Будучи убежденным в том, что он воплощает в себе благо королевства и совершает великое дело, он, кажется, никогда бы не отказался от своих принципов.

IV. Князь мира сего пришел

Память о празднествах в честь посвящения королевских сыновей в рыцари быстро угасала, но не угасала память трагедии трех невесток короля, жестокой смерти Жака де Моле и странной экспедиции во Фландрию. Этот роскошный пир был подобен тем ослепительным огням, которые возвещают о наступлении сумерек. Впервые с начала правления династии Капетингов монарху пришлось столкнуться с почти единодушной враждебностью своего народа. Мятежники заставили его отменить взимание налога, несмотря на то, что казна была пуста. Как бы государство жило дальше? Что ждало его в будущем? До сих пор Филипп Красивый знал цену власти и тяжесть одиночества, но, увлеченный своей работой короля и убежденный в том, что поступает правильно, он не осознавал последствий. Он неуклонно шел по пути, который сам для себя наметил, — пути порядка и величия. Для него не имело значения, любят ли его, потому что он был уверен, что его слушаются. Он ни на секунду не сомневался в своей гениальности и своей правоте, даже когда ему пришлось пойти на уступки. Государственный разум притупил все угрызения совести, которые он мог испытывать; он оправдал его в его собственных глазах. Так он и шел, подобно судьбе, попеременно то непримиримый, то обходительный, полный уловок и обходных путей, бесстрастный и почти безмолвный, его взгляд был прикован к цели, которую он хотел достичь. А теперь со всех сторон бушевала смута, бароны поднимали головы, и работа, над которой он так усердно трудился, была скомпрометирована, поставлена под сомнение теми, кто, по его мнению, был выгодоприобретателем. Ибо разве строительство государства, не приносит в конечном счете пользу народу, в настоящем и тем более в будущем? Но на самом деле ничего еще не было закончено, и Филипп Красивый понимал это. Фламандский вопрос оставался нерешенным: король знал, что договор в Маркетте недолговечен, что при малейшей возможности возникнут новые трудности. Кардиналы не смогли договориться об избрании французского папы, Николя де Фреовиля или другого: новый понтифик должен был быть другом Капетингов и проживать в Авиньоне, чтобы сохранить правила, приобретенные в конце борьбы против Бонифация VIII. Сильно структурированное, разросшееся государство, о котором Филипп всегда мечтал, все еще оставалось лишь проектом. Бароны отказались признать равенство перед законом и налогом. Таковы были проблемы волновавшие Филиппа Красивого осенью 1314 года! К ним добавились семейные несчастья. Филипп был вдвойне уязвлен в своей гордости и вдвойне обеспокоен: будущее его сыновей, династии волновало его не меньше, чем государственные дела. Единственное, что ему оставалось, — это охотиться, чтобы хоть на время забыть о своих заботах. Он израсходовал все свои силы, и черная печаль, разъедала его…

И вот, в конце октября, в лесу Пон-Сен-Максанса, его лошадь споткнулась. Всадник, возможно, погруженный в свои мечты, возможно, уставший, оказался на земле. Короля нашли со сломанной ногой. Его отвезли в аббатство Пуасси, которое он основал в память о Святом Людовике. Он был еще достаточно силен, чтобы окружающие не опасались за его жизнь. К сожалению, в рану попала инфекция. Вскоре появилась лихорадка, сопровождаемая сильными болями в животе и неутолимой жаждой. Понимал ли Филипп, что он обречен, и хотел ли он умереть в том же месте, где родился? Или он последовал совету своих врачей, которые считали, что воздух в определенных регионах обладает целебными свойствами? Мы не знаем. Он отправился в путь на повозке, с небольшим эскортом. Вероятно, по его приказу падение с лошади и болезнь были сохранены в тайне. Но воздух Фонтенбло ничего не мог сделать против того, что, возможно, было началом гангрены. Врачи тщетно пытались остановить инфекцию. "Пластыри, сиропы и физиотерапия не дали никакого эффекта. В течение трех недель Филипп боролся со смертью, ибо он был своего рода Геркулесом. Казалось, он не страдал, если не считать жгучей жажды. Когда его спросили:

— "Сир, как поживаете?" — он невозмутимо ответил:

— "Как угодно Богу, так угодно и мне".

26 ноября, чувствуя себя обреченным, он пошел на исповедь и принял причастие. Затем он сделал последние приготовления и несколько пожертвований монастырям. Он спросил себя, сколько ему осталось жить. По словам Гийома Шотландца, монаха, который помогал ему и написал отчет о его последних минутах, он оставался в ясном сознании и казался совершенно спокойным. Он прочитал стих: "In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum" и гимн "Jesu, nostra redemptio". Он часто просил смочить его губы святой водой. Однако под этой бесстрастной маской, под этим традиционным, хотя, безусловно, искренним благочестием, какие сокровенные муки, какие тяжелые мысли, какие острые сожаления волновали этот могучий дух? Должны ли мы видеть эффект какого-то предчувствия в последнем официальном акте, который он составил и который предписывал возвращение графства Пуатье короне в случае, если Филипп Длинный умрет без наследника мужского пола? Это решение, заранее исключавшее женщин из числа наследников графства, оторванного от королевского домена, вскоре станет если не образцом, то прецедентом. Она должна была вдохновить на принятие какого-то определяющего решения в деле передачи трона, решения, которое стало одной из причин Столетней войны. Жоффруа Парижский, используя слухи и потакая своей личной неприязни, утверждает, что умирающий винил себя за свои взыскания и несправедливости и заявил, что тем самым он поставил под угрозу свое спасение. Эта инсинуация не имеет смысла. Вера того времени заключалась в уповании на Божественное милосердие; это была надежда на прощение даже самого закоренелого грешника, даже самого виновного преступника. Это была противоположность янсенизму[363]. Более того, Филипп Красивый даже на пороге смерти был не способен на трусость, не способен уклониться от своих обязанностей! Более того, он слишком много отдал королевскому величеству за свою жизнь, чтобы не захотеть умереть как король. Те немногие слова, которые удалось собрать, свидетельствуют об этой высшей воле. Болезнь разъедала тело, но мозг остался нетронутым. Король был при смерти, но все еще говорил как король. Он простил некоторые преступления против своей личности, но не преступления против государства, то есть преднамеренное, неоднократное нарушение закона. Он был не тем человеком, чтобы раскаиваться в серьезных решениях, которые ему пришлось принять в этой связи.

Он позвал свою семью и придворных сановников, поскольку короли Франции имели обычай умирать публично. Он не уклонялся от этой обязанности больше, чем от других в течение своей жизни. Он должен был идти до конца, до последнего вздоха, на котором закончится его правление. Он давал полезные советы Людовику Сварливому, своему старшему сыну и преемнику. Он также рекомендовал ему Ангеррана де Мариньи, которому, как он знал, угрожала партия знатных сеньоров, в частности, Карла Валуа.

— "Любите Бога во всем, — сказал король сыну. — Почитайте всегда Святую Церковь…".

Все короли Капетингов говорили это, ибо такова была их роль как христианских монархов, старших сыновей Церкви. Но государственный деятель вновь проявился в этой фразе, которая подвела итог долгому опыту общения с людьми и ведения дел:

— "Узнайте сами, это в вашей власти, состояние вашего королевства, и как можно скорее".

И, зная легкомысленность и непоследовательность Людовика, он добавил:

— "Взвесь, Людовик, взвесь (что такое) быть королем Франции!".

Он обратился к своим подданным, попросив их любить друг друга, молиться и заставлять других молиться за него. Чуть позже он сказал:

— "Братья, посмотрите, чего стоит мир; вот король Франции".

Людовик Святой не выразился бы иначе. Но в устах Филиппа Красивого эта фраза звучала по-другому: возможно, она выражала душераздирающее осознание. Он не был похож на своего предка, который постоянно перемещался с земли на небо. Он принадлежал земле всеми фибрами своего существа, если о таких вещах вообще можно судить. Он мечтал не о земном Иерусалиме, а о господствующей силе королевской власти!

В пятницу 29 ноября 1314 года он выглядел отдохнувшим, почти поправившимся. С впечатляющим спокойствием он попросил прощения за скандалы и плохие примеры, которые он подавал. Священнослужители читали "Страсти господни"[364], которые он внимательно слушал. Было слышно, как он снова произносит стих: In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum. Жоффруа Парижский пишет, что король не смог его закончить. На некоторое время всем показалось что король умер, но ближе к полудню он открыл глаза:

— "Брат Рено, — сказал он, — я хорошо знаю тебя и всех тех, кто здесь находится. Молись за меня Богу".

Монахи начали службу "Святого Духа", и когда они произнесли слова: "Пришел князь мира сего", Филипп Красивый перестал дышать.

Ему было сорок шесть лет, и он правил уже двадцать девять лет.

Его бренные останки были перевезены на лодке из Фонтенбло в Париж. Заупокойную мессу в Нотр-Дам отслужил архиепископ Санса. На следующий день, 3 декабря, тело короля отвезли в Сен-Дени, где он был похоронен в указанном им самим месте. Эти церемонии проходили в присутствии принцев, баронов, сановников короны и делегации парижских буржуа, одетых в черное. Летописцы стараются не упоминать о том, что народ пролил много слез! Но мы знаем, что Людовик X Сварливый с некоторым трудом добился от церкви публичных молитв за упокой души своего отца.

Сердце Филиппа Красивого было отдано, согласно его последнему желанию, доминиканцам из Пуасси. По словам историка XVIII века, это сердце было обнаружено в 1687 году в этом монастыре. Оно было вложено в две серебряные вазы, завернутые в золотую ткань расшитую королевскими лилиями. Надпись, выгравированная на медном листе, позволила идентифицировать его.

Эта случайная смерть не могла не поразить людей суеверных и злонамеренных. Вслед за Климентом V и Ногаре, они видели в этом акт небесного наказания или проклятия. Это стало отправной точкой легенды, согласно которой с вершины своего костра Жак де Моле призвал Папу, Короля и Хранителя Печати предстать перед Богом в течение года. Однако Магистр Храма умер 18 марта 1314 года, а Ногаре — в предыдущем году[365]…

Но в то время сознание людей находилось в глубоком смятении. Борьба против Бонифация VIII, и чудовищные обвинения, выдвинутые против него Ногаре, суд над тамплиерами, бесчестье которых становилось очевидным, падение этого ордена, который когда-то пользовался таким уважением, поколебали убеждения и вселили сомнения в народные души. Небо было полно угрожающих предзнаменований. Пророки то тут, то там возвещали об эпохе бедствий и правлении Антихриста. Раздавались странные причитания:

Car Jésus Christ

Nous fait savoir

Que né pour voir (vraiment)

Est Antéchrist.

Plus n'est lié,

Car délié

Court par le règne…[366]

Король Филипп, носивший прозвище Красивый, чьи останки были захоронены в склепе Сен-Дени, подвергся поношению. Он умер непонятым, как и жил. Люди хотели видеть только обратную сторону его правления: злоупотребления, политические преступления, деспотизм, и они были удивлены, что такое красивое лицо скрывало такую черную душу. То, что он построил, то, что он начал строить, величие и власть, которые он приобрел, не воспринимались, потому что их еще нельзя было понять, а если и можно было, то они считались ничем. Однако придет время, когда в памяти одного и того же народа правление Людовика Святого и Филиппа Красивого сольются воедино, когда об этом "золотом веке" будут горько сожалеть. Но тогда Антихриста назовут Столетней войной, и благородное королевство Франция согнется от унижения.

V. Сыновья Филиппа Красивого

Людовику X Сварливому было всего двадцать пять лет. Неясно почему он получил такое прозвище Сварливый. Невозможно также сформулировать оценочное суждение о нем, потому что он только взошел на трон. Как только он пришел к власти, он столкнулся с двойной проблемой: провинциальные лиги и реакция двора. В этой серьезной ситуации он мог только попытаться выиграть время, чтобы обескуражить и разобщить лигистов. Все говорит о том, что отец дал ему точный совет, ибо мастерство Филиппа Красивого очевидно в принятых мерах. Людовик X не пытался противостоять лигам; он сделал вид, что сдался. Он не стал созывать Генеральные штаты, чтобы предложить общие реформы, а провел переговоры отдельно с представителями каждой лиги. Он даровал хартии жителям Нормандии, Бургундии, Шампани, Пикардии, Бретани, Оверни и Лангедока. По всей видимости, делегаты добились того, о чем просили; Людовик X, под давлением необходимости, пошел на огромные уступки. В действительности он давал лишь туманные обещания и не брал на себя полных обязательств. Он подтвердил привилегии, оставив за собой право на проверку актов, на которые ссылались члены лиг. Он также исключил "королевские дела", оставив достаточно широкое поле для интерпретации, чтобы эксперты в области права могли воспользоваться им, когда придет время, в интересах короны. Короче говоря, ему без особого труда удалось успокоить возмущение, сохранив при этом свои права и прерогативы. Более того, он легко справился с этой задачей, поскольку члены лиг не требовали никаких гарантий. Тень Филиппа Красивого побуждала их к уважению и осторожности. Более того, дворяне могли быть по-настоящему довольны: король вернул им "право на войну", то есть старое доброе право решать свои споры с помощью частных войн. При дворе оппозиция вельмож была более эффективной. Карл Валуа вдохновлял ее, если не был ее непосредственным руководителем. Возможность была слишком хороша, чтобы окончательно свести счеты с советниками, к которым слишком прислушивался покойный король. Людовик изъял печати у Пьера де Латилли[367], епископа Шалонского. Последний был арестован по обвинению в отравлении своего предшественника Гийома де Ногаре и Филиппа Красивого. Он спас свою голову, передав себя под церковную юрисдикцию. Король заменил его на Этьена де Морнэ[368], камергера Карла Валуа! Прокурора парламента Рауля де Прель[369] обвинили в пособничестве Латилли, но он даже под пытками все отрицал, так что его пришлось отпустить, но его имущество было конфисковано. Оставался всеми нелюбимый Ангерран де Мариньи. Комиссия, едва ли настроенная к нему объективно, изучила его счета и уволила Мариньи с его должности. Но Карл Валуа, который был его личным врагом, следил за ним! Поскольку ведение королевских счетов Ангерраном, судя по всему, было в порядке, его попросят объяснить его личное состояние, которое было весьма значительным. С этого момента обвинения в казнокрадстве, измене и предательстве следовали одно за другим. Но этот человек был многознающим и проницательным и защищался решительно. Однако, что еще хуже, его родителей обвинили в заговоре против Людовика X и принцев. Не без колебаний король бросил Мариньи на растерзание дяде Валуа и комиссии вельмож. Под пытками Мариньи не сделал никаких признаний. Тем не менее, он был приговорен к смертной казни. Он был повешен 30 апреля 1315 года на виселице в Монфоконе, став искупительной жертвой ненавистного царствования. Хотелось бы думать, что Людовик X согласился на эту пародию на правосудие не без чувства вины, ведь на самом деле Карл Валуа и его последователи оскорбляли память его отца.

Прелюбодейка-жена Людовика, Маргарита Бургундская, умерла в Шато-Гайяр, задушенная, как говорят, по приказу мужа. Вероятно, сквозняков, сырых стен и отчаяния было недостаточно, чтобы убить эту несчастную женщину. Людовик женился во второй раз на Клеменции Венгерской[370]: она принадлежала к Анжуйскому дому правившему в Неаполе. Клеменция была коронован 25 августа 1315 года Робертом де Куртенэ[371], архиепископом Реймса. Затем королю снова пришлось искать деньги, потому что граф Фландрский предсказуемо отказался выполнять договор в Маркетте. Он вернул евреев и ломбардцев во Францию в обмен на предоставленные ими суммы. Он заложил доходы нескольких провинций и под предлогом гуманизма освободил за выкуп крепостных крестьян еще остававшихся в Иль-де-Франс. Короче говоря, он прибег к обычным средствам, не осмелившись попросить о субсидиях! Таким образом, ему удалось собрать достаточно сильную армию, чтобы произвести впечатление на графа Фландрии. Но он потратил много времени, безуспешно пытаясь блокировать фламандцев. Когда он, наконец, решился на сражение, время было упущено; грязь, дожди, наводнения, болезни окружали французов. Людовика X легко уговорили вернуться в Париж. Он пообещал себе повторить этот опыт весной следующего года. Но год был катастрофическим для народа. Урожай пшеницы и вина был скудным. Дефицит был настолько велик, что бедняки голодали. Эпидемии привели к сокращению численности населения. Людовик X не имел средств, чтобы продолжить военную кампанию. Времени у него не было, так как он внезапно умер в Венсенне 4 июня 1316 года, выпив ледяного вина после игры в мяч. У него осталась дочь Жанна[372], рожденная в браке с Маргаритой Бургундской а королева Клеменция была беременна.

В то время конклавом по выбору нового Папы руководил младший брат покойного короля, Филипп Длинный. Кардиналы все еще не договорились об избрании нового Папы. Они жаловались на отсутствие безопасности в Авиньоне. Филипп уговорил их встретиться в Лионе, где ему будет легче защитить их. Они поспешили согласиться. Филипп только что прибыл с ними в этот город, когда узнал о смерти Людовика X. Он доверил охрану конклава графу де Форе[373] и поспешно отправился в Париж. Он созвал баронов королевства и провозгласил себя регентом на восемнадцать лет, если у Клеменции Венгерской родится сын. Если бы это была девочка, он бы наследовал корону. Серьезное решение, не основанное ни на каком законе, ни на каком прецеденте! На самом деле, этот вопрос никогда не возникал перед Капетингами. Впервые за долгую историю их династии прямая линия от мужчины к мужчине была прервана. Конечно, наследование по женской линии допускалось в нескольких королевствах и в больших французских фьефах[374]. Жанна Наваррская унаследовала королевство Наварра и графство Шампань, прежде чем выйти замуж за Филиппа Красивого. Графство Артуа было пожаловано Маго, а не ее племяннику Роберту III. Естественной наследницей Людовика X Сварливого можно было считать, в отсутствие еще не родившегося сына, юную Жанну, дочь Маргариты Бургундской. Но были сомнения, что ее отцом был Людовик Сварливый. Поэтому бароны лишили ее возможных прав на корону. Это было абсолютно новое положение, хотя позже его подкрепили так называемым "Салическим законом"[375]. Похоже, что бароны боялись поставить под угрозу единство монархии, ведь если бы маленькая Жанна стала королевой Франции, за какого принца она бы вышла замуж? Что стало бы с гордым королевством? Они также знали о способности Филиппа Длинного править. Поэтому они приняли разумное решение. Несомненно, Филипп Длинный напомнил им о решении своего отца относительно графства Пуатье. Протестовал только герцог Бургундский. Он оставил за собой права на маленькую принцессу, свою племянницу. Он попросил поручить ее его заботам, но получил отказ.

