Альтшулер Борис Львович

Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее

Борис Альтшулер

Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее

Условные обозначения:

Сахаров: цитаты из «Воспоминаний» [1] (в главах 1–26) и из «Горький, Москва, далее везде» [2] (в главах 27–32).

АДС, АД, А. С., АС – Андрей Дмитриевич Сахаров.

ЕГ – Елена Георгиевна Боннэр.

БА – Борис Альтшулер.

© Альтшулер Б. Л., 2021

© Сахаров А. Д., Боннэр Е. Г., наследники, 2021

© Издание, оформление

ООО «Издательство «Омега-Л», 2021

* * *

Благодарю за помощь и поддержку

Татьяну Янкелевич, Алексея Семенова,

Марину Сахарову-Либерман,

Бэлу Коваль и Екатерину Шиханович,

а также моих жену Ларису Миллер

и сына Илью Альтшулера

как первых увлеченных читателей этой книги.

Борис Альтшулер

Предисловие

«Будущее не определено. Важно только то, что уже произошло»

Помимо детства и юности, жизнь Андрея Дмитриевича Сахарова (21 мая 1921 г. – 14 декабря 1989 г.) четко делится на два периода. Двадцать лет (1948–1967) он посвятил созданию термоядерного оружия, и последующие двадцать два года (1968–1989) – общественная, правозащитная деятельность с целью спасения человечества от термоядерного всесожжения.

Сахаров: «Сегодня термоядерное оружие ни разу не применялось против людей на войне. Моя самая страстная мечта (глубже чего-либо еще) – чтобы это никогда не произошло, чтобы термоядерное оружие сдерживало войну, но никогда не применялось» [1].

Фундаментальная физика всегда была объектом преклонения А. Д. Сахарова на протяжении всей его жизни. «Я чувствовал себя посланцем богов» – Сахаров о своем первом докладе по квантовой теории поля в Теоротделе ФИАНа в 1945 г. И хотя эти его работы выполнены, по выражению самого Сахарова, «на обочине» [3] занимавших все его время оборонных и общественных задач, некоторые из них стали началом научных направлений, актуальных и сегодня – через 50–70 лет после их опубликования.

Я был знаком с Сахаровым более двадцати лет и могу свидетельствовать: по сравнению с ним большинство из нас конформисты. Его мозг был открытой системой, всегда готовой к творческому анализу новой информации и поиску принципиально новых подходов. Чего у него не было совсем, так это взрослого консерватизма. Столь, увы, знакомое отношение к собеседнику «сверху вниз» по причине разницы в возрасте или разницы (в случае Сахарова колоссальной) в положении – это не про Андрея Дмитриевича Сахарова. Поэтому и общаться с ним было интересно.

Небудничность в самой прозаической обстановке – это, пожалуй, основное впечатление, возникавшее при общении с Сахаровым. В любой момент он среди общего шумного разговора мог начать говорить о физике: теория струн, стрела времени, новости астрофизики. Мог предложить решить задачу или прочитать недавно сочиненное им шуточное стихотворение.

В любой ситуации – ясное ощущение масштаба происходящего. О таких людях говорят: руки в земных делах, а голова в небе. Никогда не видел его раздраженным, суетящимся, не видел, как нервничает.

Революции в представлениях о реальности знаменуются приходом гения, идеи которого меняют всю систему общепринятых понятий и, как правило, первоначально не принимаются либо даже встречаются в штыки. Сахаров совершал такие «революции сознания» постоянно, причем добивался трансформации не только сознания, но и самой реальности. В этом и состоит «чудо Сахарова». Но как его не понимали!

«Скучно без Сахарова. Бывало, скажет что-нибудь, и все внутри протестует и возмущается. А через какое-то время смотришь – верно было сказано и вовремя. Ломал стереотипы», – слова сравнительно молодого коллеги Сахарова по Теоротделу ФИАНа, сказанные вскоре после смерти Андрея Дмитриевича.

«У него (Сахарова) есть прекрасное свойство. К любому явлению он подходит заново, даже если оно было двадцать раз исследовано, и природа его двадцать раз установлена. Сахаров рассматривает все, как если бы перед ним был чистый лист бумаги, и, благодаря этому, делает поразительные открытия», – говорил учитель Сахарова Игорь Евгеньевич Тамм (М. Ромм. Чистота видения. «Экран», 1964, изд-во «Искусство», М. 1965, с. 133).

И в науке, и в общественной деятельности способ мышления Сахарова был одинаков, но в науке все протекало «бескровней». Исходя из некоторой общей и для него достаточно бесспорной идеи, он делал конкретные и весьма неожиданные конструктивные выводы. И вот этот переход – об общего к конкретному и через детали к «срабатыванию всей конструкции», то есть к решению проблемы, – был поначалу почти никому не понятен, действия Сахарова представлялись наивными, нелепыми и зачастую вызывали раздражение. Сахаров был успешным «инженером-конструктором» и при решении «бомбовых» задач, и в вопросах смягчения угрожающей концом света международной напряженности, и при спасении конкретного человека.

Теперь несколько замечаний о судьбе и свободе воли. В одном из писем Андрея Дмитриевича, полученном мной из Горького в 1982 г., он, говоря о науке, в частности, пишет: «…ну ладно, подождем. Будущее покажет, кто прав, покажет всем нам и многое другое. К счастью, будущее непредсказуемо, а также (в силу квантовых эффектов) – и не определено».

Здесь не только констатация вероятностного характера законов квантовой теории, и относится сказанное не только к науке. И в истории, и в личной судьбе будущее не только непредсказуемо, но в каждый данный момент оно просто не существует: возможны разные сценарии, в том числе и с прямо противоположными результатами. Выживет человечество или нет, погибнет данный политзаключенный или нет и т. п. – результат может зависеть от личных усилий, от личного действия (или бездействия) сейчас. С этим непреходящим чувством ответственности жил Сахаров. Тем более что он ясно понимал ужас ситуации, знал, что падение человеческой цивилизации в бездну может произойти в любой момент. Насколько он был прав, подтверждают сравнительно недавно рассекреченные в США и в РФ эпизоды, когда мир был на грани гибельного обмена термоядерными ударами между СССР и США (см. главу 11).

Куда идет История? Сахарова мало интересовали гадания «что будет?» – он сам творил это будущее. Есть ли законы у Истории, или она, как правило, почти в каждый момент находится в точке бифуркации, то есть математической непредсказуемости? (Этот образ, характеризуя положение в стране, использовал Сахаров в своем выступлении в ФИАНе 11 декабря 1989 г., за три дня до кончины.) «Важно только то, что уже произошло», – ответил мне Андрей Дмитриевич на вопрос: «Что будет?» Разговор происходил в 1977 г., после ареста Орлова, Гинзбурга, Щаранского и других членов Московской Хельсинкской группы. «Важно только то, что уже произошло», а «будущее не определено» и «оно творится всеми нами в нашем бесконечно сложном взаимодействии». Такова внутренняя установка Сахарова.

Ныне рассекреченные документы Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР, приводимые в книге, говорят об удивительной вещи: к мнению Сахарова прислушивались на самом верху, его предложения формировали глобальную политику, и не только в сфере планирования развития ракетно-ядерных вооружений, как это имело место в его «бомбовый» период. Оказывается, его запущенная в самиздат, изъятая при негласных обысках и представленная КГБ в Политбюро объемная брошюра «Размышления…» 1968 г. была еще в июне 1968 г. (за месяц до публикации за рубежом) не только внимательно изучена Генеральным секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежневым и по его указанию другими членами Политбюро, но существенно повлияла на международную политику СССР. Отсюда договор СССР – США 1972 г. об ограничении противоракетной обороны, политика «разрядки», принятый по предложению СССР Хельсинкский акт 1975 г. с его правозащитной «третьей корзиной».

А если власть имущие игнорировали его предложения (а они игнорировали все предложения по либерализации – гуманизации внутренней политики СССР), то Сахаров не отступал, а только наращивал усилия, изыскивая новые и новые способы давления – с разных сторон в одну точку, достигая кумулятивного эффекта и добиваясь победы хотя бы в малом, хотя бы в конкретном частном случае. И такие неординарные победы неизбежно меняли нечто в самой структуре власти неуступчивого тоталитарного государства, приближая перестройку.

Настойчивость, целеустремленность Сахарова наглядно видны и в последний год его жизни, когда он стал политиком (главы 30–32). Эти усилия Сахарова актуальны и сейчас – см. в эпилоге п. «Сахаров и наше непростое сегодня…».

И еще несколько частных замечаний, возможно объясняющих, почему Сахаров в его общественной деятельности был столь эффективен. Его выступления – не речь пророка, провозглашающего истины в конечной инстанции, а всегда приглашение к размышлению.

Сахаров пишет, что ему близка позиция польского философа Лешека Колаковского, и поясняет: «Это тайное сознание противоречивости мира… Это постоянное ощущение возможности собственной ошибки, а если не своей ошибки, то возможной правоты противника».

И еще цитата: «Самое удивительное в Сахарове, то, что “he is not angry” (“он не сердитый”)», – сказал мне американский физик Джереми Визнер, когда мы вышли с ним после вечера, проведенного у Сахаровых на улице Чкалова. «Он не сердитый» – удивительно точно и по-американски лаконично сказано.

Не менее точно и лаконично отношение Сахарова к людям определила его друг, правозащитник, математик Татьяна Великанова – всего два слова: «Презумпция порядочности». Уважительное отношение, надежда увидеть человеческое в любом человеке. И никогда, ни в одном из заявлений и документов Сахарова, даже в самых критических, мы не увидим того, что называется «переход на личности». Может быть, в этом одна из причин, почему к голосу Сахарова прислушивались руководители государств.

И в заключение этого предисловия – о Сахарове словами его друзей:

«С первыми сказками бабушки, со звуками пианино, на котором играл отец, со стихами и книгами воспринимал Андрей ту духовную культуру, из которой выросли его представления о добре и зле, о красоте и справедливости.

Мы несколько раз слышали, как он читал наизусть Пушкина, тихо, почти про себя: “Когда для смертного умолкнет шумный день…” Он сказал однажды: “Хочется следовать Пушкину… Подражать гениальности нельзя. Но можно следовать в чем-то ином, быть может, высшем…”

Говорили о том, как Пастернак восхищался Нобелевской речью Камю, и Андрей Дмитриевич заметил: “Это по-пушкински, это – пушкинский кодекс чести…”

Вдвоем с братом Юрием они по-юношески азартно, перебивая друг друга, читали вслух “Перчатку” Шиллера и вспоминали свою детскую игру: один “мычал” ритм, а другой должен был угадать, какое стихотворение Пушкина тот задумал.

С Еленой Боннэр и Андреем Сахаровым мы познакомились в 1971 году на поэтическом вечере Давида Самойлова в Доме писателей. С тех пор мы нередко вместе читали стихи Пушкина, Тютчева, Ал. Конст. Толстого, Ахматовой, Арсения Тарковского, Самойлова, слушали песни Окуджавы и Галича.

Не только духовные традиции прошлого, не только литература воспитывали мироощущение Сахарова. Он был сыном своего времени. Школьником, студентом, молодым ученым, участвуя в разработке атомного оружия, он верил в идеалы социализма, верил в праведное величие своей страны. Но именно потому, что он верил глубоко, искренне и чисто, он тем острее воспринимал пропасти между идеалом и действительностью и, созревая, тем мучительнее пережил крушение юношеской веры.

В 1978 году в интервью газете “Монд” о десятилетии Пражской весны он сказал, что в то время начался решающий перелом в его судьбе. В июле 1968 года он впервые опубликовал меморандум о мирном сосуществовании двух общественных систем.

Сто лет тому назад Достоевский в речи о Пушкине сказал: “Быть настоящим русским значит быть всечеловеком”. Сегодня это вновь подтверждает Андрей Сахаров» (Лев Копелев и Раиса Орлова в юбилейном – к 60-летию – «Сахаровском сборнике» 1981 г. [4]).

* * *

«Готовя эту статью, я размышлял о Сахарове и о нашей действительности.

Вот к каким выводам я пришел.

Ленин расколол мир на два антагонистических враждебных лагеря: на страну социализма и страны не социализма – и провозгласил беспощадное кровавое насилие основой большевизма, основой политики реализации абстрактной гипотезы о возможности построения коммунизма и пути к нему через социализм.

Сахаров первый понял, или, во всяком случае, первый во весь голос сказал, что в наш век термоядерного оружия это противостояние грозит внезапным уничтожением всего живого на Земле, и указал выход.

Борьба за права человека, которую он развил, это не филантропическое занятие досужих интеллигентов, а борьба за превращение нашей страны из диктатуры в демократическое открытое общество, борьба за международное доверие, преодоление конфронтации, за путь к разоружению.

Насилию он противопоставил добро в жизни общества.

Он – гигант-естествоиспытатель и мыслитель, познавший явления природы, ведущие к управляемому ядерному синтезу и к рукотворному термоядерному взрыву неограниченно большой мощности, развивший глубинное понимание законов космологии, происхождения и развития Вселенной, – так же глубоко постиг и закономерности жизни общества, указав пути преодоления катаклизма всеобщей гибели, все еще угрожающей человечеству из-за преступных действий и речей реакционной части КПСС и номенклатуры, которых мы являемся свидетелями» (Игорь Николаевич Головин, физик-экспериментатор, коллега Сахарова по разработке установок управляемой термоядерной реакции; см. [5]; статья написана в 1990 г.).

* * *

«Очень скоро мы все стали понимать, что у нас появился очень одаренный человек. Его спокойная уверенность, основанная на непрерывной работе мысли, вежливость и мягкость, сочетавшиеся с твердостью в тех вопросах, которые он считал важными, ненавязчивое чувство собственного достоинства, неспособность нанести оскорбление никому, даже враждебному ему человеку, предельная искренность и честность проявились очень скоро» (Евгений Львович Фейн-берг, сотрудник Отдела теоретической физики ФИАН в 1938–2005 гг., в книге [5]).

Структура книги (кратко о ее шести разделах)

Том первый «От водородной бомбы до Нобелевской премии мира»

Раздел I, предварительный (1921–1947), к теме «Сахаров и власть» непосредственного отношения не имеющий. Начинается он с предков

Сахарова; тут надо отметить работу Елены Боннэр, проведшей после смерти Сахарова полномасштабное исследование его родословной. Также в этом разделе – о детстве, семье, первые три довоенные года учебы в МГУ, война и приказ отправить на доучивание студентов-физиков старших курсов, Ашхабад, патронный завод в Ульяновске, первые изобретения и встреча с Клавой Вихиревой («Алексей Иванович благословил нас иконой, перекрестил, сказал какие-то напутственные слова.

Потом мы, взявшись за руки, бежали через поле, на другой стороне которого были райсовет и ЗАГС»), вызов в аспирантуру ФИАНа и три года занятий любимой фундаментальной физикой.

Раздел II «Бомба и власть. 1948–1967» – о первом чуде Сахарова, когда обыкновенный научный сотрудник стал центральной фигурой советского термоядерного проекта, значимой для всех сменявших друг друга лидеров СССР. Здесь же о первых неизбежных конфликтах с этой властью.

Раздел III «Спасение человечества и права человека. 1968–1975» – от «Размышлений» 1968 г. до Нобелевской премии мира 1975 г. Результатом деятельности Сахарова и его друзей-правозащитников стало историческое чудо: права человека обрели статус значимого фактора мировой «большой политики». Предложения Сахарова внимательно изучаются руководством СССР, некоторые реализуются, другие, касающиеся гуманизации и либерализации внутренней политики, игнорируются, сам Сахаров подвергается травле в советских СМИ, но при этом удивительным образом остается неприкосновенным. В эти годы: смерть Клавы Вихиревой (март 1969 г.) и брак с Еленой Боннэр (январь 1972 г.)

(«…наши с Люсей жизненные пути слились, дальше о них можно рассказывать вместе»), в 1975 г. Нобелевская премия мира.

Том второй «Правозащита и политика: непрошедшее прошлое»

Раздел IV «Будни правозащиты, “закручивание гаек” и ссылка, афганская война и безумство европейской ядерной гонки. 1976–1984». Эти годы вмещают много невероятных событий. И снова Сахаров – неразрешимая проблема для советской власти. Парадокс: решение Политбюро ЦК КПСС о ссылке Сахарова «в целях предупреждения… его преступных контактов с гражданами капиталистических государств» (январь 1980 г.), ставшее фикцией, поскольку Елене Боннэр было разрешено ездить из Москвы в Горький и обратно (до мая 1984 г.). В этот же период – эпопея написания и спасения «Воспоминаний» Сахарова, ставших основой и этой книги.

Раздел V «Перестройка. 1985–1988». Длительные голодовки: «…я не хочу быть живым трупом». Снова победа, возвращение из ссылки (декабрь 1986 г.). Сахаров и два чуда перестройки.

Раздел VI «Сахаров – публичный политик: уроки на настоящее и будущее. 1989 г.». Задача: как вытащить страну из тоталитарной бюрократической трясины, «народ оказался живым».

В эпилоге – о возможных причинах смерти Сахарова, всенародное прощание, религиозность Сахарова и Эйнштейна, Сахаров и наше непростое сегодня, Сахаров о молодежи.

Б. Альтшулер, февраль 2021 г.

Том 1

От водородной бомбы до Нобелевской премии мира

Раздел I. Начало:

Семья, детство, учеба,патронный завод, чистая наука.

1921–1947

Глава 1. 1921–1937

Родители, предки, П. Н. Лебедев, детство, книги, опыты, школа

Сахаров:

«Моя мама Екатерина Алексеевна (до замужества Софиано) родилась в декабре 1893 года в Белгороде. Мой дедушка Алексей Семенович Софиано был профессиональным военным, артиллеристом… Среди его предков были обрусевшие греки – отсюда греческая фамилия Софиа-но… После японской войны вышел в отставку со званием генерал-майора, потом вновь вернулся на действительную службу в 1914 году… Никогда не болея, он скоропостижно скончался в возрасте 84-х лет в 1929 году. Это была первая смерть родственника в моей жизни, но проблема смерти уже и до этого волновала меня – она казалась мне чудовищной несправедливостью природы…

Семья отца во многом отличалась от маминой. Дед отца Николай Сахаров был священником в пригороде Арзамаса (село Выездное), и священниками же были его предки на протяжении нескольких поколений. Один из предков – арзамасский протоиерей».

Из воспоминаний Н. Н. Райковской (1865–1950), сестры деда А. Д. Сахарова, об их отце, прадеде Андрея Дмитриевича, Николае Ивановиче Сахарове (воспоминания написаны в 1948 г., [6], с. 241–261):

«…Теперь перехожу к своей родной семье. Прежде всего с любовью и глубоким уважением остановлюсь на светлых образах своих отца и матери. Это были в полном смысле слова хорошие люди. Свою сознательную жизнь они начали в светлую эпоху шестидесятых годов, лучшее время царской России, и прожили свою долгую жизнь по ее заветам, скромно и просто, без заскока в сторону и отклонений, отнюдь не придавая особого значения своему труду и честному отношению к людям.

Отец начал свою духовную карьеру 19 лет… Он был и оставался до конца дней своих очень добродушным и скромным человеком. В его молитвеннике, который он всегда носил с собой везде в кармане, была надпись на первой странице: “Никого не оскорбляй”. Как я понимаю, это значило: не делай никому скорби, горя. Таким он был и таким оставался в памяти знавших его. Не помню, чтобы он много читал, скорее, как говорится, “почитывал”. О политике он говорил обычно мало. Ретроградом не был. Помню, нам, уже подросткам, с мастерством и сочувствием читал “Письма к тетеньке” Салтыкова-Щедрина в “Отечественных записках”, и как он был огорчен и возмущен, когда журнал этот в 1884 году закрыло правительство. Любил он Лескова и его “Соборян”. В “Анне Карениной” особенно высоко ставил тип Левина. Но вообще Толстого не особенно любил за его толкование религии и опрощение. Кажется мне, он считал все это: и непротивление злу, богоискание, отщепенство от церкви и потому и шитье обуви просто блажью и объяснял гордостью. Сам он был простой и предпочитал простоту.

Он и умер так же спокойно и просто в 1916 году, не причиняя никому хлопот и беспокойства, как жил… Хоронили его удивительно и как-то особенно хорошо. У него, этого немудрого старика, было много духовных детей: за несколько лет перед тем Нижегородское городское и пригородное духовенство выбрало его духовником».

Сахаров:

«Мой дед Иван Николаевич Сахаров был вторым ребенком в семье (1860–1918. – Ред.) и единственным, получившим высшее (юридическое) образование. Дед уехал из Арзамаса учиться в Нижний (Нижний Новгород), в ста километрах от Арзамаса. (Моя высылка в Горький как бы замыкает семейный круг.) Иван Николаевич стал популярным адвокатом, присяжным поверенным, перебрался в Москву и в начале века снял ту квартиру, где позже прошло мое детство. Этот дом принадлежал семейству Гольденвейзеров, ставших впоследствии родственниками Сахаровых. Александр Борисович Гольденвейзер – знаменитый пианист, в молодости был близок к Льву Николаевичу Толстому, толстовец, женат на Анне Алексеевне Софиано, сестре моей мамы; он стал моим крестным.

Мой дед был человеком либеральных (по тем временам и меркам) взглядов. Среди знакомых семьи были такие люди, как Владимир Га-лактионович Короленко, к которому все мои родные питали глубочайшее уважение (и сейчас, с дистанции многих десятилетий, я чувствую то же самое), популярный тогда адвокат Федор Никифорович Плевако, писатель Петр Дмитриевич Боборыкин…[1]

После революции 1905 года он был редактором большого коллективного издания, посвященного ставшей актуальной тогда в России проблеме отмены смертной казни… Эта книга, которую я читал еще в детстве, произвела на меня глубокое впечатление. По существу, все аргументы против института смертной казни, которые я нашел в этой книге (восходящие к Беккариа, Гюго, Толстому, Короленко и другим выдающимся людям прошлого), кажутся мне не только убедительными, но и исчерпывающими и сейчас. Я думаю, что для моего деда участие в работе над этой книгой явилось исполнением внутреннего долга и в какой-то мере актом гражданской смелости.

В возрасте около 20 лет И. Н. Сахаров женился на 17-летней девушке, Марии Петровне Домуховской, моей будущей бабушке – “бабане”, как ее звали внуки. Она была круглой сиротой, училась в пансионе около Смоленска, там она жила лето и зиму. Я помню ее рассказы о детстве, очень живые и бесхитростные».

Елена Боннэр (из книги «Без корня и полынь не растет» [7]):

«Родители матери Андрея Сахарова – Алексей Семенович Софиано и Зинаида Евграфовна Муханова. Ее отец Евграф Николаевич Муханов, отставной штабс-капитан, уездный предводитель дворянства, происходил из старинного, широко разветвленного рода Мухановых (Тверская линия)…

Предки Андрея Сахарова со стороны его отца известны с XVIII века. Его прапрадед протоиерей Иоанн Иосифович (Осипович) фамилию Сахаров получил при поступлении в Нижегородскую духовную семинарию – “по усмотрению ее Начальства”. Существует легенда, что мальчик пришел в Нижний Новгород пешком и принимавший его преподаватель семинарии сказал: “Какой же ты чистенький и беленький, как сахарок, вот и быть тебе Сахаровым”.

* * *

Мария Петровна происходила из древнего дворянского рода Дому-ховских. Первые записи об их службе при дворе относятся к 1655 году, и они внесены в 6-ю часть родословных книг дворян Смоленской губернии…

Начиная с 1915 года Иван Николаевич неоднократно бывал на фронте как уполномоченный во врачебном отряде, созданном на средства В.А. Морозовой. В эти же годы Мария Петровна входила в Совет попечителей по организации приютов для детей, потерявших семьи во время войны. А старшая дочь Сахаровых Татьяна работала медсестрой в военном госпитале».

Сахаров:

«Мой отец Дмитрий Иванович Сахаров был четвертым ребенком. Он родился в 1889 г. в деревне Будаево Смоленской области, где у бабушки и дедушки был дом, оставшийся от бабушкиных родителей… Папа больше всего любил природу средней полосы, только она его не утомляла, хотя взрослым любил также туристские походы в горы (не альпинистские), был несколько раз в Крыму, очень много раз на Кавказе, два раза – на Кольском полуострове. В 1933 году он прилетел с Кавказа на трехмоторном самолете “Юнкерс” – тогда это было внове, и он боялся рассказать об этом маме, чтобы не напугать ее задним числом. В туристском походе папа познакомился с И. Е. Таммом. Это впоследствии, наверное, сыграло свою роль в том, что я попал к И. Е. в аспирантуру…

* * *

Еще до гимназии папа стал учиться играть на рояле, каждый день он по несколько часов проводил за игрой. Он был принят в Гнесинское училище и окончил его с золотой медалью. Фамилия “Сахаров” – до сих пор на мраморной доске в училище в числе лучших выпускников-медалистов… Он не стал профессиональным музыкантом, но всю жизнь играл “для себя”, в молодости и в последние годы (уже выйдя на пенсию) сочинял музыку. Папа сочинил несколько романсов, один из них на слова Блока. Папа, как и его сестра Таня, всю жизнь любил стихи Блока – для них это было какое-то выражение духовного мира их молодости…

После гимназии папа пошел в медицинский институт, занимался вполне успешно, но потом перешел на физико-математический факультет Московского университета и окончил его, кажется, в 1912 или 1913 году. В эти годы уровень преподавания был сильно подорван уходом лучших профессоров, в том числе Лебедева, протестовавших против приказа министра Кассо, разрешившего жандармам вход на территорию университета во время студенческих беспорядков».

Геннадий Горелик [8]:

«Петр Николаевич Лебедев – первый российский физик мирового уровня. Получив европейское образование и признание в международном сообществе физиков, он, вместе с тем, был российским интеллигентом. Это он доказал своей жизнью и, можно сказать, смертью. Когда российская история поставила его перед выбором: наука или нравственный долг – он пожертвовал любимой профессией, и жертва эта оказалась непосильной для его больного сердца.

Полвека спустя история поставила подобный выбор перед Сахаровым. Были у него и другие причины помнить о Лебедеве. Первый учитель Сахарова в физике – его собственный отец – учился у Лебедева в Московском университете. Физический институт, в котором Сахаров начал свой путь в науке, строился для Лебедева, вынужденного в 1911 году покинуть университет. И даже главная работа Лебедева оказалась причастна к научным изобретениям Сахарова, о чем говорит его фраза: “Когда-то Лебедев измерял давление света в тончайших, по тому времени, экспериментах – тут [в физике термоядерного взрыва. – Г. Г.] оно было огромным и определяющим”.

Лебедев впервые обнаружил давление света в эксперименте и измерил его. Опыт был необычайно трудным… Давление света предсказал в 1865 году, за год до рождения Лебедева, английский физик Максвелл… В него не верил даже соотечественник Максвелла, лорд Кельвин, хотя он получил дворянство за научные заслуги в области электричества – а именно за участие в знаменитом проекте трансатлантического телеграфа… Результат опытов Лебедева, несмотря на малость измеренной им величины, отвечал на большой вопрос того времени. Вот почему доклад Лебедева о его экспериментах на Международном конгрессе физиков в Париже в августе 1900 года быстро сделал ему имя, вынудив заодно именитого Кельвина признать наконец электродинамику Максвелла. В 1912 году Лебедев был выдвинут на Нобелевскую премию по физике. Почему же он ее не получил? В марте 1912 года 46-летний Петр Лебедев умер, а нобелевские премии не присуждаются посмертно. Обстоятельства, которые предшествовали этой смерти и стали одной из ее причин, ввели Лебедева, помимо истории науки, в политическую историю России».

БА:

«Дело Кассо», о котором пишет Сахаров, состояло в том, что министр народного просвещения Л. А. Кассо в январе 1911 г. издал циркуляр «О временном недопущении публичных и частных студенческих заведений», которым запрещал собрания в Московском университете, вменял руководству университета сообщать в полицию о предполагаемых студенческих сходках и разрешал полиции подавлять такие сходки на территории университета. Поскольку этот циркуляр нарушал Временные правила работы университета, ректор, помощник ректора и проректор Московского университета на экстренном заседании Совета университета 28 января (11 февраля) заявили, что подают прошение об отставке; это их решение Совет поддержал.

Ответным шагом министра была публикация 2 (15) февраля в «Правительственном вестнике» высочайшего указа об увольнении Мануйлова, Минакова и Мензбира из Московского университета с одновременным запрещением им заниматься учебной и преподавательской деятельностью по ведомству народного просвещения. Это решение Кассо вызвало бурю негодования среди профессоров Московского университета, воспринявших его как оскорбление не только своих коллег, но и авторитета Совета и всего университета. 3 (16) февраля 1911 г. и в последующие недели подали прошение об отставке около 130 университетских профессоров и приват-доцентов, включая В. И. Вернадского, К. А. Тимирязева, П. Н. Лебедева.

Петр Николаевич тяжело пережил разрушение его университетской лаборатории, и, хотя уже существовавшие в это время частные Университет Шанявского и Леденцовское общество помогли воссоздать его лабораторию во временном помещении и решили построить для него физический институт (позже ФИАН[2]), хотя он сам работал над проектом института, сердце его не выдержало. Как уже говорилось, П. Н. Лебедев скончался в марте 1912 г.

Прибор Лебедева, с помощью которого он сделал свое классическое открытие, сейчас стоит за стеклом в кабинете директора ФИАНа.

Сахаров:

«Эпоха, на которую пришлись мое детство и юность, была трагической, жестокой, страшной. Но было бы неправильно ограничиться только этим. Это было время также особого массового умонастроения, возникшего из взаимодействия еще не остывших революционного энтузиазма и надежд, фанатизма, тотальной пропаганды, реальных огромных социальных и психологических изменений в обществе, массового исхода людей из деревни – и, конечно, голода, злобы, зависти, страха, невежества, эрозии нравственных критериев после многих дней Первой мировой и потом гражданской войны, зверств, убийств, насилия. Именно в этих условиях сложилось то явление, которое в СССР официально деликатно называют “культ личности”.

Из обрывков разговоров взрослых (которые не всегда замечают, как внимательно слушают их дети) я уже в 30–34-м гг. что-то знал о происходивших тогда событиях. Я помню рассказы о подростках, которые бежали из охваченных голодом Украины, Центрально-Черноземной области и Белоруссии, забившись под вагоны в ящики для инструментов. Как рассказывали, их часто вытаскивали оттуда уже мертвыми. Голодающие умирали прямо на вокзалах, беспризорные дети ютились в асфальтовых котлах и подворотнях. Одного такого подростка подобрала моя тетя Таня на вокзальной площади, и он стал ее приемным сыном, хотя у него потом и нашлись родители. Этот мальчик Егорушка стал высококвалифицированным мастером-электриком. В последние годы он работал на монтаже всех больших ускорителей в СССР. Сейчас он уже дедушка, Егор Васильевич.

Тогда же все чаще я стал слышать слова “арест”, “обыск”. Эпоха несла трагедию в жизнь почти каждой семьи, судьба папы и мамы на этом фоне была благополучной, но уже в ближайшем к нам круге братьев и сестер все сложилось иначе.

* * *

Бабушка в разговоре, как и другие люди ее поколения, употребляла выражение “в мирное время” (т. е. до 1914 года) – все потом было немирное. Т. е. в этой терпимости был элемент ностальгии по стабильности. Сейчас тоже широко распространены ностальгия по стабильности и порядку, но уже не по дореволюционному, а именно по сталинскому порядку, по тому самому, современником которого была бабушка, о котором другая женщина[3]написала:

Это было, когда улыбался

Только мертвый, спокойствию рад…

Существенно, однако, в смысле позиции, что бабушка надеялась на постепенное смягчение и хотела его.

Несколько слов о позиции моих родителей по “национальному” вопросу. Сейчас уже трудно представить себе ту атмосферу, которая была господствующей в 20–30-е годы – не только в пропаганде, в газетах и на собраниях, но и в частном общении. Слова “Россия”, “русский” звучали почти неприлично, в них ощущался и слушающим, и самим говорящим оттенок тоски “бывших” людей… Потом, когда стала реальной внешняя угроза стране (примерно начиная с 1936 года), и после – в подспорье к потускневшему лозунгу мирового коммунизма – все переменилось, и идеи русской национальной гордости стали, наоборот, усиленно использоваться официальной пропагандой – не только для защиты страны, но и для оправдания международной ее изоляции, борьбы с т. н. “космополитизмом” и т. п. Все эти официальные колебания почти не достигали внутренней жизни нашей семьи. Мои родители просто были людьми русской культуры. Они любили и ценили русскую литературу, любили русские и украинские песни. Я часто слышал их в детстве, так же как пластинки песен и романсов ХIХ века, и все это входило в мой душевный мир, но не заслоняло культуры общемировой…

Русская культура моих родных никогда не была националистичной, я ни разу не слышал презрительного или осуждающего высказывания о других национальностях и, наоборот, часто слышал выразительные характеристики достоинств многих наций, иногда приправленные добрым юмором.

Сейчас уже не кажется невозможным, что русский национализм станет опять государственным. Одновременно – в том числе и в “диссидентской” форме – он изменяется в сторону нетерпимости. Все это только утверждает мою позицию, развивающуюся с юности.

В другую эпоху, чем мои родные, в других условиях, с другой философией и жизненным положением, с другой биографией я стал космо-политичней, глобальней, общественно активней, чем мои близкие. Но я глубоко благодарен им за то, что они дали мне необходимую отправную точку для этого.

* * *

Читать я научился самоучкой 4-х лет – по вывескам, названиям пароходов, потом мама помогла в этом усовершенствоваться. Расскажу, что я читал, свободно объединяя книги своих разных лет (само перечисление этих книг доставляет мне удовольствие): Пушкин “Сказка о царе Салтане”, “Дубровский”, “Капитанская дочка”; Дюма “Три мушкетера” (“Плечо Атоса, Перевязь Портоса, Платок Арамиса”…), “Без семьи” Мало, “Маленький оборвыш” Гринвуда (эту замечательную книгу как будто забыли на родине, в Англии, а у нас, кажется, благодаря К. И. Чуковскому, ее читали в мое время); Гюго “Отверженные”. Но особенно я любил (отчасти под влиянием моего товарища Олега) Жюль Верна с его занимательностью и юмором, массой географических сведений – “Дети капитана Гранта”, “Таинственный остров”, великолепная книга о человеческом труде, о всесилии науки и техники, “80 тысяч верст под водой” – да что говорить, почти всего! Диккенс “Давид Копперфильд” (“Я удивлялся, почему птицы не клюют красные щеки моей няни…”), “Домби и сын” (лучшая, пронзительная книга Диккенса!), “Оливер Твист” (“Дайте мне, пожалуйста, еще одну порцию…”); ранний Гоголь (его очень любил папа и особенно дядя Ваня, который блистательно читал, изображая интонации и мимику героев “Игроков”, “Женитьбы”, украинских повестей); “Хижина дяди Тома” Бичер-Стоу; “Том Сойер”, “Гекльберри Финн”, “Принц и нищий” Марка Твена; “В тумане Лондона”, “Серебряные коньки”, “Ганс из долины игрушек”[4]; “Дюймовочка”, “Снежная королева”, “Девочка с серными спичками”, “Стойкий оловянный солдатик”, “Огниво” Андерсена (– Дидя Адя, ты любишь “Огниво”? – вопрос моей внучки из далекого Ньютона через 50 лет. – Да, люблю!); Майн Рид (“Ползуны по скалам”, “Оцеола – вождь семинолов”); желчный и страстный автор “Гулливера” (эпитафия: “Здесь похоронен Свифт. Сердце его перестало разрываться от сострадания и возмущения”); Джек Лондон (“Мартин Иден”, “Межзвездный скиталец”, романы о собаках); Сетон-Томпсон; “Машина времени”, “Люди как боги”, “Война миров” Уэллса; немного поздней – почти весь Пушкин и Гоголь (стихи Пушкина я с легкостью запоминал наизусть) и (опять под влиянием Олега) – “Фауст” Гёте, “Гамлет” и “Отелло” Шекспира и – с обсуждением почти каждой страницы с бабушкой – “Детство. Отрочество. Юность” (Зеленая палочка), “Война и мир” Толстого – целый мир людей, которых мы “знаем лучше, чем своих друзей и соседей”. С этим списком я перешел в юность… (Конечно, я многое тут не упомянул.)

* * *

Первого декабря 1934 года был убит Киров[5]. В школьном зале собрали учеников, и директор (старая большевичка), с трудом справляясь со слезами, объявила нам об этом. Папа увидел у соседа в трамвае в газете траурный портрет, ему показалось, что это Ворошилов[6], и он приехал очень испуганным (боялся повторения красного террора 1918 года). Но он успокоился, узнав, что это Киров. Эта фамилия ему ничего не говорила – это показывает, как далека была наша семья от партийных кругов и партийных дел. На другой день, однако, в газетах появился указ о порядке рассмотрения дел о терроре и большая фотография Сталина у гроба Кирова. На страну, только что перенесшую раскулачивание и голод, надвигался период тридцать седьмого года».

Пояснение редакторов-составителей книг [1], [2]:

4 декабря 1934 г. в газетах «Правда» и «Известия» было напечатано следующее сообщение:

«В Президиуме ЦИК Союза ССР

Президиум ЦИК Союза ССР на заседании от 1 декабря сего года принял постановление, в силу которого предлагается:

1) Следственным властям – вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком;

2) Судебным органам – не задерживать исполнения приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайства преступников данной категории о помиловании, так как Президиум ЦИК Союза ССР не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению;

3) Органам Наркомвнудела – приводить в исполнение приговоры о высшей мере наказания в отношении преступников названных выше категорий немедленно по вынесении судебных приговоров».

На другой день в тех же газетах было опубликовано постановление ЦИК СССР от 1 декабря:

«О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик.

Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР постановляет:

Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик по расследованию и рассмотрению дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти:

1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более 10 дней;

2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде;

3. Дела слушать без участия сторон;

4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать;

5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора».

Сахаров:

«Эпоха тридцать седьмого года (1935–1938, 1937-й – максимум) – это только часть общего многомиллионного потока ГУЛАГа, но для жителей больших городов, для интеллигенции, административного, партийного и военного аппарата, кадровых рабочих – это был период наибольших жертв. Очень существенно: из жертв эпохи 37-го, к какому бы слою населения они ни принадлежали, меньше всего заключенных вернулись из лагерей и тюрем живыми. Именно тогда всего сильней работала организованная система массового уничтожения, смертных Колымских и других лагерей, именно тогда действовала формула “десять лет без права переписки”[7]. Беломорканал унес множество жертв, но все же тогда это еще не было всеобщей системой. Послевоенные лагеря были очень страшными, но цель их была уже другая – в значительной мере экономическая (рабовладельческая), и смертность в них (за некоторыми исключениями) – далеко не такая, как в лагерях 36–44-го годов. То же относится и к современным лагерям, при всей их бесчеловечности. Если говорить о духовной атмосфере страны, о всеобщем страхе, который охватил практически все население больших городов и тем самым наложил отпечаток на все остальное население и продолжает существовать подспудно и до сих пор, спустя почти два поколения, – то он порожден, в основном, именно этой эпохой. Наряду с массовостью и жестокостью репрессий, ужас вселяла их иррациональность, вот эта повседневность, когда невозможно понять, кого сажают и за что сажают.

* * *

Еще в 7-м классе (и в последующих) я начал дома делать физические опыты – сначала по папиной книге “Опыты с электрической лампочкой”, которую я упоминал, потом по папиной устной подсказке и самостоятельно. Неумение мастерить я восполнил причудливым изобретательством. Конечно, было много опытов по электростатике; я занимался фотографией; по папиному образцу строил детекторный радиоприемник. Еще большее, пожалуй, значение, чем опыты, имели для меня научно-популярные, научно-развлекательные, научно-фантастические, а потом – в 9–10 классах – и некоторые вполне научные книги. Это было мое любимое чтение! Я по многу раз перечитал почти все книги известного популяризатора науки и пропагандиста космических полетов Я. Перельмана (“Занимательная физика”, “Занимательная геометрия”, “Занимательная алгебра” и другие). Это были прекрасные книги, очень многому научившие и доставившие радость нескольким поколениям читателей. (Я не знаю, как эти книги воспринимаются современными мальчиками и девочками, живущими в другую эпоху, в потоке новой информации; я надеюсь, что и сейчас они интересны.)

Затем я прочитал книги Шарля Лезана, Игнатьева и другие, немного поздней – замечательные книги Радемахера и Теплица “Числа и фигуры” и Джинса “Вселенная вокруг нас”, оказавшие на меня большое влияние, Макса Валье “Космические полеты как техническая возможность”, в десятом классе – “Анализ” Р. Куранта с весьма оригинальным порядком изложения: интегральное исчисление раньше дифференциального – и многое другое, всего не упомнишь.

Я читал также книги по биологическим наукам. В это же время я впервые узнал о генной теории наследственности и с недоумением и возмущением читал в “Правде” антименделевскую статью Митина, будущего академика-философа. Это была моя первая встреча с “лысенковской” лженаукой».

Глава 2. 1938–1944

Университет, Пушкин, война, Ашхабад. Военный завод, первые изобретения, Клава Вихирева, рождение дочери, вызов в ФИАН

Университет, Пушкин, война, Ашхабад

Сахаров:

«Как отличник я имел право поступить в вуз без экзаменов. Осенью 1938 года я поступил на физический факультет МГУ, тогда, вероятно, лучший в стране. Уже потом от своих однокурсников я наслушался об ужасах приемных экзаменов, об огромном конкурсе; я думаю, что, верней всего, я бы не прошел этого жестокого и часто несправедливого отбора, требовавшего к тому же таких психологических качеств, которыми я не обладал. Среди поступивших по конкурсу в нашей группе было два молодых человека, поработавших около 2-х лет до вуза на автозаводе им. Сталина (теперь им. Лихачева). Конечно, рабочий стаж давал им некоторые преимущества, но оба они были и сами по себе очень способными и работящими, организованными. Их звали Коля Львов и Женя Забабахин[8].

Университетские годы для меня резко разбиваются на два периода – три довоенных года и один военный, в эвакуации. На 1–3 курсах я жадно впитывал в себя физику и математику, много читал дополнительно к лекциям, практически больше ни на что времени у меня не оставалось, и даже художественную литературу я почти не читал…

Профессора давали нам очень много дополнительной литературы, и я каждый день по многу часов просиживал в читальном зале. Обычно после лекций я или забегал домой пообедать (жил рядом), или обедал в университетской столовой, а потом сидел в читальне до 8–10 часов. Вскоре я стал пропускать ради читалки более скучные лекции (тогда не было обязательного посещения лекций). Около читального зала возникал студенческий “клуб”, одни выходили покурить, другие просто поразмяться, но я разговаривал, как я помню, исключительно о научных предметах.

Несколько штрихов для характеристики времени. У студентов была забава – подкрасться вдвоем сзади к зазевавшемуся и перевернуть его в воздухе. Я тоже иногда был жертвой шутки. Однажды вышла осечка – один из переворачиваемых студентов разбил ногой бюст Молотова[9], из этого возникло нечто вроде политического дела с перекрестными допросами. Только наличие у “виновника” каких-то влиятельных заступников спасло его от крупных неприятностей…

У преподавателя, ведшего семинар по марксизму-ленинизму, было несколько любимых вопросов. Один из них:

– Советско-германский договор, советско-германское сближение носят конъюнктурный или принципиальный характер?

Надо было отвечать:

– Принципиальный; отражают глубинную близость позиций.

Об этом же писали все газеты и журналы. Позднее мы узнали о тайных статьях советско-германского договора и об обмене узниками между гестапо и НКВД.

Из университетских предметов только с марксизмом-ленинизмом у меня были неприятности – двойки, которые я потом исправлял. Их причина была не идеологической, мне не приходило тогда в голову сомневаться в марксизме как идеологии в борьбе за освобождение человечества; материализм тоже мне казался исчерпывающей философией. Но меня расстраивали натурфилософские умствования, перенесенные без всякой переработки в ХХ век строгой науки: Энгельс, с его антигенетической ламаркистской ролью труда в очеловечивании обезьяны, старомодное наивное использование формул в “Капитале”, сама толщина этого типичного произведения немецкого профессора прошлого века. Я до сих пор не люблю кирпичеобразных книг, и мне кажется, что они возникают от недостатка ясности. Я и тогда вспоминал есенинское:

…ни при какой погоде

Я этих книг, конечно, не читал.

(Но я читал!) Газетно-полемическая философия “Материализма и эмпириокритицизма”[10]казалась мне скользящей по касательной к сути проблемы. Но главной причиной моих трудностей было мое неумение читать и запоминать слова, а не идеи».

Софья Шапиро (однокурсница, «Встречи на Моховой» [5]):

«Андрей, ему было тогда 17 лет, остался у меня в памяти долговязым, худым парнем со слегка запрокинутой головой, ясными глазами и очень сосредоточенным взглядом. Я не знаю, каковы были его интересы, помимо математики. В одном я твердо уверена, девочки его не интересовали вовсе. Он не ходил на клубные вечера отдыха, которые устраивались обычно для физиков и химиков или для физиков и биологов, так как на физфаке девочек было мало. И, конечно, он не танцевал».

Михаил Левин (однокурсник, «Прогулки с Пушкиным» [5]):

«До войны физфак был куда меньше, чем теперь, и к началу второго семестра мы все, поступившие в 1938 г., более или менее перезнакомились друг с другом. А тут еще начал работать физический кружок нашего курса, куда ходили человек 20–25. В их числе и Андрей Сахаров, который сразу выделился неумением ясно и доходчиво излагать свои соображения. Его рефераты никогда не сводились к пересказу рекомендованной литературы и по форме напоминали крупноблочную конструкцию, причем в логических связях между отдельными блоками были опущены промежуточные доказательства. Он в них не нуждался, но слушателям от этого не было легче. Один из таких рефератов (об оптической теореме Клаузиуса) был настолько глубок и темен, что руководителю нашего кружка – С. Г. Калашникову – пришлось потом переизлагать весь материал заново.

Мне кажется, что Андрей искренне и простодушно не осознавал этой своей особенности довольно долго. На учебных отметках она практически не отражалась, ибо глубина и обстоятельность его знаний все равно выпирали наружу. Но зато из-за нее он абсолютно не котировался у наших девочек во время предэкзаменационной горячки, когда другие мальчики вовсю натаскивали своих однокурсниц. Правда, был особый случай. Одна из наших девочек по уши влюбилась в молодого доцента-математика. Ей было мало его лекций и семинарских занятий, и она стала ходить на предусмотренные учебным регламентом еженедельные консультации, которые, естественно (в середине семестра!), никем не посещались. Загодя она разживалась “умными вопросами”, и, когда подошла очередь Андрея, он придумал ей такой тонкий и нетривиальный вопрос, что консультация, вместо обычных 15–20 минут, растянулась – на радость нашей Кате – часа на полтора. Сам Андрей вгрызался в науку (физику и математику) с необычайным упорством, копал глубоко, всегда стремясь дойти до дна…

Война и судьба развели нас на пятнадцать лет. (Теперь это 1954 или 1955 год, после испытания “Слойки”, когда Сахаров стал академиком, физиком № 1 для руководства СССР и к нему приставили телохранителей – “секретарей”. – БА.) Встретились снова среди деревьев большого двора, окаймленного жилыми домами ЛИПАНа[11]на 2-м Щукинском. Андрей быстро заметил, что мне мешает тактичное присутствие “секретаря”, и повел к себе домой знакомить с женой и дочками. Тут разговор пошел вольный, вольнее даже, чем в былые времена, но Андрей больше спрашивал, чем рассказывал сам. Сказал только:

– Теперь я и академик, и герой. Такой герой, что о мореплавателе не может быть и речи[12].

И действительно, за морем он побывал лишь три десятка лет спустя. А данный им обет молчания свято исполнял до последнего дня жизни. И все, что я знаю о подводной части научного айсберга “Сахаров”, имеет источником общефизической фон, начало которому положили слухи, возникшие сразу же после академических выборов 1953 г.

Андрей сказал, правда, что все последние годы он по горло в неотложных текущих делах, так что нет ни времени, ни сил на чистую теоретическую физику. А там есть чем заняться. Обнаружив мое дремучее невежество (в Тюмени не было никаких физических журналов, кроме “Физика в школе” и разрозненных тетрадей УФН[13]), он объяснил мне сложное и запутанное положение вещей, существовавшее тогда, то есть до знаменитой работы Ли и Янга. Уже в середине этого объяснения, происходившего за чайным столом, я внезапно осознал, что манера изложения Андрея не имеет ничего общего с той старой, довоенной. Все было логично, последовательно, систематично, без столь характерных для молодого Сахарова спонтанных скачков мысли. Я подивился вслух такой перемене.

– Жизнь заставила, – ответил Андрей. – Чтобы добиться того, что я хотел, надо было многое объяснять и нашему брату физику, и исполнителям всех мастей, и, может быть, самое трудное, генералам разных родов войск. Пришлось научиться.

– В Ульяновске он этому еще не научился, – вмешалась Клава. – Он ведь предложил мне руку и сердце не на словах, а в письменном виде. Не от робости или застенчивости, а чтобы я все правильно поняла. Может быть, я единственная женщина в России, которой во время войны сделали предложение совсем как в старинных романах!

* * *

Андрей не просто читал и перечитывал Пушкина, он как-то изнутри вжился в то время. Много лет спустя он сказал мне, что кусок русской истории от Павла I и до “души моей”[14]Павла Вяземского существует для него в лицах. Но и 18-й век Андрей знал очень хорошо. Когда в 1940 г. МГУ получил новое имя (мы поступали в “имени М. Н. Покровского”), Андрей сказал сразу, что основателем и куратором университета был граф И. И. Шувалов, хотя первоначальная идея шла, конечно, от Ломоносова…

Неожиданной для меня оказалась его неприязнь, переходящая в ненависть, к Данзасу. Как тот мог допустить?! Бывшие в то время в ходу объяснения и оправдания – доверие Пушкина, нехватка времени, дворянские понятия о дуэльной чести – Андрей отметал с порога:

– Иван Пущин был человек чести, а он уверенно писал, что не допустил бы дуэли. И особого ума тут не требуется. На Черной Речке лежал глубокий снег. Данзас должен был подать Пушкину заряженный пистолет со взведенным куpком. И тут он мог оступиться, падая, “нечаянно” спустить курок и ранить самого себя (в ляжку, а не в бок!). При кровоточащем секунданте дуэли быть не может, д’Аршиак бы не согласился. Поединок откладывается, потом друзья успевают вмешаться…[15]»

Сахаров:

«22 июня 1941 года я вместе с другими студентами нашей группы пришел на консультацию перед последним экзаменом 3-го курса. Неожиданно нас всех позвали в аудиторию. В 12 часов дня было передано сообщение о нападении Германии на Советский Союз. Выступал Молотов. Начало войны, всегда ломающее всю жизнь, – всегда потрясение, всегда общенародная трагедия.

* * *

В июле всех мальчиков, имевших хорошую успеваемость, меня в том числе, вызвали на медкомиссию. Отбирали в Военно-Воздушную Академию. Медицинский отбор был очень строгий, и я не прошел. Я тогда был этим огорчен, мне казалось, что в Военной Академии я буду ближе к реальному участию в общей борьбе, но потом считал, что мне повезло, – курсанты почти всю войну проучились, а я два с половиной года работал на патронном заводе, принося пусть малую, но своевременную пользу. Среди тех, кого приняли, был Женя Забабахин…

Я вступил в ряды ПВО при университете и при домоуправлении. В первые же воздушные налеты на Москву я участвовал в тушении зажигалок (одну из них, наполовину сгоревшую, я поставил на свой стол), в тушении пожаров. Начиная с конца июля почти каждую ночь я смотрел с крыш на тревожное московское небо с качающимися лучами прожекторов, трассирующими пулями, юнкерсами, пикирующими через дымовые кольца.

Как-то, дежуря в университете, я услышал грохот взрыва в районе Моховой. Освободившись от дежурства на рассвете, пошел туда и увидел дом Олега Кудрявцева, разрушенный авиабомбой. Кровать родителей Олега свисала с четвертого этажа, зацепившись ножками. В этом доме погибло много людей, но ни Олег, ни его родные не пострадали – их не было в городе. В убежище этого дома погибли все.

Папа тоже был в отряде ПВО при домоуправлении. Обычно после отбоя воздушной тревоги я звонил домой – родители успокаивались, услышав мой голос. Один раз, в день, свободный от дежурства, воздушная тревога застала меня в бане. Кончив мыться, я решил пренебречь всеми правилами и пошел домой по опустевшим улицам, глядя на пересеченное трассирующими пулями, освещенное отблесками пожаров небо. Вдруг меня по башмаку ударил осколок зенитного снаряда, рикошетом отлетевший от стены дома. Я получил лишь легкую царапину на ботинке.

Летом и осенью 41-го года студенты выходили на субботники, разгружали эшелоны с промышленными и военными грузами (на губах целыми днями был горький вкус от каких-то компонентов взрывчатых веществ), копали траншеи, противотанковые рвы. Помню, в один из таких дней, уже к вечеру, когда все порядком устали, одна из наших девушек обратилась к нам с небольшой речью, призывая поработать еще несколько часов и разгрузить оставшиеся вагоны. Это была Ирина Ракобольская[16]; впоследствии она служила в женском авиационном полку, а теперь – жена моего однокурсника и мать молодого сотрудника Теор-отдела Физического института Академии наук СССР (ФИАН), где я работаю (Андрея Линде).

16 октября я был свидетелем известной московской паники. По улицам, запруженным людьми с рюкзаками, грузовиками, повозками с вещами и детьми, ветер носил тучи черных хлопьев – во всех учреждениях жгли документы и архивы. Кое-как добрался до университета, там собрались студенты – мы жаждали делать что-то полезное. Но никто ничего нам не говорил и не поручал. Наконец мы (несколько человек) прошли в партком. Там за столом сидел секретарь парткома. Он посмотрел на нас безумными глазами и на наш вопрос, что нужно делать, закричал:

– Спасайся, кто как может!

Прошла суматошная неделя. По постановлению правительства была организована эвакуация университета. На вокзале меня провожали папа и мама. Пока ждали электричку, папа, я помню, рассказывал о появлении на фронте нового оружия (“Катюш” – реактивных минометов, но тогда никто толком этого не знал, и слово “Катюша” – народное – появилось позднее). Это было 23 октября 1941 года. Лишь через месяц я узнал, что в тот же день наш дом в Гранатном переулке был разрушен немецкой авиабомбой. Погибло несколько человек, мои родные не пострадали. Они и другие, оставшиеся в живых, со спасенной частью имущества разместились в пустующих яслях на соседней улице».

Акива Яглом (приятель школьных и студенческих лет, «Друг близкий, друг далекий» [5]):

«16 октября 1941 г. МГУ должен был эвакуироваться в Ташкент. Осенью этого года я последний раз видел Сахарова за два дня до предполагаемой эвакуации, когда он и другой наш сокурсник, Петя Кунин, помогли нам с братом доставить наши вещи на физфак, откуда их должны были повезти в Ташкент. Но 16 октября эвакуация не состоялась – в этот день рано утром по радио передали ужасную сводку Сов-информбюро об ухудшении положения на центральном фронте, и в Москве началась паника. Студентам МГУ объявили, что университет закрывается и всем им рекомендуется уходить на восток вдоль линий железных дорог (а чуть позже отдельно собрали студентов-комсомольцев и посоветовали уничтожать комсомольские билеты, не дожидаясь последней крайности). Мы с братом тем не менее остались вместе с нашими родителями в Москве, и 20 октября наша семья была в вагонах метро вывезена в Свердловск вместе с остатками Наркомата черной металлургии, где тогда работал отец; проезд до Свердловска занял 17 дней. Университет же 20-го снова начал функционировать, и через несколько дней А. С. вместе с большой группой студентов, аспирантов и преподавателей был также эвакуирован, но уже не в Ташкент, а в Ашхабад».

Леон Белл (однокурсник, «Принцип несоответствия» [5]):

«Андрея Сахарова я знал, когда мы были молоды – еще будучи студентами физфака МГУ и аспирантами ФИАНа.

В октябре 1941 г. всем студентам университета, которых не забрали в военные академии, было сказано, что кто не будет эвакуироваться вместе с университетом, будет исключен из него. Где-то в двадцатых числах октября физики, наконец, отправились на станцию метро “Библиотека Ленина”, доехали до Казанского вокзала, сели на электричку, доехали до Егорьевска и там, пересев на узкоколейку, доехали до Шатуры.

Помню, как мы расположились в вестибюле какой-то школы, сложив в кучу наши небольшие пожитки. Особенно четко вспоминается присутствие Андрея в этом таборе студентов. Во-первых, он был с отцом, что лишь укрепляло убеждение в его неприспособленности. Во-вторых, помню, как он сидел на рюкзаке, что-то жевал (немаловажная деталь, учитывая тогдашнее время) и читал “Успехи физических наук”. На мой вопрос “что ты читаешь”, он молча показал статью. Это был обзор по колориметрии. На мой явно излишний вопрос “зачем”, я получил краткий и исчерпывающий ответ “интересно”».

Сахаров:

«Студенты вместе с преподавателями с несколькими пересадками добрались до Мурома. Дорожная встреча со студентами какого-то инженерного вуза. Хорошо экипированные, умеющие постоять за себя, они казались нам другой породой: на “сильно интеллигентных” университетских смотрели с некоторым презрением. Потом, в жизни, роли часто менялись.

Часть пути до Мурома я ехал на платформе с разбитыми танками, которые в сопровождении танкистов везли на ремонтные заводы. Слушал первые фронтовые рассказы – война поворачивалась совсем не по-газетному: хаосом отступлений и окружений, особой жизнью, требовавшей жизнестойкости, сметливости и умения постоять за себя и свое дело перед разными начальниками.

В Муроме мы провели десять дней в ожидании эшелона. Эти дни оказались для меня почему-то очень плодотворными в научном смысле – читая книги Френкеля по квантовой (“волновой”) механике и теории относительности, я как-то сразу очень много понял.

Наконец, мы тронулись в Ашхабад (туда, по постановлению правительства, эвакуировался университет).

* * *

Однажды я отстал от эшелона и догонял его часть пути на платформе с углем, распластываясь, чтобы не сбило, под мостами, а часть – в тамбуре салон-вагона самого Кафтанова, министра высшего образования. Его я не видел, но один из его спутников вышел покурить, и вдруг я узнал в нем дальнего знакомого отца (или это выяснилось из разговора). Именно от него я узнал о разрушении нашего дома в Москве.

В дороге мы много общались с девушками-студентками, часто ходили друг к другу в гости (они в наши, а мы в их вагоны). Одна из них проявила ко мне внимание, и меня поддразнивали, что я к ней неравнодушен. Эшелон оказался моим первым настоящим – очень поздним – выходом из дома, семейного круга и почти первым общением с товарищами и тем более – с девушками. По приезде в Ашхабад нас поселили далеко от девушек, и общение с ними стало редким.

6 декабря эшелон прибыл в Ашхабад. В эти же дни началось наше наступление под Москвой. Только когда я узнал об этом, я понял, какая тяжесть лежала на душе все последние месяцы. И в то же время, слушая длинное торжественное перечисление армий, дивизий и незнакомых мне еще фамилий генералов, застывал от мысли о тех бесчисленных живых и мертвых людях, которые скрывались за этими списками.

Эшелонная “пауза” кончилась. В эшелоне мы просто ехали и жили. Теперь надо было учиться и жить – что много трудней. Оглядываясь назад на это время, я вижу, что оно было трудным, проникнутым чувством тревоги за близких и за войну и чувством ответственности – и в то же время свободным и даже счастливым. Конечно, еще потому, что мы были молоды».

Илья Капчинский (однокурсник, «Студенческие контакты. Ашхабад» [5]):

«…Прибыл большой эшелон. Приехало много студентов нашего курса, ребят и девушек. Хотелось бы назвать Кота Туманова, Юру Иордана, Петю Кунина, Леона Белла, моих ближайших товарищей. Этим же эшелоном приехал и Андрей Сахаров.

В общежитии наши кровати – Андрея и моя – стояли рядом. Наверное, по этой причине мы с ним много в Ашхабаде контактировали.

Как же проводились занятия на нашем последнем, четвертом курсе? Университет располагался в здании Ашхабадского пединститута, в пригороде Кеши. Учебный план был перекроен на военный лад. Нам предлагалось кончать университет по одной из двух специальностей: “Оборонная электросвязь” или “Оборонное материаловедение”…

Помню, что после занятий Андрей приходил в общежитие, садился на свою кровать и, устремив взгляд в бесконечность, – думал.

Разговаривали мы с Андреем только о физике. На другие темы, бытовые или военно-политические, Андрей не резонировал. Разговаривать с Андреем было трудно. Он говорил медленно и отрывисто. Не всегда я улавливал связь между его высказываниями. Тем не менее общение с Андреем дало, насколько оказалось для меня доступным, очень много в понимании физики. В частности, это коснулось квантовой механики. Книг у нас практически не было, и постигать физику можно было только на основе лекционного материала. Обсуждение с Андреем некоторых квантовых эффектов (в том числе, помню, туннельного эффекта) многое разъяснило мне в квантовой механике. Андрей умел додумывать до конца…

Наш быт в Ашхабаде был труден. Пропитания, мягко говоря, не хватало. Официально мы имели в день талон на 400 г хлеба и тарелку затирухи. (Затирухой называлось блюдо, представляющее собой муку, взболтанную в горячей воде.) На свою стипендию могли еще прикупить на рынке пучок зеленого лука и стакан кислого молока, которое мы называли мацони. Иногда перепадала картошка, однако жира не было никакого. Именно Андрей сумел в этой обстановке вычислить доступный источник жиров: в аптеке продавалось касторовое масло. На собственном примере Андрей показал, что на касторовом масле можно жарить картошку. К запаху мы быстро привыкли, и многие воспользовались открытием Андрея.

В окружавшей нас обстановке тяжелого быта Андрей и Петя Кунин одно время развивали идею организации семинара по общей теории относительности. Но среди голодных ребят идея не встретила отклика и постепенно затухла. В июле 1942 г. мы заканчивали в Ашхабаде физический факультет Московского университета, имея за плечами четыре курса…

Мы сдали госэкзамены, получили дипломы и были распределены. Не знаю, кто в тот год поехал по распределению. Все стремились в Москву или на воссоединение с семьями. Только твердо помню, что Андрей (может быть, единственный) отправился в соответствии с путевкой на завод в город Ковров. Андрей всегда казался идеалистом».

Сахаров:

«Мы должны были окончить обучение на год раньше, чем предполагалось, – т. е. за четыре года. Конечно, при этом программа, и без того не очень современная, была сильно скомкана. Это одна из причин, почему в моем образовании физика-теоретика остались на всю жизнь зияющие пробелы. И все же я думаю, что лучше четыре года серьезной учебы без отвлечений в сторону и потом ранний переход к самостоятельной работе, чем затяжка периода обучения в вузе на 7–8 лет…

Занятия проходили в пригороде Ашхабада Кеши. Там же были административные службы (“Правительство Кеши”, как мы шутили, по созвучию с правительством Виши в оккупированной Франции). Жили же мы в центре города – сначала в помещении школы, потом в общежитии, в одноэтажных домиках с плоской, покрытой глиной крышей. Ходить на занятия часто приходилось пешком – с транспортом было плохо. Но главное – мы жили голодно. Я, в силу своих конституционных и психологических особенностей, переносил это еще сравнительно легко, но многим было очень плохо и трудно…

Из сильных впечатлений того времени. Я с весны перебрался спать из душной комнаты на плоскую крышу общежития, расстелив там свои несложные постельные принадлежности. По ночам надо мною было звездное южное небо, а на рассвете – удивительное зрелище освещенной первыми лучами солнца горной цепи Копет-Дага. Красноватые горы при этом казались как бы прозрачными!

На улицах Ашхабада росло много шелковицы (тутового дерева), и мы усиленно собирали сочные ягоды – это было серьезным подспорьем в нашем безвитаминном питании. Местные жители смотрели на нас с некоторым ужасом: они этих ягод не ели.

В Ашхабаде я впервые столкнулся с неприязненным отношением к интеллигенции со стороны некоторых рабочих-русских (как у нерусских – не знаю, думаю, что там все немного иначе: у всех неимперских народов обычно есть уважение к своей интеллигенции). Это были реплики вроде:

– Хотят легкой жизни, поработали бы вроде нас!

Иногда – проявления антисемитизма, ставшего явным (многократно усилившиеся в войну и сохранившиеся после). Меня иногда тогда и потом принимали за еврея, вероятно из-за моей фамильной “сахаровской” картавости, не знаю, откуда она взялась.

– Сколько время – два еврея, – кричали мальчишки мне и Боре Самойлову, к слову, такому же еврею, как я (это-то было безобидно…).

Наш курс выпускался со специальностью “Оборонное металловедение”. Это название в основном было данью времени; по существу же металловедение мы знали очень мало и тем более – оборонное; непонятно, что это вообще такое…

В начале июля начались госэкзамены».

БА:

Далее Сахаров пишет, что ему предложили остаться в аспирантуре, но он отказался и получил путевку на военный завод в Коврове.

Военный завод, первые изобретения, Клава Вихирева, рождение дочери, вызов в ФИАН

Сахаров:

«Мне казалось, что продолжать ученье во время войны, когда я уже чувствовал себя способным что-то делать (хотя и не знал – что), – было бы неправильно…

Опять поездка через пораженную войной страну (на этот раз я один среди тысяч людей, вокруг ни одного знакомого лица). Несколько пересадок, переполненные вокзалы и поезда. Спал, лежа на чемодане между скамейками. Ночные санпропускники (в одном из них у меня украли ботинки, и я остался в старых летних туфлях). Всюду измученные, часто растерянные или озабоченные люди. И бесконечные рассказы, разговоры людей, которые не в силах молчать, должны поделиться тем ужасным, что их переполняет.

В конце июля ночью я вышел из поезда на Ковровском вокзале.

* * *

К концу моего десятидневного пребывания в Коврове меня вызвал начальник отдела найма и увольнения, генерал. Он сначала очень любезно расспрашивал меня о каких-то мелочах, потом сказал:

– Мы можем предоставить вам работу в лаборатории, но без брони.

Я сказал, что это меня не волнует. Генерал, видимо, ждал другого ответа. Он думал, что я сам откажусь от назначения. Попросил зайти на другой день в отдел найма для окончательного решения. На другой же день мне выдали направление в Министерство Вооружения в Москве, в котором было написано, что завод такой-то не может предоставить мне работу по специальности. Шел август 1942 года.

В Москве я увидел, после десяти месяцев разлуки, своих родителей и брата… В Министерстве Вооружения мне сразу же выписали направление на патронный завод в Ульяновск, и вскоре я уже ехал по назначению, вновь расставшись с родителями, на этот раз на два с половиной года.

Ранним утром 2 сентября я вышел на станции Ульяновск на правом берегу Волги. Завод был расположен на левом, но “трудовой” поезд, который мог доставить меня туда, только что ушел, и я решил воспользоваться паромом… На противоположной стороне реки были видны огромные фабричные корпуса, растянувшиеся на много километров, дымила труба заводской электростанции. Были также видны серые бараки рабочих общежитий (где мне предстояло жить), небольшой поселок многоэтажных домов и несколько рабочих поселков из домов деревенского типа. В одном из них жила со своими родителями моя будущая жена.

В отделе кадров мне дали направление в отдел главного механика, что было совершенной бессмыслицей – я совершенно не представлял себе патронного производства, штамповочных патронных станков никогда в глаза не видел и вообще очень плохо справляюсь с подобной техникой. Лишь много потом, фактически самому, мне удалось найти какое-то применение моим знаниям и способностям.

* * *

Я отправился в Центральную заводскую лабораторию. Ее заведующий Б. Вишневский (родственник, кажется племянник, известного хирурга-академика) обрадовался моему приходу и сказал: на днях главный инженер А. Н. Малов был в лаборатории и предложил нам заняться разработкой прибора контроля бронебойных сердечников на полноту закалки. Через месяц у меня уже было хорошее решение, и я начал первые контрольные опыты на опытной модели, сделанной мною собственноручно с помощью механика лаборатории…

В декабре – начале января я испытывал модель прибора самостоятельно, проводя много часов в цеху, где проводились операция закалки сердечников и их проверка. Потом выделенный мне в помощь конструктор сделал чертежи “промышленного” варианта, и вскоре его испытывала специальная комиссия. Промышленный вариант, впрочем, был очень похож на лабораторный; даже медная трубка, которую я нашел на свалке около лаборатории, была точно такой же.

Прибор был разрешен комиссией к использованию в производстве и фактически использовался много лет.

* * *

10 ноября 1942 года, в первый день своей работы в Центральной заводской лаборатории, я впервые увидел свою будущую жену Клавдию Алексеевну Вихиреву (1919–1969) – Клаву…

На майские дни 1943 года я пришел к Клаве домой, предложил свою помощь в копке огорода под картошку. Одновременно я вскопал небольшой участок для себя (на целине за заводской стеной, купив семенную картошку на рынке). Убирали эту картошку (очень немного, два мешка) мы уже вместе с Клавой, будучи мужем и женой. Алексей Иванович Вихирев (1890–1975), отец Клавы, однако, несколько раз вспоминал много лет спустя, последний раз в 1971 году, “Андрюшину картошку”. Я чувствовал, что ему это было приятно и почему-то важно… Понемногу начиналась новая жизнь.

10-го июля 1943 года мы расписались. Алексей Иванович благословил нас иконой, перекрестил, сказал какие-то напутственные слова. Потом мы, взявшись за руки, бежали через поле, на другой стороне которого были райсовет и ЗАГС. Мы прожили вместе 26 лет до смерти Клавы 8 марта 1969 года. У нас было трое детей – старшая дочь Таня (родилась 7 февраля 1945 года), дочь Люба (28 июля 1949 года), сын Дмитрий (14 августа 1957 года). Дети принесли нам много счастья (но, конечно, как все дети, и не только счастья). В нашей жизни были периоды счастья, иногда – целые годы, и я очень благодарен Клаве за них.

* * *

В конце декабря 1944 года мне пришел вызов в Москву в ФИАН, к известному физику-теоретику Игорю Евгеньевичу Тамму, для экзаменов в аспирантуру. Я уже давно внутренне был готов перейти на чисто научные занятия, готовился к этому, хотя мне и было немного жалко оставить ту изобретательскую работу, которая начала у меня получаться. Но тяга к науке была сильней, с огромным перевесом.

Клава и Алексей Иванович также считали, что я обязательно должен ехать. Я подал заявление начальству с просьбой об увольнении, в начале января получил разрешение и 12-го или 14-го января выехал в Москву. Клава была беременной на последнем месяце. Мы надеялись, что она вскоре сможет присоединиться ко мне – уже с ребенком. Бытовые проблемы – где жить, на что жить – рисовались нам при этом очень туманно.

Клава и Алексей Иванович вдвоем провожали меня. Мой поезд отходил поздно вечером со станции Ульяновск-I (вокзал в городе); была вьюжная, темная, зимняя ночь. Проводив меня, они пешком прошли через спящий город и в 6 часов утра на станции Ульяновск-II сели на “трудовой” поезд, на котором добрались до дома.

Наша первая дочь Таня родилась 7 февраля, через три с половиной недели после моего отъезда. В роддоме было холодно, топили бумагой. Роды, как это часто бывает при первом ребенке, были тяжелые».

Глава 3. 1945–1947

И. Е. Тамм, бытовые дела: «Там папуська смеется», аспирантура, большая наука, послевоенные будни ФИАНа

Сахаров:

«Папа и мама встречали меня на вокзале…

На следующий день я уже входил в домашний кабинет Игоря Евгеньевича[17]на улице Чкалова[18](в квартиру меня впустил кто-то из домашних). Игорь Евгеньевич встал мне навстречу. В комнате была та же обстановка, которую я потом видел на протяжении десятилетий; над всем главенствовал письменный стол, засыпанный десятками пронумерованных листов с непонятными мне вычислениями, над столом – большая фотография умершего в 1944 году Леонида Исааковича Мандельштама[19], которого Игорь Евгеньевич считал своим учителем в науке и жизни. (Это были, как я убежден, не просто слова, а нечто действительно очень важное для И. Е.) По стенам шкафы с книгами на трех языках – русском, английском и немецком – научные, справочники, немного – художественных. Длинный ряд зеленых “физ-ревов”[20]. И (к сожалению, т. к. я антикурильщик) – густые клубы голубого дыма над письменным столом. И. Е. не мог работать без папиросы, хотя и страдал при этом от приступов кашля. На стене висела карта военных действий. Только что передали последнюю сводку, и И. Е. переставлял флажки – как все, что он делал, – с удивительной живостью и четкостью. Шло январское наступление – вероятно, самое крупное за всю войну».

Матвей Рабинович (друг Сахарова по аспирантуре в ФИАНе, «Как мы начинали» [5]):

«Я стал аспирантом теоротдела. Нас было пятеро: Андрей Сахаров, Жабага Такибаев, Шура Таксар, Петя Кунин и я. Моим научным руководителем был Е. Л. Фейнберг, у Андрея – И. Е. Тамм…

Работа в аспирантуре шла успешно, особенно у Андрея. Он шел, как говорится, с опережением графика. Прошло полтора года, как он был в аспирантуре, и как раз перед летом он хотел защититься. Но не были сданы все экзамены. Ну, он сдал их по языку, по специальности, оставался экзамен по философии. Готовились они вместе с Куниным. И пошли сдавать. Насколько я помню, Петя получил тройку, а Андрей – двойку! Засыпались они вот на чем. Их спросили: читали ли они Чернышевского, что-то об эстетическом в природе. Петя, как принято, конечно, сказал, что да, читал, а Андрей – со своей фантастической честностью – что не читал, а только посмотрел в “Философском словаре”. Вот ему и влепили двойку, и это на год задержало его защиту. Закончить аспирантуру раньше срока не удалось.

Вспоминаю Андрея тех лет. Он производил исключительное впечатление умением решать физические задачи, быстротой, с которой выдвигал предложения. Он очень любил ставить различные парадоксы и решать их, придумывал замысловатые задачи и давал на них нетривиальные ответы».

Сахаров:

«В 1947 году, отчаявшись найти комнату в Москве (мало кто хотел сдавать семье с ребенком), мы сняли две комнаты в Пушкино под Москвой, в частном доме (в ФИАН я ездил на электричке два раза в неделю). Там я, в более холодной комнате, устроил себе – первый раз в жизни – кабинет. Накинув на плечи шубу, я усердно писал диссертацию. Клава время от времени посылала Таню проведать, не обратился ли я в ледышку. Таня подглядывала в щелку, потом возвращалась с докладом: “Там папуська смеется”…

* * *

Диссертация была готова, я думал о дальнейшей научной работе… В литературе обсуждалось наличие в оптическом спектре атома водорода некоей аномалии, противоречащей следующей из теории формуле. А именно были указания (не очень определенные в силу крайней малости эффекта, лежавшего на пределе точности оптических методов измерения уровней), что из двух уровней атома водорода, которые согласно теории должны точно совпадать, один лежит несколько выше другого.

Я “зацепился” за аномалию в атоме водорода и продолжал неотступно думать о ней. У меня возникла идея, что это проявление того, что сейчас называется радиационными поправками, эффект взаимодействия электрона с квантово-механическими колебаниями электромагнитного поля, а точнее – разность этих эффектов для электрона, связанного в атоме, и свободного электрона… Энергия этого взаимодействия оказывалась при вычислениях бесконечной!… Это была великая трудность теории, под знаком которой происходило все развитие физики квантовых полей на протяжении многих десятилетий. Я предположил, что надо рассматривать разность эффектов для связанного и свободного электрона. Так как эффект связи сказывается, как я правильно предполагал, лишь при не очень больших частотах нулевых колебаний, была надежда, что разностный эффект окажется конечным…

Я, конечно, понимал, что значение этой идеи далеко выходит за рамки частной задачи об аномалии в атоме водорода и, в частности, должно распространяться на процессы рассеяния. Я был очень взволнован. Со всем этим я пришел к Игорю Евгеньевичу (летом или осенью 1947 года). К сожалению, он не поддержал и не одобрил меня, скорей – наоборот. Во-первых, он сказал, что эти идеи не совсем новые, в той или иной форме высказывались неоднократно. Это было действительно так, но само по себе не могло бы меня остановить – я уже был настолько увлечен и заинтересован, что меня не слишком заботили такие вещи, как приоритет, меня интересовало существо дела. Игорь Евгеньевич сказал, что идея, по-видимому, “не проходит”, конечного результата не получается. И. Е. сослался при этом на недавно опубликованную работу американского теоретика Данкова… Данков попросту ошибся, но, конечно, ни Игорь Евгеньевич, ни я не могли этого обнаружить с ходу конкретно. Если бы нам не отказала интуиция, мы должны были усомниться в работе Данкова столько раз, сколько было нужно, чтобы обнаружить ошибку, или, что еще разумней, временно игнорировать возникшее противоречие и искать более простые вычислительные задачи, результат которых можно было бы сравнить с опытом. Как известно, именно так действовали более проницательные и смелые люди, добившиеся успеха. Но не мы. Так я упустил возможность сделать самую главную работу того времени (и самую главную, с огромным разрывом, в своей жизни)…

Вспоминая то лето 1947 года, я чувствую, что я никогда – ни раньше, ни позже – не приближался так близко к большой науке, к ее переднему плану. Мне, конечно, немного досадно, что я лично оказался не на высоте (никакие объективные обстоятельства тут не существенны). Но с более широкой точки зрения я не могу не испытывать восторга перед поступательным движением науки – и если бы я сам не прикоснулся к ней, я не мог бы ощущать это с такой остротой!»

БА. О научных работах тех лет:

• Отчет ФИАН «Пассивные мезоны» (1948) – «первая ласточка» в огромной области исследований мю-мезонного термоядерного синтеза (мюонный катализ).

• Отчет ФИАН «Влияние рассеяния на интенсивность пучка в синхротроне» (1948).

• Статья «Взаимодействие электрона и позитрона при рождении пар» (1948).

А. Н. Лебедев (сотрудник ФИАН в 1955–2011 гг.):

«Именно в те годы в ФИАНе запускались первые в стране электронные синхротроны. Целью работы были конкретные оценки для сооружавшейся установки».

Лидия Парийская: 1945–1947 гг. (инженер, вычислитель Отдела теоретической физики ФИАН, «Он всегда будет самим собой» [5], [9]):

«А. Сахаров появился у нас в начале 45-го года. Его привел к нам в теоретический отдел ФИАНа Игорь Евгеньевич Тамм. Я уже слышала о нем, и мне было интересно на него посмотреть…

Он был высокий, слегка картавящий, очень молодой, в зеленом военного образца костюме; негустые светлые волосы, широкий лоб, серые внимательные глаза… Мягкая улыбка почти не сходила с его лица. Он мне понравился, но меня сразу удивило во всем его облике какое-то несоответствие, какая-то дисгармония, что ли. Я вскоре поняла: его юный вид и детски доверчивая улыбка уж очень не вязались с его медлительной, даже солидной манерой двигаться и держаться. Виталий Лазаревич Гинзбург рядом с ним, порывистый и стремительный, казался совсем мальчишкой.

– Потрясающе талантлив, – сказал мне Игорь Евгеньевич…

* * *

Я помню, к нам как-то ввалился грузный пожилой мужчина, зав. аспирантурой, кажется, и сразу очень агрессивно накинулся на Сахарова, говоря, что он совершенно не посещает философский семинар.

Сахаров поднялся и сказал ему очень тихо и вежливо:

– Видите ли, в чем дело, – я не хожу на семинар, потому что меня совершенно не интересует философия.

Трудно описать, что сделалось с этим человеком, – ведь это были сталинские времена: вся его амбиция мгновенно исчезла, он поднял кверху ладони и, пятясь задом, как-то выполз из комнаты. Он молчал, но вся его фигура кричала: “Свят, свят, свят…”

Это было ужасно смешно, но Сахаров не засмеялся, даже не улыбнулся ему вслед. Он раздумывал. Потом повернулся ко мне и сказал:

– Вот если бы в ФИАНе был какой-нибудь хороший руководитель по международной политике, я бы, пожалуй, стал ходить. Но ведь его нет, – и он принялся за работу…

* * *

Вскоре пошли слухи, что собираются праздновать 220-летие Физического института. Мол, ассигнованы большие средства, чтобы привести в порядок здание, купить мебель; что будут иностранцы (и даже роскошный банкет!)…

Хотя теоротдел был в явной немилости, но все же начальство прекрасно понимало, что если приедут иностранцы, то кому же, кроме Игоря Евгеньевича, их принимать?..

Дня за два до праздника была назначена генеральная уборка. Мы с Сахаровым начали мыть окно в коридоре около конференц-зала. Окно было высоченное, но Сахаров, встав на подоконник, дотягивался до верха. Стекла были покрыты такой заматерелой грязью, что никто не решался к окну подступиться. Но Сахаров взялся: работал не спеша, методично и основательно – сначала тер стекла мочалкой с мылом, потом смывал одной водой, другой, третьей. Я еле успевала бегать по лестницам и подносить ему ведра с чистой водой. Иногда он слезал с подоконника, отходил назад и, как художник, осматривал издали свою работу то с одной стороны, то с другой…

Было начало второго, когда мы кончили свою работу. Окно так сверкало своей первозданной чистотой, что пробегающие мимо фиановцы останавливались и произносили что-нибудь вроде: “Ну и ну!”, “Вот это да!” и т. п. Сахаров тоже был доволен и все не мог оторваться от созерцания своего труда. Потом удовлетворенно сказал:

– Вот я и научился мыть окна – может, пригодится в жизни.

А мне не терпелось посмотреть, что делается в нашем отделе, – может, ребята уже привезли мебель?

В коридорах – никого. Но за дверями лабораторий слышалась веселая возня и смех. Должно быть, в эти последние полчаса весь ФИАН торопился преобразиться к празднику. Я взглянула на Сахарова, который в черном халате задумчиво вышагивал рядом со мной, и с удовольствием подумала: а вот этому человеку совершенно все равно, как он одет, – он всегда будет самим собой…

* * *

Помдиректора по хозкадрам жил в прескверных двух комнатах в старом доме с коридорной системой. Он получил для себя с семьей новую квартиру, и одну из освободившихся комнат под большим давлением Игоря Евгеньевича отдали Сахарову. Сахаров просто сиял:

– Общий санузел и кухня на весь коридор, грязь – это такая ерунда, – говорил он, – главное – сухо и тепло. – И он широко улыбался.

Кроме того, не надо было мерзнуть в электричке, и материально стало легче – дача стоила дорого».

Раздел II. Бомба и власть.

1948–1967

Глава 4. 1948–1950

Спецгруппа в ФИАНе, идея «Слойки», «Это ужас, ужас! Что я делаю!?»; «Курчатов иногда говорил: мы солдаты…». Первый визит на «объект», коллеги, авария и физики шутят, заключенные, история Сарова кратко. Рождение второй дочери, квартира, совещания в Кремле

Спецгруппа в ФИАНе, идея «Слойки», «Это ужас, ужас! Что я делаю!?»; «Курчатов иногда говорил: мы солдаты…»

Сахаров:

«Наступил август 1945 года. Утром 7 августа я вышел из дома в булочную и остановился у вывешенной на стенде газеты. В глаза бросилось сообщение о заявлении Трумэна: на Хиросиму 6 августа 1945 года в 8 часов утра сброшена атомная бомба огромной разрушительной силы в 20 тысяч тонн тротила. У меня подкосились ноги. Я понял, что моя судьба и судьба очень многих, может всех, внезапно изменилась. В жизнь вошло что-то новое и страшное, и вошло со стороны самой большой науки – перед которой я внутренне преклонялся…

* * *

Я занимался совершенно секретными работами, связанными с разработкой термоядерного оружия и примыкающими темами, двадцать лет. С конца июня 1948 года до марта 1950 года я работал в специальной группе Тамма в ФИАНе, а с марта 1950 до июля 1968 года (когда меня отстранили от секретных работ) – на “объекте” – так мы называли секретный город, где жили и работали люди, причастные к разработке ядерного и термоядерного оружия. Я уже пользовался этим условным обозначением и буду пользоваться в этой книге и впредь[21].

О периоде моей жизни и работы в 1948–1968 гг. я пишу с некоторыми умолчаниями, вызванными требованиями сохранения секретности. Я считаю себя пожизненно связанным обязательством сохранения государственной и военной тайны, добровольно принятым мною в 1948 году, как бы ни изменилась моя судьба».

БА:

После американских атомных бомбардировок японских городов Хи-росимa и Нагасаки 6 и 9 августа 1945 г. в СССР были приняты чрезвычайные меры для форсирования работ по атомному проекту.

20 августа 1945 г. «для руководства всеми работами по использованию атомной энергии урана» Распоряжением Государственного комитета обороны (ГКО) СССР № ГКО-9887сс/ов был сформирован Специальный комитет при ГКО (председатель Л. П. Берия). Также при Спецкоми-тете было создано Первое главное управление (ПГУ), ответственное за организацию работ по атомному проекту (руководитель Б. Л. Ванников).

30 ноября Спецкомитет ГКО утверждает предложение о выборе места (южный берег озера Кызыл-Таш Челябинской области) строительства комбината «Маяк» (завод № 817) для производства компонентов ядерного оружия.

9 апреля 1946 г. вышло постановление о создании в поселении Саров на юге Горьковской области Конструкторского бюро № 11 (КБ-11, Арзамас-16, «объект», сегодня РФЯЦ – ВНИИЭФ) при Лаборатории № 2 АН СССР – ЛИПАН, позже ИАЭ имени И. В. Курчатова. Начальником КБ-11 был назначен П. М. Зернов, главным конструктором – Ю. Б. Харитон.

Физическая схема первой советской атомной бомбы (РДС-1) мощностью 22 кт тротилового эквивалента (ТЭ), испытанной 29 августа 1949 г., была копией «Толстяка» (“Fat Man”), сброшенного США на Нагасаки (хотя в конструкции РДС-1 было много элементов, отличающихся от “Fat Man”). Здесь ключевую роль сыграли данные, переданные в 1945 г. и позднее советской разведке Клаусом Фуксом и другими американскими атомщиками, рисковавшими жизнью во имя восстановления ядерного равновесия бывших союзников по антигитлеровской коалиции. Но следующая советская атомная бомба (РДС-2) была основана на другом, чем «американская», принципе, предложенном в знаменитом «отчете четырех» 1948 г. (Л. В. Альтшулер, Е. И. Забабахин, Я. Б. Зельдович и К. К. Крупников); при мощности в два раза больше, чем РДС-1, новая бомба была в 2,7 раза легче и имела высоту в 2,6 раза меньшую, чем «американская» (см. фотографию «Три бомбы» на вклейке).

Энергия атомной бомбы получается за счет деления ядер тяжелых элементов – изотопов урана или плутония. Энергия водородной бомбы выделяется при слиянии (синтезе) ядер легких элементов – изотопов водорода дейтерия и трития; именно эти реакции термоядерного синтеза в недрах Солнца позволяют ему светиться в течение миллиардов лет. Но ядра, как известно, электрически положительно заряжены, то есть отталкиваются, приблизиться почти вплотную, когда ядерные силы обеспечат их синтез с выделением термоядерной энергии, они могут только при лобовых столкновениях с огромной скоростью, то есть при температурах в десятки миллионов градусов. Для подрыва водородной бомбы необходимо суметь нагреть изотопы водорода до таких «звездных» температур, что совсем непросто.

Также в 1945 г. в СССР были получены разведданные о ведущихся в США исследованиях по созданию оружия, более мощного, чем А-бомба, – термоядерного, или водородного, оружия. Эти американские исследования были сконцентрированы на схеме так называемого «классического супера». В 1946 г. Я. Б. Зельдовичу с сотрудниками (С. П. Дьяков и А. С. Компанеец) из Института химической физики АН СССР было поручено разработать конструкцию водородной бомбы, соответствующую данным разведки. Эта конструкция получила название «Труба» (РДС-6т, в США – “Super”). В США через несколько лет убедились, что эта схема тупиковая, и в 1950 г. от нее отказались.

В СССР группа Зельдовича также столкнулась с серьезными трудностями в попытках реализации схемы «Труба». Тогда Постановлением Совета министров СССР от 10 июня 1948 г. в ряде институтов, включая и ФИАН, были сформированы группы поддержки, которые должны были выполнять задания Ю. Б. Харитона и Я. Б. Зельдовича по совершенствованию проекта «Труба». В ФИАНе это была спецгруппа И. Е. Тамма, в которую вошли С. З. Беленький, В. Л. Гинзбург, Ю. А. Романов, А. Д. Сахаров и Е. С. Фрадкин; постановлением в эту спецгруппу был также включен В. А. Фок, работавший в Ленинграде.

Сахаров:

«Я начал свою работу в группе Тамма, написав за несколько дней свой первый секретный отчет по этой тематике С1 (Сахаров, первый). Термоядерная реакция – этот таинственный источник энергии звезд и Солнца в их числе, источник жизни на Земле и возможная причина ее гибели – уже была в моей власти, происходила на моем письменном столе!

Задача специальной группы Тамма, как нам ее сформулировал Игорь Евгеньевич на основании имевшихся у него документов, сводилась к тому, чтобы проанализировать расчеты группы Зельдовича по некоторому конкретному проекту термоядерного устройства военного назначения, в случае необходимости и по мере возможности уточнить, исправить и дополнить и дать независимое заключение по всему проекту в целом…

Думал я об этих предметах непрерывно. Однажды, прочитав у Ландау и Лифшица о так называемых автомодельных решениях уравнений газодинамики (т. е. таких, в которых решение уравнений в частных производных сводится к уравнениям в полных производных), я пошел в баню (в нашей квартире никакой ванны не было). Стоя в очереди в кассу, я сообразил (исходя из соображений подобия), что гидродинамическая картина взрыва в холодном идеальном газе при мгновенном точечном выделении энергии описывается функциями одной переменной.

По истечении двух месяцев я сделал крутой поворот в работе: а именно, я предложил альтернативный проект термоядерного заряда, совершенно отличный от рассматривавшегося группой Зельдовича по происходящим при взрыве физическим процессам и даже по основному источнику энерговыделения. Я ниже называю это предложение “1-й идеей”.

Вскоре мое предложение существенно дополнил Виталий Лазаревич Гинзбург, выдвинув “2-ю идею”».

БА:

Кратко: «1-я идея» – разместить чередующимися слоями (отсюда название «Слойка») термоядерное горючее (тяжелую воду) и уран-238. «2-я идея» – использовать в качестве термоядерного горючего не тяжелую воду, а твердый дейтерид лития-6. Схема «Слойки» показана на рисунке (на вклейке). Этот рисунок сделан по многочисленным открытым описаниям. Секретными, не подлежащими разглашению, здесь остаются и, согласно Договору о нераспространении ядерного оружия, навсегда останутся таковыми числовые параметры (размеры и т. п.) указанных на рисунке элементов.

Сходящаяся ударная волна, возникающая при подрыве внешней взрывчатки, достигая центрального ядра, инициирует его атомный взрыв – так, как это происходит в «обычной» А-бомбе. Оказывается, однако, что возникающих гигантских давлений и температур еще недостаточно для зажигания термоядерной реакции в слоях дейтерида лития-6. Предложение Сахарова чередовать эти слои со слоями тяжелого элемента урана-238 решило проблему, поскольку в условиях высоких температур такое чередование повышало плотность дейтерида лития примерно в десять раз; это явление коллеги назвали «сахаризацией». Предложение Гинзбурга использовать в качестве термоядерного горючего дейтерид лития-6 также оказалось критически важным; в дальнейшем все термоядерные заряды конструировались с использованием дейтерида лития-6, производство которого было быстро налажено на комбинате «Маяк» на Урале.

Лидия Парийская: 1948–1949 гг. (продолжение):

«Сахарова все чаще куда-то требовали. Прибегала запыхавшаяся секретарша:

– Сахарова к директору!

– Сахарова на провод, скорее, скорее!!

Приходил какой-то невзрачный человек, докладывал: “Машина для Сахарова!” Он стоял у дверей и переминался с ноги на ногу, но торопить боялся. А Сахаров, как всегда, не спеша, методично засовывал свои бумаги в старую сумку, вежливо прощался с нами и уходил.

Я чувствовала, что какой-то мощный водоворот затягивает Сахарова, а с ним вместе и наш отдел…

У наших дверей всегда сидели телохранители, которым нужно было непрерывно показывать пропуск и туда, и обратно. Это были спокойные доброжелательные молодые люди – фронтовики. Один из них усердно занимался – готовился поступать на юридический факультет университета.

Нас было немного: Игорь Евгеньевич, Виталий Лазаревич, Сахаров, несколько молодых физиков (С. З. Беленький, Ю. А. Романов, Е. С. Фрадкин. – БА) и мы – двое вычислителей, сидящих в отдельной комнате. Нам привезли новые немецкие машины “мерседес”. Это были хорошие машины, работать на них было удобно, только шум от них стоял изрядный. Сахаров сразу же заявил, что будет иметь дело только со мной и просит остальных меня не занимать…

Сахаров работал все так же исступленно. Мне казалось часто, что он смертельно устал: то ли он еще работает ночью, то ли плохо спит. Однажды он пришел поздно. Я сразу зашла к нему с работой. Но он посмотрел на меня такими опустошенными глазами, что я только спросила: “Что с Вами?” Он помолчал. И вдруг стиснул с силой голову обеими руками и прошептал: “Вы же не понимаете!! Это ужас, ужас! Что я делаю!?” – и потом сказал совсем тихо: “Вы знаете, у меня внутренняя истерика. Я ничего не могу…”

Вот тут я сказала ему: “Идите сейчас же домой и ложитесь спать. Уходите!” Он подумал, согласился и ушел. Пришел на другой день, сказал мне с торжеством: “Вы знаете, а я проспал 13 часов подряд…”»

Сахаров:

«Настало время сказать, как мы, я в том числе, относились к моральной, человеческой стороне того дела, в котором мы активно участвовали. Моя позиция (сформировавшаяся в какой-то мере под влиянием Игоря Евгеньевича, его позиции и других вокруг меня) со временем претерпела изменения, я еще буду к этому возвращаться. Здесь же я скажу, какой она была первые 7–8 лет – до термоядерного испытания 1955 года.

Я не мог не сознавать, какими страшными, нечеловеческими делами мы занимались. Но только что окончилась война – тоже нечеловеческое дело. Я не был солдатом в той войне – но чувствовал себя солдатом этой, научно-технической. (Курчатов иногда говорил: мы солдаты – и это была не только фраза.) Со временем мы узнали или сами додумались до таких понятий, как стратегическое равновесие, взаимное термоядерное устрашение и т. п. Я и сейчас думаю, что в этих глобальных идеях действительно содержится некоторое (быть может, и не вполне удовлетворительное) интеллектуальное оправдание создания термоядерного оружия и нашего персонального участия в этом. Тогда мы ощущали все это скорей на эмоциональном уровне».

Лев Альтшулер (сослуживец Сахарова по работе на объекте, «Рядом с Сахаровым» [5]):

«В то время таким оружием монопольно владели Соединенные Штаты Америки. И это вызывало в нашей стране ощущение незащищенности и большой тревоги. Помню, как однажды летом 1946 г. я шел по Москве со знакомым, командовавшим в годы войны артиллерией корпуса. Был ясный солнечный день. Посмотрев на пешеходов, мой спутник провел ладонью по лицу и неожиданно произнес: “Смотрю на идущих москвичей, и на моих глазах они превращаются в тени людей, испарившихся в огне атомного взрыва”.

У всех, кто осознал реальности наступившей атомной эры, быстрое создание советского атомного оружия, нужного для восстановления мирового равновесия, стало “категорическим императивом”».

Первый визит на «объект», коллеги, авария и физики шутят, заключенные, история Сарова кратко

Сахаров:

«Осенью 1948 года мне увеличили зарплату. Кажется, тогда же я был утвержден старшим научным сотрудником. Примерно через два месяца после того, как мое предложение стало признанной темой группы, я был приглашен к Уполномоченному Совета Министров и ЦК КПСС в ФИАНе генералу госбезопасности Ф. Н. Малышеву. Должность с таким названием была введена тогда во всех научных учреждениях, ведущих значительные секретные работы, во многих предприятиях и учреждениях. Фактически это был представитель аппарата Берии, осуществлявшего таким образом общий и решающий контроль над всеми военными разработками. Небольшой, но вполне “солидный” – с сейфом и должным набором телефонов – кабинет Малышева был расположен рядом с секретным отделом. Малышев, начав с комплиментов мне и моей работе, предложил мне вступить в партию. Он сказал, что, только являясь членом партии, можно принести наибольшую пользу нашему народу, перенесшему самую страшную войну в своей истории, движению всего человечества к светлому будущему, в котором не будет места войнам. Членство в партии – это не привилегия, не легкая жизнь, а огромное обязательство перед людьми, готовность всегда быть там, где ты нужен партии, и делать то, что нужно партии. Но это одновременно чувство сопричастности к великому делу. Малышев прибавил, что он готов дать мне рекомендацию.

Я сказал, что сделаю все, что в моих силах, для успеха нашей работы, так же как я пытаюсь это делать и сейчас, оставаясь беспартийным. Я не могу вступить в партию, так как мне кажутся неправильными некоторые ее действия в прошлом, и я не знаю, не возникнут ли у меня новые сомнения в будущем. Малышев спросил, что мне кажется неправильным. Я ответил – аресты невиновных, раскулачивание. Малышев сказал:

– Партия сурово осудила ежовщину, все ошибки исправлены. Что касается кулаков, то что мы могли делать, когда они сами пошли на нас с обрезом?

Он просит меня самым серьезным образом подумать о нашем разговоре, быть может я захочу еще к нему вернуться. Я думаю, что если бы я дал согласие, то мне, вероятно, предназначалась крупная административная роль в системе атомной науки – может, место научного руководителя объекта или рядом с ним, какая-то параллельная должность. Пользы от этого для дела было бы мало – какой из меня администратор!