В ноябре 1316 года королева Клеменция родила сына, которого назвали Иоанном[376], но он прожил всего пять дней. Некоторые историки считают, что он царствовал в течение этого короткого времени, и называют его Иоанном I. Таким образом, Филипп перестал быть регентом и принял корону в соответствии с прежними договоренностями. Он был коронован в Реймсе вместе со своей женой Жанной Бургундской 6 января 1317 года тем же Робертом де Куртенэ. Теперь он был Филиппом V Длинным.

Хотя ему было всего двадцать четыре года, все показывало, что он достойный преемник своего отца. Он доказал это, созвав Генеральные штаты через месяц после своей коронации. Его целью было признание себя королем представителями трех сословий, чтобы прекратить настоящие или будущие споры. Он легко заручился поддержкой Генеральных штатов, которые торжественно объявили, что женщины не могут претендовать на наследство короны Франции. Парижский Университет занял такую же позицию. Отныне догма имела юридическое подкрепление; правило престолонаследия в королевстве было закреплено. Не имело значения, что так называемый "Салический закон" был результатом ошибочного толкования — и даже можно сказать предвзятого — древнего обычая салиев; он выражал волю всего народа.

Конклав наконец-то решил выбрать нового Папу: Иоанна XXII[377]. Последний, будучи канцлером Неаполитанского королевства, был известным правоведом. Он санкционировал применение "Салического закона". Поэтому герцог Бургундский отказался от прав за свою племянницу Жанну. Он даже отказался от наследования графств Шампань и Бри от имени Жанны в обмен на определенную компенсацию. Следует отметить, что, хотя король Англии Эдуард II не присутствовал на коронации Филиппа V, он прислал свое письменное согласие в качестве герцога Гиеньского.

Затем Филипп приступил к работе. Его первой целью было упразднение провинциальных лиг. Он мог бы упразднить их своим указом, однако он предпочел ослабить их и в конечном итоге добиться их роспуска, разделив составлявшие их фракции. Слабому Людовику Сварливому удалось без особого труда разделить их и относительно успокоить. Вернув дворянам знаменитое "право на войну", он нанес им смертельный удар. Ибо частные войны немедленно начались снова, опустошая сельскую местность, затрудняя коммерческую деятельность городов и увеличивая страдания бедняков. Королевский порядок был ненавистен — хотя он обеспечивал общую безопасность, насколько это было возможно; о нем сожалели; его возвращения желали: это было меньшее зло, несмотря на деспотизм бальи и их подчиненных. Филипп Длинный воспользовался этой ситуацией. Прекрасно понимая, что бароны втянули народ в смуту, причем ради собственной выгоды, он решил оторвать Третье сословие от лиг и даже настроить его против баронов. Он вызвал в Париж представителей Третьего сословия — только их! Целью было создание городских ополчений для защиты от баронов и недопущение захвата ими государственной власти. Ополчения должны были вмешиваться в войны баронов и защищать законопослушных подданных. Таким образом, король как бы возобновил старый союз городов с Капетингами! В то же время уполномоченные Филиппа, направленные в провинции, вели переговоры с дворянами и прелатами, чтобы побудить их отказаться от участия в лигах, которые, таким образом, исчезли сами собой. Как следствие, молодой король решил вопрос с Артуа. Конечно, импульсивный Роберт III, все еще преследуя свою химеру о наследстве, воспользовался "правом на войну", чтобы попытаться военным путем отвоевать Артуа, где у него оставались сторонники. Некоторое время он считал себя хозяином графства. Но графиня Маго была матерью Жанны Бургундской, а значит, и тещей Филиппа Длинного. Эта деталь не была принята в расчет Робертом III. Кроме того, дворянство Артуа было разделено на партии; то тут, то там возникали стычки, и земли противников подвергались опустошению. Филипп V заставил соперников сложить оружие и наложил секвестр на графство Артуа. Для Роберта III это была лишь отсрочка.

Политика Филиппа в отношении Фландрии была, пожалуй, даже более реалистичной, чем политика его отца. Зная, что у него нет финансовых средств для проведения кампании против Робера де Бетюна, и будучи уверенным в том, что победа не положит конец раздорам, он возобновил перемирие, заключенное Людовиком Сварливым на четыре года, и спровоцировал вмешательство Иоанна XXII. Посредничество Папы привело к подписанию договора, по которому Робер де Бетюн окончательно отказался от владения городами, ранее уступленными Филиппу Красивому. На самом деле, граф Фландрии неохотно подчинился предписаниям Иоанна XXII, но фламандский народ устал от этой долгой войны, он предпочитал процветание войне с неопределенным исходом.

Избавившись от провинциальных лиг, Филипп V занялся восстановлением королевской власти, а точнее, завершением дела Филиппа Красивого. Он восстановил Рауля де Прель в должности и роль рыцарей закона в совете, проявив благоразумие и осмотрительность. Провинциальным чиновникам были даны новые инструкции, в которых твердость сочеталась с уважением к подданным. Затем Филипп издал ряд указов, которые по праву считаются одними из самых примечательных в средневековы королевствах. Они свидетельствуют о дальновидности и склонности к порядку их автора. Их заслуга не в том, что они внесли новшества, а в том, что они реформировали и обновили указы Филиппа Красивого. Они являются плодом опыта и практики и исправляют недостатки, которые были должным образом отмечены. Все они отвечают очевидной заботе об эффективности, но также и четко сформулированному принципу: "Бог держит всех царей в Своей руке и только для того установил их на земле, чтобы, упорядочив сначала их личности, они затем должным образом управляли и упорядочивали свои царства и своих подданных".

Были установлены состав и полномочия палат парламента, а также правила, регулирующие их деятельность. Казначейство Нормандии, восстановленное Людовиком сварливы, сохранялось: с тех пор оно стало судом в последней инстанции.

Счетная палата была институционализирована, она стала независимой от королевского совета. Постановления устанавливали точные и единые правила ведения государственного бухгалтерского учета, казначейских услуг и составления бюджета. Была предпринята попытка провести различие между обычными и чрезвычайными расходами и доходами. Было оговорено, что часть доходов, собранных бальяжами, должна была использоваться для местных расходов, а излишки вносились в казну. Финансовые полномочия бальи были переданы казначеям и приемщикам. Расходы на королевский двор также были реформированы в смысле более строгого контроля. Вынужденный признать, что французы отвергли принцип взимания постоянного налога с населения, Филипп ограничил право взимание такого налога в случае войны; это, однако, было незначительным достижением. Чтобы противостоять благоволению королей по отношению к своим потенциальным фаворитам, Филипп издал указ о неприкосновенности и неотчуждаемости королевских владений. Таким образом, он гарантировал бессрочность собственных ресурсов монархии. Эта мера также подкрепила решение, принятое Филиппом Красивым, предусматривающее возвращение апанажей короне в случае отсутствия наследника мужского пола у принцев королевской крови.

Со своей стороны, Папа Иоанн XXII, несмотря на свой солидный возраст (семьдесят два года), проявил тот же организационный гений. Выдающийся юрист и богослов, он работал над восстановлением порядка в Церкви. Он реформировал иерархию, университеты, расширил преподавание гражданского права (римского права), создал епископства и положил конец некоторым отклонениям в деятельности нищенствующих орденов, которые привели к образованию сект, которые он считал опасными: фратичелли[378], спиритуалы[379], бегарды[380]. Эти инакомыслящие интерпретировали Евангелие в своих интересах и не стеснялись критиковать Святой Престол. Неутомимый старик Иоанн XXII решал вопросы вероучения, пересматривал уставы и отправлял непокорных к инквизиторам. В Марселе, Тулузе, Нарбонне и других местах проводились "публичные проповеди", другими словами, сожжение еретиков в присутствии народа.

Несмотря на эту политическую и религиозную реорганизацию, умы людей оставались неспокойными, царило беспокойство, сохранялся страх перед Антихристом. В 1320 году возродилось уже подзабытое движение "пастушков"[381]. Образовались группы бедняков, многочисленные и разрозненные, возглавляемые монахом-отступником и лишенным прихода священником. Цели были те же, что и в прошлом: свергнуть государей, забывших Святую землю, богачей, озабоченных только своими материальными интересами, и отправиться в крестовый поход для освобождения Гроба Господня. Группы пополнялись бродягами и людьми, не имеющими социального статуса. С севера королевства они прошли через Париж и направились на юг. Повсюду они грабили и издевались над населением, преследовали евреев, которых заставляли креститься, лишали имущества или истребляли. Сенешалям Босера и Каркассона было приказано пресечь эти акты разбойничества. "Пастушки" были окружены в болотах в близи портового города Эг-Морт. Наиболее виновные из них были повешены, остальные рассеялись и исчезли.

По королевству прокатилась волна антисемитизма. Евреи были ненавидимы за права и привилегии, предоставленные им королем, за защиту, которую он оказывал им в обмен на деньги. Их обвиняли в сговоре с мусульманами, в заговоре с целью уничтожить христианство с помощью больных проказой. Говорили, что мусульмане снабжали евреев золотом и ядом, а прокаженные отравили источники воды. Евреев и прокаженных обвиняли в эпидемиях и пожарах пытали и осуждали на смерть. В Шиноне, разъяренное население, сожгло в яме сто шестьдесят евреев. Здесь следует признать, что Филипп Длинный слишком легко поддался общественному мнению. Он издал чрезвычайно строгий указ, предписывающий арестовывать и пытать прокаженных, подозреваемых в отравления: тех, кто признается, сжигали, остальных — заключали в тюрьму. В Лангедоке за один день на костре погибло шестьсот этих несчастных больных людей.

В 1321 году Филипп V Длинный заболел. Он страдал от дизентерии, усугубленной лихорадкой. Он мучился несколько месяцев и умер 3 января 1322 года. Он оставил четырех дочерей, но сыновей не было. Опять был применен "Салический закон", и трон занял его младший брат, Карл, граф де Ла Марш. Он был коронован в Реймсе 11 февраля 1322 года. В историю он вошел как Карл IV Красивый.

Карл IV был королем без королевы, поскольку его супруга-прелюбодейка Бланка Бургундская, была заключена в Шато-Гайяре. Его первой заботой было снова жениться и произвести на свет сына! Во-первых, он должен был добиться от Папы Римского аннулирования брака с Бланкой. Но прелюбодеяние не было для Церкви поводом для аннулирования брака, даже в случае коронованных особ. В конце концов, брак был благодушно аннулирован Иоанном XXII на основании родства между супругами в запрещенной степени. Карл поспешил жениться на Марии Люксембургской[382], дочери покойного германского императора Генриха VII. В 1323 году она родила долгожданного сына, но он не выжил, а в следующем году она сама умерла при родах. О третьем браке пришлось договариваться. В 1325 году Карл женился на Жанне д'Эврё[383], дочери графа Эврё. Она родила ему только дочерей.

Традиционно в принято пренебрегать коротким правлением Карла IV или даже считать его несущественным. Однако во многих областях оно было положительным. В любом случае оно продолжало доминирование Франции в Европе. Карлу IV не хватало ни ума, ни твердости. Он принадлежал к той категории людей, чей талант заключается, главным образом, в поддержании существующего порядка. Он не обладал такими талантами и способностями, как его отец Филипп Красивый или брат Филипп Длинный. Карл IV довольствовался правилами, установленными его предшественниками. Он знал, как обеспечить внутренний порядок, которого желал его старший брат. Некий Журден де л'Иль, сеньор де Касобон, считавший себя выше закона, был известен своими убийствами, грабежами, похищениями и всевозможными преступлениями. Он женился на племяннице Иоанна XXII и думал, что ему гарантирована безнаказанность. Карл IV призвал его к ответу, и, хотя окрестные дворяне ручались за его добрые намерения, Журден был приговорен к смерти, его протащили по улицам привязанным к лошади и повесили в Монфоконе. Его имущество было конфисковано. Дворяне призадумались над судьбой этого разбойника.

Граф Савойский[384] и дофин Вьеннский, Гиг VIII[385], находились в состоянии войны. Карл IV вмешался и навязал воюющим сторонам мир, тем самым распространив французское влияние на этот регион Альп. Примечательно в этом деле то, что ни дофин Вьеннский, ни граф Савойский не обращались за арбитражем к императору, хотя оба были его вассалами! Это логическое следствие аннексии Лиона Филиппом Красивым. Вмешательство Карла IV привело к более тесному союзу с дофинами Вьеннскими, а мы знаем, что произошло при Валуа[386].

В 1324 году Карл IV потребовал разрушить бастиду[387], построенную вассалом короля Англии, сиром де Монпеза. Последовал отказ. Карл воспользовался этой возможностью, чтобы его дядя, Карл Валуа, занял Гиень. Кампания была больше похожа на военную прогулку, чем на что-либо другое, поскольку Карл Валуа встретил сопротивление только в городе Ла-Реоле, где заперся граф Кентский[388], брат короля Англии Эдуарда II. Англичане отступили в Бордо, Байонну и Сен-Север, избегая боя. Гиень была конфискована и управлялась французским сенешалем до решения парламента. Тем временем английская королева Изабелла при поддержке Мортимера отстранила от власти слабовольного Эдуарда II и добилась его убийства. Будучи сестрой Карла IV, она заставила его вернуть маленькому Эдуарду III герцогство Гиень и Ажене.

С 1322 года графством Фландрия управлял Людовик де Невер и де Ретель[389], внук Роберта де Бетюна. Нарушив традиции своих отцов, он раздражал коммуны своим произволом и поборами и спровоцировал народное восстание. Захваченный жителями Брюгге, он был вынужден согласиться на унизительный договор. Как только его освободили, он поспешил в Париж и обратился за поддержкой к Карлу IV. Тем временем фламандское дворянство мобилизовалось, чтобы поддержать своего графа. Оказавшись под угрозой французского вторжения и покинутые дворянством графства, коммуны согласились аннулировать договор, навязанный Брюгге Людовику де Невер, и выплатить штраф своему сюзерену, королю Франции. Смутьяны были приговорены только к" паломничеству" в качестве искупления за свои грехи.

На этом закончилось правление Карла IV Красивого, который умер 1 февраля 1328 года в возрасте тридцати четырех лет. Он оставил только дочерей, но королева была беременна. Карл IV сам назначил регента: своего кузена Филиппа Валуа, сына Карла Валуа, умершего в 1325 году. Королева родила дочь. В результате очередного применения "Салического закона" Филипп Валуа стал королем Франции под именем Филипп VI[390]. Он был потомком Святого Людовика, но по младшей линии. Династия старшей линии Капетингов угасла вместе с Карлом IV Красивым.

VI. Ложная загадка

Не странно ли, что трое сыновей Филиппа Красивого неукоснительно следовали по проложенному им пути? Было ли это недостатком таланта, инициативы или воображения с их стороны? Это можно сказать о скучном Людовике X Сварливом, но не о Филиппе V Длинном, который имел задатки великого короля, и не о Карле IV Красивом, чьи успехи во внешней политике неоспоримы. Однако при внимательном рассмотрении действий трех молодых королей в отношении Англии, Фландрии, Империи, Святого Престола, дворянства и Третьего сословия, создается отчетливое впечатление, что именно отец вдохновлял их, и склоняешься к мысли, что если бы судьба не оборвала преждевременно нить их дней, их царствование было бы таким же блестящим. Филипп Красивый, несомненно, доминировал в историческом периоде, отделявшем смерть Людовика Святого от пресечения Капетингов; его двадцатидевятилетнее правление было отмечено исключительными событиями, сопровождалось драмами и беспорядками всех видов. Однако, похоже, что именно его личность, а не величие его деятельности восхищала его сыновей. Три молодых короля использовали его методы правления и оставались верными его политике. Их реакции на однотипные события были абсолютно одинаковыми. Они не подражали ему, они продолжали его, потому что были проникнуты его мышлением. В таких случаях наследственность и традиции могут служить лишь предположениями. Поэтому единственное удовлетворительное объяснение заключается в том, что личность отца была достаточно исключительной, чтобы проявить себя и из могилы. Умерший король остался и правил через своих сыновей!

Мне кажется, что ключ к загадке "Филиппа Красивого" находится здесь. Это странное упорство отвечает на раздражающий вопрос, который мы постоянно задаем себе о нем: был ли он действительно тем железным королем, которым кажется, или игрушкой своих советников?

Современники ничего не говорят нам о его реальной личности. События, лишенные своего содержания, проходят под их руками, как бусинки на четках. Автор "Grandes Chroniques"[391] никогда не оживляет свой рассказ яркими образами; его текст — памятник скуке. Гийом де Нанжи удручающе сух, и его преемник не лучше. Жоффруа Парижский в своей неудобоваримой хронике в стихах мог бы дать больше жизни, но он собирает сплетни в кучу, а его личная неприязнь к королю делает его свидетельства подозрительными. Рыцарь Гиар — воин: он хорошо отзывается только о сражениях и видит в Филиппе Красивом бесстрашного рыцаря в битве при Монс-ан-Певель; однако этот король-дипломат ничего так не ненавидел, как войну. Итальянец Виллани более или менее копирует французских летописцев, добавляя то тут, то там свою крупицу соли. Все они сходятся в том, что восхваляют непревзойденную красоту Филиппа Красивого, элегантность его жестов и одежды, величие его лица. Они с готовностью повторяют, что он был набожным и верным мужем; на этом их расследования заканчиваются! Достаточно прочитать бесстрастные заявления Бернара де Саиссе, чтобы понять его бесстрастность, холодность, тревожащее молчание, представить себе этот неподвижный и ледяной, невыразительный, но пристальный взгляд, который не мог выдержать пылкий епископ. Этот монарх, скупой на слова, но ужасно внимательный, эта статуя из плоти с выверенными жестами, приводила в замешательство современников. В отсутствие ярких заявлений и красочных анекдотов все, на что они могли опираться, — это указы, постановления и договоры. Они не видели или не хотели видеть, что факты говорят за Филипа Красивого. Правда, он им не очень нравился, и он ничего не делал, чтобы понравиться. Ему было достаточно послушания и уважения. Они не понимали его, но он и не стремился быть понятым; он хотел лишь молчаливого одобрения, когда это было ему полезно. Поэтому, за неимением ничего лучшего, они поддержали общее мнение. Они упрекали его в том, что он тратит уйму времени на охоту, что он позволяет своим советникам руководить им, что он слишком давит на свой народ. Из уважения к королевской особе, помазанной и священной, они предпочитали изображать его благосклонным государем, полным добрых намерений, но слабым, доверчивым, жертвой своих "рыцарей политической кухни", короче говоря, безответственным.