* * *

В начале 1949 года (в январе или феврале) нас с Игорем Евгеньевичем пригласили к начальнику Первого Главного Управления (сокращенно – ПГУ) при Совете Министров СССР Борису Львовичу Ванникову. ПГУ – условное название для ведомства, по масштабу давно переросшего Министерство и ответственного за всю атомную проблему; впоследствии, в 1953-м или в 1954-м году, оно было переименовано в Министерство Среднего Машиностроения (МСМ)…

Ванников принял нас в своем большом кабинете. Рядом сидел некто Никольский, я думаю – представитель аппарата Берии. Ванников после какой-то шутки перешел к делу:

– Сахаров должен быть переведен на постоянную работу к Юлию Борисовичу Харитону (т. е. на объект – Харитон был научным руководителем объекта). Это необходимо для успешной разработки темы.

Игорь Евгеньевич стал говорить, быстро и взволнованно, что Сахаров – очень талантливый физик-теоретик, который может сделать очень много для науки (от волнения он даже не сказал – советской), для ее самых важных разделов переднего края. Целиком ограничивать его работу прикладными исследованиями – совершенно неправильно, не по-государственному. Ванников слушал вроде внимательно, но чуть-чуть усмехаясь. В этот момент раздался звонок вертушки (телефона специальной, “кремлевской” телефонной сети). Ванников снял трубку, лицо и поза его стали напряженными. Ванников:

– Да, они у меня. Что делают? Разговаривают, сомневаются.

Пауза.

– Да, я вас понял.

Пауза.

– Слушаюсь, я это им передам.

И, повесив трубку:

– Я говорил с Лаврентием Павловичем (Берия). Он очень просит вас принять наше предложение.

Больше разговаривать было не о чем. Когда мы с Игорем Евгеньевичем вышли на улицу, он сказал мне:

– Кажется, дело принимает серьезный оборот.

В действительности “дело” приобрело серьезный оборот значительно раньше.

* * *

Вечером я приехал на вокзал и сел в указанный мне вагон, пройдя через окружавшую его цепь людей в штатском и в форме. Это был личный вагон Ванникова… Ночью в душном купе мне не спалось. Я помню, что думал не о волнующих событиях жизни и своих ошибках, как чаще при бессонице теперь, а о новой проблеме, которая возникла в эту ночь в моей голове, – об управляемой термоядерной реакции. Но ключевая идея магнитной термоизоляции возникла у меня (и была развита и поддержана Игорем Евгеньевичем Таммом) лишь через год.

На конечной станции мы пересели в ожидавшие нас автомашины и на бешеной скорости поехали в сторону объекта. Почти всю дорогу мы ехали по проселку, подскакивая то и дело на ухабах. Не сбавляя скорости, мы проезжали еще только просыпающиеся деревни. В бледном свете утренних сумерек бросались в глаза развалившиеся, плохо крытые избы: большинство – старой соломой или полусгнившей дранкой, какие-то рваные тряпки на веревках, худой еще (несмотря на лето) и грязный колхозный скот. Машина, которая шла перед нами, раздавила перебегавшую дорогу курицу. Мы промчались, не останавливаясь, дальше, через поля и чахлые рощицы. Вдруг машина резко затормозила. Впереди была “зона” – два ряда колючей проволоки на высоких столбах, между ними полоса вспаханной земли (“родная колючка”, как говорили потом мы, подлетая или подъезжая к границе объекта). Вскоре я уже устраивался в гостинице для начальства, внизу была начальственная столовая, “генералка”, как ее называли.

Я кое-как побрился и собрался уже спускаться вниз. Вдруг дверь напротив отворилась, и в коридорчик вышел Игорь Васильевич Курчатов в сопровождении своих “секретарей” – так назывались в нашей жизни офицеры личной охраны; в то время “секретари” были у Курчатова и Харитона, в 1954–1957 годах также у меня, какое-то очень короткое время – у Зельдовича. (Это были сотрудники специального отдела ГБ в довольно высоких званиях; И. В. обращался к ним на “ты” и часто давал различные поручения; они уважали его в высшей степени, может даже любили.) Игорь Васильевич приветствовал меня на ходу:

– А, москвич приехал, привет!

И со своей “свитой” прошел к поданному ему “ЗИСу”. За мной вскоре подъехал Зельдович и повез меня в теоротдел, знакомиться с работами и сотрудниками. Но до этого он сказал мне несколько слов наедине. Приезд И. В. и другого начальства (вскоре я увидел их всех в “генералке”) связан с предстоящим испытанием атомного “изделия”[22](так мы называли атомные и термоядерные заряды, экспериментальные и серийные).

После слов Зельдовича о предстоящем испытании мне стали понятны смысл и напряженное значение реплик, которыми при встрече обменялся Ванников с начальником объекта:

– Он здесь?

– Да.

– Где?

– В хранилище.

(Далее колоритное название места, которое я опускаю.)

Речь в этих репликах шла о заряде из делящегося металла (плутония или урана-235), вероятно, недавно привезенного на объект с завода, на котором его сделали. Потом Зельдович мне сказал, что, глядя на эти заурядные на вид куски металла, он не может отделаться от ощущения, что в каждом грамме их “запрессованы” многие человеческие жизни (он имел в виду зеков – заключенных урановых рудников и объектов – и будущие жертвы атомной войны)…

В следующем году я был переведен на объект уже не в качестве “визитера”, а на постоянную работу, и прожил в нем около 18 лет, иногда с семьей, иногда один».

БА:

Ядерный заряд (две плутониевые полусферы диаметром около десяти сантиметров) был доставлен литерным поездом в Саров (База 112, КБ-11, Арзамас-16) с уральского комбината «Маяк» («Челябинск-40», г. Озерск), тогда как сама бомба собиралась в Сарове и представляла собой конструкцию, состоящую из нескольких слоев обычной взрывчатки примерно 1,5 метра в диаметре, ядерного заряда в центре и системы автоматики подрыва заряда.

Сахаров:

«В теоротделе все обступили нас, поглядывая на меня с явным любопытством. Зельдович представил мне своих немногочисленных тогда сотрудников: Давида Альбертовича Франка-Каменецкого, Виктора Юлиановича Гаврилова, Николая Александровича Дмитриева и Ре-векку Израилевну Израилеву.

– А вот это, – сказал Зельдович, указывая на двух сидящих за одним столом молодых людей, деловито размечавших в большом альбоме какие-то графики, – наши капитаны.

В одном из капитанов я с удивлением узнал своего однокурсника Женю Забабахина, с которым мы расстались в июле 1941 года на комиссии Военно-Воздушной Академии. Окончив ее, он защитил диссертацию, которая попала на отзыв к Зельдовичу; в результате он оказался на объекте и с большой изобретательностью применял свои познания в газодинамике. По окончании Академии ему было присвоено воинское звание капитана (поэтому Я. Б. употребил это слово). Второго капитана тоже звали Женя, его фамилия была Негин.

Самым старшим из сотрудников был Давид Альбертович – и он же самым увлекающимся. Его идеи часто были очень ценными – простыми и важными, а иногда – неверными, но Д. А. обычно быстро соглашался с критикой и тут же выдвигал новые идеи. Может, сильней, чем кто-либо, Д. А. вносил в работу и жизнь теоротдельцев дух товарищества, стремления к ясности в делах и жизни. Когда кончился “героический” период работы объекта, он “заскучал”, вернулся к своим прежним увлечениям астрофизикой (тут я от него кое-что почерпнул).

Самым молодым был Коля (Николай Александрович) Дмитриев, необычайно талантливый; в то время он “с ходу” делал одну за другой блестящие работы, в которых проявлялся его математический талант. Зельдович говорил:

– У Коли – может, единственного среди нас – искра Божия. Можно подумать, что Коля такой тихий, скромный мальчик. Но на самом деле мы все трепещем перед ним, как перед высшим судией…

Очень мне нравился другой сотрудник – Виктор Юлианович Гаврилов (к слову, совершенно влюбленный в Колю)».

БА:

АДС подробно пишет о непростой судьбе В. Ю. Гаврилова, об аварии, из-за которой Гаврилову пришлось уйти с объекта, об их дальнейших дружеских отношениях: «В трудные дни болезни и смерти Клавы Виктор Юлианович был одним из тех, кто оказал мне наибольшую поддержку».

Авария на установке ФИКОБЫН (физический котел на быстрых нейтронах), за которую отвечал Гаврилов, была аналогична аварии в Лос-Аламосской лаборатории в 1945 г., когда молодой сотрудник, проводя опыты с двумя деталями делящегося материала, случайно сблизил их и предотвратил атомный взрыв, разведя их руками. Через семь дней он умер. Этой трагедии посвящена повесть Декстера Мастерса “The Accident”. Как пишет Сахаров: «Судя по повести, тогда в США действовали еще более отчаянно, чем у нас». В Арзамасе-16 тогда, к счастью, никто не погиб, но Гаврилова с объекта удалили, хотя он продолжил работать в системе ПГУ.

Физики любят шутить. В связи с этим инцидентом среди саровских ядерщиков начала 50-х был популярен стишок – парафраз знаменитого «Гаврилы» Ильфа и Петрова:

Встал Гаврила утром рано,

Взял из сейфа кус урана.

По секрету вам сказать:

Уран был двести тридцать пять…

Потом не дрогнувшей рукой

К нему подносит кус другой.

Наливши чан воды тяжелой,

В него Гаврила лезет голый.

Пока не поздно, в назиданье

Прочти Стокгольмское воззванье.

Кипит тяжелая вода,

Исчез Гаврила без следа.

Здесь очевидна и «политическая» насмешка. Поясню: Стокгольмское воззванье – один из важнейших пропагандистских штампов тех лет, принятое в марте 1950 г. обращение Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников мира, требующее запрещения атомного оружия, установления строгого международного контроля за выполнением этого решения и объявления военным преступником правительства, которое первым применит атомное оружие против какой-либо страны. С марта по ноябрь 1950 г. под Стокгольмским воззванием поставили подписи около 500 миллионов человек. В СССР Стокгольмское воззвание подписали 115 514 703 человека, то есть все взрослое население страны. Автор этого стихотворения – один из ведущих сотрудников объекта, начальник Отдела ядерных исследований Виктор Александрович Давиденко: «…в отношении юмора и свежих анекдотов он, может быть, и уступал Я. Б. Зельдовичу, но совсем ненамного…» (А. П. Зыков, в книге «Люди “объекта”», Саров, Москва, 1996, с. 46).

В последующих главах «Воспоминаний» АДС пишет, что именно В. Ю. Гаврилов указал непосредственно перед испытанием «Слойки» в августе 1953 г., что «ядерный след» взрыва, отнесенный ветром, угрожает тысячам жителей прилегающих к полигону казахстанских сел, а перед испытанием в ноябре 1955 г., что вспышка «ярче тысячи солнц» может сжечь самолет-носитель. Конечно, в обоих случаях были приняты необходимые меры.

Сахаров:

«У единственной женщины в отделе, Ревекки Израилевой, кроме основной работы, была еще обязанность – переписывать набело отчеты-каракули мальчиков; перепечатка на машинке была в те годы запрещена – никакие машинистки из первых отделов не должны были видеть наши сверхсекретные отчеты.

Была при теоротделе и математическая группа (или отдел).

Ее возглавлял Маттес Менделевич Агрест, инвалид Отечественной войны, очень деловой и своеобразный человек. У него была огромная семья, занимавшая целый коттедж, я несколько раз бывал у него. Отец М. М. был высокий картинный старик, напоминавший мне рембрандтовских евреев; он был глубоко верующим, как и М. М.

Вскоре Агресту пришлось уехать с объекта – якобы у него обнаружились какие-то родственники в Израиле; тогда всем нам (и мне) это казалось вполне уважительной причиной для увольнения; единственное, что я для него мог сделать, – это пустить его с семьей в мою пустовавшую квартиру, пока он не нашел себе нового места работы».

БА:

АДС называет известную ему официально объявленную причину изгнания Агреста с объекта. Но истинная причина была другая. В декабре 1950 г. у М. М. Агреста родился сын, и, будучи втайне глубоко верующим иудеем (так же как был глубоко верующим православным христианином его друг, знаменитый физик-теоретик Николай Николаевич Боголюбов, позже многолетний директор ОИЯИ в Дубне; они тогда даже устроили в Сарове что-то вроде негласного домашнего религиозного семинара «на двоих»), Агрест сделал ему обрезание. Анатомическую аномалию младенца заметила патронажная сестра и донесла об этом диком для советского человека «буржуазном пережитке». Последовало решение об изгнании Агреста с объекта, которое, благодаря заступничеству И. Е. Тамма, Н. Н. Боголюбова и Д. А. Франк-Каменецко-го, удалось несколько отложить. У Агреста было четверо детей и старики родители, а деваться им при выезде с объекта было в тот момент просто некуда, новое назначение в менее секретный институт в Сухуми возникло лишь через несколько месяцев. «И тут как ангел с неба, явился ко мне Андрей Дмитриевич Сахаров и предложил для нашей семьи свою пустовавшую в то время квартиру в Москве на Октябрьском поле, дал ключ… Ведь проявил он доброжелательное отношение к человеку… в отношении которого было проявлено недоверие со стороны таких инстанций, перед которыми трепетал мир» (Агрест М. М. Изгнание // Химия и жизнь. 1993. № 1. С. 52–57).

Сахаров:

«Яков Борисович тут же рассказал мне об основных работах в области атомных зарядов, а впоследствии, когда я стал руководителем группы, я обычно доставлял себе удовольствие, рассказывая сам вновь прибывшим сотрудникам об устройстве атомных зарядов, с прибавкой о термоядерных, и наблюдая за их изумленными лицами.

В этот раз я со своей стороны рассказал о работах Таммовской группы, о предполагаемых характеристиках изделий, основанных на “1-й” и “2-й” идеях (конечно, это были очень предварительные, во многом неверные соображения). Я пробыл в этот первый приезд на объекте около недели, узнал много чрезвычайно для нас важного и неожиданного об атомных зарядах (за пределами объекта даже говорить тогда о таких вещах не полагалось – вне зависимости от степени допуска собеседника – отчеты не размножались и в Москву не высылались).

Разговаривая с сотрудниками Я. Б. и с ним самим вне работы (в столовой, на вечерних и утренних прогулках по лесу, окружавшему поселок, в гостинице перед сном), я слушал рассказы о том специфическом укладе, который сложился среди научных сотрудников – очень деловом, товарищеском, необычайно напряженном. Работали, если надо, чуть ли не сутками напролет. Услышал я и об особенностях “режима”, установленного на объекте, и о заключенных – я уже видел их, конечно. В следующем году я был переведен на объект уже не в качестве “визитера”, а на постоянную работу, и прожил в нем около 18 лет, иногда с семьей, иногда один. Я расскажу тут об объекте, опираясь как на впечатления своего первого приезда, так и на то, что я увидел и узнал потом.

Город, в котором мы волею судьбы жили и работали, представлял собой довольно странное порождение эпохи. Крестьяне окрестных нищих деревень видели сплошную ограду из колючей проволоки, охватившую огромную территорию. Говорят, они нашли этому явлению весьма оригинальное объяснение – там устроили “пробный коммунизм”. Этот “пробный коммунизм” – объект – представлял собой некий симбиоз из сверхсовременного научно-исследовательского института, опытных заводов, испытательных полигонов – и большого лагеря. В 1949 году я еще застал рассказы о том времени, когда это был просто лагерь со смешанным составом заключенных, в том числе имеющих самые большие сроки – вероятно, мало отличавшийся от “типичного” лагеря, описанного в “Одном дне Ивана Денисовича” Солженицына. Руками заключенных строились заводы, испытательные площадки, дороги, жилые дома для будущих сотрудников. Сами же они жили в бараках и ходили на работу под конвоем в сопровождении овчарок… У начальства осталась еще одна проблема – куда девать освободившихся, которые знают месторасположение объекта, что считалось великой тайной (хотя несомненно, что иностранные разведки многое знали)».

Из рассекреченных в 1999 г. документов «Базы № 112» (потом: КБ-11, Арзамас-16), [10], т. 1, кн. 2, с. 128–129)

№ 92. Маленкову Г. М.[23]– Черняков В. Ф.

(и. о. начальника политотдела базы № 112).

О выселении из зоны бывших заключенных.

24 июля 1950 г.

СОВ. СЕКРЕТНО

Серия “К”

Секретарю

Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии

большевиков

ТОВАРИЩУ МАЛЕНКОВУ Г. М.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

О фактах уголовных преступлений

и о хулиганстве в зоне Базы № 112.

Решением Правительства База № 112 создана как особорежимный объект. Промышленное и жилищное строительство объекта осуществляется строительством № 585 Главпромстроя МВД СССР и исправительно-трудовым лагерем «БГ», где начальником т. АНИСКОВ В. И. Из лагеря, то есть из заключения на 20.VII с. г. освобождено 3700 человек, из них около 1200 человек отбывали наказание за убийство, разбой, грабеж, воровство, хулиганство и осужденные по 58–10 статье Уголовного кодекса. Этот контингент бывших заключенных находится в настоящее время в зоне объекта, ежедневно пополняясь на 25–30 человек за счет освобождаемых из лагеря. За последние полтора – два месяца значительно возросло число преступлений – ограбления и кражи из квартир, сараев и общежитий, имеются также случаи изнасилования. Хулиганство – групповые драки, оскорбления, приставание к женщинам, нарушение порядка в парке, кино, театре приняло широкий размер. Несколько дней назад обворованы квартиры научных сотрудников объекта тт. Гандельмана и Климова. Была совершена попытка к ограблению квартир ст. научного сотрудника т. Агреста и зам. начальника объекта т. Колесниченко. Имеются слухи о том, что будут обворованы квартиры уполномоченного Совета Министров СССР т. ДЕТНЕВА В. И., депутата Верховного Совета СССР, чл. – корреспондента Академии наук СССР т. ХАРИТОНА Ю. Б. и руководителя научного сектора – профессора т. ЩЕЛКИНА К. И. Абсолютное большинство преступлений совершается бывшими заключенными. Случаи воровства и хулиганства терроризируют население города. Работники объекта и члены их семей с наступлением темноты боятся посещать и не посещают парк, кино, театр. В воскресные дни по улицам становится невозможным хождение. В настоящее время во многих квартирах жильцы ночью спят по очереди, организуя дежурство. Городской отдел милиции МГБ СССР № 10, будучи малочисленным, не справляется и не может справиться со своими задачами. За шесть месяцев раскрыто только 50 % краж. Следует сказать, что строительство № 585 мало проявляет заботы об организации режима и быта освобожденных из заключения, не принимается необходимых мер к использованию их на производственной работе и поднятию среди них дисциплины. Политотделами объекта, строительства и воинской части приняты меры к предотвращению преступлений и хулиганства, но эти меры не могут обеспечить должного порядка в зоне объекта. Такая огромная концентрация уголовного элемента в небольшой зоне со взрослым населением 10 тыс. человек чревата серьезными опасностями, не исключена возможность тех или иных диверсий.

Докладывая об изложенном, прошу Вас:

1. Решить вопрос о срочном изъятии с территории объекта наличного состава бывших заключенных и впредь не допускать их оставления в зоне объекта. При решении этого вопроса прошу иметь в виду, что выселение из зоны бывших заключенных не может мотивироваться как разглашение государственной тайны, так как фактически значительная группа бывших заключенных систематически отпускается из зоны по месту их прежнего жительства по причинам многосемейности и инвалидности.

2. Дать указание МГБ СССР об укреплении Горотдела милиции МГБ СССР № 10.

И. о. начальника политотдела № 112

Черников

24 июля 1950 года

Сахаров:

«Начальство разрешило свою проблему простым и безжалостным, совершенно беззаконным способом – освободившихся ссылали на вечное поселение в Магадан и в другие места, где они никому ничего не могли рассказать. Таких акций выселения было две или три, одна из них – летом 1950 года. В 1950–1953 гг. мы жили рядом с этим лагерем».

БА (из книги [11]):

«На объекте отец работал с 1946 года, а маму и нас с братом перевез в мае 1947-го, поселились в “Финском доме” на две семьи с участками. Мне было тогда без малого 8 лет, а брату Алику год и десять месяцев…

Серьезное воспоминание детства – это заключенные. Они работали везде, не только на строительстве производственных объектов, но и рядом с домом, во дворе, где угодно. Помню удивительно приятный запах свежераспиленных досок и бревен, с которого начиналось любое строительство, – из них делали столбы ограждения и вышки для охранников; потом уже натягивали колючую проволоку. Весна 1948 года, в нашем переулке в Финском поселке огромные лужи. Я играю в лодочки. А вдоль переулка по его противоположной стороне натянута “колючка” – там идет какое-то строительство. И вдруг я заметил, что на меня внимательно смотрит из-за ограды немолодой мужчина-заключенный. Он смотрел на ухоженного домашнего мальчика, играющего с весенними лужицами, и такая в его взгляде была неизбывная тоска. Я мало что тогда понимал, мне просто стало как-то очень неуютно, и я переместился играть в другое место. Но взгляд этот запомнился на всю жизнь.

Еще запомнилось натаскивание охранниками собак, сопровождавших колонны заключенных. Почему-то они этим занимались недалеко от нашего дома на “Финском”. Один солдат надевал специальный огромный ватный тулуп с длинными рукавами и ватные штаны и начинал дразнить немецкую овчарку, потом делал вид, что убегает. Второй вначале удерживал рвущуюся собаку на поводке, а потом спускал на “беглеца”. Интересно было наблюдать, как тот от нее отбивается, а овчарка все больше свирепеет, набрасывается и кусает эту вату. Это детское воспоминание, конечно же всплыло, когда я много позже читал страшную и невероятной силы повесть Георгия Владимова “Верный Руслан”.

Отец любил рассказывать эпизод, когда в колонну идущих с работы заключенных забрела коза. Они ее схватили, а когда охрана стала, как это полагалось, их пересчитывать перед отправкой по баракам, зеки надели козе телогрейку, нахлобучили ушанку и поставили в ряд, зажав плечами. Охранник считает раз, считает два – каждый раз получается на одного больше, чем надо. Делать нечего, пошел докладывать об этом офицеру. А пока он ходил, зеки козу отпустили. Офицер пришел, пересчитал, все в порядке, число голов равно списочному составу. Какими словами он набросился на охранника, воспроизводить здесь не буду, но в этом и состоял главный юмор реализованного заключенными сценария, его сверхзадача.

В 1953 году, после смерти Сталина заключенных на объекте сменили солдаты строительных батальонов, “чернопогонники”, как их называли в народе».

* * *

Кратко об истории Свято-Успенской Саровской пустыни до 1917 г. и при советской власти.

Монастырь основан в начале XVIII в. на холме при слиянии рек Сатиса и Саровки иеромонахом Исаакием Степановым (в миру Иван Федорович). Из последующих настоятелей особо почитаем был отец Ефрем (Коротков), по ложному доносу обвиненный в 1734 г. в государственной измене (якобы якшался с окрестными язычниками – мордвой и с укрывающимися в лесах староверами). Ефрема арестовали, доставили в Санкт-Петербург, где, как принято, последовали допросы с пристрастием. Он все это выдержал, вины не признал[24]. Через пять лет пребывания в тюремных подвалах донос на него был признан ложным, но Ефрему не разрешили вернуться в Саров, а направили на вечное поселение в Орскую крепость на реке Яик (река Урал).

Но монахи своего настоятеля не забыли. Было много прошений о возвращении Ефрема в Саровский монастырь, но все безрезультатно. И тогда была проведена поразившая меня операция. В монастыре собрали богатый клад, верные люди доставили его по месту ссылки Ефрема и закопали в лесу. Ефрема предупредили, и он, гуляя в лесу, как бы случайно нашел этот клад. И сдал его государству, за что высочайшей милостью императрицы Елизаветы Петровны ему было разрешено вернуться в Саров. Это случилось в 1755 г., через 16 лет его пребывания в ссылке. Потом Ефрем много лет был настоятелем, знаменит тем, что во время голода 1775 г. распорядился отворить монастырские житницы, чтобы помочь нуждающимся мирянам, и тем, что при нем впервые были возведены каменные строения Саровского монастыря.

Серафим Саровский (Прохор Мошнин) появился в монастыре в конце XVIII в. Его житие хорошо известно. Скончался он в 1833 г. и через 70 лет, то есть в 1903 г., был причислен к лику святых. В связи с этим событием Саров посетил император Николай II.

Среди первых декретов советской власти был декрет от 23 января 1918 г. «О свободе совести, церковных и религиозных обществах» с его параграфом 12: «Никакие церковные и религиозные общества не имеют права владеть собственностью. Прав юридического лица они не имеют», имевшим наихудшие последствия для Саровского и других монастырей. Позже, 2 января 1922 г., последовало постановление Президиума ВЦИК «О ликвидации церковного имущества» и совершенно секретное письмо Ленина Молотову. Вот выдержки из него:

«Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь. <…> Ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс. <…> Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий. <…> Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше…»

Саровский монастырь был закрыт 5 апреля 1927 г. – это дата изъятия из монастыря мощей Серафима Саровского. В последующие годы на месте монастыря были организованы:

– трудовая коммуна для беспризорников (1928–1931);

– Сарлаг – особый карантинный лагерь ОГПУ (1931–1934);

– Сарлаг – исправительно-трудовой лагерь НКВД (1934–1936).

В 1935 г. в Сарове была организована детская трудовая колония, но Сарлаг при этом не прекратил своего существования, эти две организации первое время уживались:

– Саровская детская трудовая колония (1935–1938);

– Саровский машиностроительный завод № 550 (1939–1946);

– Саровская ДТК – детская трудовая колония НКВД (1943–1946).

ДТК ликвидирована в мае 1946 г. в связи с тем, что Б. Л. Ванников и Ю. Б. Харитон выбрали Саров: вся производственная база, все монастырские и немонастырские постройки перешли в ведение секретного ядерного объекта. (Об истории Саровского монастыря см. подробнее в [11], [12].)

Рождение второй дочери, квартира, совещания в Кремле

Сахаров:

«Вскоре после моего возвращения с объекта в Москву произошло важное событие в нашей семейной жизни – рождение второй дочери. Утром 28 июля (1949 г.) Клава еще успела постирать белье, потом мы на электричке поехали в город, вечером я отвез ее на такси в ближайший роддом; через два часа она родила дочь Любу (имя придумала старшая дочь Таня, которой было тогда четыре с половиной года). Пока Клава с Любой находились в роддоме, мы с Таней жили у моих родителей. Осенью я позвонил (по совету Зельдовича) Курчатову с просьбой помочь мне в получении квартиры вместо нашей 14-метровой комнаты в “коридорном доме”. Курчатов обещал. Вскоре мы уже въезжали в огромную, по нашим меркам, трехкомнатную отдельную квартиру на окраине Москвы (с окнами на парк, правда сильно замусоренный; но однажды оттуда к нам забежал заяц; не только дети, но и я были этим сильно обрадованы).

Я. Б. Зельдович сострил по поводу получения мною квартиры, что это первое использование термоядерной энергии в мирных целях. В ноябре я еще раз ездил на объект, но эта поездка мне не запомнилась (или слилась в памяти с первой?).

В начале марта 1950 года я и Юра Романов получили распоряжение немедленно выехать на объект для постоянной работы…

Я сразу предпринял шаги для оформления приезда Клавы, но… оно затянулось на полгода».

Матвей Рабинович (аспирант Теоротдела) [5]:

«Теоретический отдел в ФИАНе начал заниматься атомной проблемой. Я к этим работам не был привлечен, видел все со стороны. Андрей же был втянут в эту орбиту. О своей работе он уже не рассказывал мне ни слова, но много говорил о жизни.

Однажды он рассказывал мне: “Получается такая ситуация. Меня часто приглашают в Кремль, на заседание. Оно длится обычно часов до четырех утра, потом все участники идут к своим легковым машинам, а у меня машины нет, и никто не знает, что машины нет, я этого никому не говорю. И нужно от Кремля добираться до Октябрьского поля – а это километров двенадцать, а то и пятнадцать”. И он, если не схватит такси, пешком шагает домой.

Еще запомнился наш разговор. Андрей говорит: “Знаешь, мне предлагают перейти на новый, большой пост. Стоит соглашаться или нет?” Я начал разводить общетеоретические разглагольствования: “Тебе надо заниматься наукой, нужны ли тебе большие посты?” А он в ответ: “Есть разные люди, которые делают предложения. И есть такие, которым нельзя отказать, если они что-то предлагают”. Он не назвал фамилий, но примерно я догадывался. “Я сейчас вхожу в очень большие сферы, – добавил он, – и не знаю, как дальше будет складываться моя судьба”».

Глава 5. 1950–1952

И. Е. Тамм и друзья на объекте, приезд семьи, управляемая термоядерная реакция, встреча с Л. П. Берией. Магнитная кумуляция и взрывомагнитные генераторы, «чай» со взрывчаткой, подготовка к испытанию «Слойки»

И. Е. Тамм и друзья на объекте, приезд семьи, управляемая термоядерная реакция, встреча с Л. П. Берией

БА:

А. Д. Сахаров и Ю. А. Романов прибыли на постоянное место жительства и работы на объекте в марте 1950 г. Вскоре к ним присоединился И. Е. Тамм.

Сахаров:

«Я помню, как мы встречали Игоря Евгеньевича на аэродроме. Он вышел из самолета с рюкзаком за плечами, держа в руках лыжи (они еще пригодились), щурясь от яркого апрельского солнца. С его приездом наша жизнь сильно оживилась – и работа, и отдых…

Завтракали и обедали мы обычно втроем (И. Е., Романов и я). Игорь Евгеньевич обычно рассказывал новости, которые узнавал из передач иностранного радио (он регулярно слушал Би-Би-Си на английском и русском языках, тогда это было довольно необычно), – политические, спортивные, просто курьезные; от него мы узнали о первом восхождении на Эверест в 1953 году Хиллари и Тенцинга; я вспоминаю об этом сегодня, когда на Эверест поднялись участники советской экспедиции, возглавлявшейся его сыном Женей. Как и во всем, что рассказывал Игорь Евгеньевич, главное было даже не содержание, а его отношение – умного, страстного, необычайно широкого человека. Игорь Евгеньевич не давал нам, как говорится, закисать; будучи сам увлекающимся и общительным человеком, он и нас заставлял отдыхать активно и весело. Были в моде у нас вечерние игры в шахматы и их модификации (игра вчетвером, игра без знания фигур противника с секундантом и т. п.; И. Е. показал нам китайские игры “Го” и “выбирание камней”; последняя игра допускает алгоритмизацию, основанную на “золотом сечении”, и мы ломали себе головы над этим). Были прогулки лыжные и пешие, а летом – выезд на купания (в последнем случае я был полностью посрамлен, но И. Е. тактично избавил меня от лишних огорчений).

Через два-три месяца приехали еще двое крупных ученых, направленных на объект для участия в нашей работе, – Исаак Яковлевич Померанчук, мой бывший оппонент по кандидатской диссертации, и Николай Николаевич Боголюбов, тогда еще молодой, но уже получивший большую известность в научных кругах. Померанчук работал в системе нашего управления и был направлен просто по указанию Ванникова. Боголюбов же был направлен с санкции Сталина, как мне сказал Игорь Евгеньевич (добавив при этом, что Н. Н. это явно импонировало). Еще до их приезда на объект приехали также три ученика Боголюбова – Валентин Николаевич (Валя) Климов, Дмитрий Васильевич (Митя) Ширков и Дмитрий Николаевич (Дима) Зубарев. Они сразу вошли в нашу компанию, причем в прогулках, купании, занятиях бегом на стадионе и тому подобных спортивных и полуспортивных делах инициативу забрал в свои руки Валя Климов.

На майские дни мы (Сахаров, Романов и Климов) решили сделать вылазку в лес, окружавший со всех сторон поселок. Оживленно разговаривая, мы не заметили, что вышли к зоне. Очевидно, с одной из ближайших сторожевых вышек нас заметили. Неожиданно за нашей спиной раздалось грозное:

– Стой, ни с места!

Мы обернулись и увидели группу солдат, с очень недвусмысленно наведенными на нас автоматами, во главе с офицером-пограничником. Нас отвели к какому-то зданию, около которого уже ждал грузовик, приказали сесть в кузов на дно, вытянув ноги. Напротив, на скамеечке, село четверо автоматчиков. Один из них сказал: при попытке бегства и если подберете ноги – стреляем без предупреждения. Кое-как, подпрыгивая на корнях и кочках и борясь с желанием согнуть ноги в коленях, чтобы таким образом смягчить толчки, мы доехали до военного лагеря. Наши конвоиры приказали нам выстроиться лицом к стене, а сами пошли докладывать по начальству. Примерно через полчаса, наведя справки (убедившись, что мы не беглые зеки), нас милостиво отпустили.

* * *

Я сразу предпринял шаги для оформления приезда Клавы, но… оно затянулось на полгода (потом отец Клавы рассказывал – в провинции все становится известным – что летом 1950 года УВД Ульяновска усиленно изучало его родственные связи). До ноября я жил в гостинице.

В октябре Клава получила разрешение на въезд на объект. А мне разрешили съездить за семьей в Москву. Мы уложили чемоданы, увязали в тюки постельное белье и 9 ноября приехали на такси на аэродром, с годовалой Любой и одним тюком в руках у Клавы и пятилетней Таней, которая тащила небольшую сумку. Все остальное было на мне (никаких носильщиков не было и в помине). В углу зала ожидания в указанном накануне месте я нашел знакомого мне в лицо экспедитора, ответственного за посадку. Другие пассажиры сидели рядом с сумками и чемоданами. Экспедитор сделал отметку в своем списке и надолго исчез. Примерно через час он наконец явился и скомандовал:

– Самолет отправляется, все на посадку!

Мы побежали с вещами к самолету, стоявшему в самом дальнем конце поля. (Вся эта сцена посадки неизменно повторялась потом, при каждом полете.) Мы разместились на откидных железных стульчиках вдоль фюзеляжа, и самолет взял курс на объект. Через некоторое не называемое время (даже дети были строго приучены к тому, что никому в Москве они не должны говорить, сколько надо лететь) самолет пошел на снижение. Под крыльями мелькнули два ряда колючей проволоки с вышками, еще несколько минут, и вот мы уже дома, на объекте. Конечно, еще надо было пройти процедуру проверки пропусков. Но через час мы уже размещались в тех двух комнатах, которые были предоставлены нам временно, пока не освободится наш постоянный коттедж.

Поначалу наш быт был не очень устроен – особенно трудно было доставать молоко для детей, но постепенно все кое-как наладилось (не только у нас тогда были эти трудности).

* * *

В ноябре 50-го года на объект прибыла комиссия (то ли из Главного Управления, то ли еще откуда-то) для проверки руководящих научных кадров. На комиссию вызывали по одному. Мне задали несколько вопросов, которых я не помню; потом был и такой:

– Как вы относитесь к хромосомной теории наследственности?

(Это было после сессии ВАСХНИЛ 1948 года, когда лысенковский разгром генетики был санкционирован Сталиным; таким образом, этот вопрос был тестом на лояльность.) Я ответил, что считаю хромосомную теорию научно правильной. Члены комиссии переглянулись, но ничего не сказали. Никаких оргвыводов в отношении меня не последовало. Очевидно, мое положение и роль на объекте уже были достаточно сильны и можно было игнорировать такие мои грехи. Потом ко мне пришел Зельдович и сказал, что надо выручать Альтшулера (Лев Владимирович Альтшулер, начальник одного из экспериментальных отделов, был давним знакомым Зельдовича; его роль в разработке атомных зарядов и изучении физических процессов была очень велика). Оказывается, Альтшулеру на комиссии был задан такой же вопрос, как и мне, и он, со свойственной ему прямотой, ответил так же, как я, – но в отличие от меня ему грозит увольнение. Я. Б. сказал:

– Сейчас на объекте Завенягин. Если Вы, Андрей Дмитриевич, обратитесь к нему с просьбой об Альтшулере, то, быть может, его не тронут. Я только что разговаривал с Забабахиным. Лучше всего, если вы пойдете вдвоем.

Через полтора часа вместе с Женей Забабахиным я уже входил в кабинет начальника объекта, где нас принял Завенягин. Это имя еще будет встречаться в моих воспоминаниях. Аврамий Павлович Завеня-гин в то время был заместителем Ванникова, фактически же, по реальному негласному распределению власти и так как Ванников очень большую часть времени проводил вне ПГУ, в начальственных сферах, очень многое решал и делал самостоятельно. Он был еще из “орджони-кидзевской команды”, кажется одно время был начальником Магнит-строя, в 30-е годы попал под удар, но не был арестован, а послан в Норильск начальником строящегося комбината. Известно, что это была за стройка, – руками заключенных среди тундры, на голом месте, в условиях вечной мерзлоты, пурги, большую часть года – полярной ночи. Бежать оттуда было почти невозможно – самые отчаянные уголовники иногда пытались бежать, взяв с собой “фраера”, чтобы убить и съесть в пути (я не думаю, чтобы это было только страшными рассказами). Смертность там была лишь немногим ниже, чем на Колыме, температура в забоях лишь немногим выше, но тоже минусовая. После смерти Завенягина в 1956 году Норильскому комбинату присвоено его имя. За-венягин был жесткий, решительный, чрезвычайно инициативный начальник; он очень прислушивался к мнению ученых, понимая их роль в предприятии, старался и сам в чем-то разбираться, даже предлагал иногда технические решения, обычно вполне разумные. Несомненно, он был человек большого ума – и вполне сталинистских убеждений. У него были большие черные грустные азиатские глаза (в его крови было что-то татарское). После Норильска он всегда мерз и даже в теплом помещении сидел, накинув на плечи шубу. В его отношении к некоторым людям (потом – ко мне) появлялась неожиданная в человеке с такой биографией мягкость. Завенягин имел чин генерал-лейтенанта ГБ, за глаза его звали “Генлен” или “Аврамий”.

Я иногда задавался мыслью: что движет подобными людьми – честолюбие? страх? жажда деятельности, власти? убежденность? Ответа у меня нет. Но все вышенаписанное – это мои позднейшие впечатления. Тогда, в 1950 году, мы просто видели перед собой большого начальника. Он выслушал нас с Женей и сказал:

– Да, я уже слышал о хулиганской выходке Альтшулера. Вы говорите, что он много сделал для объекта и будет полезен для дальнейших работ. Сейчас мы не будем делать оргвыводов, посмотрим, как он будет вести себя в дальнейшем.

После этого Завенягин расспросил нас о работах, ведущихся в отделе, и отпустил. Он остался доволен, что мы помним все числа на память, и сказал, что у Лаврентия Павловича (т. е. у Берии) спрашивать числовые данные – любимый прием проверять профессиональный уровень работников. Все окончилось благополучно».

Из рассекреченных в 1999 г. документов «Базы № 112» (потом: КБ-11, Арзамас-16), [10], т. 2, кн. 2, с. 19, 43, 44, 50–56, 72, 73 (см. также в [11]):

Докладная записка о состоянии работы с кадрами

на объекте т. Зернова П. М.

20 ноября 1950 г.

……………………………………………………………………………………………………………

По научно-исследовательскому сектору

Рядом ведущих отделов сектора руководят аполитичные беспартийные сотрудники, часто недостаточно проверенные и не внушающие политического доверия, так, например:

Заведующим одной из основных ведущих лабораторий работает кандидат физико-математических наук Альтшулер Лев Владимирович, беспартийный, который не может правильно воспитывать коллектив отдела, так как сам по натуре не только аполитичен, но в ряде случаев прямо выступает против отдельных мероприятий партии и правительства.

Во время беседы с ним тов. Богатова А. С. в присутствии начальника политотдела тов. Разоренова, зам. начальника НИСа тов. Бобылева и меня тов. Альтшулер заявил о своем несогласии с политикой партии в вопросах биологии. По его мнению Сессия Академии сельскохозяйственных наук неверно осудила вейсманистское течение в биологии, как реакционно-идеалистическое и что в дальнейшем наука докажет «справедливость» выводов этого течения в вопросах генетики.

В беседе тов. Альтшулер высказал свое мнение о нежелании вступить в партию, так как в случае вступления в нее ему пришлось бы защищать партийную точку зрения в вопросах генетики, с которой он в корне не согласен.

Такие же настроения во время личной беседы со мною, в присутствии тов. Астахова высказал зав. лабораторией теоретического отдела этого же сектора кандидат физико-математических наук тов. Сахаров Андрей Дмитриевич (беспартийный). Доказывая правильность своего мнения, Сахаров заявил, что академик Лысенко, выступая на сессии, использовал авторитет ЦК ВКП(б) и заставил принять сессию подготовленное решение, не заслушав даже мнения менделистов-морганистов.

Академика Лысенко он считает вторым Марром[25]от биологии.

……………………………………………………………………………………………………………

ОСНОВНЫЕ ВЫВОДЫ……………………………………………………………………………………………………………

2. Должна быть пересмотрена расстановка руководящего состава лабораторий и отделов сектора.

Такие заведующие лабораториями, как Альтшулер, Сахаров, и другие, не внушающие политического доверия, выступающие против марксистско-ленинских основ советской науки, должны быть отстранены от руководства научными коллективами.

Ст. инженер-инспектор ОК

С. К. Иванов

БА:

Узнав о приказе удалить Л. В. Альтшулера с объекта, первым к Авраамию Павловичу Завенягину, случайно в этот момент приехавшему на объект, обратился друг отца со школьной скамьи В. А. Цукерман (в 1946 г. Ю. Б. Харитон пригласил обоих друзей подключиться к атомному проекту). Цукерман пришел к Завенягину в коттедж в 12 ночи. От него Завенягин и узнал «о хулиганской выходке Альтшулера». А на следующий день с визитом «в защиту» к нему пришли Сахаров и Забабахин. Но история эта имела продолжение, о котором А. Д. Сахаров не знал. Л. Д. Рябев в его статье в книге [11] приводит ряд рассекреченных документов по данному вопросу, в том числе указание Л. П. Берии от 5 января 1951 г.: «Тт. Завенягину А. П., Павлову Н. И., Мешику П. Я. только лично: Как могло случиться, что Альтшулер, [указаны и другие лица], которых еще в июне 1950 года было решено перевести из КБ-11 на несекретную работу, до сих пор остаются в КБ-11? Необходимо немедленно убрать из КБ-11… Об исполнении доложите. Срок 5 дней» ([11], с. 162–163). Ни это, ни аналогичные последующие указания высшего уровня исполнены не были, но, чтобы такое чудо произошло, потребовался личный звонок Ю. Б. Харитона Л. П. Берии, а также цитируемый Л. Д. Рябевым удивительный документ (от 21 января 1951 г.): «Товарищу Берия Л. П…. В связи с аннулированием… МГБ допуска Альтшулеру, ввиду крайней важности выполняемых им работ… просим… разрешить оставить Альтшулера Л. В. на работе в КБ-11. Б. Ванников, А. Завенягин». А парадокс в том, что отец не знал, что МГБ лишило его допуска к совершенно секретным материалам, продолжал брать их в особом отделе, работал как обычно.

Сахаров:

«К первым объектовским годам (1950–1951) относится наша совместная с Игорем Евгеньевичем Таммом работа по проблеме управляемой термоядерной реакции. Я начал думать, как я уже писал, об этом круге вопросов еще в 1949 году, но без каких-либо разумных конкретных идей. Летом 1950 года на объект пришло присланное из секретариата Берии письмо с предложением молодого моряка Тихоокеанского флота Олега Лаврентьева…

В своем отзыве я написал, что выдвигаемая автором идея управляемой термоядерной реакции является очень важной. Автор поднял проблему колоссального значения, это свидетельствует о том, что он является очень инициативным и творческим человеком, заслуживающим всяческой поддержки и помощи. По существу конкретной схемы Лаврентьева я написал, что она представляется мне неосуществимой…

Во время чтения письма и писания отзыва у меня возникли первые, неясные еще мысли о магнитной термоизоляции. Принципиальное отличие магнитного поля от электрического заключается в том, что его силовые линии могут быть замкнутыми (или образовывать замкнутые магнитные поверхности) вне материальных тел, тем самым может быть в принципе решена “проблема контакта”. Замкнутые магнитные силовые линии возникают, в частности, во внутреннем объеме тороида при пропускании тока через тороидальную обмотку, расположенную на его поверхности. Именно такую систему я и решил рассмотреть.

В начале августа 1950 года из Москвы вернулся Игорь Евгеньевич – кажется, ему был предоставлен кратковременный отпуск. Он с огромным интересом отнесся к моим размышлениям – все дальнейшее развитие идеи магнитной термоизоляции осуществлялось нами совместно…

Мы написали отчет-предложение и, что тогда было важнее, рассказали о наших идеях И. В. Курчатову.

В начале 1951 г. на объект прибыла комиссия для рассмотрения наших предложений. В комиссию входили Лев Андреевич Арцимович и Михаил Александрович Леонтович, впоследствии возглавившие работы по магнитному термоядерному реактору (МТР). Главное внимание при обсуждении было посвящено вопросу о так называемых плазменных неустойчивостях… Существовавшие в то время теории турбулентной плазменной диффузии в магнитном поле давали очень большие значения коэффициента теплоотвода (хотя и меньше, чем в отсутствие магнитного поля). Если бы эти теории были справедливы и применимы к МТР, то МТР был бы практически невозможен или очень сложен и громоздок в осуществлении и не экономичен. Но мы не знали об этом летом 1950 года. А когда Арцимович рассказал нам про эти теории, то и мы, и он уже видели перед собой большие перспективы и не хотели отступать без борьбы…

Главная особенность истории разработки МТР была в том, что неустойчивости действительно чрезвычайно опасны и их очень много различных типов, о которых никто тогда не подозревал…

На основании доклада комиссии было принято постановление Совета Министров, согласно которому разработка проблемы МТР поручалась ЛИПАНу. Ответственный руководитель – Л. А. Арцимович. Руководитель теоретических работ – М. А. Леонтович…

Через несколько недель после комиссии я был вызван к Берии. В приемной Берии я увидел Олега Лаврентьева – его отозвали из флота. К Берии нас пригласили обоих. Берия, как всегда, сидел во главе стола, в пенсне и в накинутой на плечи светлой накидке, что-то вроде плаща. Рядом с ним сидел его постоянный референт Махнев, в прошлом начальник лагеря на Колыме.

После ухода Лаврентьева Берия обратился ко мне с вопросом, как идет работа по МТР у Курчатова. Я ответил. Он встал, давая понять, что разговор окончен. Он подал мне руку. Она была пухлая, чуть влажная и мертвенно-холодная. Только в этот момент я, кажется, осознал, что говорю с глазу на глаз со страшным человеком. До этого мне это не приходило в голову, и я держался совершенно свободно. Вечером этого дня я был у родителей и рассказал им о своей встрече с Берией. Их испуганная реакция усилила мои ощущения; быть может даже, сейчас это трудно восстановить, только тогда я осознал их.

К сожалению, я в дальнейшем не принимал активного участия в работе над МТР…

Огромное, принципиальное значение исследованиям МТР придавал И. В. Курчатов. Почти с первых месяцев работы он считал необходимым вести их открыто, в тесном международном сотрудничестве, важность которого он вполне понимал. В 1956 году ему представилась возможность осуществить эту мечту. Намечался правительственный визит Хрущева и Булганина в Англию. Хрущев предложил Курчатову сопровождать их, при этом Курчатов должен был сделать научный доклад в Харуэлле, в английском атомном центре. Курчатов выбрал две темы – советские работы по реакторам на быстрых нейтронах (БН) и МТР. Доклад по МТР Курчатов готовил вместе с Арцимовичем (возможно, и с Леонтовичем и другими); И. Е. и я тоже были привлечены к этой работе. Формальной основой доклада были наши с И. Е. отчеты 1951 года и многочисленные теоретические и экспериментальные отчеты ЛИПАНа, выполненные в 1951–1956 гг. Впоследствии эти и другие отчеты были опубликованы в Трудах Первой Женевской конференции по мирному использованию атомной энергии. Доклад Курчатова (в особенности та часть его, которая относилась к МТР) произвел огромное впечатление на присутствующих, а затем на всю мировую общественность».

БА:

«Сахаров поднял нас на решение величественной атомной проблемы двадцатого века – получения неисчерпаемой энергии путем сжигания океанской воды» (один из заместителей Курчатова в новогодний вечер 31 декабря 1950 г.[26]). Сегодня, в 2021 г. – году 100-летия А. Д. Сахарова, эта проблема еще не решена. Но ставки так высоки, что на ее решение выделяются миллиарды. Наиболее перспективный – проект международного термоядерного реактора (ИТЭР), возводимого на юге Франции. В проекте участвуют все страны Европейского союза, Россия, США, Индия, Китай, Япония, Южная Корея, Казахстан. На данный момент запуск Токамака ИТЭР запланирован на 2025 г., предполагаемая сумма расходов – 19 миллиардов евро.