И все же, если бы он был невнятным персонажем, превосходной, но пустотелой статуей, как они предполагают, его политическое мышление и стиль правления, несомненно, не оставили бы такого глубокого отпечатка в сознании его сыновей. Напротив, можно считать естественным, что они должны были занять противоположную точку зрения на правление своего отца, хотя бы для того, чтобы утвердить свою независимость или укрепить свою репутацию. Они и не думали сделать это. Единодушие между отцом и сыновьями очевидно.

Когда мы объективно анализируем правление Филиппа Красивого, всплывает еще один очевидный факт; он абсолютно противоречит Мишле[392] и другим романтическим историкам! В любых обстоятельствах человек воспринимает волю, направленную к единой цели. На это можно возразить, что такие люди, как Флот, Ногаре, Мариньи, Плезианс и им подобные, сыграли важную, возможно, решающую роль. Правда, эти серьезные персонажи делали громкие заявления, явно проявляли инициативу и иногда злоупотребляли своими полномочиями. Но все говорит о том, что они были не более чем исполнителями. Они обладали значительными, но шаткими полномочиями. Они могли быть отстранены от должностей в любой момент. У них не было какой-то узкой специализации, им поручали то одну то другую миссию; они были по очереди воинами, дипломатами, судьями, администраторами. Они действовали только с официального согласия или следуя подробным инструкциям короля. Король ревниво следил за их ограниченным влиянием. Несмотря на свои выдающиеся заслуги, Флот и Ногаре так и не получили титул канцлера Франции, которого они так жаждали. Они оставались Хранителями Печати, поскольку по закону канцлер был несменяем и по этой причине мог в определенной степени противостоять королевской воле. Что касается Мариньи, то он был не более чем камергером, хотя и заменял Филиппа Красивого в течение нескольких месяцев.

Допустим, однако, что Флот, Ногаре и Мариньи косвенно занимали пост премьер-министра; следовательно, Филипп Красивый находился под влиянием последовательно каждого из них. Как в рамках этой гипотезы можно объяснить единство взглядов, характерное для его правительства, постоянство методов, не все из которых достойны похвалы? В его правлении все переплетается, запутывается и накладывается друг на друга. Но когда мы разделяем составляющие его элементы, проявляется неумолимая логика их последовательности. Уничтожение Ордена стало следствием конфликта с Бонифацием VIII: сломив стремление церкви к гегемонии, Филипп Красивый не мог допустить, чтобы в его королевстве существовал военно-религиозный орден, подчиняющийся только власти Папы, образующий государство в государстве. Войны против Англии и Фландрии не были завоевательными войнами; они были частью процесса подчинения феодалов единой власти: король не мог терпеть, чтобы Эдуард II и Ги де Дампьер действовали самостоятельно и не выполняли своих обязанностей как вассалов. Все указы и постановления сходились к одной цели: обобщить закон, сделать его единым, контролировать его исполнение, распространить военную службу и обязанность участвовать в государственных расходах на все классы общества, в обмен на гарантию безопасности и справедливости для всех. Это была грандиозная программа, которая не осуществлялась наобум, а была составлена, по сути, в начале царствования и долгое время хранилась в тайне самим человеком, который ее задумал, то есть королем!

Ни Флот, ни Ногаре, ни Мариньи не изменили этого курса. Если бы они преобладали в совете, то, по крайней мере, можно было бы заметить различия, связанные с их характерами. Однако не видно никаких трещин, разрывов или каких-либо изменений. С другой стороны, если бы Филипп Красивый был только номинальной фигурой, возникли бы интриги, даже дворцовые перевороты. Достаточно вспомнить, как трудно главам государств нашего времени, даже если они обладают личной властью, сохранить сплоченность своего большинства, единство своего правительства! Было бы неверно полагать, что люди Средневековья отличались от наших современников… Команда Филиппа Красивого оставалась на месте на протяжении всего его царствования. Флот погиб в бою, Ногаре умер на своем посту, а Мариньи пережил своего короля. Поэтому следует признать, что железная воля держала в узде этих людей, которые были выходцами из разных слоев общества и, конечно же, не имели ни одинаковых взглядов, ни одинаковых политических устремлений. То, что Филипп Красивый позволил им свободно выражать свое мнение в рамках совета, не вызывает сомнений. Он умел выслушать другие мнения, но решал всегда все сам.

Есть еще один последний аргумент, который, я надеюсь, убедит читателя. Дело в том, что, несмотря на свою страсть к охоте, Филипп Красивый присутствовал везде, где происходили важные события и когда нужно было принять важное решение. Когда он отказывался от личного присутствия, это было лишь дополнительной уловкой с его стороны. Его держали в курсе всего; ни одно дело не было завершено без его согласия.

Впечатляет его искусство заставлять брать на себя ответственность своих советников и представителей, которые с радостью отваживались на непопулярность среди окружающих ради службы своему королю! Его пристрастие к тайному ведению дел, его лицемерие (в зависимости от ситуации он умел как льстить, так и дискредитировать), его деспотизм и даже его отстраненность, которую он постоянно демонстрировал с момента своего воцарения. Однако ему нельзя было отказать в величии, ведь превратить квазидуховную монархию Святого Людовика в гражданское правительство, архаичную и снисходительную королевскую власть Капетингов в мощное современное государство путем централизации всех полномочий — это является настоящим подвигом. Его успех был бы более полным, если бы он постоянно не страдал от нехватки денег. Эта скудость объясняет, не оправдывая, его недостатки: "порчу" монеты, все более тяжелое налоговое бремя и порой одиозные уловки в добывании средств. Но для него произвольные меры, на которые он был вынужден идти и которые почти всегда усугублялись рвением его чиновников, были лишь побочными и имели второстепенное значение. Единственное, что имело значение, — это цель, которую он поставил перед собой.

Не существует настоящей загадки "Филиппа Красивого"; есть только беспочвенные утверждения. Этот монарх знал, что его будут судить не по словам, а по делам, не по личной, а по общественной жизни. Он искал не счастья, а некоего совершенства в своей профессии короля. Ему казалось достаточным соответствовать своей судьбе, то есть выполнить свою миссию как можно лучше, поскольку он был рожден королем. Он был не слепой силой или абстракцией, а государем, главной и, как бы сказать, исключительной страстью которого были государственные дела. Он никогда не отказывался от своих замыслов, даже если его подданные страдали, но он был убежден, что работает во имя будущего и всеобщего блага. Для него настойчивость была упорством. Он обходил препятствия, но при первой же возможности опрокидывал их. Он не терпел нежелания или сопротивления. В глубине души он любил именно власть. Он мог бы заявить, подобно Людовику XIV, на которого он был очень похож: "Государство — это я". Он не чувствовал необходимости говорить об этом, потому что тогда он действительно был государством.

Архитектура истории

За правлением Филиппа Августа, который превратил маленькое герцогство Иль-де-Франс в настоящее королевство, последовало междуцарствие Людовика VIII. За правлением Людовика Святого, поднявшего престиж французской монархии до вершины, последовало междуцарствие Филиппа III Смелого. Затем пришел Филипп IV Красивый, который преобразовал феодальную королевскую власть в абсолютную монархию. Три его сына совокупно царствовали менее пятнадцати лет; это был конец царствования Капетингов по линии от отца к сыну; они уступили место Валуа.

Людовик VIII умер во время последнего "крестового похода" против альбигойцев. Филипп III Смелый, во время очередного "крестового похода", на этот раз против Арагона. Сыновья Филиппа Красивого исчезали один за другим, словно уносимые неумолимой судьбой. Пять второстепенных царствований — из-за их краткости и отсутствия блеска — перемежаются тремя решающими царствованиями. Такова архитектура истории…

Сильная личность Филиппа Красивого доминирует в период от смерти Святого Людовика до прихода к власти династии Валуа. С ним классическое Средневековье действительно закончилось; прекратил свое существование дух, который его вдохновлял: служение Богу, почитание мира, свободная и массовая преданность, уважение к творению как носителю христианской души. Уже будучи современным и даже, по-своему, революционным государем, Филипп Красивый смело реформировал структуры государства: администрацию, правосудие, армию, налогообложение. Он создал новый стиль правления, который оскорбил его современников и разочаровал их даже больше, чем обеспокоил: под его железным кулаком старая монархия перестала быть благодушной. Непонятый при жизни, за исключением своей семьи и главных сподвижников, он оставался неизвестным. Драматические конфликты и трагедии, пронесшиеся через двадцать девять лет его правления, богатого на интереснейшие события, породили черную легенду, отражающую искаженный образ, несомненно, необычайно романтичный, но не имеющий никакого отношения к реальности. Не было Жуанвиля, чтобы записать слова короля сказанные в частной беседе, запечатлеть его действия, его гнев, его улыбки, короче говоря, изобразить его в повседневной жизни. Все в нем — загадка, как его личность, так и его поведение. Он — сфинкс, спящий в песках истории, и задающий одни и те же волнующие вопросы поколениям историков.

Был ли он мастером в искусстве управления, каким он кажется, или он позволил своим советникам действовать и решать за него? Был ли он слабым государем, которому служила льстивая внешность, как предполагают его недоброжелатели, или, напротив, волей, которая постоянно была начеку и была способна преодолеть все препятствия? Неужели он настолько полностью отождествил себя с государством, что забыл о личной жизни, игнорируя ее радости, печали, угрызения совести, считая, что король может обойтись без счастья, удовлетворяясь лишь ведением государственных дел? Была ли у него с самого начала высшая цель, которую он неустанно преследовал, или он импровизировал, создавая видимость того, что не отклоняется от своей политической линии? Был ли он расточительным, безжалостным, жестоким, по жизни или по необходимости? Повиновался ли он только своей гордости? Был ли он деспотом по инстинкту или по системе? Он не оставил мемуаров или наставлений своим преемникам; мы не знаем его глубочайших мыслей, плодов его личного гения или его опыта.

Однако если отбросить легенду и обратиться только к подлинным документам и установленным ими фактам, то можно увидеть, как формируется характер этого короля. И, конечно, реальность, которую мы постигаем, бесконечно более живая, более захватывающая, чем выдумки романтических историков! В любом случае, сам факт, что они склонны восхищаться и ругать его с одинаковым энтузиазмом, свидетельствует о его многообразии, важности и величии.

Библиография

ARIGITA YLASA(D. Mariano) — Castalarium de don Felipe III rey de Francia, Madrid, 1913.

BORDONOVE(Georges) — Saint Louis, Paris, 1984.

Cartulaire normand(règnes de Philippe Auguste, Louis VIII, saint Louis et Philippe le Hardi) publié par la Société des Antiquaires de Normandie, Paris, 1852.

DELCAMBRE(Étienne) — Recueil des documents inédits relatifs aux relations du Hainaut et de la France de 1280 à 1297, Paris, 1929.

GIRY(A.) — Documents sur les relations de la royauté avec les villes de France de 1180 à 1314, Paris, 1885.

Grandes Chroniques de France, édit. par J. Viard, tome VIII, Paris, 1934.

LANGLOIS(Charles-Victor) — Le règne de Philippe III le Hardi, Paris, 1887.

LECOY DE LAMARCHE(Albert) — La France sous saint Louis et sous Philippe le Hardi, Paris, sd.

SYLVESTRE DESACY(baron) — Mémoires sur le traité fait entre Philippe le Hardi et le roi de Tunis en 1270, Paris, 1825.

BROWN(Elizabeth) — The ceremonial of Royal Succession in Capatian France, Cambridge, 1980.

Grandes Chroniques de France, voir ci-dessus Philippe le Bel.

LANGLOIS(Charles-Victor), voir ci-dessus Philippe le Bel, tome III de l'Histoire de Franced'Ernest Lavisse.

LANGLOIS(Charles-Victor) — Les martyrs de 1321(massacre des juifs), Paris, 1906.

LANGLOIS(Charles-Victor) — Ordonnance de 1315 sur les monnaies baronnales (Revue Archéologique), slnd.

LAURAIN(Ernest) — Trois naissances illustres(dont celle de Charles IV le Bel), Bibliothèque de l'École des Chartes, Paris, 1900.

LEHUGUEUR(Paul) — Histoire de Philippe le Long, Paris, 1897–1931.

LEHUGUEUR(Paul) — Le conseil royal de Philippe le Long(1316–1321), Paris, 1929.

NANGIS(Guillaume de) et ses continuateurs — Chronique, Paris, 1825.

OMONT(H.) — Projet de réunion des Églises grecque et latine sous Charles le Bel, Bibliothèque de l'École des Chartes, Paris, 1892.

PINCHART(Alexandre) — Lettres missives tirées des Archives de Belgique concernant l'Histoire de France (1317–1324), Bibliothèque de l'École des Chartes, Paris, 1884.

VIARD(Jules) — Les journaux du trésor de Charles IV le Bel, Paris, 1917.

ANDRÉ(abbé René) — Guillaume de Nogaret,chancelier de Philippe le Bel, seigneur de Calvisson et de Marsillargues, Collias, 1979.

ARTANNE(André) — Le mouvement de 1314 et les chartes provinciales de 1315, Paris, 1912.

BAILLET(Adrien) — Histoire des démêlés du pape Boniface VIII avec Philippe le Bel, Paris, 1718.

BEAUMANOIR(Philippe de) — Coutumes du Beauvaisis, édit. par Salmon, Paris, 1970 (2 volumes).

BECHON(René) — Pierre Flote, chancelier de France, Riom, 1891.

BOYARD(Alain de) — L'acquisition de l'hôtel de Nesle par Philippe le Bel et la valeur des actes notariés au début duXIVe siècle, slnd.

BORDIER(H.-L.) — Philippe de Rémi, sire de Beaumanoir, jurisconsulte et poète national du Beauvaisis (1246–1296), Paris, 1869.

BORDONOVE(Georges) — Les Templiers, Paris, 1963.

BORDONOVE(Georges) — La vie quotidienne des Templiers auXIIIe siècle, Paris, 1975.

BORDONOVE(Georges) — Saint Louis, Paris, 1984.

BORELLI DESERRES(colonel) — Recherches sur divers services publics duXIIIeauXVIIe siècle, Paris, 1895–1909, 3 volumes.

BOUTARIE(Edgard) — La France sous Philippe le Bel: étude sur les institutions politiques et administratives du Moyen Âge, Paris, 1861.

BUS(Gervais du) — Le roman de Fauvel, édit. par A. Langfors, Paris, 1914–1919.

CLÉMENT(Pierre) — Trois drames historiques(Enguerrand de Marigny), Paris, 1857.

CONTAMINE(Philippe) — Guerre, État et société à la fin du Moyen Âge. Études sur les armées des rois de France, 1337–1494. Paris, La Haye, 1972.

DELCAMBRE, voir ci-dessus Philippe le Hardi.

DEVIC(Dom Claude) et VAISSETTE(Dom Jean) — Histoire générale du Languedoc, édit. par A. Molinier, Toulouse, 1872–1892, 15 volumes.

DIGARD(Georges) — Philippe le Bel et le Saint-Siège, de 1285 à 1304, Paris, 1936, 2 volumes.

DUBOIS(Pierre) — De recuperatione Terrae Sanctae, édit. par C.-V. Langlois, Paris. 1891.

DUBY(Georges) — L'économie rurale et la vie des campagnes dans l'Occident médiéval, Paris, 1962, 2 volumes.

DUPUY(Pierre) — Histoire du différend entre le pape Boniface VIII et Philippe le Bel roi de France. Paris, 1655.

FAVIER(Jean) — Un conseiller de Philippe le Bel: Enguerrand de Marigny, Paris, 1963.

FAVIER(Jean) — Les légistes et le gouvernement de Philippe le Bel (Journal des Savants), Paris, 1969.

FAVIER(Jean) — Finance et fiscalité au Bas Moyen Âge, Paris, 1971.

FAVIER(Jean) — Philippe le Bel, Paris, 1978.

FAWTIER(Robert) — Comptes du trésor, Paris, 1930.

FAWTIER(Robert) et MAILLARD(François) — Comptes royaux, Paris, 1953–1956, 3 vol.

FAWTIER(Robert), GLÉNISSON(Jean) et GUÉROUT(Jean) — Registres du Trésor des Chartes, tome I, règne de Philippe le Bel, Paris, 1958.

FINKE(Heinrich) — Zur Charakteristik Philipps des Schönen, 1904.

FOURNIAL(Étienne) — Histoire monétaire de l'Occident médiéval.Paris, 1970.

FUNCK-BRENTANO(Frantz) — Philippe le Bel et la noblesse franc-comtoise, Paris, Bibliothèque de l'École des Chartes, 1888.

FUNCK-BRENTANO(Frantz) — Documents pour servir à l'histoire des relations de la France avec l'Angleterre et l'Allemagne sous le règne de Philippe le Bel, Paris, 1889.

FUNCK-BRENTANO(Frantz) — Les origines de la Guerre de Cent Ans. Philippe le Bel en Flandre, Paris, 1897.

GIRY(A.), voir ci-dessus Philippe le Hardi.

Grandes Chroniques de France, édit. par J. Viard, tome VIII, Paris, 1934.

GUIART(Guillaume) — Branche des royaux lignages, Paris, 1828.

HARVEY(John) — Les Plantagenêts, 1154–1485, traduit de l'anglais par A. Gentien, Paris, 1960.

HAUZEAU(Barthélémy) — Bernard Délicieux et l'inquisition albigeoise, 1300–1321, Paris, 1877.

HAVET(Julien) — Comptes du trésor du Louvre sous Philippe le Bel, 1296, Paris, 1884.

HENRY(Abel) — Guillaume de Plaisians,ministre de Philippe le Bel, Paris, Bibliothèque de l'École des Chartes, 1892, pp. 71–78.

HOLTZMANN(Robert) — Wilhelm von Nogaret Rat und Grossiegelbewahrer Philipps des Schönen von Frankreich, Fribourg, 1898.

KERVYN DELETTENHOVE — La Flandre communale, Bruxelles, 1898.

LAFAURIE(Jean) — Les monnaies des rois de France(tome I), Paris, 1951.

LANGLOIS(Charles-Victor) — Textes relatifs à l'histoire du parlement depuis les origines jusqu'en 1314, Paris, 1888.

LANGLOIS(Charles-Victor) — Inventaire d'anciens comptes royaux dressé par Robert Mignon, Paris, 1889.

LANGLOIS(Charles-Victor) — Saint Louis,Philippe le Bel, les derniers Capétiens directs, 1226–1328, tome III de l'Histoire de Franced'Ernest Lavisse, Paris, 1901.

LANHERS(Yvonne) — Le dossier d'Albert d'Autriche aux Archives et à la Bibliothèque nationale, Paris, 1949.

LAVISSE, voir Langlois.

LEROUX(Alfred) — Recherches critiques sur les relations politiques de la France avec l'Allemagne de 1292 à 1378, Paris, 1882.

LÉVIS-MIREPOIX(duc de) — Philippe le Bel, Paris, 1936.

LIZERAND(Georges) — Clément V et Philippe IV le Bel, Paris, 1910.

LIZERAND(Georges) — Le dossier de l'affaire des Templiers, Paris, 1923.

LIZERAND(Georges) — Philippe le Bel et l'empire au temps de Rodolphe de Habsbourg, 1285–1291, Paris, 1923.

LOT(Ferdinand) et FAWTIER(Robert) — Histoire des institutions françaises au Moyen Âge, Paris, 1958.

MAROT(Pierre) — Un homme d'armes de Philippe le Bel: Jacques de Bayon,dit à tort Jacques de Bayonne, Nancy, 1928.

MARTIN-CHABOT(Eugène) — «Contribution à l'histoire de la famille Colonna de Rome dans ses rapports avec la France», Paris,Annuaire-bulletin de la société de l'Histoire de France, 1921.

MELVILLE(Marion) — La vie des Templiers, Paris, 1951.

MICHELET(Jules) — Procès des Templiers, Paris, 1841–1851, 2 vol.

NANGIS(Guillaume de) — Chronique, Paris, Collection des Mémoires pour l'Histoire de France, 1825.

OLIVIER-MARTIN(F.) — Les régences et la majorité des rois sous les Capétiens directs et les premiers Valois, Paris, 1931.

Ordonnances des Roys de France de la troisième race, Paris, 1723–1849, 22 vol.

OURSEL(Raymond) — Le procès des Templiers, Paris, 1955.

PARIS(Geoffroy de) — Chronique métrique, édit. par Diverres, Paris, 1956.

PERRICHEL(Lucien) — La grande chancellerie de France,des origines à 1328, Paris, 1912.

PETIT(Joseph) — Charles de Valois, 1270–1325, Paris, 1900.

PICOT(Georges) — Documents relatifs aux états généraux et assemblées réunis sous Philippe le Bel, Paris, 1901.

Recueil de chroniques flamandes, édit. par J.-J. de Smet, Bruxelles, 1837–1865, 4 vol.

RIGAULT(Abel) — Le procès de Guichard, évêque de Troyes, 1308–1313, Paris, 1896.

Le Roman de Renart le Contrefait, édit. par Raynaud et Lemaître, Paris, 1914, 2 vol.

SMET(J.-J. de) — Chronique anonyme de la guerre entre Philippe le Bel et Gui de Dampierre, Paris, 1865.

STRAYER(Joseph R.) — Les gens de justice du Languedoc sous Philippe le Bel, Toulouse, 1970.

THOMAS(Louis) — La vie privée de Guillaume de Nogaret, Annales du Midi, XVI, 1904.

TRESSARD(Louis) — Histoire des Pays-Bas français, Toulouse, 1972.

VAISSETTE, voir Devic.

VIARD(Jules) — Journaux du trésor de Philippe IV le Bel, Paris, 1940.

VIARD(Paul) — Philippe le Bel et les dîmes insolites, Dijon, 1911.

VIDAL(Jean-Marie) — Bernard de Saisset, 1232–1311, Paris, 1926.

VIDIER(A.) — Extraits des comptes royaux concernant Paris(Journal du Trésor), Paris, 1912.

Иллюстрации

Бракосочетание Филиппа Красивого и Жанны Наваррской в 1284 году. Жанна унаследовала от своего отца королевство Наварра и сохранила за собой управление им. (Chroniques Primat, milieu du XIVe siècle. Londres. British Library)

Жанна Наваррская, супруга Филиппа Красивого, умерла в 1305 году. Она подарила королю шестерых детей, в том числе трех королей Франции и королеву Англии (Dessin de Gaignicrcs, d'après un original perdu. Paris. Bibliothèque nationale de France)

Коронация Филиппа Красивого в соборе Реймса в январе 1286 года. (Chroniques de Saint-Denis. Enluminure française, fin du XIV' siècle, Toulouse. Bibliothèque municipale)

Филиппа Красивый в окружении своих детей, достигших совершеннолетия: будущие короли Людовик X Сварливый и Филипп V Длинный, английская королева Изабелла и будущий король Карл IV, последний король из старшей линии Капетингов. (Enluminure française. XIV siècle, Paris, Bibliothèque nationale de France)

В битве при Кортрейке, известной как "Битва золотых шпор", в 1302 году французское рыцарство было разбито фламандцами, которые захватили большую добычу. (Chroniques de Saint-Denis. Jean Fouquct, XV siècle. Paris. Bibliothèque nationale de France)

Вверху: Филипп Красивый восседает на троне в окружении прелатов и придворных. Внизу слева: прибытие купцов; справа: сельскохозяйственные работы. (Livre du régime des princes. Gilles de Rome. XIV siècle, Paris. Bibliothèque nationale de France)

Папа Климент V (в миру Бертран де Го), бывший архиепископ Бордо, председательствует на церковном соборе. В 1309 году он перенес свою резиденцию в Авиньон и дал согласие на арест тамплиеров. (Decretale Ctiinenlinae, Rome. Bibliotccn Palaliiu)

Тамплиеры перед Папой Римским и Филиппом Красивым (Chroniques de Saim-Denis, Enluminure française, début du XV siècle. Londres. British Libnm)

Тампль ― замок Ордена тамплиеров в Париже: башня Тампля была крепостью XIII века, которая позже была превращена в тюрьму. На заднем плане ― Монмартр. (Gravure du XVIIIe siècle. Paris. Bibliothèque nationale de France)

Арест тамплиеров в 1308 году. (Chroniquesde Saint-Denis, Enluminure française, fin du XIV' siècle. Londres. Brilish Libraiy)

Казнь тамплиеров. (De casibus virorum illuslrium, Boccacc. début du XVе siеclе. Paris. Bibliothèque nationale de France)

Печать тамплиеров. (Paris. Cеnlrе Historique des Archives Nationales)

Большая печать короля Филиппа Красивого. (Lille. Palais des Beaux-Arts)

Гийом де Ногаре, советник и хранитель печати Филиппа Красивого. (Gravure. Paris. Bibliothèque nationale de France)

Похороны Филиппа Красивого в королевской усыпальнице аббатства Сен-Дени в 1314 году (Chroniques Je Saint-Denis, Enluminure française, début du XIVe siècle, Londres, British Library)

Надгробное изваяние Филиппа Красивого в аббатстве Сен-Дени. (Мраморная скульптура)

Примечания

1

Гийом де Нанжи (ок. 1250–1300) — французский хронист XIII века, монах-бенедиктинец, автор «Всемирной хроники» (Chronicon universale) от сотворения мира до 1300 года, а также жизнеописаний французских королей.

2

Карл I Анжуйский (21 марта 1227 — 7 января 1285) — граф Анжу и Мэна с 1246 года, граф Прованса и Форкалькье с 1246 года, король Сицилии в 1266–1282 годах, король Неаполя с 1266 года, король Албании с 1272 года, титулярный король Иерусалима с 1277 года, князь Ахейский с 1278 года, основатель Анжу-Сицилийского дома.

3

Тибо V Молодой (1238 — 4 декабря 1270) — граф Шампани и Бри, король Наварры под именем Теобальдо II.

4

Изабелла Французская (2 марта 1241 — 23 апреля 1271) — вторая дочь короля Франции Людовика IX Святого.

5

Изабелла Арагонская (1247 — 28 января 1271) — инфанта Арагона, дочь короля Арагона Хайме I Завоевателя.

6

Альфонс де Пуатье (11 ноября 1220 — 21 апреля 1271) — французский принц из династии Капетингов, граф Пуатье с 1241 года, граф Тулузский с 1249 года.

7

Жанна (1220 — 25 августа 1271) — графиня Тулузы и герцогиня Нарбонны в 1249–1271 годах, дочь графа Тулузы Раймунда VII, супруга в первом браке Гуго XI де Лузиньяна, графа де Ла Марш и Ангулема, и во втором браке Альфонса III, графа Пуатье, брата короля Франции Людовика IX Святого.

8

Жан Тристан Французский (8 апреля 1250 — 3 августа 1270) — французский принц из династии Капетингов, граф Валуа и Крепи с 1269 года, граф Невера (по праву жены) с 1265, 4-й сын короля Франции Людовика IX Святого.

9

Saint Louis, roi éternel, même éditeur.

10

Примат — монах аббатства Сен-Дени, один из главных авторов «Больших французских хроник».

11

Людовик VIII, по прозвищу Лев (5 сентября 1187 — 8 ноября 1226) — король Франции с 1223 года.

12

Филипп II Август (21 августа 1165 — 14 июля 1223) — король Франции c 1180 года.

13

Милон де Базош (1241–1290) епископ Суассона.

14

Роберт II Благородный (1250 — 11 июля 1302) — граф Артуа. Приближенный французских королей Людовика IX Святого, Филиппа III Смелого и Филиппа IV Красивого, командовал французской армией во время войн с Фландрией (1297–1302).

15

Роберт I Добрый (1216 — 9 февраля 1250) — граф Артуа с 1237 года. Сын французского короля Людовика VIII Льва и Бланки Кастильской, брат короля Людовика IX Святого. Основатель дома Артуа, который угас в 1472 году.

16

Маргарита Прованская (1221 — 20 декабря 1295) — старшая дочь Раймунда Беренгера IV, графа Прованса, королева Франции в 1234–1270 годах.

17

Пьер I Французский (1251 — 6 апреля 1284) — французский принц из династии Капетингов, граф Алансона и Перша с 1269, граф Блуа, Шартра с 1280, 5-й сын короля Франции Людовик IX Святого.

18

Роберт Французский (1256 — 7 февраля 1317) — французский принц из династии Капетингов, граф де Клермон-ан-Бовези с 1269, граф Шароле 1272–1310, сеньор де Бурбон 1287–1310, 6-й сын Людовика IX Святого, родоначальник династии Бурбонов.

19

Агнесса Французская (ок. 1260 — 19 декабря 1327) — младшая дочь Людовика IX Святого. В 1279 году вышла замуж за Роберта II, герцога Бургундии.

20

Роберт II (1248 — 21 марта 1306) — герцог Бургундии с 1272 г.

21

Бланка Французская (1253–1320) — средняя дочь короля Франции Людовика IX Святого. Бланка родилась в 1253 году в Яффе во время Седьмого крестового похода. В ноябре 1268 года она вышла замуж за Фернандо де ла Серду, инфанта Кастилии, старшего сына короля Кастилии Альфонса X. У них было двое сыновей: Альфонсо (1270–1324) и Фернандо (1275–1322).

22

Фернандо де ла Серда (23 октября 1255 — 25 июня 1275) — инфант Кастилии и Леона, старший сын и наследник короля Кастилии и Леона Альфонсо X Мудрого и Виоланты Арагонской, родоначальник дома де ла Серда. Своё прозвище «де ла Серда» («Щетина») Фернандо получил из-за того, что он родился с жесткими как щетина волосами на груди (или на спине по другой версии).

23

Людовик Французский (ок. 1264 — май 1276) — старший сын французского короля Филиппа III и Изабеллы Арагонской, с момента восшествия отца на престол (1270 год) и до своей смерти — наследник французского престола.

24

Карл Валуа, (12 марта 1270 — 16 декабря 1325) — граф де Валуа с 1286 года, граф Алансонский, граф Шартрский, граф Анжуйский с 1290 года, граф дю Мэн с 1290 года, титулярный император Латинской империи, титулярный король Арагона. Основатель дома Валуа.

25

Матье де Вандом (ум. 25 сентября 1286 г.) — аббат Сен-Дени, советник короля Франции Людовика IX Святого и Филиппа III Смелого, дважды был регентом Франции (1270, 1285-86).

26

Пьер де ла Бросс (ум. 30 июня 1278 г.) — королевский фаворит и советник во время раннего правления Филиппа III Смелого. Казнен по подозрению в государственной измене.

27

Пьер де Шель — французский архитектор и скульптор конца XIII — начала XIV веков. Был одним из архитекторов собора Нотр-Дам де Пари.

28

Роже Бернар III де Фуа (ок. 1240 — 3 марта 1302) — граф де Фуа с 1265, виконт де Кастельбон, де Сердань с 1260, виконт де Беарн и де Габардан с 1290. Известный трубадур.

29

Генрих III (1 октября 1207 — 16 ноября 1272) — король Англии с 1216 г. и герцог Аквитании из династии Плантагенетов, один из самых малоизвестных британских монархов, при том что правил он дольше всех прочих средневековых королей Англии — 56 лет.

30

Парижский договор — договор, заключенный 4 декабря 1259 года в Париже между королем Франции Людовиком IX и королем Англии Генрихом III.

Согласно этому договору, Генрих отказался от владения Нормандией (кроме Нормандских островов), графства Мэн, Анжу и Пуату. Взамен французы отказывались от прав на Сентонж, а английский король получил право быть вассалом Людовика на территории Гаскони и части Аквитании, а также поддержку Людовика против мятежных английских баронов.

Фактически, данное соглашение означало, что английские короли по-прежнему оставались французскими вассалами (на территории Франции). Договор не способствовал укреплению дружеских отношений между двумя странами.

31

Мария Брабантская (1254–1321) — дочь герцога Брабанта Генриха III, вторая жена короля Франции Филиппа III Смелого, королева Франции в 1274–1285 годах.

32

Пьер де Бена (ум. 23 января 1306 г.) — двоюродный брат жены Пьера де Ла Бросса.

33

Альфонсо X Кастильский Мудрый (23 ноября 1221 — 4 апреля 1284) — король Кастилии и Леона с 1252 года. 1 апреля 1257 года Альфонсо Мудрый стал королем Германии, но ни разу не был в своем новом королевстве. Он потратил почти 20 лет на то, чтобы стать императором Священной Римской империи, противостоя английскому претенденту — Ричарду, графу Корнуоллскому, пока тот не умер в 1272 году и Папа Григорий X не убедил Альфонса отказаться от своих притязаний.

34

Эгидий Римский (Эджидио Колонна, 1246/1247 — 1316) — философ, теолог, епископ Буржа.

35

Людовик д'Эврё (3 мая 1276 — 19 мая 1319) — граф д'Эврё, д'Этамп и де Бомон-ле-Роже, сын короля Филиппа III Смелого и Марии Брабантской. Французский принц из династии Капетингов. Основатель дома Эврё.

36

Маргарита Французская (1282 — 14 февраля 1318) — французская принцесса, дочь короля Франции Филиппа III Смелого, супруга короля Англии Эдуарда I.

37

Бланка Французская (1278 — 1 марта 1305) — французская принцесса, в замужестве — герцогиня Австрии и Штирии, первая супруга Рудольфа I, старшего сына короля Германии Альбрехта I.

38

Гогенштауфены — династия германских королей и императоров Священной Римской империи (1138–1254).

39

Гвельфы — политическое течение в Италии XII–XVI веков, представители которого выступали за ограничение власти императора Священной Римской империи в Италии и усиление влияния Папы римского. Получили название от Вельфов, герцогов Баварии и Саксонии — соперников германской династии Гогенштауфенов. Принято считать, что к гвельфам по большей части принадлежало купечество, торговцы и ремесленники, хотя среди них было немало и аристократов.

40

Гибеллины — политическая группировка XII–XIV веков, приверженцы императора Священной Римской империи в Италии. Название «гибеллины» пошло от латинизированного названия одного из замков Гогенштауфенов — Гаубелинг. По другой версии, название «гибеллины» произошло от боевого клича Hie Welf, Hie Waibling, во время сражения при Вейнсберге в 1140 году между Конрадом III и Вельфом VI. Принято считать, что к гибеллинам по большей части принадлежала феодальная знать.

41

Фридрих II (26 декабря 1194 — 13 декабря 1250) — король Германии с 5 декабря 1212 года, император Священной Римской империи с 22 ноября 1220 года, король Сицилии (под именем Фридрих I, в 1197–1212 годах и с 1217 года).

42

Григорий X (в миру — Теобальдо Висконти, ок. 1210 — 10 января 1276) — Папа Римский с 1 сентября 1271 года по 10 января 1276 года.

43

Михаил VIII Палеоло́г (1224/1225 — 11 декабря 1282) — византийский император с 1261 года (как никейский император — с 1259 г.), основатель династии Палеологов.