Магнитная кумуляция и взрывомагнитные генераторы, «чай» со взрывчаткой, подготовка к испытанию «Слойки»

Сахаров:

«В 1951–1952 гг. я предложил две конструкции, получившие названия МК-1 и МК-2 (взрывомагнитные генераторы – ВМГ), предназначенные для получения сверхсильных импульсных магнитных полей и мощных импульсных токов с использованием энергии взрыва. Заряд взрывчатого вещества располагается снаружи металлического цилиндра, первичное магнитное поле во внутренней полости направлено вдоль оси цилиндра. Действие системы наглядно можно представить себе как сжатие (собирание, или “кумуляцию”) пучка магнитных силовых линий движущимися внутрь под действием взрыва металлическими стенками цилиндра. (Отсюда название – “магнитная кумуляция”.)»

БА:

Изначально конструкции МК создавались для решения основных задач объекта. В 1950 г. Тамм и Сахаров написали «наверх» о возможности применения магнитной кумуляции для военных программ. После этого, согласно Постановлению Совета Министров СССР, исследования по МК были включены в финансирование Гособоронзаказа.

А. И. Павловский (коллега Сахарова по объекту, [13], с. 83):

«Рождение идеи магнитной кумуляции и изобретение генераторов МК-1 и МК-2 были связаны с поисками решений проблемы импульсного управляемого термоядерного синтеза и актуальной в то время задачи – перевода малых масс (100 г) активного вещества в надкритическое состояние (ядерный взрыв малой мощности)».

Сахаров:

«Мне запомнился мой первый приезд на экспериментальную площадку в мае 1952 года. Взрывы производились на поляне, окруженной молодыми березками и осинками, только еще покрывшимися свежей, нежной листвой. Кора многих деревьев была содрана осколками – вероятно, подобную картину можно было наблюдать в прифронтовых лесах. Я спустился в каземат, служивший для защиты от взрыва людей и регистрационной аппаратуры, и увидел Роберта Людаева, Юру Плющева и Женю Жаринова, сидевших на корточках около плитки, на которой грелся чайник. Но они не угостили меня чаем – в чайнике плавилась взрывчатка, которую они разливали по приготовленным формам. Меня растрогало такое обращение с веществом, небольшого количества которого достаточно, чтобы оторвать кисть руки или сделать что-нибудь похуже. Но они знали, что делали, и, по существу, все было безопасно…

Я вышел из каземата, когда уже смеркалось. Узкой дорожкой, с наслаждением вдыхая влажный запах весеннего леса, прошел на шоссе к ожидавшей меня машине. Вероятно, я отправился не домой – время было горячее, в следующем году намечалось испытание[27]».

А. И. Павловский ([13], с. 86):

«Магнитная кумуляция энергии, вне зависимости от осуществления грандиозных проектов ускорителей элементарных частиц, оказалась полезной в различных областях исследований. В настоящее время нет альтернативы взрывному способу генерации сверхсильных магнитных полей. Относительно большие объемы, в которых они реализуются, позволяют сочетать сверхсильные магнитные поля, высокие давления и сверхнизкие температуры. В десятимегагауссном диапазоне магнитных полей изучаются магнитооптические эффекты, уравнения состояния изэнтропически сжатых веществ при мегабарных давлениях, свойства твердого водорода при высокой плотности сжатия, проводятся прямые измерения критического поля высокотемпературных керамических сверхпроводников и ряд других исследований».

БА:

Лазерные пушки и электромагнитные СВЧ-пушки – потенциальные способы военного применения генераторов с взрывным сжатием магнитного поля. В этой сфере, как и в экспериментах по импульсному зажиганию термоядерного синтеза, конкурентом ВМГ являются конденсаторные батареи (КБ) многоразового использования, именно их используют на американских авианосцах. Однако вес, габариты и стоимость мощных КБ существенно выше, чем таковые у ВМГ, и не исключено, что при серийном выпуске одноразовые ВМГ могут оказаться предпочтительней, чем КБ.

Сахаров:

«Подготовка к испытанию первого термоядерного заряда была значительной частью всей работы объекта в 1950–1953 гг., так же как и других организаций и предприятий нашего управления и многих привлеченных организаций… Громадных усилий с участием наибольшего числа людей и больших материальных затрат требовали производство входящих в изделие веществ, другие производственные и технологические работы. Особую роль во всей подготовке к испытаниям первого термоядерного изделия (как и всех других изделий) играли теоретические группы. Их задачей был выбор основных направлений разработки изделий, оценки и общетеоретические работы, относящиеся к процессу взрыва, выбор вариантов изделий и курирование конкретных расчетов процесса взрыва в различных вариантах. Эти расчеты проводились численными методами, в те годы – в специальных математических секретных группах, созданных при некоторых московских научно-исследовательских институтах.

В экспериментальных группах объекта проводились опыты интегрального характера, моделирующие ядерные процессы в геометрии, похожей на геометрию изделий. Руководителем одной из групп этого второго направления был Юрий Аронович Зысин. У меня были с ним самые тесные деловые отношения…

С Зысиным у меня возникли и чисто личные отношения. Наши коттеджи были расположены рядом, и мы дружили семьями – и взрослые, и дети. Старший сын Зысина был ровесником моей второй дочери Любы. Для Клавы, оказавшейся на объекте в некотором вакууме, это общение было в особенности важно. Мы часто вместе катались на лыжах. В марте и апреле Юра во время этих прогулок раздевался до пояса и скоро сильно загорал (сохранилась фотография, где мы все, старшие и младшие, только что приехали из леса; Клава и Ирина, жена Юры, со смехом набирают снег для снежков). Юрий Аронович иногда рассказывал о довоенных годах, о войне (он был ее участником) и о первых послевоенных годах в ЛИПАНе…»

А. И. Павловский («Воспоминания разных лет» [5]):

«Познакомился я с Андреем Дмитриевичем в конце 1951 г., когда после окончания Харьковского университета начал работать на объекте в отделе Г. Н. Флерова.

Своеобразие того времени и общения с Андреем Дмитриевичем мне хочется показать на примере небольшой группы экспериментаторов, в которой я работал в период 1951–1953 гг. Эта группа, состоявшая в основном из молодых специалистов (самому старшему – руководителю группы было 33 года), занималась ядерно-физическими исследованиями, связанными с разработкой первого термоядерного заряда. Следует заметить, что “отцу водородной бомбы” тогда было 30 лет, и это, несомненно, способствовало быстрому установлению контактов членов группы с ним.

Руководителем нашей группы был замечательный человек и талантливый ученый Ю. А. Зысин, с которым в последующие годы меня связывала дружба. Это был изобретательный человек, имевший склонность к научной фантастике, что, по-моему, импонировало Андрею Дмитриевичу. У него с Юрием Ароновичем сложились не только деловые, но и личные отношения. Общались они и семьями. Неоднократно я встречался с Андреем Дмитриевичем и Клавдией Алексеевной в гостеприимном доме Зысиных, где собирались Я. Б. Зельдович, В. Ю. Гаврилов, Ю. А. Романов, Б. Д. Сциборский и другие. Обстановка была непринужденная – скромное застолье, дискуссии, игра в шахматы…

Андрей Дмитриевич тепло вспоминал о нашей группе[28]: “Сотрудники Зысина работали посменно, но, зная о моем приезде, они все собирались, и мы, не спеша, в очень дружеской и спокойной обстановке обсуждали результаты экспериментов. Уезжал я от них обычно в 9 часов вечера”. В один из таких приездов я и встретился с ним. В комнату не спеша вошел высокий, довольно стройный, с очень приятным лицом человек, улыбаясь и энергично потирая руки. Фотографии того времени хорошо передают его мягкий интеллигентный внешний вид. Наши встречи с ним носили регулярный характер в течение полутора лет, примерно два-три раза в месяц, в зависимости от необходимости…

Запомнилась манера его бесед. Обычно он любил сидеть, подперев левой рукой подбородок, глядя на собеседника. Временами его взгляд уходил куда-то, и создавалось впечатление, что он перестает слушать, что ему говорят. По-видимому, в это время начинала интенсивно работать его “мощная мозговая вычислительная машина” (сравнение Я. Б. Зельдовича), решая какую-то задачу. Однако при этом обнаруживалось, что он внимательно слушает собеседника. Мне кажется, что одной из самых удивительных особенностей Андрея Дмитриевича была его способность параллельного мышления. Сохранились листы черновика статьи по магнитной кумуляции, написанные Андреем Дмитриевичем, на обратной стороне которых содержатся оценки массы кварка. Известна его привычка рисовать во время размышлений. В. А. Давиденко собирал коллекцию его рисунков, где она сейчас, неизвестно[29]…

Наша группа размещалась в небольшом одноэтажном домике с куполом. В нем раньше велись исследования взрывчатых веществ. В бывшей взрывной камере была установлена многотонная урановая сборка. Здесь же размещались нейтронный генератор – ускоритель дейтронов и детекторы излучения. Люди и регистрирующая аппаратура располагались в комнате рядом, за защитной стенкой. Андрей Дмитриевич любил бывать у нас в лаборатории. Он с большим уважением относился к труду экспериментаторов.

Однако действительность была более прозаична. Чтобы создать этот “особый” мир буквально на пустом месте, потребовались громадные усилия и большая изобретательность. Вопреки бытующему мнению, практически не было ничего. Радиотехнические устройства собирались из радиодеталей, добываемых из списанных армейских (канадских) раций времен Второй мировой войны. Высоковольтная аппаратура для ускорителя создавалась с использованием деталей из обычных рентгеновских аппаратов. Не хватало вакуумного оборудования, лабораторных приборов, материалов. Андрей Дмитриевич пытался помочь, но возможности были крайне ограничены. В какой-то мере выручали личные связи с некоторыми институтами. Не было у нас и конструкторов. Тем не менее задача создания экспериментальной базы исследований была успешно решена – разработаны уникальные, по тем временам, детекторы и аппаратура. Более того, сотрудники группы оказывали помощь исследователям ряда столичных институтов, привлеченным к работам объекта. В нашей лаборатории был создан нейтронный генератор, который обладал рекордными характеристиками, что определило возможность решения ряда важных задач. В дальнейшем он был передан в Институт И. В. Курчатова и использовался в лаборатории П. Е. Спивака в работах по уточнению времени жизни нейтрона…

Вспоминается случай удивительной интуиции Андрея Дмитриевича. Незадолго до испытаний возникли сомнения в правильности одной из констант, существенной для расчетов. Андрей Дмитриевич предсказал ее возможное значение[30], мне предложили срочно провести измерения. Через несколько дней меня пригласили в кабинет научного руководителя Ю. Б. Харитона. Там находились И. В. Курчатов, Андрей Дмитриевич, Я. Б. Зельдович, В. А. Давиденко, Ю. А. Зысин и еще кто-то, точно не помню. На доске было что-то написано, что при моем появлении Яков Борисович закрыл руками. Меня попросили назвать полученный результат и написали его на доске. После чего Яков Борисович убрал руки, и стали видны три числа. Одно – значение константы, предсказанное Андреем Дмитриевичем, и два других – экспериментальные ее значения, измеренные в одном из институтов Москвы и мной. Различие, насколько я помню, составило не более 20 %…»

Сахаров:

«Я много имел дело также с экспериментаторами-газодинамиками, в какой-то мере – с конструкторами, но более тесное общение было еще впереди, о нем я пишу в главе “Третья идея”.

Осенью 1952 года начальник отдела ядерных исследований на объекте Давиденко, Зысин и я поехали в командировку в Ленинград, где в одном из научно-исследовательских институтов велись большие работы по подготовке радиохимических измерений при предстоящем термоядерном взрыве. Я до тех пор никогда не бывал в Ленинграде (а в следующий раз попал в него уже вместе с Люсей в 1971 году). Но Ленинград всегда был окружен каким-то ореолом в моем воображении – через литературу, рассказы. При личном знакомстве это чувство только усилилось…»

Глава 6. 1953 год

Смерть Сталина, прекращение «дела врачей» и «Красная книга» Берии. Испытание «Слойки» (РДС-6с),

начало ракетно-космической эры, С. П. Королев. Академик, докладная записка, заседание в Кремле

и два секретных постановления Правительства СССР, Герой социалистического труда

Смерть Сталина, прекращение «дела врачей» и «Красная книга» Берии

Сахаров:

«Для всех людей на земле это был год смерти Сталина и последовавших за ней важных событий, приведших к большим изменениям в нашей стране и во всем мире. Для нас на объекте это также был год завершения подготовки к первому термоядерному испытанию и самого испытания.

Последние месяцы жизни и власти Сталина были очень тревожными, зловещими…

О смерти Сталина было объявлено 5 марта. В конце марта 1953 г. была объявлена широкая амнистия (ее называли неофициально “ворошиловская”, так как под Указом стояла подпись Председателя Президиума Верховного Совета Ворошилова, но, конечно, решение о ней было принято коллективно)».

БА:

Это была самая большая амнистия в истории СССР: было освобождено 1 201 738, по другим данным – 1 349 263 человека. За амнистией последовал всплеск преступности амнистированных, в отдельных регионах принявший угрожающие масштабы.

Позже эту амнистию 27 марта 1953 г. назвали «бериевской», что, видимо, правильней, так как в это время реальным хозяином страны стал Л. П. Берия: 5 марта, в тот самый день, когда было объявлено о смерти Сталина, на совместном заседании Президиума ЦК КПСС, Совмина СССР и Президиума Верховного совета СССР было принято решение об объединении МВД СССР и МГБ СССР. В новом Министерстве внутренних дел СССР министром назначен Л. П. Берия. Уже 13 марта вновь назначенный министр распорядился о создании следственной группы для пересмотра нашумевших «дела врачей», дела «сионистской организации в МГБ» и ряда других. Впоследствии все эти дела были признаны сфальсифицированными, а арестованные по ним лица освобождены.

Сахаров:

«Амнистия имела огромное значение, так как уменьшала базу рабской системы принудительного труда. У нее были и отрицательные последствия – временное увеличение в некоторых местах преступности. Но главный ее недостаток был тот, что из нее были исключены политические статьи[31]. Миллионы безвинных, миллионы жертв сталинского террора продолжали оставаться за колючей проволокой бесчисленных каторжных лагерей, в тюрьмах, в ссылках и на бессрочном поселении. Лишь через несколько лет большинство из них – те, кто еще был жив, – вышли на свободу. Это стало возможным только в результате постепенного освобождения страны от пут сталинского кошмара, при оттеснении из высшего руководства многих трусливых, циничных и жестоких соучастников сталинских преступлений. Как известно, это в значительной мере заслуга Хрущева и его советников в 50-х годах (среди которых, говорят, важную роль играл Снегов[32]– в прошлом тоже узник сталинских лагерей).

Примерно через неделю после объявления об амнистии произошло еще одно важное событие: прекращение дела врачей. Первым среди нас узнал об этом Игорь Евгеньевич – он всегда слушал по утрам иностранные радиопередачи на коротких волнах, чаще всего на английском языке. Я помню, как Игорь Евгеньевич, запыхавшись, прибежал в этот день в отдел и еще от порога крикнул:

– Врачей освободили!

Через несколько часов мы уже читали об этом в советских газетах:

“Всех обвиняемых освободить за отсутствием состава преступления. Виновных в нарушении социалистической законности, в применении строжайше запрещенных законом приемов следствия (читай: пыток, подлогов, фальсификаций. – А. С.) – привлечь к строгой ответственности”.

Игорь Евгеньевич был совершенно потрясен и счастлив и только и мог повторять:

– Неужели дожили? Неужели, наконец, дождались?

Казалось, начинается новая эра. Конечно, как это часто бывает, Игорь Евгеньевич (и все мы) не только радовались действительно великому событию, но и делали из него очень далеко идущие выводы, которые оправдались не полностью и – некоторые – далеко не сразу. И все же самое страшное было позади. В эти дни, наряду с официальным сообщением, мы также с восторгом читали передовые “Правды”: “Нерушимость дружбы народов”, “Социалистическая законность”. Кажется, такое было в первый и последний раз».

БА:

Л. П. Берия был арестован в Кремле 26 июня 1953 г., объявили же об этом всей стране рано утром 10 июля.

Сахаров:

«Через некоторое время после ареста Берии меня пригласили в горком КПСС и дали для ознакомления Письмо ЦК КПСС по делу Берии. Письмо рассылалось по партийным организациям (я не знаю, по всем ли, и если нет, то по какому принципу делался выбор) и было предназначено для разъяснения причин ареста Берии. Хотя я не член КПСС, но мое положение было достаточно высоким, и, очевидно, поэтому решили ознакомить и меня с этим документом. В 1956 году в таком же порядке меня ознакомили с текстом секретного выступления Хрущева на ХХ съезде.

Письмо ЦК КПСС было в красной обложке, поэтому я мысленно называл его “Красной книгой”. Здесь я тоже буду называть его этим словом, ассоциирующимся с цветом крови».

Испытание «Слойки» (РДС-6с), начало ракетно-космической эры, С. П. Королев

Сахаров: «После падения Берии у нас появился новый “шеф” – Вячеслав

Александрович Малышев[33], назначенный на пост заместителя Председателя Совета Министров СССР и начальника Первого Главного Управления, вскоре (а быть может, и сразу – я не помню) переименованного в Министерство Среднего Машиностроения… Малышев был “человеком Маленкова”…

В июле 1953 года все работы по подготовке изделия были закончены, пора было ехать на испытания на полигон, расположенный в Казахстанской степи, недалеко от Семипалатинска. Мне запрещено лететь на самолете, я еду в вагоне Ю. Б. Харитона… Ехали мы долго, дней пять-шесть…

Наконец, наступил день испытания – 12 августа. Накануне, по совету Зельдовича, я лег спать рано, приняв снотворное (чего я обычно не делаю). В 4 часа ночи всех, живущих в гостинице, разбудили тревожные звонки. Я подошел к окну. Было еще темно. Я увидел, как вдоль всей линии горизонта движутся грузовики с включенными фарами, развозящие по рабочим местам участников испытаний. Через два с половиной часа я приехал на наблюдательный пункт в 35 км от точки взрыва, где уже собрались молодые теоретики нашей группы и группы Зельдовича, а вскоре приехали руководители испытаний, начальники оперативных групп, также Игорь Евгеньевич. Я должен был наблюдать взрыв вместе с теоретиками. Игоря Евгеньевича пригласили пройти в блиндаж начальства. Я подошел обменяться с ним несколькими словами взаимного ободрения. Не только мы, но и начальники заметно нервничали. Малышев, обращаясь к Борису Львовичу Ванникову, попросил, стоя на первой ступеньке блиндажа:

– Борис Львович, экспресс-анекдот.

Тот тут же “выдал”:

– Почему ты такой грустный?

– Презервативы плохие.

– Что, рвутся?

– Нет, гнутся.

Малышев коротко засмеялся:

– Молодец, пошли.

Я вернулся на поле. Согласно инструкции, мы все легли на живот на землю, лицом к точке взрыва. Потянулось томительное ожидание. Громкоговоритель рядом с нами давал команды:

Осталось 10 минут.

Осталось 5 минут.

Осталось 2 минуты.

Всем надеть предохранительные очки (эти черные очки были у нас в карманах).

Осталось 60 секунд.

50, 40, 30, 20, 10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1.

В этот момент над горизонтом что-то сверкнуло, затем появился стремительно расширяющийся белый шар – его отсвет охватил всю линию горизонта. Я сорвал очки и, хотя меня ослепила смена темноты на свет, успел увидеть расширяющееся огромное облако, под которым рас-

74

текалась багровая пыль. Затем облако, ставшее серым, стало быстро отделяться от земли и подыматься вверх, клубясь и сверкая оранжевыми проблесками. Постепенно оно образовало как бы “шляпку гриба”. С землей его соединяла “ножка гриба”, неправдоподобно толстая по сравнению с тем, что мы привыкли видеть на фотографиях обычных атомных взрывов. У основания ножки продолжала подниматься пыль, быстро растекаясь по поверхности земли. В этот момент до нас дошла ударная волна – оглушительный удар по ушам и толчок по всему телу, затем продолжительный грозный гул, медленно замирающий несколько десятков секунд. Через несколько минут облако стало черно-синим, зловещим и растянулось на полгоризонта. Стало заметно, что его постепенно сносит верховым ветром на юг, в сторону очищенных от людей гор, степей и казахских поселков. Через полчаса облако исчезло из виду. Еще раньше в ту же сторону полетели самолеты полевой дозиметрической службы. Из блиндажа вышел Малышев, поздравил с успехом (уже было ясно, что мощность взрыва приблизительно соответствует расчетной). Затем он торжественно сказал:

– Только что звонил Председатель Совета Министров СССР Георгий Максимилианович Маленков. Он поздравляет всех участников создания водородной бомбы – ученых, инженеров, рабочих – с огромным успехом. Георгий Максимилианович особо просил меня поздравить, обнять и поцеловать Сахарова за его огромный вклад в дело мира.

Малышев обнял меня и поцеловал. Тут же он предложил мне вместе с другими руководителями испытаний поехать на поле, посмотреть, “что там получилось”. Я, конечно, согласился, и вскоре на нескольких открытых “газиках” мы подъехали к контрольно-пропускному пункту, где нам выдали пылезащитные комбинезоны с дозиметрами в нагрудных карманах. В этом облачении мы проехали мимо разрушенных взрывом подопытных зданий. Вдруг машины резко затормозили около орла с обожженными крыльями. Он пытался взлететь, но у него ничего не получалось. Глаза его были мутными, возможно он был слепой. Один из офицеров вышел из машины и сильным ударом ноги убил его, прекратив мучения несчастной птицы. Как мне рассказывали, при каждом испытании гибнут тысячи птиц – они взлетают при вспышке, но потом падают, обожженные и ослепленные…

* * *

Вскоре после возвращения с полигона Малышев организовал для нас ряд “экскурсий”, в том числе поездку на завод, на котором изготовлялись баллистические ракеты. Мы считали, что у нас большие масштабы, но там увидели нечто, на порядок большее. Поразила огромная, видная невооруженным глазом, техническая культура, согласованная работа сотен людей высокой квалификации и их почти будничное, но очень деловое отношение к тем фантастическим вещам, с которыми они имели дело. Во время экскурсии, перемежавшейся демонстрацией фильмов, пояснения давал главный конструктор Сергей Павлович Ко-

75

ролев, тогда я его увидел впервые. Теперь (после смерти) его имя часто упоминается в советской печати, окружено романтическим ореолом. Тогда же он был фигурой совершенно секретной, лица не имел, почти как поручик Киже. Но и сейчас не пишут, что Королев в 30-е годы был арестован, осужден и находился на Колыме, на “общих” работах, что в тех условиях означало рано или поздно неминуемую гибель, от которой он был спасен вызовом от Туполева для работы в его знаменитой “шарашке” (той самой, при посещении которой Берией состоялся его разговор с заключенным профессором[34]; тот пытался доказывать, что ни в чем не виноват, но Берия его перебил:

– Я сам знаю, дорогой, что ты ни в чем не виноват; был бы виноват – расстреляли. А так самолет – в воздух, а ты – на свободу).

* * *

Я потом несколько раз встречался с Королевым. Он, несомненно, был не только замечательным инженером и организатором, но и яркой личностью. Много в нем было общего с Курчатовым. У Курчатова очень важной чертой была любовь к большой науке. У Королева – мечта о космосе, которую он сохранил с юности, с работы в ГИРД (Группа Изучения Реактивного Движения). Циолковский не был для него, я думаю, фантазером, как для некоторых. Как и у Курчатова, был у него грубоватый юмор, забота о подчиненных и товарищах по работе, огромная практическая хватка, быть может чуть больше хитрости, жесткости и житейского цинизма.

Оба они были военно-промышленными “деятелями” – и энтузиастами одновременно…»

Академик, докладная записка, заседание в Кремле и два секретных постановления Правительства СССР, Герой социалистического труда

БА:

23 октября 1953 г. по инициативе И. В. Курчатова 32-летний А. Д. Сахаров был избран в АН СССР. «Кто-то там с большим стараньем каблуками стук да стук. / Это молодой избранник Академии наук» – не знаю почему, но мне, 14-летнему, запомнилась эта глупая частушка новогоднего конферансье, которую я услышал в новогоднюю ночь в Сарове по радио (трансляция из Колонного зала Дома Союзов 31 декабря 1953 г.). Таким образом Сахаров был упомянут среди прочих знатных людей страны, хотя фамилия сверхсекретного академика не называлась. И я тогда не имел представления, о ком идет речь. И о существовании Сахарова я тогда не знал, хотя мой отец был с ним знаком. Мы – дети – тогда много чего не знали. Например, в городе (Сарове) все время были слышны какие-то отдаленные взрывы. На наши любопытные вопросы взрослые всегда говорили, что это «пеньки взрывают». Это были, конечно, не атомные взрывы. Много позже я узнал, что на удаленных от города «площадках» отец и его сотрудники изучали свойства различных веществ, включая начинку ядерных боеприпасов – урана и плутония, при сверхвысоких давлениях, получаемых при подрыве обычной взрывчатки. Конечно, «пеньки взрывали» и другие сотрудники объекта.

Сахаров:

«В октябре Харитон и Зельдович одновременно уехали в отпуск. Через несколько дней меня вызвал к себе Малышев и попросил представить ему докладную записку, в которой написать, как мне рисуется изделие следующего поколения, его принцип действия и примерные характеристики. Конечно, мне следовало отказаться – сказать, что подобные вещи не делаются с ходу и одним человеком и что необходимо осмотреться, подумать. Но у меня была некоторая идея, не слишком оригинальная и удачная, но в тот момент она казалась мне многообещающей. Посоветоваться мне было не с кем. Я написал требуемую докладную, кажется, не выходя из здания Министерства, и отдал ее Малышеву.

Через две недели я был приглашен на заседание Президиума ЦК КПСС (в 1952 году так было переименовано Политбюро ЦК, а в 1966 году – восстановлено старое название).

Председательствовал Маленков. Накануне Малышев говорил мне:

– Не волнуйтесь. Теперь, при Георгии Максимилиановиче, все совсем не так, как раньше. Он хорошо, с уважением относится к людям.

Маленков действительно вел заседание очень спокойно, ровно, ни разу не прервав докладчиков. Это был плотный, круглолицый человек в серой куртке. Он сидел во главе стола почти все время молча. Говорят, когда заседания проходили при Сталине, Маленков председательствовал стоя.

Основное сообщение сделал Малышев, мне остались только некоторые пояснения. Я старался говорить как можно осторожней, с максимальными оговорками. Но меня не воспринимали с этой стороны всерьез, считая, видимо, что я перестраховываюсь, тем более, что все опасные обещания уже были даны Малышевым. Единственный, кто задавал мне конкретные вопросы, был Молотов. Меня поразил его облик, так не похожий на портреты, – пергаментно-желтое лицо, выражение какой-то постоянной настороженности, как будто каждый момент ему угрожает смертельная ловушка. С трудом я узнал по висевшим когда-то повсюду портретам Кагановича. Он все время молчал, не произнес ни слова. Остальных членов Президиума я просто не запомнил.

Результатом заседания Президиума – той его части, на которой я присутствовал, и другой, проходившей с другими приглашенными, ракетчиками, – были два Постановления, вскоре принятые Советом Министров и ЦК КПСС. Одно из них обязывало наше Министерство в 1954–1955 гг. разработать и испытать то изделие, которое я так неосторожно анонсировал.

Другое постановление обязывало ракетчиков разработать под этот заряд межконтинентальную баллистическую ракету. Существенно, что вес заряда, а следовательно, и весь масштаб ракеты был принят на основе моей докладной записки. Это предопределило работу всей огромной конструкторско-производственной организации на многие годы. Именно эта ракета вывела на орбиту первый искусственный спутник Земли в 1957 году и космический корабль с Юрием Гагариным на борту в 1961 году. Тот заряд, под который все это делалось, много раньше, однако, успел “испариться”, и на его место пришло нечто совсем иное. Об этом я пишу в следующих главах…

В конце 1953 года Президиум Верховного Совета СССР принял постановление о присуждении И. Е. Тамму и мне звания Героя Социалистического Труда, а Совет Министров СССР – о награждении каждого из нас Сталинской премией в сумме 500 тыс. рублей (по старому курсу, конечно; это были колоссальные деньги, значительно превышающие открытые Сталинские премии). Впоследствии Сталинские премии были переименованы в Государственные. Я плохо распорядился своим неожиданным богатством, как я пишу дальше. Тогда же было принято решение о строительстве для каждого из нас дачи в подмосковном поселке Жуковка. Я об этом узнал много поздней…

Награжденные медалью Героя Социалистического Труда и часть других награжденных были вызваны (кажется, в феврале) на заседание Президиума Верховного Совета в Кремль, награды вручал Председатель Президиума маршал К. Е. Ворошилов. В это время Ворошилов был уже очень не молод, он был невысокого роста, “сухонький”, но явно еще крепкий. Когда дошла очередь до меня, Ворошилов сказал:

– Мне сказали, что Сахаров особенно отличился. Дай-ка я тебя расцелую.

Он обнял меня и расцеловал, а один из его помощников прикрепил мне “звезду”».

Глава 7. 1954–1955

«Третья идея», «Израиль» и «Египет», испытание РДС-37. Конфликт с маршалом Неделиным, гибель Неделина и угроза глобального всесожжения

«Третья идея», «Израиль» и «Египет», испытание РДС-37

Сахаров:

«Уже в первые месяцы нового, 1954-го, года, нам, теоретикам объекта, стало ясно, что мои предложения, легшие в основу докладной, не обещают ничего хорошего.

Между тем у нас возникла новая идея принципиального характера, назовем ее условно “третья идея” (имея в виду под первой и второй идеями высказанные мной и Гинзбургом в 1948 году). В некоторой форме, скорей в качестве пожелания, “третья идея” обсуждалась и раньше, но в 1954 году пожелания превратились в реальную возможность.

По-видимому, к “третьей идее” одновременно пришли несколько сотрудников наших теоретических отделов. Одним из них был и я. Мне кажется, что я уже на ранней стадии понимал основные физические и математические аспекты “третьей идеи”. В силу этого, а также благодаря моему ранее приобретенному авторитету, моя роль в принятии и осуществлении “третьей идеи”, возможно, была одной из решающих. Но также, несомненно, очень велика была роль Зельдовича, Трутнева и некоторых других, и, быть может, они понимали и предугадывали перспективы и трудности “третьей идеи” не меньше, чем я. В то время нам (мне, во всяком случае) некогда было думать о вопросах приоритета, тем более что это было бы “дележкой шкуры неубитого медведя”, а задним числом восстановить все детали обсуждений невозможно, да и надо ли?..»

Ю. Б. Харитон, В. Б. Адамский, Ю. Н. Смирнов, «О создании советской водородной термоядерной бомбы» (в книге «Юлий Борисович Харитон. Путь длиною в век» [14]):

«И вот однажды Зельдович, ворвавшись в комнату молодых теоретиков Г. М. Гандельмана и В. Б. Адамского, находившуюся против его кабинета, радостно воскликнул: “Надо делать не так, будем выпускать из шарового заряда излучение!” Уже через день или два в вычислительное бюро А. Н. Тихонова, которое обслуживало группу Сахарова, было послано задание для проведения расчета на предмет выяснения, выходит ли излучение из атомного заряда и как это зависит от используемых материалов.

Решающим был вопрос (от него зависела реальность идеи!), не поглотит ли внутренняя поверхность кожуха большую часть энергии, выпускаемой в виде излучения, – ведь тогда оставшейся ее части оказалось бы недостаточно для эффективного обжатия заряда. Простыми изящными оценками А. Д. Сахаров показал, что хотя потери на поглощение стенками кожуха и велики, но они все-таки не таковы, чтобы сделать невозможным сжатие основного заряда. Не менее серьезным был вопрос о конкретном механизме использования энергии излучения для эффективного обжатия термоядерного заряда. Важные предложения для решения этого вопроса были высказаны Ю. А. Трутневым. Все эти идеи проходили обстоятельную обкатку через многочисленные коллективные обсуждения».

БА:

Для подрыва водородной бомбы необходимо сжать термоядерное горючее (дейтерид лития-6) так, чтобы его объем уменьшился в 10–20 раз. Энергии обычных взрывчатых веществ недостаточно для осуществления такого сжатия. Чтобы понять, насколько все это нетривиально, достаточно задуматься, за какое время после подрыва атомной бомбы-запала вся эта конструкция разлетится в тартарары. И вот за эти доли секунды излучение атомного взрыва должно успеть отразиться от стенок кожуха и обжать основной «водородный» заряд. Тут выручила скорость света (300 тысяч километров в секунду), в данном случае это скорость рентгеновского излучения, которое пробегает три метра (примерная длина пути излучения внутри корпуса бомбы от атомного запала до отражающего кожуха и обратно к основному заряду) за одну стомиллионную долю секунды, что гораздо быстрее разлета «материальных» продуктов взрыва (порядка нескольких километров в секунду). Так что излучение в принципе должно «успеть», более того, такая скорость излучения обеспечивает идеально равномерное обжатие основного заряда. Но чтобы убедиться, что все это сработает не на словах, а на деле, нужны были невероятной сложности расчеты и нетривиальные конструктивные решения, потребовавшие множество дополнительных идей и озарений. Как не раз повторял Андрей Дмитриевич: «Нереализованная идея – еще не идея». И он знал, что говорил.

Полезно также задуматься о величине давления излучения, способного сжать металлический шарик диаметром, скажем, десять сантиметров до диаметра примерно четыре сантиметра (что означает уменьшение объема в 10–20 раз). Вряд ли такое мог представить себе П. Н. Лебедев, сумевший первым в истории измерить ничтожное давление света. В то время как Д. А. Франк-Каменецкий, как специалист по астрофизике звезд, уже легко себе это представлял.

* * *

Решение о проведении осенью 1955 г. испытания водородной бомбы новой конструкции было принято на заседании Президиума ЦК КПСС (так тогда называлось Политбюро ЦК КПСС). К этому времени В. А. Малышев был отправлен в отставку, а куратором атомного проекта стал А. П. Завенягин.

Сахаров:

«В начале 1955 года произошли сдвиги в высшем руководстве страны[35]. Маленков был снят с поста Председателя Совета Министров и заменен Булганиным. Падение Маленкова автоматически повлекло за собой падение Малышева, который был человеком из его “окружения”…

Я присутствовал на заседании Президиума… Заседание шло под председательством Булганина. Хрущев в каких-то синих брюках, вроде джинсов, засунув руки в карманы, возбужденно расхаживал вдоль окон. Маленков сидел на краю стола. Он сильно изменился с 1953 года, осунулся, почернел лицом. Малышева, конечно, в зале не было.

Формальной причиной отставки Малышева было недостаточное якобы внимание, которое он уделял (т. е. не уделял) организации “второго объекта” – аналогичной нашему объекту организации с такими же основными задачами[36]. Начальство предполагало, что наличие двух организаций, конкуренция между ними приведут к возникновению новых идей, к выдвижению новых руководителей, вообще к расширению фронта исследований. Малышев, кажется, считал, наоборот, организацию второго объекта распылением сил. Естественно, что Завенягин сразу начал энергично организовывать второй объект. Туда поехали работать (из числа людей, упоминавшихся мной выше) Забабахин, Зысин, Романов, Феоктистова.

Сложные взаимоотношения со вторым объектом во многом определили наш “быт” в последующие годы.

Я дальше рассказываю о трагедии двойного испытания 1962 года, о своей попытке ее предотвратить. Министерство (особенно при преемниках Завенягина) явно протежировало второму объекту. Вероятно, далеко не случайно там была гораздо меньшая еврейская прослойка в руководстве (а у нас Харитон, Зельдович, Альтшулер, Цукерман, я, грешный, хотя и не еврей, но, быть может, еще похуже, и многие другие). Министерские работники между собой называли второй объект “Египет”, имея в виду, что наш – “Израиль”, а нашу столовую для научных работников и начальства (“генералку”) – синагогой.

* * *

Решения о сроке испытания только увеличили темп работы по “третьей идее”, и без того очень напряженный. Я уже писал о тесном взаимодействии с конструкторами. Получилось так, что особенно многое тут выпало на мою долю. Я, не дожидаясь окончательных расчетов и вообще окончательной ясности, писал технические задания, разъяснял конструкторам то, что казалось мне особенно важным, писал “разрешения” на разумные послабления первоначально слишком жестких технических условий; в общем, очень много брал на себя, на свою ответственность, опираясь не только на расчеты, но и на интуицию. Я часто бывал в конструкторском секторе, завязал тесные, непосредственные деловые отношения с конструкторами, вполне оценил их нелегкий, кропотливый и требующий специфических знаний и способностей труд.

Но, конечно, особенно много все теоретики, и я в том числе, занимались расчетами. Еще на раннем этапе работы мне удалось найти некоторые приближенные описания существенных процессов, специфических для “третьей идеи” (по математической форме это были автомодельные решения уравнений в частных производных; замкнутую математическую форму им придал Коля Дмитриев; я до сих пор помню, что первоначально Зельдович не оценил моей правоты и только после работы Коли поверил; с ним такое редко случается, он очень острый человек).

Для расчета изделий, основанных на “третьей идее”, недостаточно было анализа отдельных процессов в упрощающих предположениях – нужны были новые методики сложных численных вычислений, пригодные для ЭВМ. Такие методики были разработаны математиками объекта и московских специальных математических групп. Особенно велика была роль группы, возглавлявшейся членом-корреспондентом АН Израилем Моисеевичем Гельфандом[37]. Я много общался с ним и с его сотрудниками, составляя фактически совместно с ними задания на разработку основных программ. Это было очень хорошее общение, хотя и не всегда простое. Иногда Израиль Моисеевич выходил из себя, кричал на сотрудников, случалось – и на меня. После такой вспышки он несколько минут молча бегал взад и вперед по комнате, ероша свои волосы. Успокоившись, он продолжал работу, иногда даже извиняясь за резкость. На самом деле сотрудники, как мне кажется, любили Гельфанда, а он относился к ним вполне по-отечески.

* * *

В начале октября (1955 г.) изделие “третьей идеи”, страховочное классическое изделие и еще одно, тоже предназначенное к испытаниям, были собраны, погружены в эшелон и отправлены на восток. В середине октября я отправился на испытания опять поездом, на этот раз с “секретарями”, которые были приставлены ко мне с лета 1954 года. Кроме них, в вагоне ехали еще два постоянных проводника (это был вагон Ю. Б. Харитона).

Уезжали мы на испытание с Ярославского вокзала. Наш вагон был прицеплен к экспрессу Москва – Пекин. На перроне собралось очень много сотрудников КГБ в форме и без нее. “Секретари” познакомили меня со своим начальником (начальником отдела личной охраны). Мы вошли в вагон, радио заиграло “Москва – Пекин, Москва – Пекин” (песня о советско-китайской дружбе с рефреном “Сталин и Мао слушают нас, слушают нас, слушают нас”), и поезд тронулся на восток…

Городок, в котором мы расположились, стоял прямо на берегу Иртыша. В середине ноября я впервые увидел осенний ледоход. Это явление обычно для сибирских рек, текущих с юга на север, но для меня, проведшего всю жизнь в европейской части страны, оно было внове – величественное, удивительно красивое и завораживающее зрелище! Темная, бурая иртышская вода, покрытая тысячами воронок, несла на север голубовато-молочные льдины, кружила и с грохотом сталкивала их. Смотреть на это хотелось часами, до боли в глазах и головокружения. Природа показывала свою первичную мощь, перед которой все выходящее из рук человека кажется ничтожной подделкой.

Приближался день Д (т. е. день испытания, по принятому в штабных документах способу обозначения). В день Д-2 состоялась “генеральная репетиция” (ГР – на том же языке). С самолета-носителя был сброшен на парашюте макет изделия того же веса, обводов, расположения центра тяжести. Было зарегистрировано срабатывание автоматики в расчетный момент в расчетной точке, а также была проверена работа всей очень сложной автоматики испытательного поля и многочисленных расположенных на нем приборов, предназначенных для измерения мощности взрыва и регистрации происходящих при этом процессов.

Испытание было намечено на 20 ноября. Самолет-носитель взлетел с аэродрома под Семипалатинском с изделием в бомболюке. Все участники испытания заранее заняли свои места. Однако за час до испытания неожиданно изменилась погода, небо затянуло низкими облаками. Бомбометание по оптическому прибору и, что особенно считалось важным, – все оптические измерения мощности и процессов взрыва оказались невозможными. Руководство приняло решение о переносе испытания. При этом возник вопрос о посадке самолета с термоядерным изделием на борту в непосредственной близости от Семипалатинска. Меня и Зельдовича позвали в командный пункт, и мы написали заключение, согласно которому при аварийной посадке нет оснований ожидать больших неприятностей. Окончательное решение о посадке должен был принять Курчатов. Потом он говорил:

– Еще одно такое испытание, как в 1953 и 1955 году, и я уже пойду на пенсию.

Вдобавок ко всему, за время, что самолет находился в воздухе, обледенела взлетно-посадочная полоса. По команде была поднята расположенная в Семипалатинске воинская часть; солдаты кое-как очистили полосу, все обошлось.

Испытание изделия, в котором впервые была применена “третья идея”, состоялось 22 ноября 1955 года. Видимость в этот день была хорошая, но имело место инверсное распределение температуры воздуха (т. е. внизу был расположен более холодный воздух, а выше располагался более теплый, это приводит к “прижиманию” ударной волны к земле). Метеорологическая служба и служба прогноза действия взрыва дали согласие на проведение испытания.

Штаб испытания находился в здании одной из лабораторий на окраине того городка, в котором мы жили и работали. Большинство наблюдателей располагалось на так называемой “половинке” – на половине расстояния от центра испытательного поля до городка. В 1953 году я тоже наблюдал испытание оттуда, но в этот раз мне, Зельдовичу и еще нескольким сотрудникам объекта и институтов, которые могли понадобиться руководителям испытания, было предложено находиться поблизости от штаба. Во дворе лаборатории был устроен невысокий помост, и мы разместились на нем. Сразу за забором, окружавшим лабораторию, начиналась степь. Она была покрыта тонким слоем снега, сквозь который торчали кое-где сухие ковыльные стебли.

* * *

За час до момента взрыва я увидел самолет-носитель; он низко пролетал над городком, делая разворот. Самолет, видимо, только что взлетел и еще не успел набрать высоту. Ослепительно белая машина со скошенными назад крыльями и далеко вынесенным вперед хищным узким фюзеляжем, вся – движение и готовность к удару, производила зловещее впечатление. Невольно вспомнилось, что у многих народов белый цвет символизирует смерть (я как раз тогда прочитал об этом в прекрасной книге Проппа).

Час томительного ожидания. Затем из установленного около помоста репродуктора мы услышали слова диспетчера (как всегда, с какой-то торжественной интонацией, почти “левитановской”):

– Внимание! Самолет на боевом заходе. До сброса осталось 5 минут. 4. 3. 2. 1. 0. Бомба сброшена! Парашют! 1 минута! 30 секунд. 20, 10, 5, 4, 3, 2, 1, 0!

В этот раз я, по описанию проведения испытаний в американской “Черной книге”, не надел черных очков (сняв их потом, уже ничего не видишь из-за ослепления, а в них видно плохо). Вместо этого я встал спиной к точке взрыва и резко повернулся, когда здания и горизонт осветились отблеском вспышки. Я увидел быстро расширяющийся над горизонтом ослепительный бело-желтый круг, в какие-то доли секунды он стал оранжевым, потом ярко-красным; коснувшись линии горизонта, круг сплющился снизу. Затем все заволокли поднявшиеся клубы пыли, из которых стало подниматься огромное клубящееся серо-белое облако, с багровыми огненными проблесками по всей его поверхности. Между облаком и клубящейся пылью стала образовываться ножка атомно-термоядерного гриба. Она была еще более толстой, чем при первом термоядерном испытании. Небо пересекли в нескольких направлениях линии ударных волн, из них возникли молочно-белые поверхности, вытянувшиеся в конуса, удивительным образом дополнившие картину гриба. Еще раньше я ощутил на своем лице тепло, как от распахнутой печки, – это на морозе, на расстоянии многих десятков километров от точки взрыва. Вся эта феерия развертывалась в полной тишине. Прошло несколько минут. Вдруг вдали на простиравшемся перед нами до горизонта поле показался след ударной волны. Волна шла на нас, быстро приближаясь, пригибая к земле ковыльные стебли. Я скомандовал:

– Прыгай! – и прыгнул с помоста сам. Большинство последовало моему примеру, кроме младшего из “секретарей” (он в этот день был дежурным и, видимо, постеснялся). Волна ударила нас по ушам, толкнула, но все, кроме “секретаря” на помосте, остались на ногах; он упал и получил какие-то, правда незначительные, ушибы. Волна ушла дальше, и до нас донесся треск, грохот и звон разбиваемых стекол. Зельдович подбежал ко мне с криком:

– Вышло! Вышло! Все получилось! – и стал обнимать.

Все мы были немного не в себе. Через несколько минут из здания штаба вышли руководители – военный руководитель испытания заместитель министра обороны СССР маршал М. И. Неделин[38], Курчатов, Завенягин, научный руководитель объекта Харитон, военное, административное и партийное начальство (в том числе начальник оборонного отдела ЦК Сербин[39]), руководители служб испытания. Завенягин растирал рукой огромную шишку на лысой голове. От ударной волны в штабе треснул потолок и обрушилась штукатурка. Завенягин выглядел возбужденным, как все, и счастливым. Хотя он этого и не знал еще, это был апогей его карьеры – через год (примерно) он умер. Разойдясь с женой, Завенягин жил совсем один. Когда у него случился сердечный приступ, “скорая” приехала с опозданием – он был уже мертв.

Испытание было завершением многолетних усилий, триумфом, открывавшим пути к разработке целой гаммы изделий с разнообразными высокими характеристиками (хотя при этом встретятся еще не раз неожиданные трудности).

Опять, как и в 1953 году, мы ездили на поле, на этот раз с более разумными целями – вместе с командой, снимавшей пленки и показания приборов, прошлись мимо разрушенных и искореженных зданий (специально построенных на поле, на них проверялось действие ударной волны и теплового излучения на сооружения). Во многих местах полыхали пожары, из-под земли били струи воды из разорвавшихся под землей водопроводных труб, под ногами скрипели стекла из выбитых окон, остро напоминая о годах войны. Еще несколько дней горела подожженная тепловым излучением взрыва нефть в разрушенном нефтехранилище, и густой черный дым стелился вдоль горизонта. Специальные команды вывозили с поля подопытных животных – собак, коз, кроликов – смотреть на их мучения было тяжело даже в кино.

Через несколько часов выяснилось, что ударная волна натворила гораздо больше бед, чем разрушенный потолок в штабе и шишка на голове министра. Рядом взвод солдат был размещен в траншее, траншею завалило взрывом, и один солдат, молодой парень первого года службы, погиб. Другая страшная беда произошла в поселке за пределами полигона (где, по всем расчетам, вообще было безопасно). Жители там по приказу находились в несколько примитивном, вероятно, бомбоубежище. Когда вспышка осветила небо, все решили, что уже можно выйти на поверхность. В бомбоубежище осталась только двухлетняя девочка, игравшая какими-то кубиками. Ударная волна обрушила бомбоубежище, и девочка погибла. Ее мать, как мне сказали, одинокая, незамужняя немка, одна из тех, кого насильно вывезли в Казахстан в начале войны. В другом поселке в сельской больнице обрушился потолок в женской палате. Несколько человек (кажется, шесть) получили серьезные повреждения, у нескольких пожилых женщин был перелом позвоночника. По приезде в Москву я позвонил заместителю министра здравоохранения Аветику Игнатьевичу Бурназяну и попросил его принять меры по оказанию специальной помощи этим женщинам, включая предоставление им пенсии по фондам МСМ. Он сказал, что примет меры. К сожалению, я не проверил, что было реально сделано; быть может, и ничего.

Менее трагические события: в нашем поселке побито огромное количество стекла, в Семипалатинске (150 км от точки взрыва) оконное стекло обрушилось на мясокомбинате в заготовленный фарш. Совсем далеко – в Усть-Каменогорске – печная сажа пугала людей, вылетая из печей в дома. Подобные фокусы ударных волн встречаются довольно часто. Если бы мы были более опытны, мы должны были именно температурную инверсию считать достаточным поводом для переноса срока испытания. Скорость ударной волны возрастает с ростом температуры; поэтому, если температура по мере удаления с поверхности Земли возрастает, то ударная волна как бы “пригибается” к ней и, соответственно, меньше ослабляется с расстоянием. Но вообще предсказания тут затруднены.

За год до испытания 1955 года на армейских маневрах гораздо меньший – атомный – взрыв тоже привел к трагическим последствиям. Там волна прошла неожиданно далеко вдоль какого-то овражка. В деревне, расположенной около конца овражка, дети прильнули к окнам, увидев яркую вспышку, осветившую небо. Ударная волна выбила стекло и повредила глаза многим детям. В то же время у расположившихся гораздо ближе от точки взрыва генералов ударная волна только посбивала их генеральские фуражки, вызвав неудержимый смех Малышева (не знаю, как у Жукова), – я основываюсь на рассказах очевидцев. Те же очевидцы добавили, что между Жуковым и Малышевым была сильная вражда; не знаю, в чем была ее причина. Однажды, как рассказывал В. Ю. Гаврилов, он был свидетелем бурной стычки между ними на каком-то совещании: был не только мат, но и взаимные угрозы расстрела. Подчиненные двух больших начальников сидели при этом ни живы, ни мертвы.