44

Ричард Корнуоллский (5 января 1209 — 2 апреля 1272) — сын Иоанна Безземельного и брат короля Англии Генриха III, граф де Пуатье (1225–1243), граф Корнуолла c 1227 года. Трижды был регентом Англии (в 1253–1254, 1264 и с 1270 года), король Германии с 1257 года.

45

Рудольф I (1 мая 1218 — 15 июля 1291) — король Германии с 29 сентября 1273 года, первый представитель династии Габсбургов на престоле Священной Римской империи и основатель Австрийской монархии Габсбургов.

46

Графство Венессен — небольшое средневековое графство на юге Франции с центром в городе Венаск (с 1320 года — Карпантрас).

47

Альбигойцы — религиозное христианское дуалистическое движение, существовавшее в Лангедоке (на юге современной Франции) в XII–XIII веках и уничтоженное католической инквизицией вследствие Альбигойских войн.

48

Второй Лионский собор — (в традиции римско-католической церкви, 14-й вселенский собор), созванный в Лионе в 1274 году папой Григорием X.

49

Бонавентура (настоящее имя Джованни Фиданца, ок. 1218 — 15 июля 1274) — средневековый теолог, францисканский схоласт, генерал францисканского ордена, кардинал с 1273 г… Католической церковью причислен к лику святых и к учителям церкви.

50

Десятина (лат. decima) — практика собирания десятой части дохода прихожанина в пользу религиозной общины. В Западной Европе десятина первоначально была простым добровольным приношением в церковь десятой части доходов; но мало-помалу церковь сделала десятину обязательной: Турский собор 567 года приглашал прихожан вносить десятину, Маконский собор 585 года уже предписывал платить десятину под угрозой отлучения. Карл Великий в 779 году превратил ее в налог, обязательный для всех в силу государственного закона, под страхом уголовных кар.

51

Генрих Толстый (ок. 1244 — 22 июля 1274) — граф Шампани и Бри под именем Генрих III, король Наварры под именем Энрике I Толстый с 1270 года.

52

Жанна I Наваррская (14 января 1273 — 4 апреля 1305), принцесса из Шампаньского дома, правящая королева Наварры с 1274 года, королева Франции с 1285 года — жена Филиппа IV Красивого.

53

Бланка Артуа (1248 — 2 мая 1302) — графиня Шампани и Бри и королева Наварры, регентша во время несовершеннолетия своей дочери королевы Жанны I Наваррской.

54

Альфонсо (1270 — после 23 декабря 1324), сеньор де Люнель и Фернандо (после 25 июля 1275 — после 1 июня 1322), сеньор де Лара.

55

Санчо IV Храбрый (12 мая 1258 — 25 апреля 1295) — король Кастилии и Леона с 1284 года.

56

Педро III (1240 — 11 ноября 1285) — король Арагона и Валенсии, граф Барселоны с 27 июля 1276 года, король Сицилии (под именем Педро I) с 4 сентября 1282 года.

57

Констанция Сицилийская (1249 — 9 апреля 1302) — сицилийская принцесса из дома Гогенштауфенов, дочь Манфреда, короля Сицилии; в замужестве — королева Арагона и Валенсии, графиня Барселоны, после Сицилийской вечерни также королева Сицилии под именем Конста́нции II. Блаженная Римско-католической церкви.

58

Эдуард I Длинноногий (17 июня 1239 — 7 июля 1307) — король Англии с 1272 года из династии Плантагенетов.

59

Гиень (фр. Guyenne) — обширная территория на юго-западе Франции. Название появилось в результате искажения топонима «Аквитания» и впервые зафиксировано в 1229 г. Гиень являлась владением английской короны во Франции до 1453 года.

60

Элеонора Кастильская (1241 — 28 ноября 1290) — королева Англии, супруга короля Эдуарда I Плантагенета, графиня Понтье.

61

Жанна де Даммартен (ок. 1220 — 15 марта 1279) — королева Кастилии и Леона в 1237–1252, графиня Омальская с 1239, графиня Понтье и Монтрей с 1250.

62

Апана́ж (фр. apanage «удел», от позднелат. appano «снабжаю хлебом») — часть наследственных земельных владений или денежное содержание, которые передавались принцам королевской семьи.

63

Николай III (в миру — Джованни Гаэтано дельи Орсини, ок. 1216 — 22 августа 1280) — происходивший из семейства Орсини католический прелат, Папа Римский с 25 ноября 1277 года по 22 августа 1280 года.

64

Мартин IV (в миру — Симон Монпитье де Брион, 1210 — 28 марта 1285) — Папа Римский с 22 февраля 1281 года по 28 марта 1285 года.

65

Джованни да Прочида (1210–1298) — сицилийский медик, дипломат и политический деятель.

66

Рожер де Лориа (1245 — 19 января 1305) — арагонский адмирал, принявший важное участие в событиях Сицилийской вечерни, крестового похода против Педро III и войны за Сицилию.

67

Джованни Виллани (1280–1348) — флорентийский хронист, историк и государственный деятель.

68

Карл II Хромой Анжуйский (1248 — 5 мая 1309) — король Неаполя с 1285 года.

69

Альфонс III Свободный (4 ноября 1265 — 18 июня 1291) — король Арагона и граф Барселоны с 1285 года. Завоевал королевство Майорка в 1287 году и присоединил его к своим владениям.

70

Хайме II Красивый (августа 1267 — 2 ноября 1327) — король Сицилии в 1285–1296 годах, граф Барселоны с 1291 года, король Арагона и Валенсии с 1291 года, король Сардинии и Корсики с 1324 года.

71

Конрадин (25 марта 1252 — 29 октября 1268) — король Иерусалима с 1254 года, король Сицилии в 1254–1258 годах, герцог Швабии под именем с 1254 года. Последний законный отпрыск императорского дома Гогенштауфенов.

72

Хайме II (31 мая 1243 — 29 мая 1311) — король Майорки, граф Руссильона, граф Сердани с 1276 года.

73

Рауль II де Клермон-Нель (ок. 1245 — 11 июля 1302), великий камергер Франции, коннетабль Франции с 1277 (или с 1285).

74

Якобинцы — члены доминиканского ордена, поселившиеся в 1258 году в приюте Сен-Жак-ле-Мажор в Париже, который затем стал их монастырем.

75

Диспенсация (лат. dispensatio), термин канонического права, обозначающий освобождение отдельного лица или группы лиц от обязательной нормы церковного закона или послабление в его исполнении.

76

Изабелла де Эно (23 апреля 1170 — 15 марта 1190) — королева Франции в 1180–1190 годах, с 1180 года супруга Филиппа II Августа, короля Франции. Изабелла была дочерью графа Эно Бодуэна V.

77

Франсуа Роже де Геньер (30 декабря 1642–1715), французский историограф и коллекционер печатей, рисунков и гравюр.

78

Гонорий IV (в миру — Джакомо Савелли, ок. 1210 — 3 апреля 1287) — Папа Римский с 2 апреля 1285 года по 3 апреля 1287 года.

79

Федериго II (13 декабря 1272 — 25 июня 1337 или 3 июля 1337) — регент с 1291 год, а с 1295 года — король Сицилии.

80

Жан I Победитель (1253 — 3 мая 1294) — герцог Брабантский с 1267 года, герцог Лимбурга с 1288 года.

81

Генрих VI (ок. 1250 — 5 июня 1288), граф Люксембурга с 24 декабря 1281 года.

82

Падарм (фр. Pas d'armes) — разновидность рыцарского турнира, существовавшая в XV–XVI веках.

83

Ги де Дампье́р (1225/1226 — 7 марта 1305) — граф Фландрии с 1251 года, маркграф Намюра с 1263 года.

84

Эшевены — в средневековой феодальной Франции должностные лица, преимущественно в северных городах, имевшие административные и судебные полномочия. Либо назначались сеньорами, либо избирались горожанами. Также ведали торговлей и ценами на рынках, иногда городскими налогами.

85

Прево (от лат. præpositus — начальник) — в феодальной Франции XI–XVIII веков королевский чиновник или ставленник феодала, обладавший до XV века на вверенной ему территории судебной, фискальной и военной властью.

86

Парижский парламент — высший судебный орган в средневековой Франции.

87

Акко (Акка, Акра, Сен-Жан-д'Акр) — город в Западной Галилее (Израиль), расположенный примерно в 23 км севернее города Хайфа, на берегу Средиземного моря.

88

Николай IV (в миру — Джироламо Маши д'Асколи, 30 сентября 1227 — 4 апреля 1292) — Папа Римский с 22 февраля 1288 года по 4 апреля 1292 года.

89

Тамплиеры («храмовники»), также известны под официальными названиями Орден бедных рыцарей Христа, Орден бедных рыцарей Иерусалимского храма, Бедные воины Христа и Храма Соломона — духовно-рыцарский орден, основанный на Святой земле в 1119 году небольшой группой рыцарей во главе с Гуго де Пейном после Первого крестового похода.

90

Госпитальеры, или иоанниты, полное название — Орден братьев иерусалимского госпиталя св. Иоанна Крестителя, или Орден Святого Иоанна, Орден Родосских рыцарей с 1310 года, Орден Мальтийских рыцарей с 1530 года — орден основан в 1099 году в Иерусалиме в качестве госпиталя, целью которого была забота о неимущих, больных или раненых пилигримах в Святой земле. После захвата Иерусалима в 1099 году в ходе Первого крестового похода организация превратилась в религиозно-военный орден со своим уставом.

91

Генрих II де Лузиньян (1271 — 31 августа 1324) — король Иерусалима и Кипра с 1285 года.

92

Гильом де Божё (ум. 1291) — великий магистр ордена тамплиеров в 1273–1291 годах.

93

Пелерин — крепость тамплиеров, построенная в 1218 г. во времена 5-го крестового похода. Находится рядом с поселением Атлит, в 14 км от Хайфы. Название происходит от слова «пилигрим», поскольку одним из назначений крепости была защита паломников на пути вдоль моря.

94

En 1286.

95

Томас Раймер (ок. 1643 — 14 декабря 1713), английский поэт, критик, антиквар и историк.

96

Генрих II Плантагенет по прозвищу Короткий Плащ (5 марта 1133 — 6 июля 1189) — герцог Нормандии с 1150 года, граф Анжу, Мэна и Тура с 1151 года, король Англии с 1154 года.

97

Кодекс Юстиниана представляет собой свод римских законов, собранных, отсортированных и обновленных по приказу византийского императора Юстиниана I в первой половине века VI н. э.

98

Лливелин III ап Грифид (1223 — 11 декабря 1282) — последний независимый правитель Уэльса, при котором страна была окончательно завоевана Эдуардом I.

99

Давид ап Грифид (ум. 3 октября 1283 года).

100

Эдуард II (25 апреля 1284 — 21 сентября 1327), — король Англии в 1307–1327 годах из династии Плантагенетов, сын и преемник Эдуарда I.

101

Александр III Славный (4 сентября 1241 — 19 марта 1286) — король Шотландии с 1249 года.

102

Маргарет Норвежская Дева (9 апреля 1283 — 26 сентября 1290) — королева Шотландии с 19 марта 1286 года. Отец — Эйрик II, король Норвегии. Мать — умершая при родах королева Норвегии Маргарет (28 февраля 1261 — 9 апреля 1283), дочь Александра III Славного.

103

Эйрик II Магнуссон (4 октября 1268 — 15 июля 1299) — король Норвегии с 1280 года.

104

Иоанн I Баллиоль, по прозвищу «Пустой камзол» (1249 — 25 ноября 1314) — король Шотландии (1292–1296), признавший сюзеренитет Английского короля, что послужило причиной трехсотлетней войны за независимость Шотландии.

105

Союз Пяти портов — союз пяти портовых городов (Дувр, Гастингс, Хит, Нью-Ромни и Сэндвич) в английских графствах Кент и Суссекс.

106

Эдмунд Горбатый (16 января 1245 — 5 июня 1296) — английский военный и государственный деятель, 1-й граф Лестер (1265–1294) и 1-й граф Ланкастер (1267–1294), лорд-смотритель Пяти портов (1264), верховный лорд-стюард Англии (1265–1294).

107

Жан II Храбрец (ум. 21 декабря 1302) — французский военачальник, сеньор д'Аркур, барон д'Эльбёф, виконт де Шательро, маршал Франции и адмирал.

108

Матье IV Великий (ум. 13 октября 1305) — сеньор де Монморанси, д'Экуан, д'Аржантан, де Дамвиль, французский военачальник, адмирал Франции.

109

Иоанн (Джон) Безземельный (4 декабря 1167 — 19 октября 1216) — король Англии и герцог Аквитании с 1199 года из династии Плантагенетов.

110

Бенедетто I Дзаккариа (ум. 1307) — генуэзский дворянин и адмирал. В различные периоды своей биографии, Дзаккариа был дипломатом, авантюристом, наемником и государственным деятелем.

111

Битва при Бувине — сражение 27 июля 1214 года между войсками французского короля Филиппа II Августа и англо-фламандско-немецкой коалиции, возглавляемой императором Священной Римской империи Оттоном IV. Завершилась победой французов.

112

Адольф Нассауский, (ок. 1255 — 2 июля 1298) — граф Нассау с 1276 года, король Германии с 1292 года, ландграф Тюрингии с 1294 года.

113

Фердинанд (Ферран) Португальский (24 марта 1188 — 27 июля 1233) — граф Фландрии и Эно.

114

Жан II Бретонский (1239 — 18 ноября 1305) — герцог Бретани с 1286 года и граф де Ришмон с 1268 года.

115

Бонифаций VIII (в миру — Бенедетто Каэтани, ок. 1235 — 11 октября 1303) — Папа Римский с 24 декабря 1294 года по 11 октября 1303 года. Это последний папа, пытавшийся на практике осуществлять доктрину верховенства церковной власти над светской.

116

Уильям Уоллес (3 апреля 1270 — 23 августа 1305) — шотландский рыцарь, один из военачальников в войне за независимость от Англии. Хранитель Шотландии (регент) в 1297–1298 годах. Почитается в Шотландии как патриот и народный герой.

117

Ribauds — вооруженные отряды парижской городской милиции, созданные Филиппом II Августом в 1189 году.

118

Подеста — глава администрации (подестата) в средневековых (XII–XVI века) итальянских городах-государствах. Слово происходит от лат. potestas, означающее «власть».

119

Жан де Жуанвиль (ок. 1224/1225 — 24 декабря 1317) — французский средневековый писатель и историк, соратник и биограф короля Людовика IX Святого.

120

Легисты (от лат. lex — закон) — юристы, законоведы, занимавшие должности королевских советников. Разрабатывали и внедряли римское право, которое они противопоставляли праву обычному. Особое значение приобрели во Франции в XIII в. Легисты — выходцы из городских сословий, занимали административные и судебные должности в государственном аппарате; сыграли большую роль в процессе централизации Франции.

121

Турский ливр — одна из основных монет Франции (ок. 1230–1795 гг.) Чеканился в городе Туре, отчего и получил свое название. Исконно употреблялся на Западе Франции, но постепенно стал ее основной денежной единицей, вытеснив из обращения более тяжелый парижский ливр.

122

Рыцарь-баннерет, или просто баннерет, — в феодальную эпоху рыцарь, имевший право вести в бой группу людей (часто также рыцарей) под собственным знаменем (баннером) с изображением его собственных геральдических символов.

123

Шателен (от лат. castellanus, от castellum — «крепостца», «за́мочек») — в феодальных государствах род коменданта, смотритель (администратор) замка и прилегающих к нему территорий.

124

Карл Великий (Карл I, 2 апреля 742/747 или 748 — 28 января 814) — король франков с 768 года, император Запада с 800 года. Основатель империи Каролингов, впервые после падения Римской империи объединивший бо́льшую часть Западной и Центральной Европы.

125

Каролингская империя — европейское государство, существовавшее в IX веке. В его состав входили территории Франции, Германии и Италии, а также ряда других современных государств Европы. Официально государство называлось «Империя Запада», однако в историографии его называют Франкская или Каролингская империя. Правители империи носили обычно титул «император Римлян» или «император Римской империи», позиционируя себя наследниками Западной Римской империи. Столицей был город Ахен.

126

Священная Римская империя — надгосударственный союз итальянских, немецких, балканских, франкских и западно-славянских государств и народов, существовавший с 962 по 1806 год.

127

Иннокентий III (в миру — Лотарио, граф Сеньи, граф Лаваньи, ок. 1161 — 16 июля 1216) — Папа Римский с 8 января 1198 года по 16 июля 1216 года.

128

Григорий IX (в миру — Уголино деи Конти ди Сеньи, ок. 1170 — 22 августа 1241) — Папа Римский с 19 марта 1227 года по 22 августа 1241 года, основатель инквизиции и поборник крестовых походов на Русь.

129

Александр IV (в миру — Ринальдо Конти, граф Сеньи, ок. 1185 — 25 мая 1261) — Папа Римский с 12 декабря 1254 года по 25 мая 1261 года.

130

Орсини — римский феодальный род. Согласно семейному преданию, Орсини происходят от Юлиев-Клавдиев.

131

Колонна — римский феодальный род. Родоначальником его считают герцога Стефана, пришедшего из Германии в Италию около 1037 года.

132

Целестин V (в миру — Пьетро Анджелари дель Морроне, 1215 — 19 мая 1296) — Папа Римский с 5 июля по 13 декабря 1294 года. Первый понтифик в истории, добровольно отрекшийся от папского престола.

133

Франциск Ассизский (Джованни Франческо ди Пьетро Бернардоне, 1182–1226) — католический святой, учредитель названного его именем нищенствующего ордена — ордена францисканцев. Знаменует собой перелом в истории аскетического идеала, а потому и новую эпоху в истории западного монашества.

134

Jacques Stefaneschi.

135

Латино Малабранка Орсини — доминиканец, итальянский кардинал, декан Коллегии кардиналов c 1289 года.

136

Адвент (от лат. adventus — «пришествие») — название предрождественского периода, принятое в среде христиан католической церкви, аналогичное периоду Рождественского поста на Востоке.

137

Симон де Больё (ум. 18 августа 1297) — католический церковный деятель XIII века. Учился в Парижском университете. В 1281 году стал архиепископом Буржа. На консистории 1294 года был провозглашен кардиналом-епископом Палестрины. Участвовал в Конклаве 1294 года, избравшим папой Бонифация VIII.