20 ноября инверсии не было. Вполне возможно, если бы испытание не было перенесено, оно обошлось бы без жертв…

Конечно, мы все понимали огромное военно-техническое значение проведенного испытания. По существу, им была решена задача создания термоядерного оружия с высокими характеристиками. Мы были уверены, что испытанное изделие станет прототипом для термоядерных зарядов различных мощностей, веса и назначения.

Мы были очень возбуждены. Но это было не просто радостное возбуждение от ощущения выполненного долга. Нами – мною во всяком случае – владела уже тогда целая гамма противоречивых чувств, и, пожалуй, главным среди них был страх, что высвобожденная сила может выйти из-под контроля, приведя к неисчислимым бедствиям. Сообщения о несчастных случаях, особенно о гибели девочки и солдата, усиливали это трагическое ощущение. Конкретно я не чувствовал себя виновным в этих смертях, но и избавиться полностью от сопричастности к ним не мог».

Конфликт с маршалом Неделиным, гибель Неделина и угроза глобального всесожжения

Сахаров:

«Вечером 22 ноября военный руководитель испытаний М. И. Неделин пригласил руководящих работников обоих объектов, министерства, полигона, вооруженных сил к себе на банкет в узком кругу по случаю удачного испытания.

Наконец, все уселись. Коньяк разлит по бокалам. “Секретари” Курчатова, Харитона и мои стояли вдоль одной из стен. Неделин кивнул в мою сторону, приглашая произнести первый тост. Я взял бокал, встал и сказал примерно следующее:

– Я предлагаю выпить за то, чтобы наши изделия взрывались так же успешно, как сегодня, над полигонами и никогда – над городами.

За столом наступило молчание, как будто я произнес нечто неприличное. Все замерли. Неделин усмехнулся и, тоже поднявшись с бокалом в руке, сказал:

– Разрешите рассказать одну притчу. Старик перед иконой с лампадкой, в одной рубахе, молится: “Направь и укрепи, направь и укрепи”. А старуха лежит на печке и подает оттуда голос: “Ты, старый, молись только об укреплении, направить я и сама сумею!” Давайте выпьем за укрепление.

Я весь сжался, как мне кажется – побледнел (обычно я краснею). Несколько секунд все в комнате молчали, затем заговорили неестественно громко. Я же молча выпил свой коньяк и до конца вечера не открыл рта. Прошло много лет, а до сих пор у меня ощущение, как от удара хлыстом. Это не было чувство обиды или оскорбления. Меня вообще нелегко обидеть, шуткой – тем более. Но маршальская притча не была шуткой. Неделин счел необходимым дать отпор моему неприемлемому пацифистскому уклону, поставить на место меня и всех других, кому может прийти в голову нечто подобное. Смысл его рассказика (полунеприличного, полубогохульного, что тоже было неприятно) был ясен мне, ясен и всем присутствующим. Мы – изобретатели, ученые, инженеры, рабочие – сделали страшное оружие, самое страшное в истории человечества. Но использование его целиком будет вне нашего контроля. Решать (“направлять”, словами притчи) будут они – те, кто на вершине власти, партийной и военной иерархии. Конечно, понимать я понимал это и раньше. Не настолько я был наивен. Но одно дело – понимать, и другое – ощущать всем своим существом как реальность жизни и смерти…

Неделин погиб при испытаниях новой межконтинентальной баллистической ракеты. Хотя к этому времени (насколько я помню, это был 1960 год) у СССР уже была межконтинентальная ракета, новая ракета обладала многими технико-тактическими преимуществами, и ей придавалось большое значение. Неделин был руководителем испытаний (кажется, председателем Государственной комиссии). Ракета была установлена на стартовом столе. В это время в Тихом океане уже был объявлен запретный район, куда должна была попасть ракета (ее головная часть); множество военных кораблей патрулировали участок по периметру, специальные суда с телеметрической аппаратурой заняли свои позиции. При проверке автоматики ракеты на пульт управления поступил сигнал, свидетельствовавший о возможной неисправности схемы. Руководители бригад, работавших по подготовке автоматики, доложили Неделину, что в сложившейся ситуации все работы следует прекратить до обнаружения неисправности и ее исправления. Неделин сказал:

– Мы не можем нарушить правительственные сроки.

И приказал продолжать работы по подготовке ракеты к старту.

По приказу маршала его стул и рабочий столик были поставлены на стартовой плите непосредственно под соплами. Бригады наладчиков возобновили свою работу на балкончиках на различных ярусах стоящей вертикально ракеты. Неожиданно заработали основные двигатели. Вырвавшиеся из сопел струи раскаленного газа ударили по стартовой плите и взмыли вверх, охватив огнем балкончики, на которых находились люди. Неделин, вероятно, погиб в первые же секунды. Одновременно с двигателями включились автоматические кинокамеры, запечатлевшие эту ужасную трагедию. Люди на балкончиках метались в огне и дыме, многие прыгали вниз и исчезали в пламени. Кому-то одному удалось выбежать из огня, он добежал до окружающей стартовую позицию колючей проволоки и повис на ней. В следующую минуту пламя поглотило и его.

Всего погибло около 190 человек».

БА:

Катастрофа произошла 24 октября 1960 г. на космодроме Байконур при запуске новейшей межконтинентальной ракеты Р-16. Согласно официальным данным, погибло тогда 126 человек, включая погибших сразу на площадке и умерших в госпитале, среди них много высших офицеров РВСН (Ракетные войска стратегического назначения). Заместитель министра обороны, Главнокомандующий РВСН СССР Митрофан Иванович Неделин погиб мгновенно. Катастрофа была вызвана грубыми нарушениями правил техники безопасности при подготовке к пуску. Сахаров знал, что и как понимают в технике безопасности те, кто «направляет» созданное им страшное оружие. И хорошо сознавал, что локальное «всесожжение», случившееся в 1960 г. на Байконуре, может в любой момент, пусть даже и ненамеренно, случиться со всем человечеством. Невозможно понять общественную деятельность Сахарова вне контекста осознания им этой нависшей над миром страшной угрозы.

Глава 8. 1955–1959

Воцарение Н. С. Хрущева и его эпоха. Советский военно-промышленный комплекс и первая встреча с Брежневым (1958)

Воцарение Н. С. Хрущева и его эпоха

БА:

Итак, начиная с середины 1950-х СССР и США приступили к накоплению и совершенствованию смертоносных термоядерных зарядов и средств их доставки. Советский военно-промышленный комплекс (в рамках которого до 1968 г. работал и Сахаров) и американский военно-промышленный комплекс соревновались, можно сказать, не на жизнь, а на смерть. И эту безумную гонку, угрожающую всему живому на Земле, удалось затормозить только через 30 с лишним лет – 7 декабря 1987 г. Договором о ликвидации ракет малой и средней дальности (РСМД), подписанным Михаилом Горбачевым и Рональдом Рейганом. Роль Сахарова в сотворении этого чуда переоценить невозможно.

В то же время, в середине 1950-х, в СССР постепенно установилась почти безграничная власть Н. С. Хрущева, внезапно оборвавшаяся бескровным «дворцовым» переворотом 4 октября 1964 г. Но утвердился Хрущев не сразу. Члены сложившегося в СССР после устранения Л. П. Берии «коллегиального руководства» были известными всей стране легендарными сподвижниками Земного Бога Сталина, а значит, и соучастниками его страшных, никогда, до февраля 1956 г., официально не названных преступлений, в том числе массовых истреблений партийного аппарата.

Хрущев, который, конечно, сам был соучастником сталинских «чисток», инициировал спасительный процесс реабилитации жертв сталинских репрессий, в 1954–1961 гг. за отсутствием состава преступления были признаны невиновными и освобождены 737 182 политических узника ГУЛАГа. Также Хрущев выступил на заключительном заседании XX Съезда КПСС, 25 февраля 1956 г., со знаменитым «секретным» докладом (доклад не публиковался, а только зачитывался потом на закрытых партсобраниях на местах) «О культе личности и его последствиях», в котором впервые посмел критиковать Сталина. Это был шок для всей страны, которая только три года назад оплакивала кончину великого Вождя и Учителя (документальный фильм Сергея Лозницы «Прощание со Сталиным», 2019 г., наглядно передает эту картину совершенно искреннего всенародного горя). Доклад «О культе личности…» Хрущев зачитал совершенно неожиданно для участников Съезда – фактически после его закрытия. Вот как описывает реакцию зала на доклад Хрущева присутствовавший на том заседании Съезда и позже помощник М. С. Горбачева А. С. Черняев (1921–2017): «Кончился доклад. Люди молчаливо, сумрачно спускались с этих больших лестниц. Расходились по домам молча. В гардеробе, пока разбирали пальто, не слышал ни одного голоса. Люди были угнетены. Они не могли понять, что это такое и как вообще теперь все воспринимать».[40]

Этот поистине исторический демарш Хрущева существенно ослабил влияние его «сталинистских» соратников по коллегиальному руководству, что позволило ему на Пленуме ЦК КПСС в июне 1957 г. разгромить (опять же бескровно, не как при Сталине) «антипартийную группу Молотова, Маленкова, Ворошилова, Кагановича, Булганина, Первухина, Сабурова и примкнувшего к ним Шепилова». (Этот газетный штамп так навяз в зубах, что в те годы в студенческих-туристских-альпинист-ских кругах была популярна песенка на мотив «Прощания славянки»: «Нам не нужно ни водки, ни золота, не страшны нам черные силы: Маленков, Каганович и Молотов и примкнувший к ним Шепилов»). Все они были исключены из состава ЦК КПСС, а позже, в 1962 г., и из партии. Удалось это Хрущеву в значительной мере благодаря поддержке Председателя КГБ СССР И. А. Серова[41]и Министра обороны СССР «Маршала Победы» Г. К. Жукова.

А через четыре месяца, 26 октября 1957 г., Хрущев сумел снять и Жукова, который, при его огромной популярности и влиянии, в первую очередь в армии, угрожал полновластию Никиты Сергеевича. Задача эта была нетривиальная, и решена она была «в лучших традициях» дворцовой борьбы. Я – тогда студент второго курса физфака МГУ – хорошо помню эти дни, когда, начиная примерно с 20 октября, передовицы «Правды» и других центральных газет сообщали о концентрации войск НАТО в Турции на южной границе СССР, писали об угрозе военного вторжения. Была объявлена частичная мобилизация, в том числе на Кавказ из Подмосковья была переброшена, как говорили тогда, верная Жукову Дивизия имени Дзержинского (о ее передислокации сообщали газеты). А двумя неделями раньше, 4 октября 1957 г., Министр обороны СССР Георгий Жуков направился с длительным государственным визитом в Югославию и Албанию (тема визита – размещение в этих странах советских военно-морских баз, то есть получение нашими ВМС прямого выхода в Средиземное море). В день возвращения Жукова в Москву, 26 октября, был подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об освобождении Маршала Советского Союза Жукова Георгия Константиновича от обязанностей Министра обороны СССР». А шумиха об угрозе вторжения НАТО быстро утихла.

Эта история напоминает аналогичный прием Бориса Годунова, который в 1598 г., дабы сломить боярскую думу, не желавшую признать его царем, стал усиленно распространять сведения о близком вражеском нашествии на Русь, что на Москву идет крымско-татарский хан. В условиях всеобщей мобилизации бояре, под угрозой обвинения в измене, были вынуждены пойти в армию, заняв в ней руководящие посты под общим командованием Годунова. Два месяца армия «дожидалась» татар на Оке под Серпуховым, а после этого не было проблем с коронацией Бориса Годунова.

27 марта 1958 г. лидер партии, Первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев стал также Председателем Совета Министров СССР, «что означало окончательное сосредоточение в его руках всей верховной власти» (цит.: Сахаров [1]).

Начальный период правления Н. С. Хрущева характеризуется некоторым потеплением отношений СССР и США.

В марте 1958 г. в Москве состоялся первый Международный конкурс имени Чайковского, на котором в номинации «фортепиано» сокрушительную победу одержал 24-летний американец Ван Клиберн. Лауреатов конкурса принимал в Кремле сам Никита Хрущев. В течение многих лет слово «американец» ассоциировалось в сознании советских людей со словами «враг», «агрессор». И вдруг в телевизоре на всю страну – молодой симпатичный янки в Кремле, его поздравляет сам Первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев. Действительно «оттепель». К сожалению, недолго это длилось.

Также 24 июля 1959 г. в Москве открылась первая американская национальная выставка «Промышленная продукция США», за шесть недель работы выставки ее посетили три миллиона человек.

Знаковым событием этого потепления советско-американских отношений стал первый в истории визит советского лидера в США, 15–27 сентября 1959 г. Хрущев посетил Вашингтон и Кэмп-Дэвид (с официальным визитом), а также Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Сан-Франциско… провел переговоры с президентом США Дуайтом Эйзенхауэром и вице-президентом Ричардом Никсоном, губернатором Нью-Йорка Нельсоном Рокфеллером… Никита Сергеевич удивил американскую общественность своей открытостью и остроумием. На него же большое впечатление произвели масштабы американского дешевого индустриального жилищного строительства и урожайность кукурузы. Оба эти начинания он после возвращения воплотил в жизнь.

Что касается жилищного строительства, то можно сказать одно слово: «Спасибо!» При Сталине жилье для народа практически не строилось, разве что временное. Отсюда известная присказка конца 1930-х: «Нет ничего более долговечного, чем временные бараки». А послевоенный жилищный дефицит – это настоящая катастрофа. Хрущев реализовал программу массового строительства типового жилья (сегодня это называют «хрущобы»), и это воспринималось как что-то невероятное, когда, скажем, москвичи получили возможность переезжать из настоящих коммунальных трущоб в отдельные, пусть и малогабаритные, квартиры.

С другой стороны, программа массового внедрения посадок кукурузы в наших климатических условиях закончилась провалом, эта программа – типичный пример хрущевского «волюнтаризма». Таких примеров немало.

Другие знаковые события хрущевской эпохи: запуск первого в мире спутника Земли (4 октября 1957 г.) и первый в истории полет человека в космос (12 апреля 1961 г.). «Поехали!», произнесенное Юрием Гагариным перед стартом, стало общеупотребительным междометием на все времена. А тогда, в 1961-м, в народе сочинилась частушка: «Юра, Юра, ты могуч, ты летаешь выше туч. Если выйдешь на орбиту, захвати с собой Никиту, будешь около Луны – брось с обратной стороны».

Также знаковые события:

1 мая 1960 г. советской ракетой «земля-воздух» над Свердловском сбит американский самолет-шпион Lockheed U-2. До этого дня американцы свободно летали над территорией СССР на высоте 19–21 километр, недостижимой для советских истребителей и ракет. Но техника идет вперед, и ракетой нового класса U-2 был сбит, а его пилот Гари Пауэрс, вместо того чтобы, согласно инструкции ЦРУ, взорвать фотоаппаратуру и покончить с собой иглой с ядом, инструкцию не выполнил и спустился на парашюте. «Все живое хочет жить» – как всегда ярко откомментировал этот непатриотичный поступок Пауэрса Н. С. Хрущев (Пауэрсу дали десять лет, но 10 февраля 1962 г. его и еще одного обвиненного в шпионаже студента-американца обменяли на советского разведчика Рудольфа Абеля; по возвращении в США Пауэрсу грозило серьезное наказание, но рассматривавший его дело сенатский подкомитет снял с него все обвинения, и он продолжил работу в военной авиации).

Хрущев этого разведполета Америке не простил, и эпизод 1 мая 1960 г. положил конец краткому потеплению советско-американских отношений после визита Хрущева в США в сентябре 1959 г.

12 октября 1960 г. произошел еще один знаковый эпизод холодной войны эпохи Хрущева, когда Никита Сергеевич, участвовавший в заседании Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке, во время обсуждения «венгерского вопроса»[42]снял ботинок и стал демонстративно стучать им по столу, заглушая «антисоветского оратора».

Можно, конечно, посмеяться, но холодная война – это не шутка (см. ниже о Карибском кризисе). Сахаров в своих «Воспоминаниях» пишет, что Хрущев в своих выступлениях не раз подчеркивал, как бы обращаясь к империалистам, что те же самые баллистические ракеты, которые запустили в космос спутник и человека, могут нести и нечто совсем другое, для чего они, собственно, и создавались, в том числе согласно докладной записке Сахарова в октябре 1953 г. (см. главу 6).

Сахаров:

«В 1959 году я впервые увидел Хрущева в роли главы правительства. Ю. Б. Харитон и я были приглашены в качестве представителей объекта присутствовать на межведомственном совещании, посвященном некоторой общей военно-технической проблеме. Совещание проходило в Кремле, в зале, известном под названием “Овального”, под председательством Хрущева. Он произнес вступительную речь, в которой подчеркнул важность обсуждаемой проблемы и резко критиковал за плохую работу руководителей многих ведомств, в первую очередь – персонально Устинова[43], а также Яковлева (авиаконструктора) и Туполева. Про Яковлева Хрущев сказал, что тот совсем перестал заниматься своим делом, а сделался “писателем”. Потом я узнал, что Яковлев написал воспоминания, в которых он, в частности, с большим пиететом писал о Сталине. Не знаю, играло ли это или что другое роль в недовольстве Хрущева. Воспоминания Яковлева, кажется, вышли из печати уже после снятия Хрущева. Туполева Хрущев обвинил в фантазерстве и гигантомании. В это время Хрущев, по-видимому, хотел в какой-то мере ограничить спектр военно-технических усилий и капиталовложений, сконцентрировавшись на наиболее эффективных направлениях. В этом, как и в других своих начинаниях, он, как я думаю, встречал со стороны определенных бюрократических кругов глухое сопротивление, почти саботаж».

Советский военно-промышленный комплекс и первая встреча с Брежневым (1958)

Сахаров:

«Манера Хрущева держаться уже в 1959 году была совсем иной, чем та, которую я наблюдал на заседаниях Политбюро в 1953–1955 годах (к слову сказать, после 1955 года я уже ни разу не приглашался). Тогда он явно старался быть в тени. Теперь же, с видимым удовольствием, был на первом плане, задавал выступающим острые вопросы, иногда перебивал их, давая часто понять, что последнее слово принадлежит ему. На меня он произвел тогда впечатление умного, истинно крупного человека, быть может чересчур самонадеянного и податливого на лесть (но это легко говорить задним числом) и с недостатком общей культуры (тоже, быть может, я это понял потом).

После Хрущева выступал Устинов. Он кратко, но конкретно, со знанием дела, описал, что делается и предполагается делать в многочисленных военно-научных и военно-промышленных организациях. Затем он сказал:

– Я согласен с вами, Никита Сергеевич, что имели место крупные ошибки в определении направлений и приоритетов, и обещаю вам приложить все силы для их исправления.

Устинов говорил тихим голосом, так что его временами не было слышно, и создавалось впечатление, что он обращается только к Хрущеву. Хрущев же слушал его с непроницаемым видом, но явно внимательно. Мне кажется, что Устинов держался не просто как чиновник аппарата, даже самый высший, а как человек, преследующий некую сверхзадачу. Устинов уже тогда занимал центральное положение в военно-промышленных и в военно-конструкторских делах, не выдвигаясь, однако, открыто на первый план – предоставляя это Хрущеву и другим. Я понимал это и подумал: “Вот он, наш военно-промышленный комплекс”. Тогда эти слова как раз стали модными в применении к США. Потом я то же самое подумал, когда встретился с Л. В. Смирновым (одним из руководителей советской военной промышленности). Оба они – очень деловые, знающие и талантливые, энергичные люди, с большими организаторскими способностями, всецело преданные своему делу, ставшему самоцелью, подчиняющие без колебаний все этой задаче. Люди этого типа – очень ценные и иногда – опасные».

БА:

Леонид Васильевич Смирнов (1916–2001), в 1957–1961 гг. – начальник Главного управления Государственного комитета Совета Министров СССР по оборонной технике, в 1963–1985 гг. (в течение двадцати двух лет!) – Председатель Военно-промышленной комиссии (ВПК) Совмина СССР. Через эту ВПК, работавшую в обстановке особой секретности, распределялись многомиллиардные оборонные статьи – бо́льшая часть бюджета СССР. Фактически это было некое государство в государстве, к управлению которым посторонние (в том числе и большинство членов Политбюро ЦК КПСС) не допускались. В этой связи знающий человек сказал мне в 1970-е гг.: «Смирнов, а не Брежнев, – главный хозяин страны». Сахаров понимал всю эту ситуацию, понимал, насколько объективно ограничена реальная власть лидеров СССР – Хрущева, а потом Брежнева и др.

О величине и степени влияния этого невидимого «айсберга власти» говорят данные о величине военных расходов СССР. Официальные данные, конечно, об этом умалчивали. Но оказалось, что фактическое положение дел можно установить, пользуясь исключительно открытой советской экономической статистикой (ежегодные справочники «Народное хозяйство СССР в таком-то году» – за много лет и др.). Мы с моим другом и в прошлом однокурсником Павлом Василевским в 1970–1971 гг. эту работу провели. Результат был ошеломляющий: ежегодные военные расходы СССР составляли 40–50 % национального дохода, то есть около 70 % ежегодного бюджета СССР, – явление, небывалое в мировой истории. Все это мы изложили в самиздатской статье под псевдонимами[44], идти в тюрьму почему-то не хотелось. Один экземпляр статьи «Распределение национального дохода СССР» я принес на улицу Чкалова и дал Андрею Дмитриевичу. Было это в декабре 1971 г.

Через пару дней мы встретились на семинаре в Физическом институте, и на мой вопрос о статье Сахаров ответил: «Я рад за тебя». Это была, конечно, высшая похвала, означавшая, что работу Сахаров считает полезной.

Сахаров:

«В том же 1959 году я впервые увидел Л. И. Брежнева (кажется, это было незадолго до упомянутого совещания)…

Нам, научному руководству объекта, стало известно, что то ли Оборонный отдел ЦК, то ли КОТ (Комитет оборонной техники) готовит некое постановление Совета Министров СССР (теперь это уже не было чистой формой, как во времена Берии), которое представлялось нам совершенно неправильным с военно-технической и с военно-экономической точек зрения. В случае утверждения Советом Министров постановление приобрело бы силу закона, а это, как мы считали, привело бы к отвлечению больших интеллектуальных и материальных сил от более важных вещей (подразумевалось – в военно-промышленной сфере; речь не шла о перераспределении с мирными делами). Харитон решил обратиться к Брежневу, который курировал, в числе прочих областей, разработки новой военной техники. Меня Харитон взял с собой “для подкрепления”, в качестве молодой силы.

Брежнев принял нас в своем новом маленьком кабинете в том же здании, где когда-то я видел Берию. Когда мы вошли, Брежнев воскликнул:

– А, бомбовики пришли!

Пока мы рассаживались и “осваивались” с обстановкой, Брежнев рассказывал, что его отец, потомственный рабочий, считал всех, кто создает новые орудия уничтожения людей, главными злодеями и говорил, что надо всех этих злых изобретателей вывести на большую гору, чтобы со всех сторон было видно, и повесить для острастки.

– Теперь же я сам, – закончил Брежнев, – занимаюсь этим черным делом, так же, как и вы, и также с благой целью. Итак, я вас слушаю.

Мы рассказали Брежневу, что нас беспокоит. Он выслушал нас очень внимательно, что-то записывая в блокнот. Потом сказал:

– Я вас вполне понял. Я посоветуюсь с товарищами; вы узнаете, что будет решено.

Он встал со своего места и любезно проводил нас до дверей, пожав каждому руку.

Постановление принято не было.

* * *

Тогда, в 1959 году, впереди еще были ХХII съезд с решительным осуждением сталинизма (октябрь 1961 г.), новое ужесточение положения заключенных в лагерях и пагубные сельскохозяйственные авантюры, авантюры внешнеполитические, Берлинская стена (существовала с 13 августа 1961 г. по 9 ноября 1989 г.), попытка сломить партийно-бюрократическую монополию власти в стране (сломившую его самого), попытка резко уменьшить военные расходы и демилитаризовать экономику (что вызвало противодействие военных кругов), нелепые столкновения с художественной интеллигенцией, рецидивы лысенкоизма, Карибский кризис (16–28 октября 1962 г.), Московский договор о запрещении испытаний в трех средах (5 августа 1963 г.) и продовольственные трудности 1963 года – весь этот противоречивый калейдоскоп, завершившийся падением Хрущева в октябре 1964 года, а в дальнейшем – приходом к власти консервативной партийной бюрократии, персонифицированной в лице Брежнева, с одновременным усилением роли военно-промышленного комплекса и КГБ».

Лев Альтшулер (из статьи «Рядом с Сахаровым» в книге [5]):

«С горечью Андрей Дмитриевич говорил мне, что для Хрущева понятие демократии было лишено всякого содержания. Никита Сергеевич думал и говорил примерно так: “Я же хочу добра советскому народу. Если мне посоветуют что-нибудь полезное, я это сделаю. Чего же еще нужно?” А то, что он может ошибаться в главном, было вне его понимания».

Сахаров:

«Положение осложнялось тем, что Хрущев с одинаковой энергией и упрямством проводил и свои правильные, и ошибочные идеи; таких у него было тоже более чем достаточно. Начав с необходимых стране реформ, с исторической речи на ХХ съезде, нанесшей удар по сталинизму, с освобождения политзаключенных – тех, которые еще остались живы в недрах ГУЛАГа, Хрущев не сумел найти себе опору в стране, не был достаточно последователен и проницателен. Ему просто не хватило сил и знаний, чтобы полностью оторваться от всех тех догм, которые были основой его деятельности раньше, когда он был “любимчиком” Сталина и исполнителем его преступной воли. Но от многих догм Хрущев отошел; именно это, вместе с природным умом и желанием оказаться на высоте положения, – источник его заслуг, которые перевешивают, как я считаю, на весах истории его ошибки и даже преступления. Вторая половина периода его власти, однако, больше изобилует ошибками и авантюрами. Тут сказались недостаток мудрых и истинно доброжелательных советников, потеря чувства реальности при видимости неограниченной власти. Все же то, что Хрущев вышел из Карибского кризиса, показывает истинный масштаб его личности – хотя он же и ввел мир в этот опасный “угол”» (о Карибском кризисе октября 1962 г. см. в главе 11).

Глава 9. 1957–1963

Биологические последствия испытаний, конфликт с Хрущевым на встрече в Кремле 10 июля 1961 г. «Царь-бомба», XXII Съезд КПСС, трижды Герой социалистического труда – опять в Кремле. Трагедия «двойного испытания»: «Я упал головой на стол и заплакал», Московский договор о запрещении испытаний августа 1963 г.

Биологические последствия испытаний, конфликт с Хрущевым на встрече в Кремле 10 июля 1961 г.

Сахаров:

«В годы, последовавшие за испытанием принципов “третьей идеи” в 1955 году, как нашим, так и вторым объектом (Челябинск-70) были разработаны многочисленные термоядерные изделия разных весов и мощностей, предназначенные для различных носителей. Это было развитие нашего успеха, потребовавшее, однако, вновь больших усилий, а также многих испытаний.

Тогда же меня все больше стали волновать биологические последствия испытаний. Меня натолкнула на эту проблему сама жизнь, личное участие в ядерных испытаниях и подготовке к ним. Большую психологическую роль при этом (и в дальнейшем) играла некая отвлеченность моего мышления и особенности эмоциональной сферы. Я говорю здесь об этом без самовосхваления и без самоосуждения – просто констатирую факт… Видя умершего человека, скажем от рака, или видя ребенка, родившегося с врожденными дефектами развития, мы никогда практически не можем утверждать, что данная смерть или уродство есть последствие ядерных испытаний. Эта анонимность или статистичность трагических последствий ядерных и термоядерных испытаний создает своеобразную психологическую ситуацию, в которой разные люди чувствуют себя по-разному. Я, однако, никогда не мог понять тех, для кого проблемы просто не существует.

В начале 1957 года И. В. Курчатов предложил мне написать статью о радиоактивных последствиях взрывов так называемой “чистой” бомбы (возможно, я в какой-то форме “напросился” на это задание). Предложение было связано с появившимися в иностранной печати сообщениями о разработке в США чисто термоядерной (“чистой”) бомбы, в которой не используются делящиеся материалы и поэтому нет радиоактивных осадков; утверждалось, что это оружие допускает более массовое применение, чем “обычное” термоядерное, без опасения нанести ущерб за пределами зоны разрушений ударной волной, и что поэтому оно более приемлемо в моральном и военно-политическом смысле.

Я должен был объяснить, что это на самом деле не так. Таким образом, первоначальная цель статьи была – осудить новую американскую разработку, не затрагивая “обычного” термоядерного оружия. Т. е. цель была откровенно политической, и поэтому присутствовал неблаговидный элемент некоторой односторонности. Но в ходе работы над статьей и после ознакомления с обширной гуманистической, политической и научной литературой я существенно вышел за первоначально запланированные рамки. Среди научных источников статьи упомяну работы Овсея Лейпунского (брата одного из авторов советских реакторов-бри-деров на быстрых нейтронах), Либби, Адашникова и Шапиро. Из литературы, носившей “философско-гуманистическую” ориентацию, назову выступления Альберта Швейцера, произведшие на меня большое впечатление (почти через 20 лет я вспомню об этом, составляя текст выступления на Нобелевской церемонии). Мне кажется, я ушел от первоначальной односторонности».

Из статьи А. Д. Сахарова «Радиоактивный углерод ядерных взрывов и непороговые биологические эффекты» («Атомная энергия», 1958, т. 4, вып. 6):

«Общее число жертв от одной мегатонны взрыва составляет 10 тыс. человек в течение 5000 лет (время полураспада С14)…

К 1957 году общая мощность испытанных бомб уже составляла почти 50 мегатонн (чему, по моей оценке, соответствовало 500 тыс. жертв!)…

Единственная специфика в моральном аспекте данной проблемы – это полная безнаказанность преступления, поскольку в каждом конкретном случае гибели человека нельзя доказать, что причина лежит в радиации, а также в силу полной беззащитности потомков по отношению к нашим действиям.

Прекращение испытаний непосредственно сохранит жизнь сотням тысяч людей и будет иметь еще большее косвенное значение, способствуя ослаблению международной напряженности, способствуя уменьшению опасности ядерной войны – основной опасности нашей эпохи».

БА:

Также Курчатов попросил Сахарова написать статью для широкой публики («О радиоактивной опасности ядерных испытаний», опубликована в «Советский Союз сегодня», № 7 за 1958 г.).

Сахаров:

«Публикация моих научной и популярной статей была осуществлена по личному разрешению Н. С. Хрущева. Курчатов дважды беседовал с ним по этому поводу…

Н. С. Хрущев, вступая на пост председателя Совета Министров СССР (27 марта 1958 г.), объявил об одностороннем прекращении СССР всех ядерных испытаний. Это было очень эффектное начало новой эпохи (правда, через семь месяцев испытания были все же возобновлены)».

БА:

После завершения в 1958 г. запланированных СССР, США и Англией испытаний наступили два с половиной года (1959, 1960 и первая половина 1961 г.) добровольного неофициального моратория на проведение ядерных испытаний. Все это время велись переговоры о запрещении испытаний, находившиеся в тупике из-за проблемы проверки подземных испытаний.

Сахаров:

«В 1961 году Хрущев принял решение, как всегда неожиданное для тех, к кому оно имело самое непосредственное отношение, – нарушить мораторий и провести испытания».

БА:

Когда гражданам СССР объявили о том, что дело сохранения мира потребовало возобновления ядерных испытаний, то сразу возникла шутка:

«– Будет ли война? – Войны не будет, но будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется».

Сахаров:

«10 июля в 10 утра я вошел в тот же Овальный зал, где видел Хрущева два года назад, – на “Встречу руководителей партии и правительства с учеными-атомщиками” (так называлось мероприятие, на которое нас вызвали по распоряжению Хрущева).

Хрущев сразу объявил нам о своем решении – в связи с изменением международной обстановки…

Я попросил у соседа (им оказался Е. Забабахин) несколько листиков из блокнота, так как у меня с собой не было бумаги. В записке, насколько я могу восстановить ее содержание по памяти через 20 лет, я написал:

“Товарищу Н. С. Хрущеву. Я убежден, что возобновление испытаний сейчас нецелесообразно с точки зрения сравнительного усиления СССР и США. Сейчас, после наших спутников, они могут воспользоваться испытаниями для того, чтобы их изделия соответствовали бы более высоким требованиям. Они раньше нас недооценивали, а мы исходили из реальной ситуации. (Далее следовала фраза, которую я должен опустить по соображениям секретности.) Не считаете ли Вы, что возобновление испытаний нанесет трудно исправимый ущерб переговорам о прекращении испытаний, всему делу разоружения и обеспечения мира во всем мире?”

Я поставил подпись – А. Сахаров и передал записку по рядам.

Никита Сергеевич прочел записку, бросил на меня взгляд и, сложив вдоль и поперек, засунул ее в верхний наружный карман костюма…

Через час мы все вошли в зал, где был накрыт большой парадный стол человек на 60… Хрущев, не садясь, выждал, когда все затихли, и взял в руки бокал с вином, как бы собираясь произнести тост. Но он тут же поставил бокал и стал говорить о моей записке – сначала спокойно, но потом все более и более возбуждаясь; лицо его покраснело, и он временами переходил почти на крик. Речь его продолжалась не менее получаса. Я постараюсь воспроизвести ее здесь по памяти, но, конечно, спустя 20 лет возможны большие неточности:

“Я получил записку от академика Сахарова, вот она. (Показывает.) Сахаров пишет, что испытания нам не нужны. Но вот у меня справка…

Но Сахаров идет дальше. От техники он переходит к политике. Тут он лезет не в свое дело. Можно быть хорошим ученым и ничего не понимать в политических делах… Мы должны вести политику с позиции силы. Мы не говорим этого вслух – но это так! Другой политики не может быть, другого языка наши противники не понимают. Вот мы помогли избранию Кеннеди. Можно сказать, это мы его избрали в прошлом году. Мы встречаемся с Кеннеди в Вене. Эта встреча могла бы быть поворотной точкой. Но что говорит Кеннеди? “Не ставьте передо мной слишком больших требований, не ставьте меня в уязвимое положение. Если я пойду на слишком большие уступки – меня свалят!” Хорош мальчик! Приехал на встречу, а сделать ничего не может. На какого черта он нам такой нужен? Что с ним разговаривать, тратить время? Сахаров, не пытайтесь диктовать нам, политикам, что нам делать, как себя держать. Я был бы последний слюнтяй, а не Председатель Совета Министров, если бы слушался таких, как Сахаров!”

На самой резкой ноте Хрущев оборвал себя, сказав:

“Может, на сегодня хватит. Давайте же выпьем за наши будущие успехи. Я бы выпил и за ваше, дорогие товарищи, здоровье. Жаль только, врачи мне ничего, кроме боржома, не разрешают”.

Все выпили; я, правда, уклонился от этого. Никто не смотрел в мою сторону. Во время речи Хрущева все сидели неподвижно и молча. Кто – потупив лицо, кто – с каменным выражением. Микоян наклонил свое лицо низко над тарелкой с салатом, пряча скользящую усмешку, иссиня-черная шевелюра его почти касалась стола. Немного погодя, чуть поостыв, Хрущев добавил:

“У Сахарова, видно, много иллюзий. Когда я следующий раз поеду на переговоры с капиталистами, я захвачу его с собой. Пусть своими глазами посмотрит на них и на мир, может он тогда поймет кое-что”.

Этого своего обещания Хрущев не выполнил.

Лишь один человек после совещания подошел ко мне и выразил солидарность с моей точкой зрения. Это был Юрий Аронович Зысин, ныне уже покойный».

БА:

АДС рассказывал мне, уже после ссылки, о том, как после этого собрания в Кремле Хрущев вызвал его «для разноса». Когда Андрей Дмитриевич вошел в его кабинет, Хрущев поднялся, подошел к нему и, не здороваясь, не приглашая садиться, начал сердито выговаривать, постепенно все более возбуждаясь. В конце концов он перешел на крик, покраснел, стал топать ногами («Если мы будем слушать таких, как ты, нас сломают, сомнут!»). Сахаров, который почти на голову выше Хрущева, стоял и молча слушал. Откричавшись две-три минуты, Хрущев кратко сказал: «Иди!» А когда Сахаров вышел из его кабинета, он лицом к лицу столкнулся с Л. И. Брежневым, в то время одним из секретарей ЦК КПСС, который через три года в результате кремлевского переворота в октябре 1964 г. сменил Хрущева на посту высшего руководителя СССР.

Брежнев был знаком с Сахаровым по «бомбовым» делам, и, как рассказал Андрей Дмитриевич, все то время, пока он, покинув кабинет Хрущева, шел по очень, очень длинному кремлевскому коридору, Брежнев шел следом и говорил, как он уважает Сахарова – и как ученого, и его общественные позиции и т. п. (когда Хрущева отправили в отставку, то одним из обвинений в его адрес было то, что он не прислушивается к голосу ученых). Да, они там – «на верхнем этаже власти» – хорошо знали Сахарова, хотя сам он всегда оставался «по ту сторону окна».

«Царь-бомба», XXII Съезд КПСС, трижды Герой социалистического труда – опять в Кремле

Сахаров:

«Я видел после этого памятного для меня дня Хрущева еще два раза. Первая из этих встреч состоялась еще до испытаний, где-то в середине августа… Во время доклада Харитона я молча сидел недалеко от Хрущева. Он спросил, обращаясь скорее к Харитону, чем ко мне:

– Надеюсь, Сахаров понял свою ошибку?

Я сказал:

– Моя точка зрения осталась прежней. Я работаю, выполняю приказ.

Хрущев пробормотал что-то, что – я не понял. Потом он выступил с небольшой речью. Суть ее была в том, как важна наша работа в нынешней напряженной обстановке. Упомянул приезд специального помощника Президента США по вопросам разоружения Джона Мак-Клоя, который, по-видимому, прощупывал какие-то возможности компромиссов. Хрущев рассказал ему о предстоящих испытаниях, в том числе о намеченном испытании 100-мегатонной бомбы. Сенатор был со взрослой дочерью; по словам Хрущева, она расплакалась…

Подготовка к испытанию шла быстро и легко, т. к. во время трех лет моратория был накоплен большой “задел” идей, расчетов и предварительных разработок.

Наряду с испытательными взрывами по приказу Хрущева были запланированы и военные учения с использованием ядерного оружия (кажется, эти планы не были осуществлены, за одним исключением). Вот один из таких планов: 50 стратегических бомбардировщиков должны были пройти в стратосфере над всей страной в боевом строю, преодолеть ПВО “синих” и нанести бомбовый удар по укрепленному району “противника”; при этом 49 самолетов должны были сбросить макетные бомбы, но один – боевую термоядерную! Были и еще более “серьезные” планы – с использованием баллистических ракет. Хрущев действительно не был “слюнтяем”!

* * *

В начале октября я выехал в Москву для обсуждения расчетов, в особенности “большого” изделия… Шли последние дни перед отправкой “мощного”. Для его сборки было выделено специальное помещение. Сборка велась прямо на железнодорожной платформе. Через несколько дней стена цеха должна была быть разобрана и платформа (как всегда – ночью), прицепленная к литерному поезду, под зеленый свет отправиться в тот пункт, где изделие погрузят в бомболюк самолета-носителя…

Испытания “мощного” изделия проходили в один из последних дней заседаний ХХII съезда КПСС. Конечно, это было не случайно, а составляло часть психологической программы Хрущева».

БА:

XXII Съезд КПСС проходил с 17 по 31 октября 1961 г. Н. С. Хрущев во время своего выступления объявил, что к 1980 г. в СССР будет построен коммунизм. Съезд усилил меры борьбы с культом личности Сталина, начатые XX Съездом в 1956 г. Впервые в радиорепортажах и на страницах газет, информировавших советских людей о работе съезда, прозвучали слова о «чудовищных преступлениях» и необходимости восстановления «исторической справедливости», а также рассказы об арестах, пытках и убийствах, происходивших при Сталине по всей стране. После XXII Съезда были переименованы города и объекты в СССР, названные в честь Сталина, сняты памятники, а его тело вынесено из Мавзолея.

После заключительного выступления Хрущева 30 октября слово по внеочередному вопросу попросил первый секретарь Ленинградского обкома Спиридонов, предложивший удалить тело Сталина из Мавзолея. Делегат съезда, член партии с почти шестидесятилетним стажем Лазуркина заявила, что накануне советовалась с Лениным, который будто бы «стоял перед ней как живой» и говорил, что ему «неприятно лежать в гробу рядом со Сталиным, принесшим столько бед партии». («Стенографический отчет…», т. 3, с. 121).

17 октября 1961 г. в отчетном докладе XXII Съезду КПСС Н. С. Хрущев под аплодисменты делегатов на весь мир заявил: «…очень успешно идут у нас испытания и нового ядерного оружия. Скоро мы завершим эти испытания. Очевидно, в конце октября. В заключение, вероятно, взорвем водородную бомбу мощностью в 50 миллионов тонн тротила. Мы говорили, что имеем бомбу в 100 миллионов тонн тротила. И это верно. Но взрывать такую бомбу мы не будем, потому что если взорвем ее даже в самых отдаленных местах, то и тогда можем окна у себя повыбить. Поэтому мы пока воздержимся и не будем взрывать эту бомбу. Но, взорвав 50-миллионную бомбу, мы тем самым испытаем устройство и для взрыва 100-миллионой бомбы». Под бурю аплодисментов Н. С. Хрущев сказал и о «тех, которые работают над совершенствованием ядерного оружия. Мы гордимся этими товарищами, воздаем им должное, радуемся их творческим успехам, которые способствуют укреплению оборонной мощи нашей Родины, укреплению мира во всем мире».

Такое упреждающее заявление о предстоящем испытании с указанием сроков и ожидаемой мощности изделия было беспрецедентным.

«Царь-бомба», «Кузькина мать», «Изделие В» или просто «Иван» – все эти названия прочно закрепились за изделием АН602, сконструированным А. Д. Сахаровым и его коллегами В. Б. Адамским, Ю. Н. Бабаевым, Ю. Н. Смирновым и Ю. А. Трутневым. Бомба длиной около восьми метров и примерно два метра в поперечнике не помещалась в Ту-95. Конструкторам пришлось вырезать часть корпуса стратегического бомбардировщика и установить в нем специальное крепление. Но даже при этом «Царь-бомба» наполовину торчала из самолета. Бомба (вместе с парашютной системой) весила 26 тонн.

В 20-х числах октября термоядерное устройство в условиях строгой секретности доставили из Арзамаса-16 на авиабазу Оленья на Кольском полуострове.

Утром 30 октября с авиабазы по направлению к Новой Земле вылетели два самолета: Ту-95 и лаборатория Ту-16. Через два часа после вылета бомбу сбросили с парашютом на высоте примерно десять тысяч метров в пределах ядерного полигона Сухой Нос. В 11:33 по московскому времени, когда парашютная система опустилась до высоты 4,2 тысячи метров, бомба была приведена в действие. Последовала ослепительная вспышка, длившаяся около минуты, вверх поднялась ножка ядерного гриба. За 40 секунд он вырос до 30 километров, а затем разросся до 67 километров, диаметр купола достиг 20 километров. Взрывная волна три раза обогнула земной шар.

Несмотря на густую облачность, световой импульс наблюдался на расстоянии более тысячи километров от точки взрыва. В близлежащих поселках были разрушены жилые дома. Из-за электромагнитного излучения на территории в сотни километров от полигона примерно на 50 минут пропала радиосвязь. Однако уже через два часа после взрыва в эпицентре могли работать ученые: загрязнение в этом районе оказалось практически безопасным для здоровья – один миллирентген в час.

По окончательным оценкам специалистов, мощность «Царь-бомбы» составила более 50 мегатонн в тротиловом эквиваленте. Это примерно в четыре тысячи раз мощнее атомной бомбы, сброшенной США на Хиросиму в 1945 г. (13 килотонн).

Цифры «50 мегатонн» мало что говорят непосвященным. А вот некоторые наглядные параметры термоядерного взрыва в 350 раз меньшей мощности – 140 килотонн (проект «Чаган» – первый советский промышленный термоядерный взрыв 15 января 1965 г., Казахстан): взрывное устройство внешне представляло собой контейнер диаметром 86 сантиметров и длиной три метра; оно было заложено в пойме реки Чаган в скважине на глубине 178 метров; взрыв выбросил 10,3 миллиона тонн грунта на высоту 950 метров, образовав воронку диаметром 430 метров и глубиной 100 метров.

Сахаров:

«В феврале (или марте) 1962 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении многих работников обоих объектов, Министерства, смежных институтов, опытных заводов и производств, работников службы испытаний, военнослужащих приданных частей за участие в испытаниях. По этому указу я был награжден третьей медалью Героя Социалистического Труда…

Вручение наград происходило в Кремле, в очень торжественной обстановке. Вручал награды Хрущев в присутствии членов Политбюро ЦК и Президиума Верховного Совета.

Я помню, что, когда я шел по коридору по направлению к залу, из какого-то бокового коридорчика выскочил, почти выбежал Л. И. Брежнев. Он увидел меня и очень экспансивно приветствовал, схватив обе мои руки своими, тряся их и не выпуская несколько секунд.

Хрущев прицепил мне третью звезду рядом с двумя другими и расцеловал. После церемонии Хрущев опять пригласил нас в банкетный зал; меня посадили на почетное место между Хрущевым и Брежневым (а справа от Хрущева сидел Харитон). Хрущев опять произнес речь, но на этот раз она была совсем в другом духе. Он вспоминал войну, какие-то эпизоды Сталинграда, призывая в свидетели сидевших тут же маршалов, благодарил нас за нашу работу и говорил, что она препятствует возникновению войны. Но опасность есть…

В конце речи Хрущев, вспомнив вскользь об эпизоде с моей запиской 10 июля, сказал, что Харитон и Сахаров хорошо поработали, и расцеловал нас по очереди. Потом речь произнес Брежнев – она тоже кончилась поцелуями».

Трагедия «двойного испытания»: «Я упал головой на стол и заплакал». Московский договор о запрещении испытаний августа 1963 г.

Сахаров:

«Еще в 50-е годы сложившаяся у меня точка зрения на ядерные испытания в атмосфере как на прямое преступление против человечества, ничем не отличающееся, скажем, от тайного выливания культуры болезнетворных микробов в городской водопровод, – не встречала никакой поддержки у окружавших меня людей…

В СССР намечалась весьма серьезная серия испытаний на осень (1962 г.). При этом меня особенно беспокоило, с точки зрения радиоактивного вреда, что самое мощное (и поэтому самое “вредное”) изделие было задублировано…»

БА:

Далее Сахаров подробно описывает его невероятные усилия с целью предотвратить двойное испытание сентября 1962 г. В своей позиции, что достаточно одного испытания, он убедил министра Е. П. Славского, затем летал на Урал на второй объект («Челябинск-70» – «Египет») к его руководителю и своему бывшему однокурснику по физфаку МГУ Е. И. Забабахину, который тоже согласился на одно испытание, но при условии, что испытана будет «их» бомба. Однако в последний момент в «Челябинске-70» изменили конструкцию (увеличили вес) их бомбы, и очень неудачно: испытание показало, что ожидаемого увеличения мощности не произошло. В результате Славский нарушил его с Сахаровым договоренность о проведении одного испытания и приказал также испытать более совершенное изделие «Арзамаса-16». В отчаянии Сахаров дозвонился Хрущеву, но это не помогло.

Сахаров:

«Это уже было окончательное поражение, ужасное преступление совершилось, и я не смог его предотвратить!

Чувство бессилия, нестерпимой горечи, стыда и унижения охватило меня. Я упал лицом на стол и заплакал.

Вероятно, это был самый страшный урок за всю мою жизнь: нельзя сидеть на двух стульях! Я решил, что отныне я в основном сосредоточу свои усилия на осуществлении плана прекращения испытаний…

Перехожу к рассказу о моем участии в заключении Московского договора о запрещении испытаний в трех средах. Переговоры о запрещении ядерных испытаний велись уже на протяжении нескольких лет и зашли в тупик из-за проблемы проверки подземных испытаний. На эти технические трудности накладывались политические – то слегка затухающее, то вспыхивающее вновь взаимное недоверие.

Игорь Евгеньевич (вместе с Арцимовичем и некоторыми другими известными мне людьми) входил в комиссию экспертов, работавшую в Женеве под председательством академика Е. К. Федорова (бывшего “папанинца”, обеспечивавшего четкое партийное руководство). Они встречались с замечательными людьми, такими как Ганс Бете, гуляли по берегу Женевского озера. Но преодолеть тупик они были не в состоянии.

Решение, однако, существовало. Еще в конце 50-х годов некоторые журналисты и политические деятели, в их числе президент США Д. Эйзенхауэр, предложили заключить частичное соглашение о прекращении испытаний, исключив из него спорный вопрос о подземных испытаниях. Советская сторона тогда, однако, уклонилась от обсуждения этого предложения (под каким-то демагогическим предлогом). Летом 1962 года сотрудник теоретического отдела Виктор Борисович Адамский напомнил мне о предложении Эйзенхауэра и высказал мысль, что сейчас, возможно, подходящее время, чтобы вновь поднять эту идею. Его слова произвели на меня очень большое впечатление, и я решил тут же поехать к Славскому.