138

Бонифаций VII (в миру Франко Ферруччи, ум. 20 июля 985) — антипапа (июнь — август 974, апрель 984 — 20 июля 985).

139

Бенедикт VI (? — июнь 974) — Папа Римский с 19 января 973 года по июнь 974 года.

140

Иоанн XIV (в миру — Пьетро Канепанова, ум. 20 августа 984) — Папа Римский с 10 декабря 983 года по 20 августа 984 года.

141

Григорий I Великий (ок. 540 — 12 марта 604) — Папа Римский с 3 сентября 590 года по 12 марта 604 года. Один из латинских великих учителей (отцов) Церкви.

142

Сильвестр I (ум. 31 декабря 335) — епископ Рима с 31 января 314 года по 31 декабря 335 года. Христианский святой, почитаемый в лике святителей.

143

Константин I Великий (27 февраля 272 — 22 мая 337) — римский император с 306 по 337 год.

144

Иоахимизм — учение Иоахима Флорского, изложенное, главным образом, как комментарий на Апокалипсис. Это — своеобразная, навеянная апокалиптическими вдохновениями, схема всемирной истории.

Иоахим Флорский (ок. 1132 — 30 марта 1202), — итальянский богослов, экзегет и мистик; аббат монашеского ордена цистерцианцев, прорицатель, основатель Флорского монастыря и нового монашеского ордена (флоренсы); вдохновитель религиозного движения иоахимитов; яркий мыслитель философско-мистического склада.

145

Гийом Дюран де Сен-Пурсен (ок. 1272 — 10 сентября 1334) — французский епископ, ученый схоластик; доминиканец, прозванный современниками Doctor resolutissimus за умение разрешать самые трудные вопросы.

146

Грациан (ум. в 1150) — монах-правовед XII века, автор так называемого «Decretum Gratiani», где приведены в согласование положения светского и церковного права.

147

Булла (от лат. bulla — «печать») — основной средневековый папский документ со свинцовой (при особых случаях — золотой) печатью.

148

Clericis laicos — булла римского папы Бонифация VIII, датированная 24 февраля 1296 года, категорически (с угрозой отлучения) запрещавшая духовенству— платить подати мирянам, мирянам — требовать таких платежей у духовенства без специального соизволения римской курии.

149

Латеранский собор — название ряда поместных и вселенских соборов римско-католической церкви, проходивших в Латеранской базилике или в вблизи Латеранского дворца в Риме.

150

Гийом де Фальгьер (ум. в 1297 или 1298) — францисканский богослов, последователь Бонавентура, епископ Вивье с 1296 г.

151

Германский король.

152

Аллюзия на вызов Эдуарда на суд и конфискацию Гиени.

153

Пьер Флот (1250 — 11 июля 1302) — канцлер Франции, один из самых известных легистов короля Филиппа IV Красивого.

154

Рудольф I (1281 — 4 июля 1307) — с 16 октября 1306 года король Чехии и титулярный король Польши, герцог Австрии и Штирии из династии Габсбургов.

155

Альбрехт I Австрийский (1255 — 1 мая 1308) — герцог Австрии с 27 декабря 1282 года, король Германии c 27 июля 1298 года из династии Габсбургов.

156

Матфей ди Акваспарта (ок. 1240 — 29 октября 1302), — итальянский богослов, кардинал (с 1288) и философ; генерал францисканского ордена.

157

Гийом де Ногаре (ок. 1260 — 11 апреля 1313) — советник и хранитель печати французского короля Филиппа IV Красивого.

158

Катары (греч. καθαρός — чистый) — религиозное христианское движение, достигшее расцвета в западной Европе в XII и XIII веках. Катары исповедовали дуалистическую концепцию о двух равных принципах мироздания, добром и злом, причем материальный мир рассматривался как зло.

159

Данте Алигьери (1265 — 14 сентября 1321) — итальянский поэт, мыслитель, богослов, один из основоположников литературного итальянского языка, политический деятель.

160

«Божественная комедия» — поэма, написанная Данте Алигьери в период приблизительно с 1308 по 1321 год и дающая наиболее широкий синтез средневековой культуры и онтологию мира. Настоящая средневековая энциклопедия научных, политических, философских, моральных, богословских знаний. Признается величайшим памятником итальянской и мировой культуры.

161

Инвеститура (позднелат. investitura от investio «облачаю, облекаю») — в средневековой Европе юридический акт передачи земельного владения или должности, закреплявший вассальную зависимость, или коронацией императорской короной, с наречения титулом императора, и сопровождавшийся церемонией передачи какого-либо символического предмета (кома земли, посоха, кинжала, перчатки, державы, скипетра, большой короны и т. д.) от сеньора к вассалу, или представителя церкви — епископа к нарекаемому.

162

Климент IV (в миру — Ги Фулькуа Ле Гро, 23 ноября между 1190 и 1200 — 29 ноября 1268) — Папа Римский с 5 февраля 1265 года по 29 ноября 1268 года.

163

Амори II (ум. 1328), виконт Нарбонна с 1298 года.

164

Диспенсация — (лат. dispensatio) акт, отменяющий применение закона к данному лицу в данном случае.

165

Бернар де Саиссе (ок. 1232–1314) — епископ города Памье, в графстве Фуа на юге Франции, чье откровенное неуважение к Филиппу Красивому, вызвало обвинение его в государственной измене и в атмосфере напряженности в отношениях между королем и Папой Бонифацием VIII, привело к изданию папской буллы "Unam sanctam" в 1302 году.

166

Роже Бернар III де Фуа (ок. 1240 — 3 марта 1302) — граф де Фуа с 1265, виконт де Кастельбон и де Сердань с 1260, виконт де Беарн с 1290 года. Известен как трубадур.

167

Видам — в феодальной Франции наместник епископа.

168

дозволенными и запретными средствами

169

Пьер Флот был одноглазым.

170

Жиль I Эйселин де Монтегю (1252 — 23 июня 1318) — французский архиепископ и дипломат.

171

Жан де Бурлас (ум. 1302), сенешаль Каркассона в 1287 году, затем был назначен мастером арбалетчиков до 1294 года и с 1298 по 1302 год. Убит в битве при Кортрейке.

172

Ausculta, fili (с лат. — «Слушай, мой сын») — булла римского папы Бонифация VIII, датированная 5 декабря 1301 года и адресованная французскому королю Филиппу Красивому, в которой глава католической церкви подчеркивал всю полноту папской власти и ее превосходство над любой (без исключений) светской властью.

173

Иереми́я (ок. 655 г. до н. э. — после 586 г. до н. э.) — второй из четырех великих пророков Ветхого Завета, автор книги пророка Иеремии и книги «Плач Иеремии».

174

Ахитофел — персонаж Второй книги Царств, советник царя Давида, участвовавший в заговоре против него.

175

Авессало́м — третий сын Давида, восстал против отца, был разбит, во время бегства запутался длинными волосами в ветвях дерева и был убит.

176

Давид — второй царь народа Израиля, по традиционной еврейской хронологии правил ок. 876–836 год до н. э. Образ Давида представляет собой образ идеального властителя.

177

Unam Sanctam (с лат. — «Единую, Святую,») — булла папы Бонифация VIII 1302 года, в которой получили законодательное выражение все притязания средневекового папства.

178

Порча монет — неофициальное, необъявленное уменьшение государственной властью веса монет или содержания благородных металлов при сохранении нарицательной стоимости монет.

179

Фридрих I Барбаросса (1122 — 10 июня 1190) — король Германии с 1152 года, император Священной Римской империи с 1155 года, герцог Швабии в 1147–1152 годах.

180

Жан I де Шалон-Арле (1258–1315) — сеньор д'Арле с 1267, виконт Безансона с 1295. Участник лиги баронов противостоявших в 1296–1301 королю Франции Филиппу IV. Затем перешел на сторону Филиппа и стал его наместником в Бургундии.

181

Тьерри Ларшье д'Ирсон (1270 — 17 ноября 1328) — священнослужитель из французского дворянского рода, приближенный графов Артуа.

182

Гийом де Плезиан (ум. до 1314) — юрист на службе французского короля Филиппа IV, член Королевского совета.

183

Арнольд де Вилланова (ок. 1240–1311) — испанский врач и алхимик, стоял у колыбели медицинской алхимии, автор «Салернского кодекса здоровья», который считается самым выдающимся произведением Салернской врачебной школы. Автор многочисленных переводов с арабского языка медицинских трактатов античных и арабских авторов.

184

Францисканцы (лат. Ordo Fratrum Minorum; «минориты», «меньшие братья») — католический нищенствующий монашеский орден, основан святым Франциском Ассизским близ Сполето в 1208 году с целью проповеди в народе апостольской бедности, аскетизма, любви к ближнему.

185

Юстициарий или Юстициар (англ. Justiciar) — королевский чиновник назначавшийся королем для выполнения судебных и административных функций в его владениях. Термин «юстициарий» происходит от латинского justiciarius или justitiarius, означавшего «человек справедливости» (судья).

186

Super Patri Solio — булла папы Бонифация VIII 1302 года, в которой он отлучает короля Филиппа IV Красивого от церкви.

187

Джакомо «Скьярра» Колонна — брат кардинала Джакомо Колонна, известный тем, что за то, что он предоставил тому убежище в Палестрине, был осажден папскими войсками, взявшими последнюю. Бежал во Францию, откуда был послан Филиппом Красивым вместе с Ногаре в Италию.

188

Бенедикт XI (в миру — Никколо Бокассини де Тревизо, 1240 — 7 июля 1304) — Папа Римский с 22 октября 1303 года по 7 июля 1304 года.

189

Климент V (в миру — Раймон Бертран де Го, 1264 — 20 апреля 1314) — Папа Римский с 5 июня 1305 года по 20 апреля 1314 года.

190

Балдуин I Железная Рука (ум. в 879) — первый граф Фландрии с 863 года.

191

Карл II Лысый (13 июня 823 — 6 октября 877) — первый король Западно-Франкского королевства (впоследствии — Франция) с 843 года, император Запада с 875 года.

192

Юдифь (ок. 843 — не ранее 870) — дочь короля Западно-Франкского королевства, а позднее императора Запада Карла II Лысого. Супруга двух королей Уэссекса и первого графа Фландрии Балдуина I по прозвищу Железная Рука.

193

Филипп I (1052 — 29 июля 1108) — король Франции с 1060 года.

194

Филипп I Эльзасский (ок. 1136 — 1 июля 1191) — граф Фландрии с 1168, граф де Вермандуа и Валуа с 1167 года. Время его правления считается вершиной графской власти во Фландрии.

195

Елизавета де Вермандуа (1143 — 28 марта 1183) — представительница дома Вермандуа (ветви Капетингов), графиня Вермандуа и Валуа с 1167 года.

196

Изабелла де Эно (23 апреля 1170 — 15 марта 1190) — королева Франции в 1180–1190 годах.

197

Бодуэн V (1150 — 17 декабря 1195) — граф Эно с 1171 года, маркграф Намюра с 1184 года, граф Фландрии с 1191 года.

198

Балдуин VI (1171–1205) — первый император Латинской империи с 1204 года, граф Эно и граф Фландрии с 1195 года.

199

Жанна Константинопольская (ок. 1200 — 5 декабря 1244) — старшая дочь Балдуина VI, правившая графствами Фландрией и Эно с 1205 года на протяжении 39 лет.

200

Маргарита Константинопольская (2 июня 1202 — 10 февраля 1280) — младшая дочь Балдуина VI, графиня Фландрии и Эно с 1244 года до отречения 29 декабря 1278 года.

201

Бушар (Бухард) д'Авен (1182–1244) — бальи Эно в 1212–1216, имперский рыцарь, каноник собора Св. Петра в Лилле.

202

Жан I д'Авен (1 мая 1218 — 24 декабря 1257) — сеньор д'Авен с 1244 года, граф Эно с 1246 года, вместе с матерью Маргаритой II Фландрской.

203

Бодуэн д'Авен (1219 — 10 апреля 1295) — сеньор де Бомон из дома д'Авен, хронист.

204

Гильом II де Дампьер (ум. 3 сентября 1231), сеньор де Дампьер, де Сен-Дизье и де Нуайель с 1216 года.

205

Бланка Кастильская (4 марта 1188 — 27 ноября 1252) — принцесса Кастильская, жена Людовика VIII и королева Франции. С 1226 по 1236 годы была регентшей при своем малолетнем сыне Людовике IX. В 1248–1252 годах управляла Францией ввиду отсутствия Людовика IX, вызванного его участием в седьмом крестовом походе.

206

Гильом (Ги) III де Дампьер (1224 — 6 июня 1251) — сеньор де Дампьер с 1231 года, граф Фландрии с 1246 года.

207

Олдермен (англ. alderman, дословно — старшина, старейшина, староста), — член муниципального совета или муниципального собрания.

208

Светлейшая Республика Венеция (Республика Святого Марка) — с конца VII века по 1797 год республика в Европе со столицей в городе Венеция.

209

Язык ойль (ланг д'ойль) — общее название романских идиомов северной Франции в Средние века в противовес всем южнофранцузским идиомам, получившим название языки ок.

210

Роберт III де Бетюн (ок. 1247 — 17 сентября 1322) — граф Невера в 1272–1280 годах, граф Фландрии с 1305 года.

211

Меленский договор был подписан в апреле 1226 года между Людовиком VIII Французским и Жанной, графиней Фландрии. Жанна была вынуждена принять соглашение, так как ее муж, Ферран Португальский, был взят в плен французами в битве при Бувине 27 июля 1214 года.

На основании условий договора Ферран и Жанна были вынуждены присягнуть на верность Людовику, следовательно, фламандские дворяне, и горожане должны были принести присягу на верность королю Франции, которая обязывала не поддерживать граф Фландрского, если бы он предал короля.

212

Эдуард II (25 апреля 1284 — 21 сентября 1327), — король Англии в 1307–1327 годах из династии Плантагенетов, сын и преемник Эдуарда I. При жизни отца стал графом Понтье (1290 год) и первым в истории английской монархии принцем Уэльским (1301 год).

213

Хью ле Диспенсер Старший (1 марта 1261 — 27 октября 1326) — барон ле Диспенсер с 1265, граф Уинчестер с 1322 года.

214

Битва при Фюрне произошла 20 августа 1297 года. Первое крупное сражение Фландрской войны 1297–1305 гг.

215

Вильгельм Старший (ум. после 25 декабря 1302) — старший сын Вильгельма (V) (ум. 16 апреля 1278) графа-соправителя Юлиха с 1274 года и Марии де Дампьер (1253–1297) дочери графа Фландрии Ги де Дампьера.

216

Филипп д'Артуа (1269 — 11 сентября 1298) — сеньор Конша, Нонанкура и Домфрона, сын графа Роберта II д'Артуа. В битве при Фюрне сражался под началом своего отца и был тяжело ранен. Он так и не оправился от ран и умер годом позже, в возрасте 29 лет.

217

Гильом IV Безземельный (посл. 1249–1311), сеньор де Денремонт и де Кревкер.

218

Алиса де Клермон-Нель (ум. 1330), виконтесса де Шатоден.

219

Жак I (ум. 11 июля 1302), сеньор д'Обиньи-ан-Артуа с 1289, губернатор Фландрии.

220

Ги II де Шатильон (посл. 1226 — 12 февраля 1289) — граф де Сен-Поль, сеньор д'Анкр, д'Обиньи-ан-Артуа и Креси-ан-Бри с 1248 года.

221

Жан I (1267 — 10 февраля 1330) — маркграф Намюра с 1298 года.

222

Ги де Намюр (ок. 1270–1311) — сеньор де Байель.

223

Вильгельм Младший (ок. 1277 — ум. 19 августа 1304) — младший сын Вильгельма (V) (ум. 16 апреля 1278) графа-соправителя Юлиха с 1274 года и Марии де Дампьер (1253–1297) дочери графа Фландрии Ги де Дампьера. Был настоятелем церкви в Маастрихте и архидьяком в Льеже. В апреле-июне 1304 года — один из трех кандидатов на должность архиепископа Кёльна. Был избран частью капитула. Направил посланников к папе Бенедикту XI для утверждения, но тот умер 7 июля. Погиб в битве при битве при Монс-ан-Певеле.

224

Битва при Эль-Мансуре состоялась 8–11 февраля 1250 года между французскими крестоносцами и египетскими войсками во время Седьмого крестового похода и закончилась победой мусульман.

225

Годенда́г (нидерл. goedendag, букв. — «добрый день») — средневековое древковое оружие ударно-колющего действия: тяжёлая дубина в рост человека с расширявшимся вверху древком, окованным железом и снабженным острым шипом. Наибольшее распространение получило во Фландрии XIV века.

226

Ги III де Шатильон (ум. 6 апреля 1317) — граф де Сен-Поль, сеньор д'Анкр с 1289 года. Был крупным дипломатом и военачальником, и одним из высших сановников. В 1296 году стал великим кравчим Франции.

227

Гуго XIII де Лузиньян (25 июня 1259 — 1 ноября 1303) — сир де Лузиньян, граф де Ла Марш и д'Ангулем с 1270 года.

228

Жоффруа Парижский (ум. ок. 1320) — французский хронист, предположительно автор стихотворной "Chronique métrique" («Метрической хроники»).

229

Готье V де Шатильон (ум. 1329) — сеньор де Шатильон, граф де Порсеан, коннетабль Шампани (1286–1302) и Франции (с 1302 года). Был коннетаблем при шести королях Франции.

230

Амадей V Великий (4 сентября 1249 — 16 октября 1323) — граф Савойи с 1285 года.

231

Марк Ати́лий Ре́гул (III век до н. э.) — древнеримский политический деятель и военачальник, консул 267 и 256 годов до н. э., видный участник Первой Пунической войны с Карфагеном. Во время своего первого консульства одержал ряд побед в Южной Италии. Во время второго консульства возглавил поход в Африку против Карфагена, но после первых успехов потерпел полное поражение при Тунете и попал в плен. Спустя несколько лет карфагеняне отправили его в Рим для переговоров; Регул вести переговоры отказался и вернулся в Африку, выполняя данное слово. Здесь он был казнен. В античной литературе Регул стал одним из главных олицетворений староримской доблести и верности долгу.