Славский находился тогда в правительственном санатории в Бар-вихе. Я доехал на министерской машине до ворот санатория, отпустил водителя и по прекрасному цветущему саду прошел в тот домик, где жил Ефим Павлович. Он встретил меня очень радушно. Я изложил идею частичного запрещения, не упоминая ни Эйзенхауэра, ни Адам-ского; я сказал только, что это – выход из тупика, в который зашли Женевские переговоры, выход, который может быть очень своевременным политически. Если с таким предложением выступим мы, то почти наверняка США за это ухватятся. Славский слушал очень внимательно и сочувственно. В конце беседы он сказал:

– Здесь сейчас Малик (заместитель министра иностранных дел). Я поговорю с ним сегодня же и передам ему вашу идею. Решать, конечно, будет “сам” (т. е. Н. С. Хрущев).

Через несколько месяцев Славский позвонил мне на работу и сообщил: “Ваше предложение вызвало очень большой интерес наверху, и, вероятно, вскоре будут предприняты какие-то шаги с нашей стороны”. Еще через несколько месяцев после этого разговора, как известно, СССР предложил США заключить Договор о запрещении испытаний в трех средах (в атмосфере, под водой и в космосе). Кеннеди приветствовал эту инициативу Хрущева, и вскоре Договор был подписан в Москве (5 августа 1963 г. Договор подписали СССР, США и Великобритания). Он стал известен под названием Московского договора.

Я считаю, что Московский договор имеет историческое значение. Он сохранил сотни тысяч, а возможно, миллионы человеческих жизней – тех, кто неизбежно погиб бы при продолжении испытаний в атмосфере, под водой и в космосе. Но, быть может, еще важней, что это – шаг к уменьшению опасности мировой термоядерной войны. Я горжусь своей сопричастностью к Московскому договору».

Глава 10

«Атомная торпеда», внутренние установки Сахарова и глобальные последствия «странностей гения»

Сахаров:

«Чтобы кончить с темой “большого” изделия, расскажу тут некую оставшуюся “на разговорном уровне” историю – хотя она произошла несколько поздней. Но она важна для характеристики той психологической установки, которая заставляла меня проявлять инициативу даже в тех вопросах, которыми я формально не был обязан заниматься, и вообще работать не за страх, а за совесть. Эта установка продолжала действовать даже тогда, когда по ряду вопросов я все больше отходил от официозной линии. Конечно, в основе ее лежало ощущение исключительной, решающей важности нашей работы для сохранения мирового равновесия в рамках концепции взаимного устрашения (потом стали говорить о концепции гарантированного взаимного уничтожения). После испытания “большого” изделия меня беспокоило, что для него не существует хорошего носителя (бомбардировщики не в счет, их легко сбить) – т. е. в военном смысле мы работали впустую. Я решил, что таким носителем может явиться большая торпеда, запускаемая с подводной лодки. Я фантазировал, что можно разработать для такой торпеды прямоточный водо-паровой атомный реактивный двигатель. Целью атаки с расстояния несколько сот километров должны стать порты противника. Война на море проиграна, если уничтожены порты, – в этом нас заверяют моряки. Корпус такой торпеды может быть сделан очень прочным, ей не будут страшны мины и сети заграждения. Конечно, разрушение портов – как надводным взрывом “выскочившей” из воды торпеды со 100-мегатонным зарядом, так и подводным взрывом – неизбежно сопряжено с очень большими человеческими жертвами.

Одним из первых, с кем я обсуждал этот проект, был контр-адмирал Ф. Фомин (в прошлом – боевой командир, кажется Герой Советского Союза). Он был шокирован “людоедским” характером проекта и заметил в разговоре со мной, что военные моряки привыкли бороться с вооруженным противником в открытом бою и что для него отвратительна сама мысль о таком массовом убийстве. Я устыдился и больше никогда ни с кем не обсуждал своего проекта. Я пишу сейчас обо всем этом без опасений, что кто-нибудь ухватится за эти идеи, – они слишком фантастичны, явно требуют непомерных расходов и использования большого научно-технического потенциала для своей реализации и не соответствуют современным гибким военным доктринам, в общем – мало интересны. В особенности важно, что при современном уровне техники такую торпеду легко обнаружить и уничтожить в пути (например, атомной миной). Разработка такой торпеды неизбежно была бы связана с радиоактивным заражением океана, поэтому и по другим причинам не может быть проведена тайно».

БА:

Недоброжелатели Сахарова, а их немало еще с советских времен, причем очень влиятельных, конечно же, ухватились за эту покаянную («я устыдился») страницу его «Воспоминаний», где контр-адмирал Фомин назвал людоедом «великого гуманиста». В этих обвинениях проявляется полное непонимание (давайте условно считать его не заказным, а искренним) психологии большинства людей, причастных к созданию ядерной мощи СССР. Советские люди, включая и Сахарова в 1950-е, 1960-е годы, верили в безусловное миролюбие советской внешней политики и в реальность империалистической военной угрозы.

Это мироощущение точно отражают цитированные выше слова Хрущева на XXII Съезде КПСС о том, что укрепление обороноспособности нашей Родины – это и есть борьба за мир во всем мире. Вера эта шла рука об руку с верой в коммунистические идеалы, в то, что, несмотря на все «сталинские» извращения и «хрущевские» глупости, будущее мира за социализмом, а капитализм неизбежно уйдет в прошлое. Есть же народная мудрость: «Трезвый пьяного не разумеет». Вот и нам, живущим в совсем другую эпоху, практически невозможно все это понять. «Я знаю, что Он такой же человек, как и мы. Но не могу я себе представить, что Он, как и мы, ходит в туалет. Не могу, и все!» – так в конце 1940-х (70-летие Сталина, в Москве выставка роскошных подарков Вождю) говорила матери моего друга немолодая ее сослуживица, уважаемый профессор. Наверно, это можно определить словами «социальный наркотик». Аналогично и с верой в коммунистические идеалы, миролюбие социализма и т. п.

Нет, Сахаров заведомо не был людоедом и смерти миллионам американцев от искусственного гигантского цунами никогда не желал. Вспомним его шокировавший всех тост («…за то, чтобы наши изделия также успешно взрывались над полигонами и никогда не взрывались над городами») на банкете в честь успешного испытания 1955 г. Или его переживания в связи с гибелью при этих испытаниях девочки и солдата. И его полное сопереживание Оппенгеймеру, который после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки вместо того, чтобы торжествовать, плакал в кабинете у Трумена – плакал из-за невыносимости самой мысли, что его – Оппенгеймера – творческие усилия одномоментно лишили жизни сотню тысяч людей.

Или уж совсем «странные», казавшиеся окружающим нелепыми переживания Сахарова по поводу неизбежной гибели нескольких тысяч человек в ближайшие пять тысяч лет по причине сегодняшних ядерных испытаний. Объясняя эту свою странность, он написал в «Воспоминаниях»: «Большую психологическую роль при этом (и в дальнейшем) играла некая отвлеченность моего мышления и особенности эмоциональной сферы». Проявлялись эти особенности эмоциональной сферы и на бытовом уровне. В их коттедже в Сарове завелись мыши; уезжая с детьми в Москву, Клавдия Алексеевна наказала АДС устанавливать мышеловки и оставила для этого сыр. Что делает Сахаров, оставшись один? Нарезает сыр кусочками и раскладывает для мышек на крыльце. Или еще более яркий пример, описанный Еленой Георгиевной Боннэр: когда они в ссылке в Горьком гуляли по парку, Андрей Дмитриевич, увидев лежащую пустую бутылку, обязательно останавливался, поднимал ее и втыкал вертикально горлышком в землю. На удивленный вопрос «Зачем?» он пояснил, что если муравей заползет в лежащую бутылку, то он вверх по гладкому стеклу не сможет выбраться и погибнет. Вот он и переворачивал бутылки, дабы предотвратить эту пусть и локальную, но все-таки катастрофу.

Конечно, странный. Но благодаря этим странностям гения был в 1963 г. заключен Московский договор о запрете ядерных испытаний в трех средах (на земле, в атмосфере и под водой), то есть прекратилось то самое радиоактивное загрязнение окружающей среды, которое так мучило Сахарова. И остановка в конце 1980-х смертоносной гонки ядерных вооружений СССР и США произошла ведь тоже из-за этих его странностей. Действительно, чем для сильных мира сего, для лидеров сверхдержав – «реальных политиков» какой-нибудь репрессированный инакомыслящий отличается от того муравья? А Сахаров заставил их думать об этом. Его знаменитая триада «Мир, прогресс, права человека», вынесенная в заглавие его Нобелевской лекции 1975 г., – это ведь тоже «странность» (ну причем тут права человека, когда речь идет о таких серьезных вещах!?). Но именно это сработало на сто процентов! Или, говоря словами самого Сахарова: «В конечном итоге нравственный выбор оказывается самым прагматичным».

А что касается «людоедской» торпеды, то Сахаров не знал (а контр-адмирал Фомин не мог ему это сказать по очевидным соображениям секретности), что идея накрыть страну-врага гигантским цунами активно изучалась еще до того разговора Сахарова с Фоминым. Впервые такое предположение о возможном военном использовании Советским Союзом 50-мегатонного термоядерного заряда высказал в интервью журналистам командир американской атомной подводной лодки, наблюдавшей за испытанием «Царь-бомбы». Вырезку из журнала доставили Хрущеву, и тот поручил «министрам среднего машиностроения и обороны с привлечением [академика] М. А. Лаврентьева[45]проработать этот вопрос». (См. обо всей этой истории подробнее в статье: Горелик Геннадий. Загадки людоедской торпеды // Троицкий вариант. 2018, 10 апреля. № 251. URL: https://trv-science.ru/2018/04/10/zagadki-lyudoedskoj-torpedy/).

Юрий Смирнов, сотрудник Сахарова по созданию «Царь-бомбы», говорил мне, что в этих испытаниях были сооружены модели тихоокеанского и атлантического побережий США, на которые накатывали волны, порожденные подводными подрывами обычной взрывчатки. Вывод: ничего не получится, так как Атлантика слишком мелководна, а гигантское цунами в Тихом океане приведет только к уничтожению Калифорнии. Дальше волну не пропустят Кордильеры, что с военной точки зрения бесполезно.

А вот об этом же официальная информация. «После успешного испытания сверхмощного термоядерного заряда “Иван” высказывалось мнение, что взрыв нескольких таких зарядов вблизи Американского материка может образовать такие поверхностные волны, которые вызовут затопление значительной части прибрежной полосы США и нанесут ущерб, сравнимый с ущербом от волн цунами. Хрущев Н. С. поручил военным научным организациям и Академии наук изучить эту проблему. Работу по этой теме назвали “Лавина”. Было решено провести модельные испытания с использованием тротиловых зарядов весом до десяти тонн летом 1964 года. Местом проведения испытаний была выбрана северная часть губы Белушьей на Новой Земле, где были достаточные глубины и пологий берег» (в книге «Ядерные испытания в Арктике», М.: Росатом, 2006, с. 392–394), URL: http://elib. biblioatom.ru/text/yadernye-ispytaniya_kn1_t1_2006/go,392/).

Бессменным руководителем всех военно-морских ядерных испытаний в СССР был контр-адмирал Петр Фомин. Но рассказывать об этом Сахарову он права не имел. Надо сказать, что П. Ф. Фомин, как и многие в руководстве ВМФ СССР, выступал против гигантомании в ядерных вооружениях. Не нравилась ему и идея ядерной торпеды, о чем он и сказал Сахарову. Сахаров к этому вопросу больше не возвращался, но, как сказано выше, по поручению Хрущева испытания возможностей затопить США проводились и, к счастью, дали отрицательный результат.

Интересно, что та же идея отрабатывалась и в США. Среди участников II Международной сахаровской конференции по физике 2002 г. у нас в Физическом институте имени П. Н. Лебедева РАН было несколько американских физиков-ядерщиков. И один из них (Maurice Shapiro) рассказал мне в частной беседе, что, когда он в молодости работал в Лос-Аламосе, ему поручили рассчитать параметры водородной бомбы, подрыв которой в глубине океана создаст волну, способную уничтожить СССР. Он честно провел расчеты и пришел к выводу, что создать цунами высотой один километр в Северном Ледовитом океане вполне возможно, единственное условие – подрыв сверхбомбы на глубине один километр, то есть океан должен быть достаточно глубокий. Вывод его отчета был негативным: с учетом географических размеров Советского Союза делать это бесполезно, до Москвы и сибирских ядерных шахт волна не дойдет. Не говоря уже о том, что эта волна пойдет концентрическими кругами во все стороны, включая США, Канаду и Европу (от Англии очевидно ничего не останется).

Глава 11

Карибский кризис: «Парень по фамилии Архипов спас мир». Реальность большой термоядерной войны: «Человечеству просто повезло»

Карибский кризис: «Парень по фамилии Архипов спас мир»

БА:

Безумие ядерной гонки наглядно проявилось с 16 по 28 октября 1962 г., когда мир оказался на грани ядерной войны СССР и США. В январе 1959 г. на Кубе победила социалистическая революция под руководством Фиделя Кастро, который по мере обострения отношений с соседними США просил у СССР все больше военной помощи и защиты. В 1961 г. США начали размещение в Турции, около города Измира, 15 ракет средней дальности с радиусом действия 2400 километров, напрямую угрожавших европейской части Советского Союза, доставая до Москвы. 21 мая 1962 г. на заседании Совета обороны Хрущев поставил вопрос об ответном размещении на Кубе – под боком у США – советских ядерных ракет. Против такого решения активно возражал А. И. Микоян, но он был в меньшинстве.

План предполагал размещение на Кубе двух видов баллистических ракет: 24 ракеты Р-12 с радиусом действия около 2000 километров и 16 ракет Р-14 с дальностью в два раза больше. Оба типа ракет были снабжены термоядерными боеголовками мощностью одна мегатонна. Предполагалось направить на Кубу необходимые воинские подразделения. Хрущев принял решение назначить командующим группировкой И. А. Плиева. Доставка этих вооружений и строительство на Кубе стартовых ракетных площадок проводились в июне-октябре 1962 г. в рамках секретной операции под кодовым названием «Анадырь».

15 октября американский самолет-разведчик сфотографировал советские ядерные ракеты на Кубе. И началось!

На срочном совещании у президента США Джона Кеннеди были рассмотрены три варианта реагирования: уничтожить ракеты точечными ударами, провести полномасштабную военную операцию на Кубе или ввести военно-морскую блокаду острова. Преодолевая сопротивление военных и Конгресса, Кеннеди выбрал третий – самый мягкий – вариант. Кеннеди справедливо опасался, что «даже в том случае, если на Кубе советские войска не предпримут активных действий, ответ последует в Берлине», что приведет к эскалации конфликта.

Президент Кеннеди обратился к американскому народу (и советскому правительству) в телевизионном выступлении 22 октября. Он подтвердил присутствие советских ракет на Кубе и объявил военно-морскую блокаду в виде карантинной зоны в 500 морских миль (926 километров) вокруг берегов Кубы, предупредив, что вооруженные силы «готовы к любому развитию событий». Блокада (названная «карантином») вступила в силу 24 октября в 10:00. Сто восемьдесят кораблей ВМС США окружили Кубу с четким приказом ни в коем случае не открывать огонь по советским судам без личного приказа президента. К этому времени на Кубу шли 30 советских кораблей и судов, в том числе с грузом ядерных боеголовок. Также к Острову свободы приближались четыре подводных лодки.

Хрущев решил, что подводным лодкам и четырем судам с ракетами Р-14 следует продолжать идти прежним курсом. Стремясь свести к минимуму возможность столкновения советских кораблей с американскими, советское руководство решило развернуть остальные, не успевшие добраться до Кубы, корабли домой. Одновременно с этим Президиум ЦК КПСС решил привести Вооруженные силы СССР и стран Варшавского договора в состояние повышенной боеготовности. Отменили все увольнения. Срочникам, готовящимся к демобилизации, было предписано оставаться на местах несения службы до дальнейших распоряжений.

Вечером 23 октября Роберт Кеннеди посетил советское посольство в Вашингтоне и сообщил послу Анатолию Добрынину, что знает об инструкциях, полученных капитанами советских кораблей: не выполнять незаконные требования в открытом море. Перед уходом Кеннеди сказал: «Не знаю, чем все это кончится, но мы намерены остановить ваши суда».

24 октября Хрущев получил короткую телеграмму от Кеннеди, в которой тот призвал Хрущева «проявить благоразумие» и «соблюдать условия блокады». Президиум ЦК КПСС собрался на заседание, чтобы обсудить официальный ответ на введение блокады. В тот же день Хрущев направил президенту США письмо, в котором обвинил его в том, что тот ставит «ультимативные условия». Хрущев назвал карантин «актом агрессии, толкающим человечество к пучине мировой ракетно-ядерной войны». В письме Первый секретарь предупредил Кеннеди, что «капитаны советских кораблей не станут соблюдать предписания американских ВМС», а также что «если США не прекратят своих пиратских действий, правительство СССР примет любые меры для обеспечения безопасности судов».

25 октября Джон Кеннеди отдал приказ повысить боевую готовность Вооруженных сил США до уровня DEFCON-2 (первый и единственный раз в истории США). Тем временем, в ответ на послание Хрущева, в Кремль пришло письмо Кеннеди, в котором он указал на то, что «советская сторона нарушила свои обещания в отношении Кубы и ввела его в заблуждение».

На сей раз Хрущев решил не идти на конфронтацию и начал искать возможные выходы из сложившейся ситуации. Он объявил членам Президиума, что «невозможно хранить на Кубе ракеты, не вступая в войну с США». На заседании было решено предложить американцам демонтировать наши ракеты в обмен на гарантии США оставить попытки сменить государственный строй на Кубе. Брежнев, Косыгин, Козлов, Микоян, Пономарев и Суслов поддержали Хрущева. Громыко и Малиновский (министр обороны) при голосовании воздержались. После заседания Хрущев неожиданно обратился к членам Президиума: «Товарищи, давайте вечером пойдем в Большой театр. Наши люди и иностранцы увидят нас, может, это успокоит их».

Федор Бурлацкий вспоминал: «У нас все было намного спокойнее, чем у американцев. Все-таки мы понимали, что американцы – цивилизованные люди, что они не пойдут на ядерную войну, которая может ополовинить их население. Американцы же подозревали в нас разбойников в некотором смысле. Но мне лично Макнамара (министр обороны США) потом сказал, что 27-го числа, вечером, он думал: увижу ли я завтра восход солнца? То есть они были потрясены больше, чем мы. Да и более информированы. Печать шумела, население готовило убежища».

26 октября утром Хрущев принялся за составление нового, менее воинственного, послания Кеннеди. В письме он впервые признавал, что на Кубе есть советские ракеты, и предложил американцам вариант демонтажа установленных ракет и возвращения их в СССР. В обмен он требовал гарантий того, что «Соединенные Штаты не вторгнутся своими войсками на Кубу и не будут поддерживать никакие другие силы, которые намеревались бы совершить вторжение на Кубу».

Хрущев составил это письмо в одиночку, не собирая Президиум ЦК КПСС. Позднее в Вашингтоне была версия, что второе письмо писал не Хрущев и что в СССР, возможно, произошел государственный переворот. Другие считали, что Хрущев, наоборот, ищет помощи в борьбе против сторонников жесткой линии в рядах руководства Вооруженных сил СССР. Письмо пришло в Белый дом в десять часов утра. Еще одно условие было передано в открытом обращении по радио утром 27 октября: вывести американские ракеты из Турции.

Военные советники Кеннеди пытались убедить президента до наступления понедельника (29 октября) отдать приказ о вторжении на Кубу, «пока еще не поздно». Кеннеди уже не отвергал категорически такое развитие ситуации. Однако он не оставлял надежды на мирное разрешение.

Фидель Кастро, считавший, что имеются достоверные сведения, что американцы наутро собираются бомбить советские базы на Кубе, через посла СССР на Кубе Алексеева предлагал Хрущеву нанести превентивный ядерный удар по США, сказав, что кубинский народ готов принести себя в жертву для победы над американским империализмом. Хрущев на это сказал, что у «товарища Фиделя Кастро сдали нервы», что переговоры с американцами идут успешно.

Принято считать, что «черная суббота» 27 октября 1962 г. – день, когда мир был ближе всего к глобальной ядерной войне.

В полдень (воскресенье 28 октября) Хрущев собрал Президиум ЦК у себя на даче в Ново-Огарево. На собрании шло обсуждение письма из Вашингтона, когда в зал вошел человек и попросил помощника Хрущева Трояновского к телефону: звонил Добрынин из Вашингтона. Он передал Трояновскому суть его беседы с Робертом Кеннеди и выразил опасения, что президент США испытывает сильное давление со стороны военных. Добрынин передал дословно слова брата президента США: «Мы должны получить ответ из Кремля сегодня же, в воскресенье. Осталось очень мало времени для разрешения проблемы». Трояновский вернулся в зал и зачитал собравшимся то, что успел записать в своем блокноте, пока слушал доклад Добрынина. Хрущев сразу же пригласил стенографистку и начал диктовать согласие. Он также надиктовал два конфиденциальных письма лично Кеннеди. В одном он подтвердил факт того, что послание Роберта Кеннеди добралось до Москвы. Во втором – что он расценивает это послание как согласие на условие СССР по выводу советских ракет с Кубы – убрать ракеты из Турции.

Опасаясь всяких «неожиданностей» и срыва переговоров, Хрущев запретил Плиеву использовать зенитное оружие против американских самолетов. Он также приказал вернуть на аэродромы все советские самолеты, патрулирующие Карибское море. Для пущей уверенности первое письмо было решено транслировать по радио, чтобы оно как можно скорее дошло до Вашингтона. За час до начала трансляции послания Никиты Хрущева (16:00 по московскому времени) Малиновский послал Плиеву приказ начать демонтаж стартовых площадок Р-12.

Демонтаж советских ракетных установок, погрузка их на корабли и вывод с территории Кубы заняли три недели. Убедившись, что Советский Союз вывел ракеты, президент Кеннеди 20 ноября отдал приказ прекратить блокаду Кубы.

Через несколько месяцев из Турции были выведены и американские ракеты «Юпитер» – как «устаревшие». ВВС США не возражали против списания этих БРСД, так как к этому моменту ВМФ США уже развернул на подводных лодках намного более подходящие для передового базирования БРПЛ «Полярис», сделавшие комплекс «Юпитер» устаревшим.

Мирное разрешение кризиса удовлетворило не всех. Смещение Хрущева двумя годами позже можно частично связать с раздражением в Политбюро ЦК КПСС относительно уступок Соединенным Штатам, сделанных Хрущевым, и его неумелым лидерством, приведшим к кризису.

Коммунистическое руководство Кубы расценило компромисс как «предательство» со стороны Советского Союза, поскольку решение, положившее конец кризису, было принято исключительно Хрущевым и Кеннеди.

Некоторые военачальники США также были недовольны результатом. Так, начальник штаба воздушных сил США генерал ЛеМей назвал отказ от атаки Кубы «наихудшим поражением в нашей истории».

По окончании кризиса аналитики советских и американских спецслужб предложили установить между Вашингтоном и Москвой прямую телефонную линию (так называемый «красный телефон»), чтобы в случае кризисных ситуаций у лидеров сверхдержав была возможность немедленно связаться друг с другом, а не пользоваться телеграфом.

В октябре 2002 г., в 40-летие Карибского кризиса, на Кубе состоялась конференция с участием представителей России и США, на которой были представлены рассекреченные документы, показывающие, что в те дни мир был гораздо ближе к ядерной конфронтации, чем считалось ранее. Так, не исключено, что только здравый смысл старшего на борту советской подводной лодки Б-59 капитана второго ранга Василия Архипова предотвратил полномасштабный конфликт.

Как уже говорилось, во время кризиса к берегам Кубы были направлены четыре советские подводные лодки, вооруженные ракетами с ядерными боеголовками. При этом их командованию не было дано четких инструкций относительно возможного применения атомного оружия. Накануне отбытия Архипов специально уточнил у заместителя Главнокомандующего ВМФ адмирала В. А. Фокина: «Не ясно, товарищ адмирал, зачем мы взяли атомное оружие. Когда и как нам следует его применять?» Адмирал В. А. Фокин не смог дать ответ на этот вопрос, а начальник штаба Северного флота заявил, что оружие может быть применено в случае нападения на лодку, причинившего ей повреждения («дырку в корпусе»), или по специальному приказу из Москвы.

В «черную субботу» 27 октября 1962 г. группа из 11 эсминцев США, возглавляемая авианосцем «Рендольф», окружила около Кубы ПЛ «Б-59»; кроме того, лодка была обстреляна американским самолетом, а по данным советской стороны, против лодки были применены и глубинные бомбы.

По данным национального архива США, командир подводной лодки капитан второго ранга Валентин Савицкий приготовился выпустить в ответ атомную торпеду. Однако старший на борту Василий Архипов проявил выдержку, обратил внимание на сигналы со стороны американских кораблей и остановил командира. В результате лодка ответила сигналом «Прекратите провокацию», после чего самолет был отозван и ситуация несколько разрядилась.

В ходе названной конференции в Гаване 13 октября 2002 г. один из организаторов конференции, Томас Блэнтон из Университета Джорджа Вашингтона, сказал, что «парень по фамилии Архипов спас мир».

Сахаров:

«Все же то, что Хрущев вышел из Карибского кризиса, показывает истинный масштаб его личности – хотя он же и ввел мир в этот опасный “угол”».

Реальность большой термоядерной войны: «Человечеству просто повезло»

Сахаров:

«Во второй половине 60-х годов диапазон проблем, к обсуждению которых я в той или иной мере имел отношение, расширился еще больше. Я в эти годы ознакомился с некоторыми экономическими и техническими исследованиями, имевшими отношение к производству активных веществ, ядерных боеприпасов и средств их доставки, принял участие в нескольких экскурсиях в секретные учреждения (“ящики”) и в одном или двух информационных совещаниях по военно-стратегическим проблемам. Поневоле пришлось узнать и увидеть многое. К счастью, несмотря на высокий гриф моей секретности, еще больше все же не попадало в мой круг.

Но и того, что пришлось узнать, было более чем достаточно, чтобы с особенной остротой почувствовать весь ужас и реальность большой термоядерной войны, общечеловеческое безумие и опасность, угрожающую всем нам на нашей планете. На страницах отчетов, на совещаниях по проблемам исследования операций, в том числе операций стратегического термоядерного удара по предполагаемому противнику, на схемах и картах немыслимое и чудовищное становилось предметом детального рассмотрения и расчетов, становилось бытом – пока еще воображаемым, но уже рассматриваемым как нечто возможное».

БА:

К концу 1960-х гг. стратегические ядерные силы СССР и США развивались настолько быстрыми темпами, что СССР разворачивал на своей территории свыше 200 тяжелых ядерных ракет в год. Более того, сами ракеты (как стационарные, так и базирующиеся на подводных ракетоносцах) изменились качественно. Новые усовершенствованные носители сокращали подлетное время, а разделяющаяся головная часть (РГЧ) превращала каждую ракету в сверхсмертоносное оружие, способное стереть с лица земли несколько крупных городов.

Соавтор Сахарова по 50-мегатонной сверхбомбе Юрий Смирнов вспоминает о своей беседе в 1994 г. с бывшим членом Политбюро и одним из архитекторов перестройки А. Н. Яковлевым: «На вопрос, всегда ли, с его точки зрения, ситуация была под контролем или мир случайно избежал ядерной катастрофы, Александр Николаевич ответил: “Я не верю в потусторонние силы, хотя мне иногда кажется, что какая-то сила останавливала самое страшное. Человечеству просто повезло”» ([5], с. 340). Сравнительно недавно была рассекречена подтверждающая слова А. Н. Яковлева информация об эпизодах сбоя систем раннего предупреждения в СССР и США, когда только по счастливой случайности не произошло рокового нажатия «ядерной кнопки» (см. «Человек, который спас мир (Станислав Петров)» [16] или «5 минут до полуночи. Случаи, когда мир едва избежал ядерного апокалипсиса» [17]). Сахаров очень рано осознал всю неприемлемость, неустойчивость сложившейся ситуации ядерной конфронтации социалистической и капиталистической систем – отсюда и главная мысль его «Размышлений» 1968 г.: надо договариваться!

Сахаров:

«Я не мог не думать об этом – при все более ясном понимании, что речь идет не только и не столько о технических (военно-технических, военно-экономических) вопросах, сколько в первую очередь о вопросах политических и морально-нравственных.

Постепенно, сам того не сознавая, я приближался к решающему шагу – открытому развернутому выступлению по вопросам войны и мира и другим проблемам общемирового значения. Этот шаг я сделал в 1968 году».

Глава 12

Нуждин, Лысенко: «Сажать надо таких, как Сахаров», генетика и снятие Хрущева (1964). Научная работа в 1960-е гг.: «сахаровские осцилляции», барионная асимметрия Вселенной, индуцированная гравитация

Нуждин, Лысенко: «Сажать надо таких, как Сахаров», генетика и снятие Хрущева (1964)

Сахаров:

«Мой интерес к вопросам генетики был трояким – в связи с большой ролью генетических эффектов в общей картине биологического действия ядерного оружия, общефилософский и связанный с той драмой, которую переживала тогда советская биология в результате действий лысенковской мафии. Случилось так, что я уже не раз соприкасался с этой последней проблемой и довольно хорошо знал ситуацию (от друзей и знакомых, в частности от Игоря Евгеньевича и по Академии)…

Летом 1964 года состоялись очередные выборы в Академию наук СССР. Во время собрания нашего Отделения мне стало известно, что биологи избрали академиком члена-корреспондента своего Отделения Н. И. Нуждина. Эта фамилия была мне известна. Нуждин был одним из ближайших сподвижников Т. Д. Лысенко, одним из соучастников и вдохновителей лженаучных авантюр и гонений на настоящую науку и подлинных ученых. Во мне вновь вспыхнули антилысен-ковские страсти; я вспомнил то, что я знал о всей трагедии советской генетики и ее мучениках. Я подумал, что ни в коем случае нельзя допускать утверждения Общим собранием кандидатуры Нуждина. В это время у меня уже возникла мысль выступления по этому вопросу на Общем собрании.

В перерыве между голосованиями на Отделении я подошел к академику Л. А. Арцимовичу и поделился с ним своим беспокойством по поводу выдвижения биологами Нуждина. Лев Андреевич отдыхал от выборных баталий, сидя на ручке кресла. Он сказал:

– Да, я знаю. Надо бы его прокатить. Но ведь вам, например, слабо выступить на Общем собрании?..

– Нет, почему же слабо? – сказал я и отошел.

Общее собрание должно было состояться на следующий день. Я, однако, не знал, что группа физиков и биологов также готовилась к выступлению. Накануне Общего собрания на квартире академика В. А. Энгельгардта (крупного биохимика, одного из авторов открытия роли АТФ в клеточной энергетике, давнего противника Лысенко) состоялось конфиденциальное совещание, на котором присутствовали И. Е. Тамм, М. А. Леонтович и др. Было решено, что Тамм, Леонтович и Энгельгардт выступят на Общем собрании; были согласованы тексты выступлений. Повторяю, я ничего обо всем этом не знал.

Общее собрание началось как обычно. Академики-секретари Отделений поочередно докладывали о результатах выборов в своих Отделениях и давали краткую характеристику научных заслуг каждого избранного. Никто не задавал никаких вопросов и не просил слова для выступления. Избранная заранее счетная комиссия готовила бюллетени для голосования. Наконец очередь дошла до академика-секретаря Отделения биологии (кажется, им был тогда академик Опарин – в прошлом поддерживавший Лысенко). Он сообщил об избрании на Отделении Нуждина и в нескольких фразах охарактеризовал его как выдающегося ученого-биолога. Я окончательно решился выступить, набросал тезисы выступления на обложке розданной академикам при входе в зал брошюры о выдвинутых Отделениями кандидатах (к сожалению, эти тезисы у меня не сохранились) и попросил слова, подняв руку (опередив тем самым Тамма, Энгельгардта и Леонтовича). Келдыш тут же позвал меня на трибуну».

Из стенограммы заседания Общего собрания АН СССР, 22–26 июня 1964 г. (в книге [5], с. 861):

Академик М. В. Келдыш:

«Кто еще хочет взять слово? Слово имеет академик А. Д. Сахаров».

С. 116 (29). Академик А. Д. Сахаров[46]:

«Я очень кратко выступлю. Все мы признаем, все мы знаем, что научная репутация академика советской Академии наук должна быть безупречной. И вот, выступая по кандидатуре Нуждина, мы должны внимательно подойти к этому вопросу. В том документе, который нам выдан, есть такие слова:

“Много внимания уделяет Н. И. Нуждин также вопросам борьбы с антимичуринскими извращениями в биологической науке, постоянно выступая с критикой различных идеалистических теорий в области учения наследственности и изменчивости. Его общефилософские труды, связанные с дальнейшим развитием материалистического учения И. В. Мичурина и других корифеев биологической науки, широко известны не только в нашей стране, но и за рубежом”.

Дело научной совести каждого из тех академиков, которые будут голосовать, как понимать – какое реальное содержание скрывается за этой борьбой с антимичуринскими извращениями, с развитием философских трудов других корифеев биологической науки и т. д. Я не буду читать эту выдержку второй раз.

Вместе с академиком Лысенко кандидат ответствен за позорное отставание советской биологии, в особенности в области современной научной генетики, за распространение и поддержку лженаучных взглядов и авантюризм, за гонение подлинной науки и подлинных ученых, за преследования, шельмование, лишение возможности работать, увольнения – вплоть до арестов и гибели многих ученых.

Что касается меня, то я призываю всех присутствующих академиков проголосовать так, чтобы единственными бюллетенями, которые будут поданы “за”, были бюллетени тех лиц, которые вместе с Нуждиным, вместе с Лысенко несут ответственность за те позорные, тяжелые страницы в развитии советской науки, которые в настоящее время, к счастью, кончаются». (Аплодисменты.)

С. 117 (30). Академик М. В. Келдыш:

«Кто еще желает взять слово? Слово имеет академик И. Е. Тамм».

Академик Т. Д. Лысенко с места:

«Я просто выражаю протест Президиуму за такие позорные суждения!»

Академик И. Е. Тамм:

«Я хочу высказаться по биологическим кандидатурам отчасти потому, что за последние 11–12 лет я с большим интересом следил за развитием биологии и генетики».

Академик Т. Д. Лысенко с места:

«Я выражаю протест против таких недопустимых выпадов!»

Сахаров:

«Когда я кончил, на несколько секунд в большом зале возникла тишина. Потом раздались крики:

– Позор! – и одновременно – аплодисменты большей части зала, в особенности задних рядов, где сидели гости Собрания и члены-корреспонденты. Чтобы спуститься со сцены, на которой находились президиум Собрания и трибуна, мне надо было выйти к центру сцены и сойти в зал по ступенькам, покрытым ковром. Пока я шел до своего места и несколько минут после этого, шум в зале и аплодисменты все усиливались. Недалеко от меня сидел Лысенко. Он громко произнес сдавленным от ярости голосом:

– Сажать надо таких, как Сахаров! Судить!

Еще во время моего выступления слово попросили Игорь Евгеньевич Тамм, В. А. Энгельгардт, М. А. Леонтович. Вскочив со своего места в страшном возбуждении, слова стал требовать Лысенко. Келдыш первыми выпустил Тамма, Леонтовича и Энгельгардта. Они выступали очень хорошо, логично и убедительно. Так же, как и я, они доказывали, что Нуждин недостоин избрания в академики. Лысенко, конечно, говорил, что сказанное нами – возмутительная клевета и что заслуги Нуждина очень велики. Потом взял слово Келдыш. Он выразил сожаление о том, что академик Сахаров употребил некоторые выражения, недопустимые на таком ответственном Собрании; он считает, что Сахаров совершенно не прав, и надеется, что Собрание при голосовании подойдет к вопросу о кандидатуре члена-корреспондента Н. И. Нуждина спокойно, непредубежденно и справедливо, учтя мнение Отделения биологии. Обращаясь к Лысенко, Келдыш сказал:

– Я не согласен с Сахаровым. Но, Трофим Денисович, каждый академик имеет право на выступление в пределах регламента и волен защищать свою точку зрения.

Много потом я узнал, что сидевший в президиуме зав. Отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС Ильичев очень заволновался во время моего выступления и хотел тоже выступить. Он спросил сидевшего рядом академика П. Л. Капицу (от которого я и узнал эти подробности):

– Кто это выступает?

Капица ответил:

– Это автор водородной бомбы.

После этого разъяснения Ильичев решил, видимо, на всякий случай промолчать…

Через час все стали выходить в фойе, где были установлены урны для голосования. Многие совершенно незнакомые мне люди жали мне руку, благодарили за выступление. Среди других подошла моя однокурсница Катя Скубур, в это время – секретарь Арцимовича. Она сказала:

– Все наши (т. е. другие однокурсники. – А. С.) узнают о твоем выступлении!

Нуждин, как известно, не был избран».

БА:

В тот день было избрано 28 новых академиков, провалился только Нуждин, за которого, согласно стенограмме, было подано 23 голоса, против – 114. Уникальный случай в истории АН СССР, где Общее собрание, как правило, автоматически утверждает кандидатуры, предлагаемые отделениями. После этого собрания Лысенко пожаловался Хрущеву, и Никита Сергеевич решил наказать Академию, передав большинство научных институтов министерствам и ведомствам. Этого не произошло, так как его самого сместили 4 октября 1964 г.

Сахаров:

«Я решил написать письмо Хрущеву и “открыть” ему глаза на истинное положение дел. Конечно, моих знаний было недостаточно для полного освещения всей проблемы, но я надеялся, что все же письмо будет полезным в силу моего положения, личных контактов с Хрущевым в прошлом и при наличии у меня общих представлений о генетике, молекулярной теории наследственности и практических применениях генетики. Около недели я составлял и перепечатывал одним пальцем на машинке свое письмо. Работал я по утрам, с 6 утра до 8, т. к. дни были заняты какими-то совещаниями. Числа 10-го сентября я отослал свое письмо Хрущеву. В нем, кроме “научно-популярной” части, содержались утверждения о групповом, мафиозном характере лысенкоизма, пропитавшего зависимыми от него людьми многие партийные и правительственные учреждения (самих слов “мафиозный”, “мафия” в письме, кажется, не было, но это понятие давалось описательно).

О реакции Хрущева на мои действия в области биологии я знаю только по слухам. Они доходили до меня с разных сторон, но это не гарантирует, конечно, их достоверности.

Мне сообщали, что, узнав о моем выступлении на Общем собрании, повлекшем вместе с выступлениями Тамма, Леонтовича и Энгельгардта неизбрание Нуждина, Хрущев был очень рассержен, топал ногами и отдал приказ председателю КГБ (тогда это был Семичастный[47]) подобрать на меня компрометирующий материал. Хрущев якобы сказал:

– Раньше Сахаров препятствовал испытанию водородной бомбы, а теперь вновь лезет не в свое дело.

Хрущев был возмущен не только моими действиями, но и позицией Академии в целом. Говорят, он предполагал ее частично расформировать, передав часть ее институтов в другие ведомства. Такая бурная реакция объясняется, видимо, тем, что Хрущев действительно многого ждал от предложений лысенковцев. Главное же, он был раздражен самим фактом вмешательства в дела, которые он считал “своими”.

Хрущев несколько недель не показывал мое письмо другим членам Президиума ЦК КПСС. Возможно, это было проявлением растерянности и каких-то сомнений.

Письмо попало к другим членам Президиума ЦК уже накануне Октябрьского пленума ЦК, на котором Хрущев был снят. Мне сообщали, что в числе тех многочисленных обвинений в адрес Хрущева, которые выдвинул в своем выступлении М. А. Суслов, докладывавший от имени Президиума, было – потерял взаимопонимание с учеными, скрывал две недели от Президиума ЦК письмо Сахарова. В этом же сообщении были и некоторые подробности о снятии Хрущева».

БА:

Как странно и скучно повторяется история. 30 мая 2013 г. Общее собрание РАН не утвердило М. В. Ковальчука (брат которого Юрий[48]близок к Президенту РФ) директором Института кристаллографии РАН. И уже в июне возник законопроект о реорганизации РАН, фактически уничтожающий все академические институты (точно как в Указе Хрущева, положенном ему на стол на подпись в октябре 1964 г.). 27 июня 2013 г. Правительство РФ рассмотрело и одобрило этот законопроект, закон был принят Госдумой в первом чтении, но, благодаря массовым протестам ученых, ко второму чтению был изменен в лучшую сторону (Госдума вряд ли сама способна на такие виражи, вернее всего, указание дать задний ход поступило сверху). Однако современные «лысенки» все еще очень сильны, и угроза РАН и в целом российской науке сохраняется.

* * *

Завершая рассказ об эпохе Хрущева, необходимо назвать еще ряд ключевых ее событий.

С одной стороны, это кровавое подавление венгерского восстания (осень 1956 г.), травля Пастернака (1958–1960), расстрел рабочих в Новочеркасске (июнь 1962 г.), антирелигиозная кампания (1958–1964), конфискационная денежная реформа (1961), борьба с «мелкобуржуазной психологией» в деревне (налоги на подсобные хозяйства, ограничения на торговлю на колхозных рынках…).

С другой стороны, впервые в истории России введение пенсий для крестьян (Закон СССР о пенсиях и пособиях членам колхозов от 15 июля 1964 г.), разоблачения преступлений Сталина: вначале в закрытом для страны режиме на XX Съезде КПСС (1956), потом открыто на XXII Съезде (1961 г.), вынос Сталина из Мавзолея. Затем публикация в центральных изданиях по личному распоряжению Хрущева стихотворения Евгения Евтушенко «Наследники Сталина» («Правда», 21 октября 1962 г.: «Нет, Сталин не сдался. Считает он смерть поправимостью. Мы вынесли из Мавзолея его. Но как из наследников Сталина – Сталина вынести?»); повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» («Новый мир», 18 ноября 1962 г.); поэмы Александра Твардовского «Василий Теркин на том свете» («Известия», 18 августа 1963 г., где есть и про Особый отдел: «…Там – рядами по годам / Шли в строю незримом / Колыма и Магадан, / Воркута с Нарымом», которым управляет сам Верховный: «Он в Кремле при жизни склеп / Сам себе устроил»). Хорошо помню, как еще в 1954 г., за девять лет до публикации, машинописные листочки «Василия Теркина на том свете», на первом листе снизу: «Изд-во Тогосветной литературы», привез в Саров из Москвы отец, и с каким чувством это тогда читалось! Только мама, заметив, что я слушаю, говорила отцу: «Тише, тише», опасаясь, что я начну это повторять где-то вне дома; дело-то было задолго до XX Съезда.

Многие события эпохи Хрущева объясняются исключительной эмоциональностью лидера страны. Да, он расчувствовался от стихотворения Евтушенко, повести Солженицына и поэмы Твардовского и повелел их напечатать – к ужасу партийных идеологов. А как он орал на художников в Манеже 1 декабря 1962 г. или на литераторов в Кремле 7 марта 1963 г.! Все это сегодня можно послушать в интернете.

И, конечно, непонятно, как такой эмоциональный и предельно упрямый человек мог вдруг «остановиться, оглянуться» и отдать 28 октября 1962 г. приказ о выводе советских ядерных ракет с Кубы. Ракет, только что завезенных туда по его же распоряжению. Приказ был настолько неожиданным, что в США предположили, что в СССР произошел государственный переворот. И переворот действительно произошел, но не государственный, а в душе Никиты Сергеевича Хрущева. Тогда мир спасли от термоядерной войны два человека: Никита Хрущев и Джон Кеннеди, который до последнего сопротивлялся требованию своих военных о силовом решении «кубинской проблемы».

Научная работа в 1960-е гг.: «сахаровские осцилляции», барионная асимметрия Вселенной, индуцированная гравитация

Сахаров:

«Годы 1963–1967-й были для меня плодотворными в научном отношении. Одной из причин было уменьшение интенсивности работы по спецтематике, которая стала гораздо меньше занимать мои мысли. Очень большую роль в моей научной судьбе в этот период сыграло общение с Я. Б. Зельдовичем. В начале 60-х годов Зельдович начал работать над проблемами космологии и астрофизики – они с этого времени стали для него главными. Вслед за ним о “большой космологии” стал думать и я.

На работе наши кабинеты были рядом. Коттеджи, в которых мы жили, тоже были рядом или через улицу. В течение дня то он, то я по нескольку раз забегали друг к другу, чтобы поделиться вновь возникшей научной мыслью или сомнением, просто пошутить или что-то рассказать. Мы обсуждали не только сложные и важные научные и технические проблемы, но и развлекались более простыми, как я их называю – “любительскими”, физическими и математическими задачами, соревнуясь друг с другом в быстроте и остроумии решения».

1. «Сахаровские осцилляции»

Сахаров:

«Моя первая космологическая работа была выполнена в 1963–1964 гг., ее название – “Начальная стадия расширения Вселенной и возникновение неоднородности распределения вещества” (ЖЭТФ 49 (1), 345–358 (1965)). Наблюдаемая астрономами картина Вселенной характеризуется двумя особенностями: крайне неоднородным распределением вещества в относительно малых масштабах, сложной иерархической структурой, ступенями которой являются планеты, звезды, галактики, скопления галактик, – и практически однородным распределением вещества в масштабах, превосходящих размеры скопления галактик…

“Большая космология” ставит себе задачей объяснить эти особенности, объяснить, почему галактики, звезды и планеты именно такие, какими мы их наблюдаем, а не иные, как конкретно они образовались».

БА:

Многочисленные наблюдения говорят о том, что наша Вселенная образовалась примерно 14 миллиардов лет назад в результате Большого взрыва (Big Bang) из первичного очень маленького – микроскопического, очень горячего и очень плотного состояния. Сахаров в своей работе 1965 г. выдвинул, как он пишет, «дополнительную физическую гипотезу», что звезды, галактики, скопления галактик образовались из начальных «затравочных» неоднородностей плотности вещества, имеющих квантовую природу, то есть в принципе неустранимых по причине квантово-механического соотношения неопределенностей. В настоящее время это предположение общепринято.

Сахаров:

«Квантовый случай неустойчивости я рассмотрел с помощью точного автомодельного решения для волновой функции гармонического осциллятора с переменными параметрами: тут большие трудности представил учет эффектов давления, но я их преодолел (как – отсылаю интересующихся к моей работе; я запомнил день, когда мне удалось найти решение, – 22 апреля 1964 года)».

БА:

Сахаров рассмотрел динамику неоднородностей сверхплотного ба-рион-антибарионного вещества. Удивительно, что отпечатки рассчитанных им барионных акустических осцилляций были обнаружены при исследованиях температурных флуктуаций реликтового излучения. Случилось это в конце 1990-х – начале 2000-х, когда чувствительность размещенных на спутниках радиотелескопов позволила изучить «тонкую структуру» реликтового излучения. Достаточно набрать в поисковике интернета слова «Sakharov oscillations» или, что то же самое, «baryon acoustic oscillations», чтобы убедиться, насколько сегодня актуальна та работа Сахарова 1965 г.

2. Барионная асимметрия Вселенной

Сахаров:

«В своей следующей космологической работе (Нарушение CP-инвариантности, C-асимметрия и барионная асимметрия вселенной // Письма в ЖЭТФ. 1967. Т. 5. № 1. С. 32–35) я исходил из многозначительного факта – во Вселенной имеется так называемая “барионная асимметрия” (т. е. есть, насколько мы можем видеть, только барионы и нет антибарионов). При этом, что особенно требует объяснения, барионов сейчас гораздо меньше, чем фотонов реликтового излучения, – примерно одна стомиллионная или даже миллиардная доля.

На тех стадиях (при температуре более 10 триллионов градусов), когда энергия фотонов превосходила энергию, требуемую для образования пары барион + антибарион, барионы и антибарионы должны были присутствовать, причем в количествах, равных количеству фотонов в том же объеме (с точностью до постоянного численного множителя порядка единицы). В результате (числа условные, для иллюстрации):

Сейчас:

Фотонов                  Барионов            Антибарионов

100 000 000                   1                          0

На горячей стадии добавляется 100 000 000 пар барионов и антибарионов:

Фотонов                  Барионов            Антибарионов

100 000 000             100 000 001            100 000 000

Трудно представить себе, чтобы приведенные в последней строчке числа были “заданными природой” начальными условиями. Они в таком качестве “режут глаз”, “такого не может быть”. Именно это обстоятельство (как видит читатель, из области интуиции, а не дедукции) и было исходным стимулом для многих работ по барионной асимметрии, в том числе и моей».

БА:

Сахаров делает естественное и красивое предположение, что изначально числа барионов и антибарионов были равны, а тот факт, что после их аннигиляции (когда при расширении Вселенной ее температура опустилась ниже указанных десяти триллионов градусов) остался небольшой, в одной стомиллионной доле, «мусор» тяжелого барионного (протон-нейтронного) вещества наблюдаемой Вселенной, объясняется чисто динамически за счет выполнения трех «сахаровских» условий, ставших классическими:

1) должно нарушаться термодинамическое равновесие, что справедливо в сильно нестационарных условиях бурного расширения Вселенной;

2) должны различаться вероятности образования частиц и античастиц (на научном языке это называется нарушение С– и CP-симметрий); такое нарушение впервые было обнаружено на опыте в 1964 г.;

3) фундаментальный «кирпичик мироздания» протон должен быть нестабилен, то есть со временем должен распадаться.

Из-за необычности этого третьего предположения физики в течение 12 лет не воспринимали всерьез эту работу Сахарова. А в 1979 г. появилась так называемая теория великого объединения (Great Unification Theory, GUT), в рамках которой нестабильность протона возникает естественным образом. И тогда вспомнили о Сахарове и справедливо признали этот его приоритет.

В последние десятилетия было организовано несколько экспериментов по поиску распада протона. Для этого в шахтах глубоко под землей (чтобы исключить фон космических лучей) помещают большое количество воды, окружают ее тысячами датчиков и ждут, когда же наконец распадется хотя бы один из мириадов протонов этой воды. Самый масштабный эксперимент такого рода организован в 1995 г. в Японии корпорацией Камиоканде с использованием 50 тысяч тонн воды. Эксперимент длится уже двадцать пять лет и продолжается, но за эти годы ни одного события распада протона зафиксировано не было. Это говорит о том, что время жизни протона заведомо дольше, чем 10^31 лет.

Попытки обнаружения предсказанного Сахаровым распада протона продолжаются. В случае их успеха это станет одним из величайших открытий в истории науки и познании мира.

3. Индуцированная гравитация

Сахаров (о работе «Вакуумные квантовые флуктуации в искривленном пространстве и теория гравитации», ДАН СССР, т. 177, 1967, с. 70–71):

«Я решил рассмотреть те изменения энергии нулевых колебаний полей элементарных частиц, которые имеют место при переходе от плоского четырехмерного пространства-времени к искривленному, и связать эти изменения энергии с выражениями, входящими в уравнения теории тяготения Эйнштейна. Эйнштейн (и независимо от него Давид Гильберт) постулировали эти выражения, а коэффициент при них – обратно пропорциональный гравитационной постоянной Ньютона – брали из опыта. По моей идее функциональный вид уравнений теории тяготения (т. е. общей теории относительности), а также численная величина гравитационной постоянной – должны следовать из теории элементарных частиц “сами собой”, без каких-либо специальных гипотез.

Зельдович встретил мою идею с восторгом и вскоре сам написал работу, ею инициированную.

Для наглядного изображения своей идеи я придумал образный термин – “метрическая упругость вакуума”. При внесении в вакуум материальных тел, обладающих некоторой энергией, они стремятся его “искривить”, т. е. изменить его метрику (геометрию). Но вакуум “противится” такому изменению, так как благодаря происходящим в нем квантовым движениям он обладает “упругостью”. Наглядный образ – шланг, по которому течет вода. По масштабам микромира упругость вакуума очень велика, т. е. гравитационные взаимодействия для частиц микромира – слабы».

БА:

Ссылки на эту работу Сахарова – в сотнях статей, посвященных различным аспектам темы «индуцированная гравитация», включая и новейшие статьи 2020 г. Но, возможно, наиболее обещающее развитие этой идеи – в теории струн, где гравитационное действие Эйнштейна – Гильберта возникает так же, как и в работе Сахарова, – за счет квантовых однопетлевых диаграмм.

Сахаров:

«Теория струн является, на новом этапе, реализацией моей старой идеи об индуцированной гравитации! Не могу этим не гордиться».

Глава 13. 1965–1967

Перед поворотом. Первые общественные выступления: письмо Съезду, участие в демонстрации на Пушкинской площади 5 декабря 1966 г., письмо Л. Брежневу в защиту «четырех» («шалавый»), звонок Ю. Андропову про Ю. Даниэля, Байкал

Сахаров:

«В январе 1966 года бывший сотрудник ФИАНа, в то время работавший в Институте атомной энергии, Б. Гейликман, наш сосед по дому, привел ко мне низенького, энергичного на вид человека, отрекомендовавшегося: Эрнст Генри, журналист. Как потом выяснилось, Гейлик-ман сделал это по просьбе своего друга академика В. Л. Гинзбурга.

Гейликман ушел, а Генри приступил к изложению своего дела. Он сказал, что есть реальная опасность того, что приближающийся ХХIII съезд КПСС (29 марта – 8 апреля 1966 г.) примет решения, реабилитирующие Сталина. Влиятельные военные и партийные круги стремятся к этому. Их пугает деидеологизация общества, упадок идеалов, провал экономической реформы Косыгина, создающий в стране обстановку бесперспективности. Но последствия такой “реабилитации” были бы ужасными, разрушительными. Многие в партии, в ее руководстве понимают это, и было бы очень важно, чтобы виднейшие представители советской интеллигенции поддержали эти здоровые силы.

Генри предупредил меня, что о письме будет сообщено иностранным корреспондентам в Москве. Я ответил, что у меня нет возражений».

БА:

Среди подписавших это известное «письмо двадцати пяти» от 14 февраля 1966 г. в адрес Л. И. Брежнева о недопустимости «частичной или косвенной реабилитации И. В. Сталина» были также И. Е. Тамм, Л. А. Арцимович, П. Л. Капица, М. А. Леонтович, Майя Плисецкая, Корней Чуковский, Константин Паустовский. Л. И. Брежнев исключил вопрос о Сталине из повестки XXIII Съезда – возможно, и по причине названного «письма двадцати пяти».

Сахаров:

«В конце 1966 г. произошли два события, которые ознаменовали мое вовлечение в общественную деятельность еще более широкого плана, чем в случае с обращением к съезду.

Я подписал Обращение к Верховному Совету РСФСР с выражением беспокойства в связи с планируемым принятием новой статьи УК РСФСР – 190^1 (УК – Уголовный кодекс), дающую возможность более массового преследования за убеждения и информационную деятельность, чем существующая в Уголовном кодексе статья 70».

БА:

Статья 190^1, предусматривавшая лишение свободы до трех лет за «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», наряду со статьей 70 УК РСФСР «Антисоветская агитация и пропаганда», стала основным юридическим орудием преследования инакомыслящих в СССР. Обе эти карательные статьи были отменены в эпоху перестройки Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 11 сентября 1989 г. И сразу после этой отмены Пятое управление КГБ СССР «по борьбе с идеологическими диверсиями противника» (в задачи которого входило практическое применение этих двух статей уголовного кодекса) было преобразовано в управление «по защите советского конституционного строя». Тогда же, как в начале 1990-х официально сообщило ФСБ России Елене Боннэр, были сожжены 590 томов материалов «оперативной разработки», собранных «Сахаровским отделом» Пятого управления на «Аскета» (А. Д. Сахаров) и «Лису» (Е. Г. Боннэр).

Сахаров:

«3 или 4 декабря 1966 г. я нашел в своем почтовом ящике конверт без адреса – там были вложены два листка тонкой почтовой бумаги с новым Обращением. Подписи не было. Обращение состояло из двух частей. В одной сообщалось об аресте и помещении в психиатрическую больницу художника Кузнецова, составлявшего вместе с другими проект новой Конституции СССР, обеспечивающей, по замыслу его авторов, демократические права и гармоническое развитие общества. Авторы этого проекта, названного ими “Конституция II”, хотели в этой форме поднять актуальные проблемы демократизации. В другой сообщалось, что 5 декабря, в День Конституции, у памятника Пушкину состоится молчаливая демонстрация в защиту политзаключенных, в их числе Кузнецова. В Обращении предлагалось прийти на площадь за пять-десять минут до 6 часов вечера и ровно в 6 часов снять, вместе с другими, шляпу в знак уважения к Конституции и стоять молча с непокрытой головой одну минуту. Много потом я узнал, что автором Обращения и самой идеи и формы демонстрации был математик, сын Сергея Есенина Александр Есенин-Вольпин, автор и многих других очень оригинальных и плодотворных идей.

Я решил пойти, сказал об этом Клаве, она не возражала, но добавила, что это – чудачество. На такси я доехал до площади Пушкина. Около памятника стояло кучкой несколько десятков человек, все они были мне незнакомы. Некоторые обменивались тихими репликами. В 6 примерно половина из них сняли шляпы, я тоже, и, как было условлено, молчали (как я потом понял, другая половина были сотрудники КГБ). Надев шляпы, люди еще долго не расходились. Я подошел к памятнику и громко прочитал надпись на одной из граней основания:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Потом я ушел одновременно с большинством».

БА:

Через два месяца, в феврале 1967 г., Сахаров направил Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу письмо в защиту арестованных в январе 1967 г. Александра Гинзбурга, Юрия Галанскова (погиб в лагере в 1972 г.), Веры Лашковой и Алексея Добровольского. В январе 1968 г. они были приговорены к различным срокам заключения по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде. Их арест стал одной из причин демонстрации 22 января 1967 г. на Пушкинской площади, пять участников которой – Владимир Буковский, Илья Габай, Вадим Делоне, Евгений Кушев и Виктор Хаустов – также были репрессированы, а сам «Процесс четырех» стал причиной второй протестной кампании против политических преследований в СССР, развернувшейся в 1967–1968 гг. и принявшей существенно большие масштабы, чем кампания 1965–1966 гг. в защиту Синявского и Даниэля. См. сборник «Процесс четырех» (Амстердам: Фонд им. Герцена, 1971) под редакцией П. Литвинова.

Сахаров:

«Это письмо Брежневу было закрытым, т. е. я его не передавал для опубликования и распространения, и тем более иностранным корреспондентам – все это было для меня еще впереди. Это письмо тем не менее – очень важный этап в моей биографии. Оно было моим первым действием в защиту конкретных людей – инакомыслящих… Во время суда над Синявским и Даниэлем я был еще очень “в стороне”, практически я о нем не знал; даже на речь Шолохова на съезде, где он говорил, что в “наше время” таких расстреливали, почти не обратил внимания».

129

БА:

Суд над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, публиковавшими свои произведения за рубежом под псевдонимами, был в феврале 1966 г., речь М. Шолохова (на XXIII Съезде КПСС) – в апреле 1966 г. Обвинительный приговор (Синявскому – семь лет, Даниэлю – пять лет заключения) вызвал международный скандал и протесты внутри страны, положившие начало диссидентскому движению в СССР.

Сахаров:

«О моем письме узнали в Министерстве. В марте проходила городская партконференция на “втором” объекте (в “Челябинске-70”). На ней присутствовало много лично мне известных людей, и кто-то из них рассказал, что с речью выступил Славский и коснулся “поведения академика Сахарова”. Славский сказал:

“Сахаров хороший ученый, он много сделал, и мы его хорошо наградили. Но он шалавый (т. е. неразумный, без царя в голове. – А. С.) политик, и мы примем меры”.

Меры были приняты – я перестал числиться начальником отдела, хотя за мной сохранили должность заместителя научного руководителя объекта. В результате моя зарплата уменьшилась с 1000 до 550 рублей. По обычным советским масштабам это все равно были очень большие деньги.

* * *

В апреле или мае 1966 года мне позвонил академик Владимир Кириллин, тогда председатель Государственного комитета Совета Министров СССР по науке и технике и заместитель Косыгина. Он просил зайти. В назначенный час у него собралось человек десять академиков и крупных инженеров, среди них – Гинзбург, Зельдович, Илья Лифшиц. На большом столе был накрыт чай. Кириллин сказал, что в США много занимаются научно-технической футурологией, кое-что при этом пишут легковесное и тривиальное, но в целом эта деятельность не бесполезна, дает далекую перспективу, очень важную для планирования. Он предложил каждому из нас написать в свободной форме, как мы представляем себе развитие близких нам отраслей науки и техники в ближайшее десятилетие, а также, если хотим, коснуться и более общих вопросов. Мы разошлись. В ближайшие недели я с увлечением работал и написал небольшую по объему статейку с большим полетом фантазии. В самолете, возвращаясь с объекта, я дал почитать рукопись Зельдовичу, он сказал: ого! (а он мне показал свою статью). Наши статьи вышли в виде сборника для служебного пользования “Будущее науки”[49]. Для меня работа над этой статьей имела большое психологическое значение, вновь сосредоточивая мысль на общих вопросах судеб человечества. Некоторые положения из статьи вошли в дальнейшем в “Размышления о прогрессе…” (1968) и в статью “Мир через полвека” (1974).

* * *

В июне или июле 1967 года мне по просьбе М. А. Леонтовича передали конверт, в котором были письмо Ларисы Богораз – жены находившегося тогда в Мордовских лагерях Юлия Даниэля – о тяжелом положении ее мужа, с просьбой помочь, и статья, нечто вроде художественного репортажа о ее поездке к мужу в лагерь. Я как раз собирался улетать на объект и взял письмо с собой.

Приехав на объект, я из своего кабинета по ВЧ позвонил Андропову. Сказал, что получил письмо, в котором сообщается о тяжелом положении Даниэля, просил его вмешаться и принять меры. Андропов сказал, что он уже получил 18 сигналов на ту же тему (я уже тогда отнесся к этим словам с некоторым недоверием), он проверит эти сообщения, а меня очень просит прислать подлинник полученного мною письма. Я спросил – зачем? Он ответил – ради коллекции. Я, однако, все же сделал вид, что не понял его слов о подлиннике, и, перепечатав полученное письмо, послал Андропову копию. Через полтора месяца на московскую квартиру мне позвонил заместитель Генерального прокурора Маляров, тот самый, который в августе 1973 года будет выполнять другое поручение КГБ, объявляя мне “предупреждение”. В этот раз Маляров сказал, что тов. Андропов поручил ему проверить сообщение о Даниэле. Он осуществил эту проверку. В настоящее время мне нет оснований беспокоиться об этом деле, так как к 50-й годовщине Октябрьской революции будет широкая амнистия, и Даниэль, так же как и Синявский, будет освобожден.

Я тогда поблагодарил его за это сообщение, оказавшееся, однако, ложным – амнистия не была распространена на политзаключенных (как обычно)».

БА:

Юлий Даниэль отбыл полный срок заключения и вышел на свободу в 1970 г., Андрей Синявский был освобожден в 1971 г., на год раньше срока, по распоряжению Ю. В. Андропова.

Сахаров:

«В 1967 году я был вовлечен еще в одно общественное дело большого значения – проблему Байкала. Уже несколько лет перед этим в “Комсомольской правде”, в “Литературной газете” и в некоторых других газетах начали появляться тревожные статьи на эту тему, некоторые из них были написаны очень остро и убедительно. Речь шла об угрозе, которую представляет для Байкала осуществляемое на его берегах промышленное строительство, сопровождаемое к тому же рубкой лесов, лесосплавом, спуском в Байкал отходов химического производства…»

БА:

Сахаров участвовал в заседаниях Комитета по спасению Байкала при ЦК Комсомола с участием академика Петрянова-Соколова, авиаконструктора Антонова, журналистов, представителей Главгосстроя РСФСР и др.

Сахаров:

«Меня ознакомили со множеством поразительных документов по Байкалу, а также по другим экологическим проблемам. Петрянов рассказал, в частности, о промышленном загрязнении воздуха – это его специальность. В ряде мест – положение катастрофическое. Все данные о загрязнении воздуха тогда, а насколько я знаю, и сейчас – засекречены. Работники Госстроя рассказали о необычайно убыточном по своим отдаленным последствиям затоплении угодий при строительстве равнинных гидроэлектростанций.

Со своей стороны я провел собственные изыскания, встретившись с профессором Рагозиным, специалистом по целлюлозной промышленности, – в то время как раз строительство большого целлюлозного комбината было центральной темой…

Комитет по спасению Байкала имел в своем распоряжении обширные материалы о влиянии на Байкал и его ареал различных факторов воздействия человека – лесосплава на впадающих в Байкал реках, отчего уже погибла молодь большинства рыб, в том числе байкальского омуля (в 1860 г. омуль имел общероссийское пищевое значение, конкурирующее с говядиной, а теперь мы только поем про “омулевую бочку”), аварийных сбросов отходов, порубки лесов, пожаров и т. д… Документы Комитета с подписью, кроме нас, также одного из секретарей ЦК ВЛКСМ и приложением писем граждан в редакции “Литературной газеты” и “Комсомольской правды” (некоторые из общего числа 7000) были направлены в ЦК КПСС.

Я решил также лично позвонить Л. И. Брежневу (это был мой последний разговор с ним). Брежнев был очень любезен и доброжелателен по тону, пожаловался на крайнее переутомление и сказал, что проблемой Байкала занимается Косыгин – я должен обратиться к нему. К сожалению, я этого не сделал вовремя, сразу. Я никогда не имел дела с Косыгиным, не знал его лично и опасался, что мой звонок ему без подготовки не будет полезен. Это, несомненно, была моя ошибка. Я не знал отношений Косыгина и Брежнева и не понял, что Брежнев просто устраняется, оставляя неприятное дело другому. Я же думал, что, позвонив по важному вопросу человеку, который стоит во главе государства, я сделал все необходимое, максимум возможного и что при желании они (Брежнев и Косыгин, которых я не разделял) примут меры.

Через короткое время я узнал, что в Совете Министров состоялось заседание, на котором было принято окончательное решение.

Через два года комсомольская экспедиция уже могла фотографировать на Байкале массовую гибель рыбы и зоопланктона от аварийных сбросов отравленных стоков, которых, однако, вроде бы не было – согласно инструкции, аварийные сбросы в журнале не регистрировались.

На бумаге, как всегда, все было в порядке».

БА:

Работа Байкальского ЦБК была остановлена только в декабре 2013 г., программа ликвидации нанесенного БЦБК экологического ущерба и накопленных за полвека восьми миллионов тонн твердых и жидких отходов в настоящее время (2020 г.) все еще находится в стадии согласования. В рамках национального проекта «Экология» (2019–2024 гг.) на сохранение озера Байкал планируется направить более 32 миллиардов рублей. В конце 2019 г. Счетная палата РФ подвергла резкой критике исполнение национальных проектов в 2019 г. А 31 июля 2020 г. вступил в силу новый Федеральный закон № 254-ФЗ, отменяющий государственную экологическую экспертизу объектов, возводимых на ООПТ регионального уровня, к которым относятся и природные комплексы, и объекты вокруг озера Байкал. Сегодня, в 2021 г., проблема защиты Байкала стоит не менее остро, чем 55 лет назад, – см. публикацию «Премьер разрешил убивать Байкал» («Новая газета», 15 января 2021 г.) и многие другие.

Раздел III.

Спасение человечества и права человека.

1968–1975

Глава 14. 1968 год

«Размышления о прогрессе…». Самиздат как способ достучаться до Политбюро: детектив ПРО и политика «разрядки» – как результаты «Размышлений» Сахарова. Подавление Пражской весны, демонстрация на Красной площади и последний разговор с Андроповым. Гравитационная конференция в Тбилиси, Джон Арчибальд Уилер

«Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе»

Сахаров:

«К началу 1968 года я был внутренне близок к осознанию необходимости для себя выступить с открытым обсуждением основных проблем современности… В 1968 году я сделал свой решающий шаг, выступив со статьей “Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе”.

Случилось так, что это был год Пражской весны… Казалось, что в Чехословакии происходит, наконец, то, о чем мечтали столь многие в социалистических странах, – социалистическая демократизация (отмена цензуры, свобода слова), оздоровление экономической и социальной систем, ликвидация всесилия органов безопасности внутри страны с оставлением им только внешнеполитических функций, безоговорочное и полное раскрытие преступлений и ужасов сталинистского периода… Даже на расстоянии чувствовалась атмосфера возбуждения, надежды, энтузиазма, нашедшая свое выражение в броских, эмоционально-активных выражениях – “Пражская весна”, “социализм с человеческим лицом”.

…Я взял бумагу и авторучку и принялся (в начале февраля) за статью… Писал я, в основном, на объекте, после работы, примерно с 19 до 24 часов. Приезжая в Москву, я брал черновики с собой.

Название статьи соответствовало тому тону приглашения к дискуссии со стороны человека, не являющегося специалистом в общественных вопросах, который казался мне тогда наиболее правильным. Основная мысль статьи – человечество подошло к критическому моменту своей истории…

Своей статье я предпослал эпиграф из второй части “Фауста” Гёте:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идет на бой![50]

Эти очень часто цитируемые строки близки мне своим активным героическим романтизмом. Они отвечают мироощущению – жизнь прекрасна и трагична. Я писал в статье о трагических, необычайно важных вещах, звал к преодолению конфликта эпохи. Поэтому я выбрал такой оптимистически-трагический эпиграф и до сих пор рад этому выбору…

Строчки эпиграфа часто ассоциируются с призывом к революционной борьбе. Но это, по-моему, суженная интерпретация. Пафос моей статьи – отказ от крайностей, от непримиримости и нетерпимости, слишком часто присущих революционным движениям и крайнему консерватизму, стремление к компромиссу, сочетание прогресса с разумным консерватизмом и осторожностью. Эволюция, а не революция, как лучший “локомотив истории”. (Маркс писал: “Революция – локомотив истории”.) Так что “бой”, который я имел в виду, – мирный, эволюционный…»

БА:

С этой установкой на мирное, ненасильственное развитие перекликается замечательное определение правозащитного «боя» как «противление злу ненасилием» (модификация известного изречения Льва Толстого, принадлежащая правозащитнику Леонарду Терновскому); или: «Правозащитники никогда не прибегали и не прибегают к насилию и единственным своим оружием считают гласность» (из последнего слова Татьяны Осиповой в Мосгорсуде 2 апреля 1981 г., где она была осуждена на пять лет заключения и пять лет ссылки).

Сахаров:

«“Размышления” (буду ниже для краткости пользоваться этим сокращением) были закончены в основном в середине апреля. Печатал я их у одной машинистки секретного отдела. Я совершенно не исключал того, что рукопись при этом попадет в отделы КГБ, ведающие идеологией. Но мне важней всего было не подставлять себя с самого начала под удар, занимаясь тайной деятельностью, – все равно она была бы раскрыта при моем положении. Фактически же, я думаю, что КГБ переполошился, только когда рукопись пошла по рукам в Москве. До этого сведения о рукописи были, вероятно, только в контрразведке, которой она была безразлична».

БА:

Контрразведка – Второе управление КГБ СССР, в задачи которого входила охрана государственных секретов, в том числе и персонально носителей этих секретов, тогда как политическим сыском занималось Пятое управление по борьбе с идеологическими диверсиями.

Сахаров:

«В конце мая (только!) на объекте был объявлен аврал КГБ и приняты меры по усилению бдительности таможен в Москве. Как мне сказали, в целом в операцию “Сахаров” тогда якобы были вовлечены две дивизии КГБ (вероятно, впрочем, это некоторое преувеличение) – и все зря…

Конец месяца прошел без особых событий… Я не знал, что в это время несколькими лицами уже были сделаны попытки передать мою рукопись за рубеж – через корреспондента американской газеты “Нью-Йорк таймс”, но он отказался, опасаясь подделки или провокации; затем в середине июня Андрей Амальрик передал рукопись корреспонденту голландской газеты (кажется, “Вечерний Амстердам”) Карелу ван хет Реве.

10 июля, через несколько дней после очередного приезда на объект и ровно через семь лет после памятного столкновения с Хрущевым, я стал слушать вечернюю передачу Би-би-си (или “Голоса Америки”, я не помню) и услышал свою фамилию. Передавали, что в вечерней голландской газете 6 июля опубликована статья члена Академии наук СССР А. Д. Сахарова, который, по мнению некоторых специалистов, является участником разработки советской водородной бомбы. Статья содержит призыв к сближению СССР и стран Запада и к разоружению, описывает опасности термоядерной войны, экологические опасности, опасность догматизма и террора, опасности мирового голода, резко критикует преступления Сталина и отсутствие демократии в СССР. Статья содержит призыв к демократизации, свободе убеждений и к конвергенции как альтернативе всеобщей гибели (я, конечно, не помню точно характера комментариев и пишу сейчас то, что хотел бы услышать и что потом не раз слышал).

Я понял, что дело сделано. Я испытал в тот вечер чувство глубочайшего удовлетворения! На другой день я должен был лететь в Москву, но перед этим в 9 утра заехал на работу. Войдя в свой кабинет, я увидел за письменным столом Юлия Борисовича (он приехал на какое-то совещание). Я сказал:

– Моя статья опубликована за границей, вчера передавали по зарубежному радио.

– Так я и знал, – только и смог с убитым видом ответить Ю. Б.

Через пару часов я поехал на аэродром. Больше в свой кабинет я уже никогда не входил…

22 июля “Размышления” были опубликованы в США в газете “Нью-Йорк таймс”. Это была вторая газетная публикация вслед за голландской. В течение августа некоторые американские университеты опубликовали статью в своей университетской печати; много подобных перепечаток было и потом. Начался поток публикаций, отзывов, дискуссий (к сожалению, я не располагаю даже малой долей этих откликов; то немногое, что у меня было, сейчас мне тоже недоступно). Я помню, что по данным Международной книжной ассоциации общий тираж публикаций в 1968–1969 годах составил 18 млн. экземпляров, на третьем месте после Мао Цзедуна и Ленина и – на эти годы – впереди Ж. Сименона и Агаты Кристи».

Из статьи А. Д. Сахарова «Размышления…»:

«Термоядерная война не может рассматриваться как продолжение политики военными средствами (по формуле Клаузевица), а является средством всемирного самоубийства.

Полное уничтожение городов, промышленности, транспорта, системы образования, отравление полей, воды и воздуха радиоактивностью, физическое уничтожение большей части человечества, нищета, варварство, одичание и генетическое вырождение под действием радиации оставшейся части, уничтожение материальной и информационной базы цивилизации – вот мера опасности, перед которой ставит мир разобщенность двух мировых сверхсил.

Каждое разумное существо, оказавшись на краю пропасти, сначала старается отойти от этого края, а уж потом думает об удовлетворении всех остальных потребностей. Для человечества отойти от края пропасти – это значит преодолеть разобщенность».

БА:

В «Размышлениях», в первом разделе «Угроза термоядерной войны», Сахаров описывает страшные последствия такой войны, говорит, что «уже сейчас накоплено достаточно зарядов для многократного уничтожения всего человечества», говорит об опасности развертывания систем противоракетной обороны (ПРО), способных нарушить «равновесие страха», то есть создать иллюзию ненаказуемости «первого удара», объясняет техническую невозможность создания эффективной ПРО и призывает к заключению договора СССР и США об отказе от ПРО.

Из статьи А. Д. Сахарова «Размышления…»:

«К счастью для стабильности мира, различие технико-экономических потенциалов СССР и США не настолько велико, чтобы для одной из этих сторон такая “превентивная агрессия” не была бы связана с почти неминуемым риском ответного сокрушительного удара, и это положение не изменится при расширении гонки вооружений на строительство систем ПРО. По мнению многих, разделяемому автором, дипломатическое оформление этой взаимопонимаемой ситуации (например, в виде договора о моратории строительства ПРО) было бы полезной демонстрацией желания США и СССР сохранить статус-кво и не расширять гонку вооружений на безумно дорогие противоракетные системы, демонстрацией желания сотрудничать, а не воевать».

Самиздат как способ достучаться до Политбюро: детектив ПРО и политика «разрядки» – как результаты «Размышлений» Сахарова

Справка Архива Сахарова в Москве (из ныне рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР):

Докладные Председателя КГБ СССР Юрия Андропова в ЦК КПСС от 22 мая 1968 г. № 1169-А/ОВ и от 27 мая 1968 г. № 1201-А/ОВ, где сообщается, что «Комитетом госбезопасности получен полный текст изготовленного Сахаровым враждебного документа», с приложением полного текста «Размышлений», и что «оперативным путем установлено, что этот документ уже распространяется людьми из окружения А. Д. Сахарова».

Лист: Указание Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева: «Членам Политбюро. Прошу ознакомиться» – с росписями А. Н. Косыгина, Н. В. Подгорного, А. Я. Пельше и др.

БА:

Системы ПРО начали разрабатываться в СССР еще в 1955 г., к июню 1961 г. была завершена разработка эскизного проекта боевой системы ПРО «А-35», предназначенной для защиты Москвы от американских межконтинентальных баллистических ракет, в 1966 г. система была практически полностью развернута и готова к принятию на боевое дежурство. В США, хотя и несколько позже, чем в СССР, тоже начались аналогичные разработки. Американские и советские ученые-ядерщики независимо друг от друга первыми осознали чрезвычайную опасность возможного нарушения системами ПРО стратегического мирового «равновесия страха». Обращение ученых США к своему руководству было услышано, и в марте 1967 г. правительство США предложило правительству СССР обоюдно отказаться от сооружения систем ПРО.

Руководители советских ядерных центров академики Юлий Харитон («Арзамас-16») и Евгений Забабахин («Снежинск-70») довели до руководства страны свое мнение в поддержку моратория ПРО, но их мнение было проигнорировано, и летом 1967 г. советский премьер Алексей Косыгин, посетивший США, публично отверг предложение американского руководства.

В связи с этим отказом Сахаров подготовил и 21 июля 1967 г. служебно-секретной почтой направил в Политбюро М. А. Суслову свое обстоятельное девятистраничное обоснование необходимости моратория (письмо поступило в ЦК 27 июля, входящий № 23613, на имеющейся в Архиве Сахарова в Москве копии приписка от руки: «тов. Л. И. Брежнев ознакомился»). Однако и это обращение не возымело действия.

И тогда Сахаров решил обратиться «наверх» с помощью самиздата, и, как уже говорилось, в июне 1968 г. с этой брошюрой ознакомились Л. И. Брежнев и другие члены Политбюро. И случилось чудо: уже 1 июля (до публикации «Размышлений» на Западе) президент США Линдон Джонсон завил, что руководство СССР во изменение прежней негативной позиции согласилось на переговоры с США о моратории на создание ПРО. Соответствующий двусторонний «Договор между США и СССР об ограничении систем противоракетной обороны» был заключен в Москве 26 мая 1972 г., договор подписан в Москве Генеральным секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежневым и президентом США Ричардом Никсоном[51].

Сформулированные в конце «Размышлений» «предложения, обращенные к руководству нашей страны», касающиеся вопросов внутренней политики СССР: демократизации, соблюдения прав человека, давно назревших экономических реформ и т. п., услышаны не были – еще один упущенный шанс в трагической истории России. По сути, эти предложения перекликались с программой реформ в Чехословакии, а вооруженное подавление этих реформ 21 августа того же года стало наглядной демонстрацией нежизнеспособности созданной в СССР тоталитарной формы социализма.

Но что касается предложений «Размышлений» Сахарова по вопросам ядерной безопасности и в целом в сфере смягчения опасной международной напряженности, то тут ситуация прямо противоположная: эти предложения не только были внимательно изучены – они были учтены и определили внешнюю политику СССР в ближайшие годы. Наиболее ярко это проявилось в вопросе ограничения развития систем ПРО. Но не только. Тогда же началась столь невозможная для руководства СССР времен Ленина – Сталина – Хрущева установка на «разрядку» 1970-х гг. – попытка снижение накала противостоянии двух систем и расширения сотрудничества СССР и Запада в различных сферах.

Согласно воспоминаниям бессменного, в течение 24 лет (1962–1986), посла СССР в США Анатолия Добрынина, еще в октябре 1969 г. ему было поручено передать в администрацию США предложение Советского Союза о начале переговоров об ограничении гонки вооружений. С ноября 1969 г. по май 1972-го велись активные переговоры по закрытой линии; основной переговорщик со стороны США – советник президента по национальной безопасности Генри Киссинджер. Итог переговоров был подведен майским, 1972 г., визитом президента США в Москву, когда был подписан советско-американский Договор об ограничении систем противоракетной обороны (что и предлагал Сахаров в его «Размышлениях» 1968 г.).

Этот визит президента США Ричарда Никсона в СССР в 1972 г. был первым за 27 лет – после Ялтинской встречи Сталина, Рузвельта и Черчилля в феврале 1945 г. Но та встреча союзников по антигитлеровской коалиции была еще до начала холодной войны. Вот как вспоминает о визите 1972 г. участник всех этих переговоров Анатолий Добрынин:

«29 мая, в заключительный день встречи, Брежнев и Никсон подписали совместный документ “Основы взаимоотношений между СССР и США”, принятый по инициативе советской стороны. Это был важный политический документ, закладывавший основы нового политического процесса в отношениях между двумя странами – процесса разрядки» (А. Ф. Добрынин, «Сугубо доверительно…» [18]).

Как видно, призыв Сахарова «отойти от края ядерной пропасти» был в Кремле услышан.

И все-таки возникает вопрос: почему такое внимание к предложениям Сахарова? Почему высший руководитель СССР Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев лично прочитал весьма длинный труд какого-то академика, поручил другим членам Политбюро ознакомиться с ним и даже реализовал ряд предложений этой статьи? Объясняется это всей предысторией взаимоотношений Сахарова и власти. Эпизоды встречи Сахарова с Брежневым (см. выше в разделе «Бомба и власть») говорят о том, что Леонид Ильич бесконечно уважал Сахарова – и по причине его особой, ключевой роли в оборонных делах, и по причине его уникальной смелости, когда он единственный посмел возражать Хрущеву в «ядерных» и других вопросах, чем приводил его в ярость. А ведь они отставили Хрущева за четыре года до описываемых событий и среди прочего обвинили его в том, что он не показал членам Политбюро записку Сахарова (о лысенковской мафии), полученную им за две недели до отставки.

Сахаров понимал это свое совершенно особое положение и сознавал тот огромный, нечеловеческий груз ответственности, которую он берет на себя, выдвигая те или иные предложения, произнося те или иные слова, в том числе и слова «Размышлений», и слова об опасности «ложной разрядки», сказанные им на пресс-конференции 21 августа 1973 г.

Как-то в середине 1970-х в ответ на мое замечание по некоему конкретному поводу Андрей Дмитриевич сказал: «Получилось так, что мое имя не принадлежит только мне, и я должен это учитывать».

Подавление Пражской весны, демонстрация на Красной площади и последний разговор с Андроповым

Сахаров:

«21 августа (1968 г.) я вышел купить газету. На первой странице – сообщение, что по просьбе, полученной от ряда деятелей Коммунистической партии и правительства ЧССР (не названных ни тогда, ни после – это была явная фальшивка), войска стран Варшавского договора вступили на территорию Чехословакии, исполняя свой интернациональный долг. Началось вторжение. Эти трагические события всем хорошо известны. Это не только было крушение надежд, связанных с Пражской весной, но в еще большей степени – саморазоблачение всей системы “реального социализма”, его косности, неспособности вынести любые попытки изменений в сторону плюрализма и демократизации, даже рядом…

Последствия вторжения для всей “мировой системы социализма”, для распада убежденности в преимуществах осуществленного в СССР строя, в возможностях его исправления у миллионов его прежних сторонников в СССР и во всем мире – огромны…

Через четыре дня, в воскресенье 25 августа, Павел Литвинов, Лариса Богораз и еще пятеро (Вадим Делоне, Виктор Файнберг, Константин Бабицкий, Владимир Дремлюга и Наташа Горбаневская) провели знаменитую, ставшую исторической, демонстрацию на Красной площади против советского вторжения в Чехословакию. По всей стране проходили митинги “в поддержку” этой акции. Уже не прийти на такой митинг было большой смелостью – многие за это поплатились. Никакой голос против не проникал во внешний мир. В эти дни выступление П. Литвинова, Л. Богораз и их товарищей было действительно чудом, тем поступком, который восстанавливает честь целой страны. Они простояли на Лобном месте только минуту. Потом на них набросились гебисты-дружинники, стали бить, вырывать и рвать плакат “Руки прочь от Чехословакии!”. Всех семерых арестовали. Но дело было сделано. Машины, в которых везли Дубчека, Смркавского и других насильно привезенных в Москву чешских руководителей, промчались по площади через минуту после расправы.

Я не знал о готовящейся демонстрации. Кто-то из демонстрантов пришел ко мне накануне, но не застал (была только Клава). Он ничего не сказал ей о причине и цели своего посещения…

О демонстрации на Красной площади мне рассказал на следующий день Солженицын. Это была моя первая встреча с ним…

Когда-то Курчатов (скончавшийся за восемь лет до этих событий. – БА) распорядился пускать меня в Институт атомной энергии в любое время, без пропусков и формальностей, и его секретарши выполняли это до поры до времени (пока не сменились). Я пошел в кабинет А. П. Александрова, директора института, и позвонил по ВЧ. Я сказал Андропову, что “очень обеспокоен судьбой арестованных после демонстрации на Красной площади 25 августа. Они демонстрировали с лозунгами о Чехословакии – этот вопрос привлекает большое внимание во всем мире, в том числе в западных компартиях, и приговор демонстрантам обострит ситуацию”.

Андропов сказал, что он крайне занят в связи с событиями в ЧССР, он почти не спал последнюю неделю, вопросом о демонстрации занимается не КГБ, а Прокуратура (он имел в виду, видимо, статью об уличных беспорядках, формально отнесенную к Прокуратуре). Но он думает, что приговор не будет суровым (трое из демонстрантов были приговорены к ссылке, двое к лагерю на 2 года, Файнберг направлен в спецпсихбольни-цу). Это был мой второй и последний разговор с Андроповым».

БА:

П. Литвинов, Л. Богораз и К. Бабицкий были приговорены, соответственно, к пяти, четырем и трем годам ссылки, В. Дремлюга был приговорен к трем годам лишения свободы, В. Делоне – к двум годам шести месяцам, еще четыре месяца были добавлены ему за предыдущий неотбытый условный срок, В. Файнберг был помещен в специальную психиатрическую больницу. Н. Горбаневская, как мать двух маленьких детей, была отпущена (в декабре 1969 г. она была арестована и направлена в спецпсихбольницу).

Гравитационная конференция в Тбилиси, Джон Арчибальд Уилер

Сахаров:

«В августе (того же 1968 г., но еще до вторжения в Чехословакию. – БА) я впервые после многолетнего перерыва поехал на международную конференцию (до этого я воздерживался от таких поездок – у меня всегда не было свободного времени, и я опасался, что при моих дилетантских знаниях я многого не пойму – зря, конечно; после того, как я был лишен допуска к секретной работе, свободное время появилось). Это была очередная Гравитационная конференция – по принципиальным проблемам теории гравитации, ее применениям в космологии и связям с теорией элементарных частиц. Очень интересным было для меня и место проведения конференции – столица Грузии Тбилиси. Я там раньше никогда не бывал, и на меня произвел большое впечатление этот прекрасный город (через четыре года я вновь поехал туда с Люсей). Я очень много получил от докладов на конференции, еще важней были личные контакты со многими учеными из СССР и зарубежных стран. До тех пор весь круг моих научных общений был – Я. Б. Зельдович и еще несколько человек. Уже по дороге, при вынужденной остановке в Минводах, я имел много интересных бесед. Среди моих спутников был молодой теоретик Борис Альтшулер, я был тогда оппонентом его диссертации (это был сын Л. В. Альтшулера, моего сослуживца по объекту)».

БА:

Из-за грозы над Главным Кавказским хребтом наш самолет был вынужден приземлиться в аэропорту Минвод, где мы переночевали. Когда, стоя в проходе самолета в ожидании высадки, я разговаривал с Андреем Дмитриевичем, к нему подошла стюардесса и предложила переночевать в гостинице аэропорта. АД, указав на меня, спросил, где будет ночевать молодой коллега, на что девушка пояснила, что гостиница маленькая и в ней могут остановиться только академики и иностранные гости конференции. Тогда АД от гостиницы отказался, и мы провели ночь на стульях в зале аэропорта. Что позволило обсудить, конечно выбирая выражения, поскольку кругом «уши», его «Размышления», с которыми я ознакомился практически сразу после их появления в самиздате в мае.

Я тогда, в свои 29 лет, был настроен уже сильно критически. Весной того же 1968 г. мы с другом закончили почти годовой труд и запустили в самиздат брошюру «Время не ждет», получившую потом название «Ленинградская программа»[52], поскольку мы подписались псевдонимами и, чтобы замести следы, написали «Ленинград». Было в ней, помимо критики, и немало конструктивных идей по «улучшению социализма», усвоенных мной от моего отца. С АДС я тогда на аэродроме этот наш труд не обсуждал. А осенью 1969 г. мой средний брат Александр неожиданно принес домой отцу наш труд, изданный подпольно типографским способом (я помнил ошибку «лягушки-путешественницы» и не стал кричать «Это я, я придумал!»). Отцу материал понравился, и он решил навестить Сахарова и показать ему эту брошюру. АДС в это время, как и Л. В. Альтшулер, уже окончательно расстался с «объектом». Выяснилось, что Сахаров с брошюрой уже был знаком. Они обсудили разные общественные дела, а потом отец стал что-то говорить по тематике их работы на объекте. И тогда АДС остановил его замечательной фразой: «Лев Владимирович, у вас есть допуск к совершенно секретной информации, у меня есть допуск к секретной информации, а у тех, кто нас сейчас подслушивает, такого допуска нет. Давайте не будем об этом говорить».

Возвращаясь к нашей ночной беседе в аэропорту Минвод. Ряд мест «Размышлений» мне не понравились их, скажем так, «просоветской направленностью». Я сказал об этом Андрею Дмитриевичу. Интересна его реакция. Он не возражал, не спорил, но кратко по существу объяснял свою позицию. Во-первых, он сказал, что не хотел слишком радикальной тональностью оттолкнуть советскую научную интеллигенцию, что статья и так содержит много нового и непривычного. То, что статья ориентирована также и на возможное прочтение руководством СССР, не говорилось, да Андрей Дмитриевич и не знал, будут ли ее там читать, просто у него каким-то чудесным образом получалось находить такие слова, что с ним соглашались люди, стоящие на прямо противоположных позициях.

Также я понял, что и он сам внутренне не возражает против этой «советскости» «Размышлений». АД пишет в «Воспоминаниях», что с ранней юности он принимал как самоочевидность, что будущее мира за социализмом и что капитализм так или иначе отомрет. Очень медленно, под влиянием многих факторов, включая и личное общение с высшими руководителями СССР, Сахаров к 1968 г. пришел к тому, что он назвал «теорией симметрии», что право на существование имеют и социализм, и капитализм, только надо взять у каждой системы все лучшее, отбросив худшее. Отсюда главная идея «Размышлений» о конвергенции двух систем и необходимости переходить от угрожающего самому существованию жизни на Земле ядерного противостояния СССР и США к различным договоренностям. Что и стал делать Л. И. Брежнев, объявив «политику разрядки» и т. п. И только позже Сахаров пришел к выводу, что есть все-таки принципиальная разница между тоталитарной и демократической системами; советские танки в Чехословакии через двадцать дней после того нашего разговора ночью в аэропорту Минвод были, конечно, сильнейшим толчком к такой эволюции взглядов.

Сахаров:

«На одном из заседаний конференции я сделал доклад о нулевом лагранжиане гравитационного поля. К сожалению, я не доложил работу о барионной асимметрии. Кажется, тема доклада была выбрана по совету Я. Зельдовича, состоявшего в организационном комитете конференции. Зельдович, как я уже писал, тогда отрицательно относился к работе о барионной асимметрии. Вероятно, я должен был проявить больше настойчивости, но мне и самому хотелось доложить свою последнюю работу, тем более имевшую прямое отношение к теме конференции.

Среди зарубежных участников был профессор Уилер[53](известный своими работами по гравитации, а также – на заре его научной деятельности – совместной работой с Н. Бором о физике процессов ядерного деления). Яков Борисович познакомил меня с ним. Пару часов мы имели с ним очень интересную, запомнившуюся мне беседу в ресторане “Сакартвело”. Говорили и о науке, и об общественных проблемах (впрочем, что говорили о них конкретно, я сейчас не помню)…»

БА:

Здесь я должен сказать слово благодарности Джону Уилеру. В 1966 г. я получил от него письмо в связи с моей работой по общей теории относительности, на этой конференции в Тбилиси он пришел и на мой доклад. Поэтому через пять лет, в 1973 г., я решился написать Уилеру в Прин-стон письмо, в котором просил ходатайствовать перед Леонидом Брежневым за моих двух друзей физиков (и однокурсников по учебе на физфаку МГУ в 1956–1962 гг.), которые уже более двух лет тщетно добивались разрешения на выезд в Израиль. В середине июля письмо вывез за рубеж и опустил в США в почтовый ящик один из западных визитеров. А через месяц оба моих друга вместе с их семьями получили разрешение на выезд и прибыли в Израиль как раз накануне войны Судного дня (6–23 октября 1973 г.). Позже при встречах в Москве у Сахарова в мае 1987 г. и в Принстоне в январе 1992 г. Уилер подтвердил, что он тогда, в 1973-м, написал Брежневу про моих друзей. И случилось чудо!

И еще одно спасибо Джону Уилеру за телефонный звонок из Прин-стона 18 ноября 1983 г. – на следующий день после обыска у нас дома. Тогда же позвонил из Ратгерского университета Джоэль Лебовиц (Joel Lebowitz – со-председатель Комитета озабоченных ученых), которому тоже спасибо. Переоценить защитное значение такого внимания невозможно.

Глава 15. 1969–1970

Болезнь и смерть Клавы, возвращение в ФИАН. Ошибочная благотворительность. «Меморандум» Сахарова, Турчина и Р. Медведева. Спасение Жореса Медведева. Комитет прав человека. Суд над Револьтом Пименовым и Борисом Вайлем, «Самолетное дело»

Болезнь и смерть Клавы, возвращение в ФИАН

Сахаров:

«В 1968 году состояние здоровья Клавы резко ухудшилось. Ее постоянно мучили сильные боли в области желудка, она заметно похудела… В октябре мы получили путевки в санаторий Совета Министров в Железноводске. Мне дали в кремлевской больнице медицинскую карту очень неохотно… Клаву же нашли практически здоровой (при этом и она, и я проходили обязательное рентгенологическое обследование желудка и кишечника – у Клавы в это время была уже поздняя стадия рака желудка)…

* * *

В эти дни, в состоянии отчаяния и горя перед лицом неотвратимой гибели Клавы, я “схватился за соломинку” – кто-то мне сказал, что некая женщина в Калуге разработала чудодейственную вакцину против рака, эту вакцину проверяли в лаборатории проф. Эмануэля, он очень заинтересован…

* * *

Накануне смерти Клава еще успела раздать подарки больничным сестрам и нянечкам к Женскому дню 8 марта. Утром 8 марта я с детьми приехал навестить ее; нам сказали, что за несколько часов до этого она потеряла сознание. Но минутами Клава как бы приходила в себя, что-то говорила. Последние слова, которые я мог разобрать: “Закройте окно – Дима простудится”.

К вечеру 8 марта 1969 года Клава умерла…

Несколько месяцев после смерти Клавы я жил как во сне, ничего не делая ни в науке, ни в общественных делах (а в домашних тоже все делал механически)».

БА:

АДС жил в это время с младшей дочерью Любой, ей было уже 20 лет, и 12-летним сыном Димой. Друзья из Отдела теоретической физики ФИАНа (И. Е. Тамм, В. Л. Гинзбург, Е. Л. Фейнберг и др.), желая поддержать АДС, предложили ему вернуться на работу в ФИАН. АДС согласился, но все оказалось не так просто. Вопрос решило письмо И. Е. Тамма (который, уже тяжело больной, находился на аппарате искусственного дыхания) президенту АН СССР М. В. Келдышу, но и после этого потребовались два месяца согласований на высшем уровне.

Итак, с 1969 г. и до его кончины в декабре 1989 г., включая период семилетней ссылки в Горький в 1980–1986 гг., Сахаров – сотрудник Теоротдела Физического института имени П. Н. Лебедева, где он в молодости работал в 1946–1950 гг.

Ошибочная благотворительность

Сахаров:

«В августе (1969 г.) мне разрешили поехать на несколько дней на объект – забрать вещи и сдать коттедж (точней, половину, в которой мы жили с начала 1951 года). В этот приезд я совершил поступок, который считаю неправильным. За 19 лет работы на объекте, не общаясь почти ни с кем, даже с родственниками, и почти никуда не выезжая, мы тратили много меньше денег, чем я получал. Большая часть этих накопленных денег (в них вошла и Государственная премия) находилась на объекте на сберкнижке. Я решил пожертвовать эти деньги на строительство онкологической больницы, в фонд детских учреждений объекта и в Международный Красный Крест на помощь жертвам стихийных бедствий и голодающим…

Мое внешне такое “широкое” и “благородное” действие представляется мне неправильным. Я потерял контроль над расходованием большей части своих денег, передав их “безликому” государству. Через несколько месяцев (еще в 1969 году) я узнал о существовании общественной помощи семьям политзаключенных и стал регулярно давать деньги, но мои возможности были при этом более ограниченными. Я потерял возможность оказать денежную помощь некоторым своим родственникам, которым она была бы очень кстати, и вообще кому-либо, кроме брата и детей. В этом была какая-то леность чувства. И, наконец, я потерял очень многое в позициях противоборства с государством, которое мне предстояло.

Но, что касается этого последнего, в 1969 году я умом мог уже ощущать это противоборство, но по мироощущению я все еще был в этом государстве – не во всем с ним согласный, резко осуждающий что-то в прошлом и настоящем и дающий советы относительно будущего – но изнутри и с сознанием того, что государство это мое, ведь я уже дал ему нечто неизмеримо большее, чем деньги (ничтожные, по государственным масштабам)».