232

Битва при Зерикзее — морское сражение 10–11 августа 1304 г., в котором франко-голландско-генуэзский флот под командованием генуэзского адмирала Ренье Гримальди разгромил фламандскую эскадру Ги де Намюра блокировавшую осажденный фламандцами город Зерикзее с моря. Ги де Намюр попал в плен, осада с города была снята.

233

Жан II д'Авен (1247 — 22 августа 1304) — граф Эно с 1280, граф Голландии и Зеландии с 1299 года.

234

Вильгельм Добрый (ок. 1286 — 7 июня 1337) — граф Остревана с 1302 года, граф Эно, Голландии и Зеландии, сеньор Фрисландии с 1304 года.

235

Ренье I (1267–1314) — первый из рода Гримальди суверенный правитель территории, сейчас известной как Монако (с 8 января 1297 по 10 апреля 1301). В 1304 году, после победы над фламандцами в битве при Зирикзе, был назначен адмиралом Франции.

236

Гийом Гиар (ум. ок. 1316 г.) — французский хронист и поэт.

237

Филипп де Дампьер (ок. 1263–1308) — сын Ги де Дампьера от первого брака.

238

Капеллина или шапель — общее название наиболее простого вида шлемов в виде металлических колпаков с полями. В шапелях не было предусмотрено бармиц, полумасок или забрал.

239

Гийом Гиар (ум. ок. 1316 г.) — французский поэт и хронист.

240

За короля! За короля! Меня ведут!

Короля окружили многочисленные враги

Фламандцы радостно и громко кричат;

Для самых смелых настало время для подвига;

Король остался с непокрытой головой;

Он потерял свой бацинет.

Навстречу Морелю, он гонит коня,

Он был велик, силен и грозен.

С тех пор были освобождены от налогов

И стали пользоваться уважением.

Братья Жак и Пьер Жантийи,

Два буржуа из славного рода,

Уроженцы Парижа, которые много лет

Служили королю в разных местах,

В это момент оказались рядом,

И помогли королю сесть в седло,

Из которого его выбили.

Славный король, пришпорил коня

И повел своих людей в сражение

Проявив великую силу и отвагу

Хотя сражался без шлема.

Вокруг него было мало его соратников

Не более пятидесяти воинов…

241

Если бы не великий подвиг

Короля, когда он был окружен врагами.

Он был отважней всех,

Столько храбрости он проявил тогда

Никто не мог с ним сравниться;

И все признают это.

242

Жиль Айселен де Монтегю (1252 — 23 июня 1318) — архиепископ Нарбоннский и дипломат, канцлер Франции.

243

Пьер де Морне (ум. в 1306), епископ Орлеанский и Осерский.

244

Ангерран де Мариньи (ок. 1260 — 30 апреля 1315) — советник короля Франции Филиппа IV Красивого. Занимал созданную для него должность коадъютора Королевства, камергер, распорядитель и смотритель Лувра. После смерти короля Мариньи впал в немилость у нового короля Людовика X Сварливого. Стараниями дяди молодого короля, Карла Валуа, Мариньи обвинили во многих тяжких преступлениях (казнокрадство, измена, колдовство) и приговорили к казни через повешение.

245

Нельская башня (фр. tour de Nesle) — одна из угловых сторожевых башен крепостной стены Парижа, возведенной Филиппом II Августом в начале XIII века.

246

В этом году, к несчастью,

Умерла королева Франции

Дама из Наварры, очень мудрая

Жанна, чья утрата невосполнима.

247

И король, под звуки охотничьего рога.

Скачет по лесу, гоняясь за кабаном

Как хищная птица.

248

Людовик X Сварливый (4 октября 1289 — 5 июня 1316) — король Франции в 1314–1316 годах. Людовик унаследовал от своей матери, Жанны Наваррской, Шампань и Наварру в 1305 году.

249

Изабелла Французская, позднее прозванная «Французской Волчицей» (ок. 1295 — 23 августа 1358) — с 1308 года — жена английского короля Эдуарда II, мать короля Эдуарда III.

250

Филипп V Длинный (1293 — 3 января 1322) — король Франции с 1316 года.

251

Карл IV Красивый (18 мая 1294 — 1 февраля 1328) — французский король в (1322–1328 годах). Последний представитель старшей ветви династии Капетингов на французском троне. Носил такое же прозвище как и его отец Филипп IV.

252

Маргарита (1288–1300).

253

Бланка (ок. 1293–1294).

254

Роберт (ок. 1296–1308).

255

Екатерина I де Куртене (1274 — 11 октября 1307) — титулярная императрица Латинской империи, дочь Филиппа де Куртене, титулярного императора Латинской Империи, и Беатрисы Сицилийской, дочери Карла I Анжуйского, короля Сицилии.

256

Балдуин II де Куртене (1217/1218 — 1273) — сеньор де Куртене и де Монтаржи, последний император Латинской империи в Константинополе в 1228–1261, маркграф Намюра 1237–1256.

257

Роберт III Артуа (1287 — октябрь 1342) — сеньор Конша, Нонанкура и Домфрона (1298–1332), граф Бомон-ле-Роже (1309–1332). Пэр Франции (1329–1332).

258

Матильда (Маго) д'Артуа (ок. 1268 — 27 октября 1329) — владетельная графиня Артуа. В 1291 году в политических целях была выдана замуж за пфальцграфа Бургундии Оттона IV. Была тещей королей Филиппа V Длинного и Карла IV Красивого. Первая женщина, ставшая пэром Франции (1309 год).

259

Жан II Добрый (1265–1309) — граф Дрё с 1282 года.

260

Филипп де Бомануар (между 1247 и 1254 — 7 января 1296) — французский юрист, королевский советник.

261

Диге́сты (лат. Digesta — «собранное», «приведённое в систему») — обширный систематизированный сборник извлечений из трудов авторитетных римских юристов, являющийся важнейшей частью свода римского гражданского права. Дигесты были составлены по приказу византийского императора Юстиниана I в 530–533 годах.

262

Королевская курия (лат. curia regis, curia regia) — созывавшееся королем совещательное собрание из непосредственных вассалов короля (крупных феодалов) с широкими, но строго не определенными функциями.

263

Cursus honorum (с лат. — «путь чести») — последовательность военных и политических магистратур, через которые проходила карьера древнеримских политиков.

264

Рыцари права (закона).

265

Во Франции засилье юристов:

Благородные рыцари,

Во Франции унижены

И впали в рабское состояние,

Ограбив страну и убирайтесь…

266

Альбигойские войны или Альбигойский крестовый поход (1209–1229 годы) — серия военных кампаний, предпринятых Римской католической церковью, по искоренению ереси катаров в исторической области нынешней Франции Лангедок.

267

Бернар Делисьё (умер в 1319 г.) — был членом ордена францисканцев и прославился благодаря столкновениям с инквизицией, развившей чрезвычайно активную деятельность на юге Франции. В 1284 году он вступил в орден братьев-миноритов в Монпелье и был причетником-чтецом в монастыре в Каркассоне, когда граждане города, преследуемые инквизицией, пришли искать у него помощи. Он так энергично защищал их, что гонения были приостановлены. Он не побоялся выступить против инквизиторов, рассматривавших дело альбигойцев, и впоследствии организовал получившую распространение на юге Франции лигу, целью которой была борьба с инквизицией. Хотя в 1305 году он был арестован и допрошен Папой Климентом V в Лионе, ему удалось убедить его в своей невиновности. Несколькими годами позже Бернар Делисьё сблизился с королем Филиппом Красивым, с которым бегло познакомился в 1310 году в Шартре. С этого времени мистицизм и оккультизм, исповедуемые францисканцами-спиритуалами, становятся центром его интересов. По приглашению Папы Иоанна XXII в сопровождении 72 братьев-спиритуалов он приехал в Авиньон, где и был арестован. В ходе незаконного судебного разбирательства его подвергли морально уничтожившим его пыткам. Он умер в заключении, будучи лишенным права носить монашеское одеяние.

268

Фернандо Мальоркский (1278 — 5 июля 1316) — инфант Мальорки, виконт Омеласа, сюзерен Фронтиньяна, третий сын короля Мальорки Хайме II.

269

Этьен Барбетт (ок. 1250 — 19 декабря 1321) — важное должностное лицо в администрации Парижа и в окружении короля Франции Филиппа IV. Стал эшевеном в 1293 году, а затем был купеческим прево с 1298 по 1304 год и с 1314 по 1318 год. При Филиппе IV он также стал мастером монетного дела и его финансовым советником. Его роль в манипуляциях с монетами сделала его крайне непопулярным и привела к восстаниям, а в 1306 году — к разграблению его домов.

270

Пьер Дюбуа (между 1250 и 1255 — после 1321) — французский правовед и политический публицист, живший в период правления короля Филиппа IV Красивого, более всего известный как автор ряда политических памфлетов, в которых высказывались оригинальные и смелые для того времени идеи.

271

Мерови́нги — первая династия франкских королей, правившая с конца V до середины VIII века во Франкском государстве.

272

Пьер (ум. 1332), с 1307 архиепископ Лиона. Второй сын принца Пьемонта Тома III.

273

Графство Бургундия — средневековое графство, затем пфальцграфство, включившее в себя территории между Соной и горами Юра. К XI веку графство приобрело относительную самостоятельность, оставаясь в составе Священной Римской империи. С 1366 года за ним закрепилось название Франш-Конте — «вольное графство».

274

Жанна (ок. 1288 — 21 января 1330) — пфальцграфиня Бургундии с 1315 года, графиня Артуа с 1329 года, королева Франции и Наварры в 1316–1322 годах. Старшая дочь графини Маго Артуа и Оттона IV, пфальцграфа Бургундии.

275

Наполеон Орсини Франжипани (1263–1342) — итальянский кардинал с 1288 г., племянник папы Николая III, с 1288 г. кардинал-диакон.

276

Маттео Россо Орсини (ок. 1230 — 4 сентября 1305) — итальянский кардинал с 1262 г., племянник папы Николая III. Является автором нескольких работ по богословию.

277

Орден Грандмонта — католический монашеский орден, основанный около 1076 года в Лимузене.

278

Пьер де Беллеперш (Пьер де Брешар де Виллар, ок. 1230 г. — 17 января 1308) — епископ Осера. Хранитель королевской печати в 1306–1307 гг.

279

Бог знает, что сделали эти благоразумные люди,

Ибо избранный в этот день

Не пользовался доброй славой;

Я уверен, что каждый из них

Был принужден рукой тирана,

К всеобщим и множественным бедам.

Он был архиепископом из Бордо…

280

Жак де Моле́ (между 1244 и 1249 — 11 или 18 марта 1314) — двадцать третий и последний Магистр ордена Тамплиеров.

281

Туркопо́лы (от греч. Τουρκόπουλοι — «сыны Турок») — конные лучники из местного населения нанимавшиеся христианскими государствами Восточного Средиземноморья во время крестовых походов.

282

Готфрид IV Бульо́нский (ок. 1060 — 18 июля 1100) — граф Бульонский (1076–1096), герцог Нижней Лотарингии (1087–1096). Один из предводителей 1-го крестового похода 1096–1099 на Восток, после захвата Иерусалима был провозглашен правителем Иерусалимского королевства (с 1099), вместо королевского титула принял титул барона и «Защитника Гроба Господня» (лат. Advocatus Sancti Sepulchri).

283

Танкре́д де Отви́ль Тарентский (1072 — 5 или 12 декабря 1112) — князь Галилеи и Тивериады (1099–1101, 1109–1112), регент княжества Антиохия (1100–1103, 1104–1112), один из участников Первого Крестового похода.

284

Балдуин I Булонский (ок. 1060 — 2 апреля 1118) — граф Эдессы (1097–1100), король Иерусалима (1100–1118), брат герцога Готфрида Бульонского.

285

Раймунд IV Тулузский (ок. 1042 — 22 июня 1105) — граф Тулузы с 1094 года, маркиз Прованса и герцог Нарбонны. Один из главных участников 1-го крестового похода.

286

Гуго де Пейн (ок. 1070 — 24 мая 1136) — рыцарь из Шампани, первый великий магистр ордена тамплиеров (1119–1136).

287

Жак де Витри́ (ок. 1160 или 1170 — 1 мая 1240) — французский хронист, теолог и проповедник, монах-августинец, епископ Сен-Жан-д'Акр (1216–1228), кардинал Тускула (1228–1240), участник и вдохновитель Пятого крестового похода. Автор «Восточной истории», являющейся ценным источником о крестовых походах.

288

Гонорий II (в миру Ламберто Сканнабекки ди Фаньяно, 9 февраля 1060 — 13 февраля 1130) — Папа Римский с 15 декабря 1124 года по 13 февраля 1130 года.

289

Бернард Клервоский (1091 — 20 или 21 августа 1153) — французский средневековый богослов, мистик, общественный деятель, цистерцианский монах, аббат монастыря Клерво (с 1117 г.). Почитается Католической церковью как святой и Учитель Церкви.

290

Тибо IV Великий де Блуа, де Шампань (1093 — 10 января 1152) — граф Блуа с 1102, граф Шартра, Мо, Шатодена и Сансерра с 1102, граф Шампани с 1125 г.

291

Жоффруа де Сент-Омер — фламандский рыцарь; один из основателей Ордена тамплиеров. Согласно легенде, Гуго де Пейн, — первый Великий Магистр тамплиеров, — и Жоффруа были настолько бедны, что у них была одна лошадь на двоих, что породило знаменитое изображение на печати тамплиеров: двух рыцарей верхом на одном коне.

292

Генрих I, по прозвищу Бокле́рк (1068 — 1 декабря 1135) — король Англии из Нормандской династии (1100–1135) и герцог Нормандии (1106–1135).

293

Роберт де Краон (ум. 13 января 1147) — великий магистр Ордена тамплиеров с 1136 года.

294

Иннокентий II (в миру — Григорио Папарески деи Гвидониум, ум. 24 сентября 1143) — Папа Римский с 14 февраля 1130 года по 24 сентября 1143 года.

295

Евгений III (в миру — Бернардо Паганелли, ум. 8 июля 1153) — Папа Римский с 15 февраля 1145 года по 8 июля 1153 года. Первый из цистерцианцев на папском престоле, ученик Бернарда Клервосского, блаженный Римско-католической церкви.

296

Фульк V Молодой, граф Анжуйский (1089/1092 — 13 ноября 1143) — граф Анжу и Тура в 1109–1129 годах, граф Мэна в 1110–1129 годах, король Иерусалима с 1131 года.

297

Абу́-ль-Музаффа́р Атабе́к аль-Мали́к аль-Мансу́р Има́д ад-Дин Занги́ (1087 — 14 сентября 1146) — сельджукский военачальник, атабек Мосула (1127–1146) и Халеба (1127–1146), основатель династии Зангидов. За заслуги в борьбе с крестоносцами Занги получил почетные титулы Имад ад-Дин («Столп веры»), Зайн аль-Ислам («Краса Ислама»), аль-Малик аль-Мансур («Царь Победитель») и Назир Амир аль-Муминин («Опора владыки правоверных»).

298

Мелисенда (ок. 1101–11 сентября 1161) — королева Иерусалима с 1131 по 1153 год, регент своего сына в 1153–1161 годах. Мелисенда была старшей дочерью короля Иерусалима Балдуина II

299

Конрад III (1093 — 15 февраля 1152) — первый король Германии (1138–1152) из династии Гогенштауфенов, герцог Франконии (1116–1138).

300

Людовик VII Молодой или Младший (1120 — 18 сентября 1180) — французский король с 1137 года, из династии Капетингов.

301

Балдуин III (30 ноября 1130 — 10 февраля 1162) — король Иерусалимский с 1143 года. Сын и наследник Фулька и Мелисенды. Заняв престол еще ребенком, он изначально находился в тени своей матери Мелисенды, которую в итоге оттеснил от престола в ходе гражданской войны.

302

Бернар де Трамле (ум. 16 августа 1153) — 4-й великий магистр ордена Тамплиеров.

303

Амори́ I (1136 — 11 июля 1174) — граф Яффы и Аскалона, король Иерусалима с 1163 года.

304

Аль-Ма́лик ан-На́сир Сала́х ад-Дунийа́ ва-д-Дин Абу́ль-Муза́ффар Ю́суф ибн Айю́б ибн Ша́ди аль-Курди́, в русской и западной традиции Салади́н (1137 — 4 марта 1193) — султан Египта и Сирии, военачальник, мусульманский лидер XII века. Курд по происхождению. Основатель династии Айюбидов, которая в период своего расцвета правила Египтом, Сирией, Ираком, Хиджазом и Йеменом.

305

Балдуин IV Прокаженный (1161 — 16 марта 1185) — король Иерусалима с 1174 года.

306

Сибилла Иерусалимская (ок. 1160–1190) — королева Иерусалима с 1186 года. Дочь Амори I от первого брака, старшая сестра Балдуина IV. Была замужем за Вильгельмом де Монферрат п прозвищу "Длинный Меч", от которого родила сына, будущего короля Балдуина V. После смерти Вильгельма Сибиллу выдали замуж вторично — за Ги де Лузиньяна — так как она являлась наследницей трона, и ее положение необходимо было поддержать весомым супружеством.

307

Ги де Лузиньян (ум. 18 июля 1194) — французский рыцарь из семьи Лузиньянов, король Иерусалима в 1186–1192 годах (как соправитель жены Сибиллы), сеньор Кипра с 1192 года.

308

Жерар де Ридфор (ок. 1141 — 4 октября 1189) — великий магистр Ордена тамплиеров с октября 1184 по 4 октября 1189 года.

309

Ричард I Львиное Сердце (8 сентября 1157 — 6 апреля 1199) — английский король из династии Плантагенетов.

310

Жан де Бриенн (1170/1175 — 23 марта 1237) — король Иерусалима в 1210–1212 годах, император-регент Латинской империи с 1229 года. С 1212 по 1225 годы управлял Иерусалимским королевством в качестве регента при своей дочери Иоланте.

311

Изабелла II Иерусалимская она же Иоланта де Бриенн (1212 — 25 апреля 1228) — королева Иерусалима в 1212–1228 годах.

312

Тома Берар (ум. 1273) — великий магистр Ордена тамплиеров в 1256–1273 годах.

313

Аль-Малик аз-Захир Рукн ад-Дин Бейбарс аль-Бундукдари (1223 — 1 июля 1277) — мамлюкский султан Египта и Сирии (1260–1277) из династии Бахритов.

314

Гильом де Божё (ум. 1291) — великий магистр Ордена тамплиеров в 1273–1291 годах.

315

аль-Малик аль-Ашраф Салах ад-Дин Халиль ибн Калаун (ок. 1262 — 14 декабря 1293) — мамлюкский султан Египта с 1290 года из рода Бахритов.

316

Тибо Годен (1229 — 16 апреля 1292) — двадцать второй великий магистр Ордена тамплиеров в 1291–1292 годах.

317

Я не знаю, за дело или нет

Тамплиеры, без сомнения.

Все были схвачены королем Франции,

В октябре, на рассвете…

318

Поэтому Бог, Который видит все,

Сверг их с высот власти,

И они разбились, как кувшин.

Так произошло с тамплиерами,

Ибо они совершили слишком много зла,

Если верить словам многих,

Но не знаю, не клевещут ли они…

319

Гуго де Пейро (ум. после 1314 года) — рыцарь Ордена тамплиеров, командор и досмотрщик.

320

Жоффруа де Шарне (ок. 1251 — 11 или 18 марта 1314) — рыцарь Ордена тамплиеров и приор Нормандии.

321

Жоффруа де Гонневиль (ум. после 1314 года) — рыцарь Ордена тамплиеров, приор Аквитании.

322

Pastoralis praeeminentiae — булла, изданная папой Климентом V 22 ноября 1307 года всем христианским монархам в которой он приказал арестовать всех рыцарей-тамплиеров и конфисковать их имущество от имени церкви.

323

Беренже де Фредоль Старший (ок. 1250 — 11 июня 1323) — французский кардинал. Епископ Безье с 1294 по 1305. Декан Священной Коллегии Кардиналов с 1321 по 1323.

324

Этьен де Суизи (ум. 10 декабря 1311) — французский кардинал с 1305 г., с 1302 по 1304 год был хранителем печати, вице-канцлером короля Франции и канцлером Франции..

325

Филипп де Мариньи (ок. 1263–1316) — архиепископ Санса, единокровный брат коадъютора Ангеррана де Мариньи.

326

Ad providam Christi Vicarii (Попечением Наместника Христова) — название буллы Климента V от 2 мая 1312 г. о передачи собственности тамплиеров госпитальерам.

327

…сеньоры, по крайней мере,

Позвольте мне сложить руки

И к Богу вознесите мою молитву.

328

Чтобы все тем, кто оклеветал нас

Пришлось страдать за это.

329

Можно обмануть Церковь,

Но нельзя обмануть Бога.

Мне больше нечего сказать,

Кто хочет пусть скажет больше.

330

Гуго II де Бувиль (ум. 1304) — камергер и секретарем Филиппа IV, погиб в битве при Монс-ан-Певель.

331

Монфоко́н — огромная каменная виселица, построенная в XIII веке к северо-востоку от Парижа, во владениях некоего графа Фалькона (Фокона). Получила прозвище Montfaucon (от фр. mont — гора, и фр. faucon — сокол, буквально «Фоконова (Соколиная) гора»). Одновременно на Монфоконе могло быть повешено до 45 человек. До наших дней не сохранилась.

332

Людовик I де Дампьер (ум. 24 июля 1322), граф Невера с 1280, граф Ретеля с 1290.

333

Николя Кенье де Фреовиль (ок. 1250 — 15 января 1323) — доминиканец, кардинал-священник, казначей Коллегии кардиналов (1312–1313).

334

Генрих VII (ок. 1275 — 24 августа 1313) — граф Люксембурга с 1288 года, король Германии (римский король) с 27 ноября 1308 года, император Священной Римской империи с 29 июня 1312 года, из династии Люксембургов.

335

Совет, который король дал с трудом

Перед переходом из одного мира в другой,

Мир рушится…

336

После Пасхи, через две недели,

Как раз во вторник на этой неделе,

Климент, апостольский наместник,

Предстал пред высшим судом.

337

Так говорят о миледи Изабелле.

Чье сердце и лицо прекрасны.

Осмелюсь сказать откровенно,

Что это самая красивая женщина,

Лилия, роза, образец красоты:

Другой такой не найти.

338

«Роман о Ли́се» — сатирический памятник французской городской литературы конца XII–XIV века, состоящий из поэм-фаблио, именуемых «ветвями» (браншами). Главный герой — плут-лис по имени Рена́р.

339

Ибо Он возлюбил вас прекрасной любовью.

Она была самой красивой из красивых,

Как солнце затмевает звезды,

Благородная и мудрая леди Изабелла.

Ее отец красавец из красавцев,

Они равны по красоте

Прекрасное порождает прекрасное.

Король спас ее своей храбростью

Хотя многих он огорчил,

Но любовь заставила его действовать

Чтобы вернуть себя и свой народ.

340

Здесь начались истоки скандала,

Приведший в Мобюиссон;

Если бы они знали, что случиться

Сын и дочь, племянник и племянница.

341

Маргарита Бургундская (1290 — 30 апреля 1315) — номинальная королева Франции с 1314 по 1315 год. В 1314 году была уличена в супружеской неверности и заточена в крепость Шато-Гайар, где, скорее всего, была убита, когда ее мужу Людовику X понадобилось жениться вторично.

342

Жанна (ок. 1288 — 21 января 1330) — пфальцграфиня Бургундии с 1315 года, графиня Артуа с 1329 года, королева Франции и Наварры в 1316–1322 годах.

343

Оттон IV (1248 — 17/26 марта 1303) — пфальцграф Бургундии с 1279 года.

344

Бланка (1296 — апрель 1326) — номинальная королева Франции в 1322 году. В 1314 году была уличена в супружеской неверности и заточена в крепость Шато-Гайар. 19 мая 1322 года Папа дал разрешение на развод, так как королю Карлу IV необходимо было вступить в новый брак, чтобы обеспечить себя наследниками. В 1325 году Бланка была переведена из Шато-Гайара в замок Горей близ Кутанса. Через год по просьбе матери Бланка была переведена из тюрьмы в монастырь Мобюиссон, где приняла постриг в монахини. Бланка прожила в монастыре всего несколько месяцев, она умерла там же в возрасте тридцати лет, так как ее здоровье было подорвано тюремным заключением.

345

Роджер Мортимер (25 апреля 1287 — 29 ноября 1330) — 3-й барон Вигмор, лорд Мортимер с 1304 года, 1-й граф Марч с 1328 года; английский дворянин из рода Мортимеров, сыгравший ключевую роль в свержении короля Эдуарда II и после этого фактически правивший Англией на протяжении трех лет.

346

Филипп д'Онэ (ок. 1290/93 — 19 апреля 1314) — рыцарь родом из Нормандии, младший брат Готье д'Онэ, конюший графа Карла Валуа. Один из фигурантов дела о прелюбодеянии королевских невесток.

347

Готье д'Онэ (1288/91 — 19 апреля 1314) — нормандский рыцарь и конюший графа Пуатье, старший брат Филиппа д'Онэ. Один из фигурантов дела о прелюбодеянии королевских невесток.

348

Шато́-Гайа́р (фр. Château Gaillard, «Весёлый замок») — во Франции средневековая крепость в Нормандии, в 95 км от Парижа и 40 км от Руана. Построен английским королем Ричардом Львиное Сердце в 1196–1198 гг.

349

Тогда их жизнь была окончена,

Тела брошены собакам и диким зверям.

350

Ранее я рассказал,

Об этом без сомнения рыцаре,

Вышеозначенном Ангерране,

Он был очень известен в королевстве,

Он был любимчиком короля Филиппа,

Никто не осмеливался возразить ему;

Все делалось по его желанию.

Для партии которую он возглавлял.

Король делал все;

Правительство было под его рукой.

Никто не мог пойти к королю Филиппу

Не мог с ним разговаривать,

Если не было на то его воли.

351

Именно он заключил договор

С Фландрией вопреки жертвам

на которое пошло королевство.

352

Был он тем, кто создавал кардиналов,

Держал в руках нити управления Папой,

При нем мелкие клирики стали прелатами.

Он назначал настоятелей, аббатов и монахов,

И в землях Экуи

Имел ренты и большие поместья

Которые не все достались от предков.

353

Все соглашения и заключенные перемирия,

Которые во Фландрии были сделаны,

В прошлые времена, были заключены

За взятку в двести тысяч

Фунтов а может быть и больше,

За что его все ненавидят.

354

Она была организована в том же году,

Ведь с тех пор, как было заключено перемирие

Прибыли возы и повозки,

Вызвавшие большие беспорядки;

Когда это стало известно,

Полотна из Фландрии в Эскуи

Были привезены на его ярмарку.

Всем хорошо было известно,

Что такой подарок был сделан ему

За перемирие, которое он заключил.

Это произошло таким образом.

И нанесло ущерб королевству, как гласит молва,

Вся прибыль досталась Ангеррану.

355

Мы знаем

И по слухам, и по разговорам,

Шерстоделы, которые пришли

Придворными мастерами становятся,

Кто шьет, подстригает и режет,

Все добрые обычаи уничтожены…

Крестьяне, злодеи, адвокаты

Стали господами.

356

Они от королевства своего ничего не требовали

Не просили и не принимали,

Но он своих в основном притеснял.

357

Вся Франция пылает гневом.

Король, у тебя все есть,

В твои руки попало

Все серебро и золото тамплиеров

Которое хранится в вашей казне,

От евреев и ростовщиков

А от лангобардов — крупные денарии.

Налоги и сборы были повышены,

И все были взысканы.

358

Вы только и делаете, что охотитесь на оленей,

Оставьте охоту и посмотрите

На похоть своих советников,

Их дома богаты и красивы.

359

Так что вы увидите, как позорно

В стране все идет своим чередом,

За что вас обвиняют и ненавидят.

360

Собрались бароны Франции;

И все вместе согласились,

А также Франции и Пикардии,

С теми, кто в Нормандии,

А также из Бургундии и Шампани,

Из Анжу, Пуату, Бретани,

Из Шартр, Перша, Мэна,

Из Оверни и Гаскони,

Из всего королевства Франция.

И говоря, что такие страдания

Люди больше долго

Терпеть не могут…

361

Cahiers de doléances (или просто Cahiers, как их часто называли) представляли собой списки требований, составленные каждым из трех сословий Франции в период с марта по апрель 1789 года, когда началась Французская революция.

362

Я расскажу вам свежие новости

Что будет хорошо и красиво.

Они поблагодарили короля

А потом разошлись.

Король не хотел больше ждать:

Депутаты заставили его уступить,

Уменьшив размеры, субсидий.

С тех пор о них ничего не слышно,

И с Божьей помощью больше, не будет.

363

Янсени́зм (лат. Iansenismus) — религиозное движение в католической церкви XVII–XVIII веков, осужденное со временем как ересь. Подчеркивало испорченную природу человека вследствие первородного греха, а следовательно — предопределение и абсолютную необходимость для спасения божественной благодати. Свободе выбора человеком убеждений и поступков янсенисты не придавали решающего значения.

364

«Страсти Господни» — особая служба, на которой последовательно читается одно из четырех Евангелий, начиная с прощальной беседы Христа с учениками после Тайной Вечери и заканчивая погребением Господа во гробе.

365

В апреле 1313 г.

366

Ибо Иисус Христос

Дает нам знать

Что покойный

Являлся антихристом.

Его больше нет,

Правление его коротко…

367

Пьер де Латилли (ум. 15 марта 1328) — епископ г. Шалон, в 1313–1315 гг., занимал должность хранителя королевской печати.

368

Этьен де Морне (ум. 1332) — хранитель королевской печати в 1315–1316 гг.

369

Рауль I де Прель (ок. 1270–1331) — сеньор де Лизи, французский юрист, советник королей Филиппа IV, Филиппа V, Карла IV.

370

Клеменция Венгерская (8 февраля 1293 — 12 октября 1328) — королева Франции и Наварры с 19 августа 1315 г.

371

Робер де Куртенэ (1251–1324) — архиепископ Реймса с 1299 г.

372

Жанна II Французская (28 января 1312 — 6 октября 1349) — королева Наварры с 1328 г., титулярная графиня Шампани и Бри с 1317 г.

373

Жан I (1275 — 3 июля 1334) — граф Форе с 1278 года.

374

Фьеф, также феод, лен — земли (реже — фиксированный доход или право на получение дохода), пожалованные вассалу сеньором в пользование и распоряжение ими, осуществлялось на условиях несения вассалом военной, административной или придворной службы в пользу сеньора.

375

Салический закон (лат. Lex Salica) — свод обычного права германского племени салических франков, одна из наиболее ранних и обширных варварских правд. Древнейший текст памятника, записанный на вульгарной латыни, был создан в начале VI века и состоял из 65 глав («титулов»), содержавших преимущественно перечисление штрафов за правонарушения и изложение различных процессуальных процедур; ряд правил регулирует семейные, вещные, обязательственные и наследственные отношения.

376

Иоанн I Посмертный (15 ноября 1316 — 20 ноября 1316).

377

Иоанн XXII (в миру — Жак д'Юэз, 1244 или 1249 — 4 декабря 1334) — Папа Римский с 7 августа 1316 года по 4 декабря 1334 года.

378

Фратичелли (итал. — «братцы») — еретическая секта итальянских монахов-францисканцев, выделившаяся из движений монахов-петроиоаннитов и спиритуалов.

379

Спиритуалы (от лат. spiritualis, духовный), или «мужи духа» — во францисканском ордене периода XIII — первой половины XIV века различные группы монахов выступавшие против большинства, за строгое соблюдение первоначального правила их общины.

380

Бегарды (лат. begardi) — религиозное движение, возникшее в конце XIII века. Объединяло мужчин из низших слоев общества. Некоторые общины бегардов объединялись в конгрегации с единой структурой и единым управлением. По социальному составу — ремесленники.

381

Крестовые походы пастушков — антифеодальные восстания XIII–XIV вв. в Южных Нидерландах и Франции. Первый из них состоялся в 1251 году во время седьмого крестового похода, второй имел место в 1320. Походы получили такое название в связи с тем, что предводители восстаний считали себя «пастырями (пастухами) божьими».

382

Мария Люксембургская (1305–1324) — королева Франции в 1322–1324 гг.

383

Жанна д'Эврё (1310 — 4 марта 1371) — королева Франции в 1325–1328 годах, дочь Людовика Французского, графа д'Эврё, единокровного брата короля Филиппа IV Красивого.

384

Эдуард I Либерал (8 февраля 1284 — 4 ноября 1329) — граф Савойи, Аосты и Морьена с 1323 года.

385

Гиг V де ла Тур дю Пэн (1309 — 26 августа 1333) — дофин Вьеннуа (под именем Гиг VIII).

386

Дофине был продан Филиппу VI Валуа при условии, что он станет апанажем старшего сын короля Франции, который с тех пор носил титул дофина.

387

Бастида (фр. bastide) — небольшие оборонительные укрепления на юге Франции в XII–XIV столетиях.

388

Эдмунд Вудсток (5 августа 1301 — 19 марта 1330) — 1-й граф Кент с 1321 г.

389

Людовик I Неверский (ок. 1304 — 25 августа 1346) — граф Фландрии с 1322, граф Невера (Людовик II) с 1322, граф Ретеля с 1328 из дома Дампьер, сын Людовика I, графа Невера, и Жанны, графини Ретеля.

390

Филипп VI де Валуа (1293 — 22 августа 1350) — король Франции с 1328 года, родоначальник династии Валуа на французском престоле.

391

«Большие французские хроники» (фр. Grandes Chroniques de France) или «Хроники Сен-Дени» — летописный свод истории французской монархии начиная со времен ее возникновения. Создавались с начала XI до конца XV в., важный источник, содержащий сведения о политической истории Франции. «Хроники» охватывают времена Меровингов, Каролингов и Капетингов, начинаясь с легендарных времен — истории троянцев, считавшихся прародителями французов.

392

Жюль Мишле́ (21 августа 1798 — 9 февраля 1874) — французский историк и публицист, представитель романтической историографии, автор глубоко субъективных трактатов об истории, обществе и природе, написанных ярким, взволнованным языком. Автор термина «Ренессанс» («Возрождение»).

Content

Жорж Бордонов
Филипп IV Красивый
1285–1314
"Железный король"
Книжная серия
"Короли, создавшие Францию"

Предисловие

Часть первая Отец Филиппа Красивого

I. Филипп III Смелый

II. Европейская шахматная доска

III. Сицилийская вечерня

IV. Арагонский крестовый поход

Часть вторая Англия

I. Филипп IV Красивый

II. Эдуард I Английский

III. Франко-английская дуэль

IV. Король, который ныне царствует

Часть третья Папа Римский

I. Целестин V

II. Булла "Clericis laicos"

III. "Romana mater Ecclesia"

IV. Юбилей 1300 года

V. Бернар де Саиссе

VI. Ассамблея 1302 года

VII. Нападение на Ананьи

Часть четвертая Фландрия

I. Ги де Дампьер

II. Фюрне и Лилль

III. Брюггская заутреня

IV. "Битва золотых шпор"

V. 1303 год, переломный год

VI. Монс-ан-Певеле

VII. Атисский мирный договор

Часть пятая Железный король

I. Королевское окружение

II. Чего хочет король, того хочет закон

III. Правосудие

IV. Серебряная рана

V. Универсальное государство?

Часть шестая Тамплиеры

I. Климент V

II. Краткое изложение истории ордена Тамплиеров

III. В октябре месяце, на рассвете

IV. Признания

V. Конец Ордена

Часть седьмая Конец Капетингов

I. Ангерран де Мариньи

II. Королевские невестки

III. Лиги

IV. Князь мира сего пришел

V. Сыновья Филиппа Красивого

VI. Ложная загадка

Архитектура истории

Библиография

Иллюстрации

Примечания