1969 г. Архив Сахарова в Москве, описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

15 февраля. В ЦК КПСС отправлено изложение радиоперехвата передачи «Симпозиум по брошюре академика Сахарова», прозвучавшей по «Голосу Америки».

12 марта. Начальник Главного управления по охране государственных тайн в печати при СМ СССР П. Романов информирует «об антисоветской кампании на страницах буржуазной и эмигрантской печати вокруг академика А. Сахарова и его трактата «Размышления…».

Март. Члены Политбюро читают информацию П. Романова о публикациях в зарубежной печати в связи с «Размышлениями…».

15 сентября. Ю. Андропов информирует об активной работе Сахарова в ФИАНе, его поездке в Арзамас-16, о переводе им своего личного счета в Сбербанке на общественные цели.

«Меморандум» Сахарова, Турчина и Р. Медведева

БА:

В самом начале 1970 г. Сахаров познакомился с физиком Валентином Турчиным, о котором АДС знал раньше заочно по сборнику «Физики шутят» и по самиздатской статье Турчина «Инерция страха». Турчин предложил (цитата АДС) «написать обращение к руководителям страны, в котором отразить одну, но ключевую, по его мнению, мысль – необходимость демократизации и интеллектуальной свободы для успеха научно-технического прогресса нашей страны».

1970 г. Архив Сахарова в Москве, описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

19 марта. Принято письмо А. Сахарова, В. Турчина, Р. Медведева.

30 марта. Ю. Андропов информирует о «полученной оперативным путем копии письма Сахарова, Турчина, Медведева о демократизации социалистического общества в СССР».

Март, апрель. Члены Политбюро «вкруговую» читают информацию Андропова и письмо Сахарова, Турчина, Медведева.

Весна. Сахаров вызван на беседу к начальнику отдела науки ЦК КПСС Трапезникову в связи с письмом к руководителям партии и правительства.

20 апреля. Ю. Андропов информирует: «…попытки использования имени академика Сахарова враждебными Советскому государству лицами и западной прессой будут иметь место и впредь, так как сам Сахаров этому не противится».

КГБ рекомендует: «В целях своевременного получения данных о намерениях Сахарова, выявления связей, квартиру оборудовать техникой секретного подслушивания».

27 апреля. Члены Политбюро дают согласие на установку в квартире Сахарова техники секретного подслушивания.

Сахаров:

«Весной 1970 года меня неожиданно вызвали в ЦК КПСС, к начальнику Отдела науки Сергею Павловичу Трапезникову – к тому самому, о котором я написал в “Размышлениях”. Но, когда я пришел, “Размышления” даже не упоминались. Речь шла исключительно о “Меморандуме”. Трапезников был очень любезен… Я до сих пор не знаю, зачем меня вызвал к себе Трапезников. Лично посмотреть на смутьяна в своей епархии? Или попытаться меня перевоспитать?

* * *

В 1970 году на квартире Турчина проходил неофициальный семинар, который я иногда посещал. Идея была такая – сейчас, после гибели надежд Пражской весны, очень важно осмотреться, укрепить свой идейный, исторический и философский багаж, чтобы сохранить в каком-то, хотя бы узком, кругу искру неортодоксальной мысли… Встречи были очень непринужденными и теплыми, чему способствовало участие в них жены Турчина Тани. Она снабжала всех чаем и сладостями, после чего садилась в уголок и записывала тезисы выступлений… Наиболее интересными и глубокими были доклады Григория Померанца – я впервые его тогда узнал и был глубоко потрясен его эрудицией, широтой взглядов и “академичностью” в лучшем смысле этого слова. Докладов Померанца было три или четыре. Я не помню их точных тем. Но они нашли отражение в последующих замечательных книгах – сборниках статей и эссе, к которым я и отсылаю сейчас читателя. Основные концепции Померанца, как я их тогда понял (может, не полно): исключительная ценность культуры, созданной взаимодействием усилий всех наций Востока и Запада на протяжении тысячелетий, необходимость терпимости, компромисса и широты мысли, нищета и убогость диктатуры и тоталитаризма, их историческая бесплодность, убогость и бесплодность узкого национализма, почвенности. Эти мысли, выраженные Померанцем с большим блеском и тактом, иногда с горьковатым юмором, – очень мне близки. Мне кажется, что вклад Померанца в духовную жизнь нашего времени недостаточно пока оценен…

* * *

В середине мая я познакомился с Валерием Чалидзе, сыгравшим важную роль в моей дальнейшей судьбе. (Я знал о Чалидзе и его самиздатском журнале “Общественные проблемы” от Р. Медведева.) <…> Мы встретились, и он предложил мне примкнуть к совместной жалобе по делу Петра Григорьевича Григоренко. Жалоба, составленная Чалидзе, была подписана Татьяной Максимовной Литвиновой (дочерью наркома иностранных дел М. М. Литвинова), Григорием Подъяпольским (будущим членом Комитета прав человека и моим будущим другом), Чалидзе и мною, и я отнес ее по адресу. Я до освобождения П. Г. Григоренко из психиатрической больницы в 1974 году никогда не видел его, но много о нем слышал уже к моменту звонка Чалидзе. Полученное мною от него в 1968 году письмо по поводу “Размышлений” глубоко тронуло меня.

История Петра Григорьевича Григоренко, человека удивительной судьбы, мужества и доброты, оказавшего огромное влияние на диссидентское движение в СССР, подробно описана им самим[54]. Вкратце же она такова. Генерал-майор, участник Отечественной войны, в 1961 году на районной партконференции выступил с критикой ошибок Хрущева, которые, по его мнению, содержат в зачатке возможность возникновения нового “культа личности”. В 1964-м насильственно помещен в специальную психиатрическую больницу (психиатрическая больница-тюрьма, о них я еще буду писать), лишен генеральского звания. После снятия Хрущева освобожден, но не восстановлен в звании и должностях. Написал известную самиздатскую работу о первых месяцах войны и ответственности Сталина за трагедию поражений и трудностей того времени (в связи с обсуждением книги Некрича “22 июня 1941 года”).

Вместе с этой книгой статья Григоренко явилась одним из наиболее авторитетных и убедительных свидетельств по волнующему всех людей в нашей стране вопросу. Григоренко принял большое участие в борьбе крымских татар за возвращение на родину в Крым. При поездке в Ташкент на процесс крымских татар он был арестован и помещен в специальную психиатрическую больницу (1969 год). Именно к этому периоду относится наша жалоба.

В 1971 году в самиздате появляется анонимная (тогда) заочная экспертиза, доказывающая факт психического здоровья Григоренко (впоследствии этот вывод подтвержден видными психиатрами США)[55]. Автором экспертизы был молодой врач-психиатр Семен Глузман, в 1972 г. арестованный и осужденный на 7 лет заключения и 3 года ссылки (формально – по другому обвинению). Дело Григоренко фигурирует также в обвинениях Буковскому.

В 1974 году Григоренко под давлением широкой кампании протестов во всем мире освобожден. Здоровье его сильно подорвано, но он полон энергии. В 1976 г. он – член Московской Хельсинкской группы. В конце 1977 г. выезжает с женой в США для операции и свидания с сыном, ранее эмигрировавшим. Через несколько месяцев Григоренко лишен гражданства и тем самым права возвращения в СССР. В последующие годы он продолжал принимать активное участие в общественной жизни, а также написал прекрасную книгу воспоминаний. В феврале 1987 года Петр Григорьевич умер в США после длительной тяжелой болезни».

Спасение Жореса Медведева

Сахаров:

«29 мая мне позвонил Рой Медведев и с большим волнением сообщил, что его брат Жорес насильно помещен в психиатрическую больницу в Калуге. Ему ставят диагноз “вялотекущая шизофрения” – основываясь на анализе его произведений, как якобы доказывающих раздвоение личности (и биология, и политика), – а на самом деле это месть все еще сильных в аппарате лысенковцев за статьи и книгу против них. И все его поведение якобы доказывает отсутствие социальной адаптации…

Случилось так, что в эти дни я плохо себя чувствовал. У меня была повышенная температура – 38 с десятыми, не знаю точно почему, и очень сильные боли внизу живота, время от времени заставлявшие меня присаживаться где попало. (Через месяц мне пришлось пойти на операцию грыжи.) Но я чувствовал на себе ответственность за дело Жореса Медведева и перебарывал себя (часто потом и у меня, и у Люси повторялась подобная ситуация, когда надо действовать несмотря на болезнь). Уже на следующий день я поехал в Институт общей генетики, где директором был Н. П. Дубинин, ставший к тому времени академиком.

В этот день там проходил международный симпозиум по вопросам биохимии и генетики. Было много гостей из социалистических стран и человек двадцать-тридцать из западных. Перед заседанием я подошел к доске и написал на ней следующее объявление:

“Я, Сахаров А. Д., собираю подписи под обращением в защиту биолога Жореса Медведева, насильно и беззаконно помещенного в психиатрическую больницу за его публицистические выступления. Обращаться ко мне в перерыве заседания и по моему домашнему адресу (далее адрес и телефон)”.

Никто мне не мешал. Я вышел в коридор и стал ждать. Дубинин увидел мое объявление одним из последних, стер его и во вступительном слове резко высказался в том смысле, что не следует, как Сахаров, смешивать науку и политику (примерно за год до описываемых событий Дубинин перестал присылать мне поздравления к праздникам в память о совместной борьбе).

В перерыве ко мне подошли два или три человека и подписались под обращением, еще двое пришли из лабораторий. Но главный поток подписей был дома – у меня и у Валерия Чалидзе, который предоставил для этого свою квартиру, точней, комнату в коммунальной квартире (там жили еще две или три семьи)…

Уже в первые дни стало ясно, что мои необычные действия были неожиданными для властей и вызвали большое беспокойство. Вскоре к этим усилиям добавились протесты других – поэта Твардовского, с которым был знаком Р. Медведев, писателя Дудинцева и других, художников и ученых. Через несколько дней меня вызвал президент АН СССР Келдыш и стал упрекать в недопустимых действиях. Я возражал ему. Он сказал, что посоветуется с министром здравоохранения СССР академиком Б. Петровским. 12 июня я был вызван на совещание в Министерство здравоохранения, также были вызваны выступавшие в защиту Медведева академики Астауров и Капица, Келдыша представлял на совещании академик Александров (ныне президент). Петровский открыл совещание словами, что оно посвящается делу больного Медведева. Директор Института судебной психиатрии Г. Морозов сделал медицинское сообщение (очень осторожное), затем выступили Капица – как всегда, остроумно и осторожно, Астауров и я (оба решительно за освобождение). После моего выступления Александров бросил реплику, что обращения Сахарова к Западу показывают, что ему самому надо подлечиться в смысле умственного здоровья[56]. Петровский закрыл совещание, обещав решить вопрос о выписке в рабочем порядке. Через неделю – на 19-й день после насильственной госпитализации – Жорес Медведев был освобожден. Никто из заключенных в психиатрические больницы (и до Медведева, и после) так быстро из них не выходил, случай Медведева в этом отношении – совершенно исключительный».

Комитет прав человека

БА:

Осенью 1970 г. Валерий Чалидзе предложил Сахарову обсудить идею образования Комитета прав человека.

Сахаров:

«О создании такой ассоциации он предполагал широко объявить – в частности, сообщить иностранным корреспондентам. Я отнесся к этому предложению с интересом, но одновременно с большими опасениями…

Во-первых, меня пугал предполагавшийся юридический уклон в работе Комитета – понимая важность такого подхода, наряду с другими, я не чувствовал, что это мое амплуа. Кроме того, и это главное, понимая, что гласность, обнародование выводов – самое решающее и неизбежное в деятельности такого рода, я опасался, что Комитет, в особенности благодаря своему броскому названию (что в его названии нет слова “защита”, никто не заметит!), привлечет слишком широкое к себе внимание, вызовет излишние “ложные” надежды у тысяч людей, ставших жертвой несправедливостей. Все это – письма, просьбы, жалобы – повалится на нас. Что мы скажем, ответим этим людям? Что мы не Комитет защиты, а Комитет изучения? Это будет почти издевательством!

Эти опасения я высказал Чалидзе в той первой беседе. К слову сказать, все они потом оправдались сторицей. Причем больше всего “шишек” упало на мою голову, писали в основном академику…

Комитет казался мне важным делом, и я решил пренебречь своими опасениями. Устав Комитета писал Валерий; эти игры меня не интересовали, я их с радостью предоставил Валерию, который занимался этим со вкусом.

Через неделю после подписания Устава мы объявили о создании Комитета настолько широко, насколько это было в наших силах. Торжественное объявление состоялось у Чалидзе 11 ноября. В этот день там собралось много приглашенных Чалидзе инакомыслящих, многих я уже знал, но многих видел впервые…»

1970 г. Архив Сахарова в Москве, описание и цитаты рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

5 октября. Ю. Андропов информирует: «Сахаров продолжает изготовление и распространение различных клеветнических писем по поводу советской действительности, а противник постоянно популяризирует его имя и политически сомнительные действия».

КГБ рекомендует: «…поручить Генеральному прокурору СССР провести с Сахаровым профилактическую беседу».

12 октября. Члены Политбюро «вкруговую» читают информацию Андропова.

18 ноября. Ю. В. Андропов информирует: «…академик Сахаров А. Д. активизировал свою политически вредную деятельность; практически приступил к осуществлению идеи о создании Комитета прав человека; приступил к работе над новой брошюрой о необходимости демократизации советского общества и социалистической конвергенции…».

КГБ рекомендует: «…в целях срыва попытки противника использовать имя и авторитет Сахарова в осуществлении идеологической диверсии против нашей страны провести с ним обстоятельную беседу на высоком уровне и рассмотреть вопрос о привлечении его к активной научной деятельности».

27 ноября. Члены Политбюро читают информацию Андропова о действиях Сахарова по созданию Комитета прав человека и о его работе над новой статьей. А. Косыгин предлагает обменяться мнениями на Политбюро по этому вопросу.

4 декабря. Ю. Андропов информирует о создании «так называемого Комитета прав человека» и принятии мер «по выявлению практической роли каждого из членов Комитета и локализации их политически вредных действий».

8 декабря. Члены Политбюро «вкруговую» читают сообщение Андропова о создании Комитета прав человека и о действиях КГБ в связи с этим. А. Косыгин предлагает обсудить вопрос на Политбюро.

Сахаров:

«Эффект превзошел все ожидания. Целую неделю добрая половина передач “Голоса Америки”, Би-би-си и “Немецкой волны” была посвящена Комитету. По существу, наибольшее значение имел именно самый факт создания и объявления независимой от властей группы, которая по возможности объективно изучает (пытается это делать) отдельные стороны вопроса о правах человека в СССР и публикует результаты своего исследования после коллективного обсуждения и утверждения.

Заседания Комитета проходили раз в неделю по четвергам, тоже у Чалидзе. Я потом расскажу о принятых Комитетом документах. Одновременно на мое имя начали поступать многочисленные письма, на которые мне нечего было ответить (как я и опасался), стали приходить посетители. Невозможность помочь всем этим людям, то, что я как бы обманывал их надежды, очень меня мучило, это стало моей бедой на протяжении многих лет. В одной из последних глав книги я рассказываю о некоторых из таких дел 1970–1979 годов. Но мне тогда (как и сейчас) главными представлялись не детали, а общая направленность работы Комитета в защиту важнейших прав человека. Сами же заседания Комитета были некоей формой дружеского общения.

После Люся придумала для этих встреч шуточное название “ВЧК”, что расшифровывалось не “Всероссийская чрезвычайная комиссия”, а – “Вольпин (непременный и очень ценный участник), Чай, Кекс”. Для меня, не избалованного дружбой, может, именно эта сторона была самой важной. Люся еще тогда это хорошо подметила…

После Калуги[57]я снова увидел Люсю на дне рождения Валерия Чалидзе[58]. Там было очень тесно, большинству просто негде было сесть, но из уважения ко мне и моему академическому званию для меня место нашли, причем публика весело шутила: “Надо Сахарова посадить”».

Суд над Револьтом Пименовым и Борисом Вайлем,

«Самолетное дело»

Сахаров:

«В июле я провел месяц в больнице, где мне сделали операцию грыжи. Поправившись, я решил поехать в Киев на традиционную, так называемую Рочестерскую, международную конференцию по физике элементарных частиц… Вернувшись в Москву, я зашел к Валерию Чалидзе. Он был озабочен предстоящим судом над двумя людьми, обвинявшимися в распространении самиздата и зарубежных изданий. Их фамилии были Пименов и Вайль… Пименов был арестован в июле. Другой обвиняемый – Вайль – оставался на свободе, но должен был дать подписку о невыезде. Пименов, по профессии математик, работал к моменту ареста в ленинградском филиале Математического института им. Стеклова, а Вайль – в Курске в театре кукол.

Оба они были и раньше обвиняемыми по одному и тому же политическому делу в конце 50-х годов. Это было время, когда Хрущев заявил, что у нас нет политических заключенных. На самом деле был некий, довольно глубокий минимум на ГУЛАГовской кривой, но никак не нуль… Первое дело Пименова – Вайля как раз приходилось на этот минимум, оно подробно описано в блестящей мемуарной книге самого Пименова “История одного политического процесса”. Пименов отбыл в заключении 6 лет; срок был сокращен с определенных приговором десяти лет по ходатайству математика академика А. Д. Александрова, знавшего первые работы Пименова, и президента Академии наук, тоже математика М. В. Келдыша. Вайль отбыл свой срок заключения полностью[59].

Новое дело Пименова – Вайля было первым, с которым я соприкоснулся вплотную. Я расскажу о нем подробней, чем о некоторых последующих, в которых с незначительными вариациями повторяются те же черты беззакония и лицемерия властей. Суд был назначен на 14 октября в городе Калуге…

По совету Валерия я позвонил Келдышу с просьбой обеспечить мое присутствие на суде.

– Ну, что он там опять натворил?

Я объяснил, что не натворил, а что это “самиздатское дело”. На мою просьбу Келдыш не ответил ни да, ни нет. Но, видимо, что-то предпринял. Меня, быть может поэтому, а быть может и нет, пускали на суды вплоть до августа 1971 года.

* * *

Суд длился три дня. Это действительно было типичное “самиздатское” дело… Перед приговором ко мне в коридоре подошел прокурор. Он спросил:

– Как вам нравится процесс? По-моему, суд очень тщательно и объективно рассмотрел все обстоятельства дела.

Мне кажется, он искренне ожидал, что я выскажу восхищение судом и его собственной, прокурорской речью. Даже в глазах прокурора, знавшего конечно, что я приехал как единомышленник подсудимых, я все еще оставался в какой-то степени “своим”, а похвала московского академика была бы лестной. Однако я сказал:

– По-моему, весь суд – абсолютное беззаконие.

Он помрачнел и отошел в сторону.

Приговор – 5 лет ссылки каждому. Борю Вайля тут же в зале суда взяли под стражу – это было страшно. Но по советским меркам приговор был удивительно мягким – быть может, тут еще непривычное мое присутствие оказалось существенным. Перед приговором подсудимые произнесли свои “последние слова”. Речь Пименова растянулась на три часа, была остроумной и глубоко аргументированной. Вайль сказал одну фразу:

“Граждане судьи, приговор определяет судьбу подсудимого, накладывает след на всю его жизнь, но он накладывает отпечаток и на души тех, кто его выносит, – будьте справедливы”.

Я уже собрался уходить из зала суда, когда ко мне подошла страшно взволнованная жена Пименова Виля. Она сунула мне в руки какую-то зеленую папку и прошептала:

– Спрячьте и пронесите вниз. Тут документы, которые освободят Револьта (это имя Пименова).

Потом выяснилось, что Пименов сумел передать ей почти на глазах у конвоя папку с обвинительным заключением, его выписками из следственного дела и “последним словом”. При нормальном порядке вещей во всем этом не было бы ничего секретного или чрезвычайного. Но в наших условиях пропажа таких документов – действительно чрезвычайное событие, и действия Револьта и Вили, пожалуй, были не оправданными ситуацией и слишком вызывающими. В данном случае от больших неприятностей спасла меня моя еще сохранившаяся “неприкосновенность”. Я сунул папку под куртку и прошел вниз мимо милиционеров, мимо группы наших, среди которых была Люся. Вместе со мной вышел молодой человек (доктор Апухтин), приставленный ко мне Валерием в качестве врача и телохранителя. Мы быстро доехали до вокзала и прошли в вагон электрички (почти пустой). Через несколько минут после того, как поезд тронулся, в наш вагон перешли из последнего Люся и ее, а вскоре и мой, друг Сережа Ковалев. Они забрали у меня часть документов из папки и прошли дальше по ходу поезда. После я узнал, что сразу после моего ухода пропажа папки была обнаружена, всех находившихся в зале суда задержали, в том числе Вилю.

На другой день, чтобы замять скандал, было необходимо вернуть папку. Мне позвонил Валерий и сказал, что сейчас ко мне приедет дочь “известной вам особы, вы ее легко узнаете – очень похожи”. Вскоре приехала дочь Люси Таня вместе с одним молодым человеком (опасались, что я побоюсь отдать ему папку как совсем мне незнакомому, а на Танином лице действительно запечатлелось, чья она дочь). Я отдал им папку, и к концу дня она была уже в Калуге».

Сергей Ковалев ([19], с. 315–317):

«…Не знаю, виделась ли Елена Георгиевна ранее с Андреем Дмитриевичем, но именно калужская их встреча была для нее решающей в судьбе. До Калуги я дважды встречался с Андреем Дмитриевичем, но это было поверхностное знакомство. Напротив, с Люсей я был знаком близко. Когда познакомились – точно не помню. Думаю, я с ней познакомился через Юру Шихановича – они с Люсей давно дружили, и у нас с Юрой были дружеские отношения и некоторые общие дела. Так или иначе, задолго до калужского суда мы с Люсей были на “ты”.

Судили Пименова, Вайля… Тут и произошел забавный эпизод, невзначай дружески связавший нас троих – Андрея Дмитриевича, Люсю и меня. Это был октябрь 1970 года. На суд приехали ранними электричками разные знакомые Револьта Пименова и Бори Вайля. Приехал и Андрей Дмитриевич. Приехал он со здоровенным парнем.

По-моему, как раз за габариты друзья и приставили его к Андрею Дмитриевичу в роли, скажем так, гаранта безопасности…

Только отзвучал приговор, Андрей Дмитриевич чуть не первым выходит из зала суда, кивает головой – может быть, он даже сухо произнес “до свидания” – и быстрым шагом уходит на улицу, пролетев метеором через всю нашу толпу, а за ним устремляется его амбал. И они второпях бросились к вокзалу. Не скрою, это всех очень удивило, но за ними, естественно, никто не побежал.

И вдруг выходит офицер, шарит взглядом по собравшимся, почему-то останавливает взор на мне, подходит и говорит, что у него есть ко мне дело:

Исчезли бумаги, записи Револьта Ивановича Пименова, а они должны быть при нем, должны, под контролем конвоя, проследовать с ним к месту ссылки. Офицер конвоя за пропажу будет нести ответственность, а осужденных не пустят в тюрьму.

Я говорю:

– Ну, это пусть Вас не беспокоит. Эка беда, в тюрьму не пустят. Уж мы их где-нибудь пристроим.

– Шутки шутками, а бумаги надо найти.

– Да я-то тут причем? В зал суда вы ж меня не пустили!

– Может быть, вы согласитесь, все же, встретиться с судьей и прокурором?

– Ну, надо – так встречусь.

Как у многих, была у меня тогда дурная привычка держать в портфеле, что не нужно. Вот я и обращаюсь к Люсе Боннэр:

– Может, ты подождешь меня?

– Разумеется.

– Тогда подержи мой портфель.

Нелепая встреча с судьей и прокурором, плетут что-то несусветное. Я говорю:

– У меня скоро электричка, а гостиничный номер я уже сдал. Какое ко мне дело?

– Ну, насчет пропавших бумаг. Надо их найти.

– Надо – ищите. А от меня-то что вы хотите?

– Может, вы согласитесь встретиться с осужденными?

У меня глаза на лоб полезли – явное пренебрежение прочными тюремными традициями. Практически невозможно выпросить свидание с людьми, не состоящими в родстве. Мы же с Пименовым даже не знакомы. И вот нате, сами предлагают и заводят меня в камеру. Подельники по 56-му еще году сияют, переживая радость встречи. Пименов значительно глядя на меня и точно акцентируя речь, говорит:

– Офицер, начальник конвоя, очень славный парень. Надо бы постараться избавить его от неприятностей. Предполагаю, что бумаги случайно захватил кто-нибудь в зале суда.

– Рад знакомству, – говорю я, – попробую поспрашивать. Надо бежать на электричку.

Люся ждет меня, уже несколько нервно, до поезда минуты 3. Сукины дети даже не предложили машины до вокзала. Бежим. Тут, к счастью, “синий троллейбус нам дверь отворил, последний, случайный”. Вскакивали уже в последний вагон поезда. Пошли вперед, искать товарищей. Нашли, и среди них А. Д. Я рассказываю историю о странной встрече с судейскими. Тут Андрей Дмитриевич говорит:

– Я обнаружил у себя в кармане какую-то папочку. Ума не приложу, как она туда попала? Открываю – записи по судебному делу. Это их хватились? Надо отдать.

– Да надо, – говорю, – но не спрыгивать же с электрички?

На следующий день бумаги, с извинениями, отослали в Калугу. Перекопировав, разумеется.

Как рассказал потом Андрей Дмитриевич, после приговора жена Пименова, на грани истерики, уговорила конвоиров пустить ее к мужу, поцеловать на прощанье и передать ему шоколадку: “Вот видите, простая шоколадка, вот она”. А отойдя от Револьта, сунула А. Д. папку и шепнула: “Кроме Вас никто этого не сможет вынести”».

Софья Богатырева (историк литературы, мемуарист, [19], с. 210):

«Дружба моей семьи с семьей Елены Георгиевны началась в шестидесятых знакомством Люси с моими родителями, старше нее почти на 20 лет, и продолжается на протяжении пяти поколений с ее стороны и четырех – с нашей…

О том, что Люся знакома с “Академиком”, как в нашем кругу за глаза почтительно именовали Андрея Дмитриевича, и помогает ему в правозащитной деятельности, мы были осведомлены: хорошо помню вечер в 1970-м, когда Елена Георгиевна не вошла, а словно на крыльях влетела к нам с сияющими глазами, только что вернувшись из Калуги, где в тот день проходил процесс Вайля-Пименова. Остановившись в дверях, она не сказала, она выдохнула восторженно: “Какой академик!” Задним числом можно сказать, что то была любовь с первого взгляда».

Сахаров:

«15 июня 1970 года в Ленинграде на аэродроме местного сообщения у трапа самолета и в лесу около маленького городка Приозерска были арестованы две группы людей, которые хотели захватить самолет, чтобы бежать из СССР в Израиль. Таким образом, это дело в своей основе являлось еще одним трагическим следствием отсутствия в СССР свободы выбора страны проживания, свободы эмиграции… Предполагалось закупить все билеты на небольшой самолет местной авиалинии, вылетающий из Ленинграда, при посадке самолета в Приозерске связать летчиков и оставить их на летном поле. После этого к находящимся в самолете должны были присоединиться несколько участников, проведших ночь в лесу под Приозерском, и все вместе должны были лететь в Швецию и там сдаться властям.

Несомненно, весь этот план был авантюрой и нарушением закона, за которое его участники должны были понести уголовное наказание. Однако все же их планы были не столь тяжелым преступлением, как то, в котором арестованные были обвинены на суде. Опасность для летчиков была минимальной, а посторонних пассажиров, жизни которых могло бы угрожать похищение, вообще не было. Захват самолета предполагался на земле – таким образом, это не было бы воздушным пиратством. И уж, конечно, их действия не были “изменой Родине” (статья 64 Уголовного кодекса РСФСР, предусматривающая наказание вплоть до смертной казни; согласно закону, измена Родине подразумевает действия в ущерб территориальной неприкосновенности, государственной независимости или военной мощи страны)…»

БА:

В группы из двенадцати «заговорщиков» входили десять евреев-отказников (включая близкого знакомого Елены Боннэр отбывшего ранее семилетний срок заключения по политической статье Эдуарда Кузнецова и бывшего пилота Марка Дымшица), а также два товарища Эдуарда Кузнецова по заключению, тоже «политические», – русский Юрий Федоров и украинец Александр Мурженко. Операция готовилась в глубочайшем секрете от родственников, друзей и знакомых, но, как выяснилось и что можно было предполагать, не от спецслужб.

Сахаров:

«Сразу после ареста Кузнецова и его товарищей Люся вылетела в Ленинград, где застала обстановку полной растерянности среди знакомых Кузнецова; она одна поехала на аэродром и узнала, что Кузнецов и другие действительно были арестованы там у трапа самолета (этому предшествовала драка между московскими и ленинградскими гебистами – очевидно, на почве конкурентной борьбы за право главенствовать в операции ареста).

Обстоятельства ареста и про драку ей рассказал приемщик багажа. В ближайшие дни Люся подала заявление, что она – тетя Кузнецова, и таким образом получила право “родственницы” (мать Кузнецова не была в состоянии активно действовать; возможно, КГБ знало, что Люся – не истинная тетя, но смотрело на это сквозь пальцы). Люся в первые же недели приложила очень много сил, подбирая адвокатов для Эдика и других обвиняемых, еще больше усилий в этом деле потребовалось от нее в дальнейшем – на протяжении более 10 лет.

В декабре начался суд. В качестве ближайшей родственницы Люся присутствовала на всех заседаниях, а вечерами каждый день по памяти восстанавливала запись суда. Иногда она сама ездила в Москву и немедленно возвращалась, иногда ездили ее друзья; в любом случае в Москву поступала самая свежая оперативная информация, немедленно печаталась и передавалась иностранным корреспондентам… Люсина информация получила широкое распространение в СССР и за рубежом и очень способствовала международной известности и защите обвиняемых.

Из Люсиных эмоциональных впечатлений на суде – инфантильность, детскость многих, не всех, конечно, подсудимых – и зловещая серьезность, жестокая торжественность судебной машины. 24 декабря был вынесен приговор. Марк Дымшиц и Эдуард Кузнецов были приговорены к смертной казни. Юрий Федоров (отказавшийся участвовать в следствии) как “рецидивист” был приговорен к 15 годам заключения; Алик Мурженко (тоже “рецидивист”) – к 14 годам, оба – к особому режиму. К очень большим срокам были приговорены и другие обвиняемые. (И. Менделевич – к 12 годам, С. Залмансон – к 10 годам и аналогично для других.)

Когда был объявлен смертный приговор двум обвиняемым, в зале раздались аплодисменты гебистов и “приглашенной” публики. Люся, вне себя, закричала:

– Фашисты! Только фашисты аплодируют смертному приговору!

Аплодисменты тут же прекратились. Для Люси этот поступок не имел никаких видимых последствий.

Валерий Чалидзе, а также, независимо от него, Люся не хотели привлекать меня к Ленинградскому “самолетному делу”, считая его не чисто правозащитным. Узнав от Валерия о приговоре, я, как и очень многие в мире, был возмущен и взволнован. Ничего не сказав ему, я пошел домой, а в 8 утра, к открытию почты, я принес на почту составленную за ночь телеграмму на имя Брежнева с просьбой об отмене смертного приговора Дымшицу и Кузнецову и смягчении приговора остальным осужденным. Я подчеркнул, с одной стороны, свое безоговорочное осуждение нарушения закона и, с другой – отсутствие в составе преступления измены Родине, воздушного пиратства и хищения в особо крупных размерах (самолет был бы возвращен СССР, конечно).

Тогда же я прочитал в советских газетах о письме советских академиков – членов американских академий – президенту США Никсону с просьбой способствовать оправданию американской коммунистки Анджелы Дэвис, обвиненной в соучастии в трагически окончившейся попытке вооруженного освобождения группы подсудимых из зала суда. Я тоже был членом Американской Академии наук и искусств в Бостоне, но ко мне никто не обращался по поводу этого письма. Я решил написать от себя письма президенту США и Председателю Президиума Верховного Совета СССР Подгорному с просьбой о снисхождении в двух делах – А. Дэвис и ленинградских самолетчиков, в особенности с просьбой об отмене смертной казни Кузнецову и Дымшицу. Я набросал текст письма и отдал его Чалидзе, а он передал его Люсе, чтобы она его напечатала и согласовала со мной необходимые уточнения. На другой день Люся пришла ко мне. Это был ее первый приход в дом.

Люся подробно и очень ясно рассказала мне дело (которое я до сих пор знал лишь в общих чертах), ход процесса; пришлось внести кое-какие поправки в текст письма. В тот же вечер она отправила письмо Подгорному и передала через ее знакомого Леню Ригермана иностранному корреспонденту для Никсона. Письмо до Никсона, несомненно, дошло – через несколько недель я получил очень вежливый ответ, где сообщалось, что Анджела Дэвис обвиняется в тяжком уголовном преступлении, суд над нею будет открытый и мне будет предоставлена возможность присутствовать на нем, если я смогу прибыть в США.

Я также сделал в эти дни безрезультатную попытку непосредственно связаться с Брежневым. Я опять, как за два года до этого, с помощью секретаря Александрова прошел в Институт атомной энергии и попытался дозвониться до Брежнева по “вертушке” (кремлевский телефон). Присутствовавший при этом А. П. Александров спросил меня, по какому делу я звоню. Я ответил. Он воскликнул:

– Все эти угонщики самолетов – воздушные пираты, страшное зло, и снисхождение к ним недопустимо!

Но, когда я ему рассказал подробней данное конкретное дело, он изменил свое мнение и согласился со мной, что смертная казнь Кузнецову и Дымшицу – слишком суровое наказание. Я дозвонился до секретаря Брежнева и стал ждать, когда он доложит о моем звонке… Секретарь Брежнева к 9 часам вечера позвонил мне, сказав, что Леонид Ильич был очень занят и не смог со мной переговорить, он сожалеет об этом и хотел бы когда-нибудь в более удобное время встретиться со мной. Это было, вероятно, не более чем формой вежливости. Но я решил воспользоваться этим и со временем вновь обратиться к Брежневу с просьбой о встрече, имея при себе конкретный план разговора по общим проблемам. Так родилась идея “Памятной записки”, о которой я рассказываю в следующей главе.

Сразу после приговора Люся имела свидание с Эдуардом Кузнецовым. Кроме нее некому было пойти на эту нелегкую не только для приговоренного к смерти, но и для посетителя встречу. (Мать Эдика плохо себя чувствовала и не находила в себе сил поехать из Москвы на свидание, а никого не записанного в деле не допустили бы.) Эдика привели из камеры смертников в кабинет начальника тюрьмы, и около двух часов они разговаривали. Эдик даже как-то шутил, Люся покормила его принесенной ею едой.

Между тем международная кампания в защиту “самолетчиков” нарастала. В это же время в Испании был вынесен смертный приговор террористам-баскам, и в одной из зарубежных газет была карикатура – Брежнев и Франко в хороводе вокруг елки, на которой вместо украшений – повешенные. Многолюдные демонстрации прошли во многих странах Европы и Америки. На 30 декабря неожиданно – явно по приказу свыше – был назначен кассационный суд. 30 декабря радио сообщило, что в Испании смертный приговор баскам заменен длительным заключением. Нам стало казаться, что на этом фоне Кузнецова и Дымшица помилуют. Действительно, смертный приговор был заменен 15-ю годами заключения каждому.

В большой толпе ожидавших на улице кассационного определения был молодой человек. Меня поразили его глаза, полные нестерпимого волнения, ожидания и надежды.

– Ну что? – прошептал он.

Я ответил, и лицо его осветилось. Чалидзе сказал мне:

– Это Тельников, однолагерник Кузнецова.

Мы разошлись по домам. Сразу после суда Люся послала телеграмму Кузнецову. Она не была передана, но к нему в камеру пришел начальник тюрьмы и сказал:

– Кузнецов, тебе изменение!

Незадолго до 12 часов мне позвонила Люся и поздравила меня с наступающим Новым годом. Я ее тоже поздравил. Начинался 1971 год, ставший таким важным для нас с Люсей в личном плане».

Елена Боннэр («До дневников» [27]):

«Суд в Ленинграде начался 15 декабря. Возвращаясь с судебных заседаний, я каждый вечер подробно записывала содержание судебного следствия. И кто-то из друзей (чаще всех Бэла Коваль) ночью отвозил мои записи в Москву для передачи двум Володям – Буковскому и Тельникову, которые их передавали иностранным корреспондентам. Таким образом нам удалось привлечь внимание к процессу практически всей западной прессы.

На десятый день суда был вынесен приговор. На чтение его в зал, кроме специально подобранных людей, пустили и нескольких друзей, находившихся в коридоре здания суда. Приговор был оглашен судьей Катуковой: две смертные казни – Кузнецову и Дымшицу – и большие сроки всем другим подсудимым, кроме одного. После зачтения его в зале, где, кроме родственников, было более 100 специально подобранных людей, раздались аплодисменты. Меня как выбросило в проход, и я закричала: “Только фашисты могут аплодировать смертным приговорам”. Ко мне кинулись милиционеры и стали тащить в сторону судейского стола, а сзади в меня вцепилась Бэлка, тащила от них и кричала: “Не дам, не дам”. К нам бросились другие родственники осужденных, и милиционеры отступили. Но люди, выходившие из зала, шарахались от нас, как от чумных.

Так закончился суд. Это было 24 декабря, в первый день Хануки. И родственники осужденных сразу после оглашения приговора поехали в синагогу. Я, в состоянии почти невменяемости от двух смертных приговоров, жестоких сроков другим и свалки, которую сама неосознанно устроила в зале суда, поехала вместе с ними. И единственный раз в жизни оказалась в синагоге. На следующий день мне дали свидание. Два часа. В кабинете начальника следственного изолятора. Он сидел за большим столом. Мы с Эдиком сбоку за маленьким напротив друг друга. Помню, что был дневной свет. А в Ленинграде в декабре поздно светает и рано темнеет, видимо, было это между двенадцатью и двумя. Я достала из сумочки шоколадку и апельсин. Начальник сказал, что вообще-то это не полагается, но не запретил. Эдик грыз шоколад, натужно шутил, вспоминал строчки Вийона “…и сколько весит этот зад, узнает скоро шея”…

А 30–31 декабря 1970 года на кассационном заседании Верховного суда РСФСР мы с Сахаровым были уже как бы подельники – такое было у обоих тождественное сопереживание и нервное напряжение в ожидании решения. Были мы там вчетвером – мама Юры Федорова, сестра Менделевича Ева, Сахаров и я. Кассация была назначена столь поспешно (всего за шесть дней), что большинство родственников осужденных не успели приехать…

Кассационный суд заменил Кузнецову и Дымшицу высшую меру на 15 лет заключения. В тот момент это показалось великим благом. На выходе из суда стояла взволнованно ожидающая решения толпа людей, и Сахаров стал рассказывать о том, что было в суде. Потом мы с Сахаровым и с Валерием Чалидзе, который тоже был среди ожидавших, пошли к метро. Я сказала, что пойду на телеграф и дам телеграмму Кузнецову. Валерий заметил, что это бессмысленно. Пока приговор не придет в ленинградскую тюрьму, администрация заключенному ни писем, ни телеграмм не передаст. Но я все-таки пошла на Кировский почтамт и послала телеграмму. Валерий был прав – телеграмму не передали. Но я, послав ее, оказалась еще больше права. Начальник тюрьмы пришел в камеру к Кузнецову и пересказал мой текст. А написала я – “поздравляю Новым годом и жизнью”. Было 31 декабря 1970 года».

Глава 16. 1971–1972

«Памятная записка», правозащитная деятельность, арест Юрия Шихановича. «Люся – моя жена». Александр Галич, песни в электричке

«Памятная записка», правозащитная деятельность, арест Юрия Шихановича

Сахаров:

«Первые месяцы 1971 года я усиленно работал над “Памятной запиской”, а Чалидзе одновременно писал приложение к ней “О преследованиях по идеологическим причинам”.

Как я понимал (и написал в 1975 г. в книге “О стране и мире”), не было оснований рассчитывать, что предлагаемая программа будет реально и по-деловому рассматриваться руководителями СССР и тем более будет ими одобрена, но мне представлялось важным сформулировать такую замкнутую и, по возможности, полную (хотя неизбежно схематичную и предварительную) программу, чтобы выдвинуть альтернативу официальной концепции. Приложение, написанное Валерием, содержало описание многих конкретных случаев политических репрессий (в основном, по материалам “Хроники текущих событий”).

В марте оба документа с сопроводительной запиской, объясняющей их появление, были отосланы через стол писем ЦК КПСС на имя Л. И. Брежнева. В сопроводительной записке также сообщалось об организации Комитета прав человека и подчеркивался конструктивный и лояльный характер его деятельности. Я решил не публиковать “Памятную записку” год или даже больше, чтобы дать формальную возможность ее рассмотрения и ответа. Конечно, никакого ответа я не получил…

Летом 1972 года я опубликовал “Памятную записку”, передав ее иностранным корреспондентам и в самиздат; я снабдил ее “Послесловием”, в котором содержатся комментарии к “Записке” и некоторые принципиальные исправления».

1971 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание хранящихся в Архиве рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

18 января. Ю. Андропов информирует Л. Брежнева о резкой активизации деятельности Сахарова и других создателей «Комитета», отправляет «справку о Сахарове А. Д., составленную на основе впечатлений близких к нему лиц».

КГБ рекомендует: «…рассмотреть вопрос о возможности организации беседы с Сахаровым в ЦК КПСС в самое ближайшее время».

10 февраля. Л. Брежнев, Н. Подгорный, А. Косыгин соглашаются с мнением Андропова «обязательно побеседовать» с Сахаровым в ЦК КПСС.

12 февраля. Ю. Андропов информирует: «…академик Сахаров А. Д. от имени Комитета прав человека ведет обширную переписку с общественными организациями и частными лицами за рубежом; подписывает составленные его единомышленниками, пишет сам и направляет в инстанции и за границу различные письма с протестами против привлечения к судебной ответственности в СССР лиц, совершивших тяжкие государственные преступления; присутствует в судах при разборе дел на этих лиц; пытается толкнуть на подобные действия отдельных видных советских ученых; готовит “памятную записку” для беседы в инстанциях; готовит письмо в ЦК КПСС и на XXIV съезд партии».

КГБ рекомендует: «…по возможности безотлагательно решить вопрос о приеме Сахарова и организации беседы с ним в Центральном Комитете КПСС».

15 февраля. Члены Политбюро Л. Брежнев, А. Косыгин, Н. Подгорный соглашаются с мнением Андропова.

26 февраля. М. Суслову и П. Демичеву поручено «принять т. Сахарова и провести с ним беседу в соответствии с обменом мнениями на заседании Политбюро ЦК».

4 марта. Сахаров отправляет письмо в Президиум ЦК КПСС, Генеральному секретарю Л. Брежневу с просьбой «о встрече для беседы по широкому кругу проблем». К письму приложены: «Памятная записка», «Записка о преследовании…», сборник «Общественные проблемы» № 8, содержащий некоторые документы Комитета прав человека.

5 марта. Письмо Сахарова поступило в сектор Общего отдела ЦК КПСС.

18 марта. Ю. Андропов информирует: «…по конфиденциальным каналам продвинут на Запад ряд сведений, компрометирующих т. н. Комитет прав человека. Однако внутри страны Комитет по-прежнему привлекает внимание отдельных политически незрелых советских граждан; Сахаров уже направил в ЦК документ, адресованный XXIV съезду партии».

Март – апрель. Сахаров отправляет ряд обращений министру здравоохранения СССР Б. Петровскому, министру МВД СССР Н. Щелокову по поводу заключенных спецпсихбольниц.

Апрель – июнь. Сахаров отправляет три письма министру МВД СССР Н. Щелокову в защиту крымских татар.

Июнь, конец. Получив приглашение «зайти в Приемную МВД для разъяснения интересующего Вас вопроса», Сахаров разговаривает с сотрудником МВД по проблеме крымских татар.

17 апреля. Ю. Андропов подробно информирует об активизации с 1968 г. политически вредной деятельности академика Сахарова, аспекты поведения которого заслуживают внимательного рассмотрения и принятия неотложных мер.

КГБ рекомендует: «…в настоящее время крайне необходима беседа с Сахаровым в ЦК КПСС».

Май. Сахаров присутствует на суде Краснова-Левитина. Присоединяется к заявлению В. Чалидзе в Президиум ВС СССР «О преследовании евреев-репатриантов».

21 мая. Ю. Андропов отправляет М. Суслову «справку» о материалах, характеризующих политические взгляды академика Сахарова. На квартиру к Сахарову продолжают систематически приходить люди, считающие себя пострадавшими от «произвола» властей.

31 мая. Ю. Андропов отправляет М. Суслову «справку о поведении академика Сахарова А. Д. и других участников так называемого Комитета прав человека в последнее время».

13 октября. Ю. Андропов информирует М. Суслова: обращение академика Сахарова в ВС СССР (о свободе эмиграции) стало достоянием иностранных корреспондентов, аккредитованных в Москве.

Сахаров:

Октябрь – декабрь. Открытое письмо директору Института имени Сербского Г. Морозову и во Всемирную организацию здравоохранения в защиту арестованного В. Буковского. Присоединяется к ряду других обращений в защиту Буковского. Едет в Киев на суд над Лупыносом.

5 декабря. Участвует в демонстрации на Пушкинской площади в день Конституции.

28 декабря. Заместитель председателя КГБ В. Пирожков информирует: «…на пресс-конференции в Брюсселе объявлено о создании Комитета прав человека; Комитет сотрудничает с Международным институтом прав человека в Страсбурге, принимает участие в подготовке к созданию в Западной Европе международной организации солидарности с “угнетенными” нац. меньшинствами в СССР».

Сахаров:

«Другое памятное событие тех лет связано с преследованиями верующих. Еще в 1969 г. был арестован Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин, церковный писатель, как он себя называет. Отстраненный от всех должностей, он работал церковным сторожем и писал о преследованиях верующих, о различных внутрицерковных проблемах, о монашестве, о судьбе некоторых инакомыслящих. Следствие затянулось, и в декабре он был отпущен до суда (единственный известный мне случай в СССР). В мае 1971-го Краснов-Левитин вновь арестован… Суд над ним состоялся в мае в Люблино – там же, где потом судили Буковского, Твердохлебова, Орлова, Татьяну Осипову, Таню Великанову и других. Власти выбрали этот отдаленный район, где легче устраивать незаконные операции, а главное – не пускать друзей подсудимого, не пускать иностранных журналистов (последних – под фальшивым предлогом, что рядом военные объекты).

Меня в тот раз (предпоследний) пустили в зал суда. Еще на улице меня встретил гебист (почему-то мне запомнились его завитые волосы) и проводил в зал заседаний, принес стул. Потом я сообразил, что цель этой вежливости была не дать мне возможности перекинуться словом с кем-либо до начала суда. На этом суде я еще яснее понял, почему КГБ всегда идет на нарушение закона и устраивает все эти заставы, не пускающие в зал никого, кроме специально подобранной публики. Даже при самой тщательной режиссуре такие процессы оказываются самора-зоблачительными для их организаторов. Никак нельзя скрыть, что людей судят за убеждения, за обнародование действительных фактов, в истинности которых они полностью убеждены. На процессе Краснова-Левитина (как и на других подобных процессах) было несколько эпизодов, которые каждого непредубежденного человека должны были бы заставить задуматься и расположить его в пользу обвиняемого.

Краснов-Левитин был приговорен к трем годам заключения. Одна из свидетельниц перед чтением приговора сумела бросить ему красные гвоздики. Это была Вера Лашкова. Анатолий Эммануилович встал и поклонился, со старомодной и трогательной в этой обстановке церемонностью. Так же он до этого встал и поклонился во время допроса свидетелей, когда в зал вошел молодой свидетель-монах в черной рясе и с большим крестом на груди.

После выхода из заключения (где он, между прочим, имел возможность ознакомиться со страшной Сычевской специальной психиатрической больницей – заключенных посылали туда на разные работы) Краснов-Левитин продолжал выступать на религиозные и общественные темы; в середине 70-х годов он эмигрировал, принимает участие в зарубежных усилиях в защиту свободы религии в СССР.

* * *

Дело Файнберга и Борисова, в котором я принимал участие и в последующие годы, так же как и дела Григоренко и Жореса Медведева и другие, о которых я рассказываю в следующих главах, – составили мой личный опыт в проблеме психиатрических репрессий…

Я считаю совершенно оправданным то огромное значение, которое в борьбе за права человека придается проблеме психиатрических репрессий, и, в частности, ценю усилия Комитета прав человека в этой области. А в последующие годы – ту работу, которую провела Комиссия по использованию психиатрии в политических целях, созданная в 1977 году».

БА:

Речь идет о «Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях» (см. предметный указатель).

Сахаров:

«Специальные психиатрические больницы созданы в 30-х годах по инициативе Вышинского для преступников, признанных невменяемыми; находятся в ведении МВД; в них специальная охрана, тюремные решетки и засовы, очень строгий режим, теснота и тяжелые бытовые условия, санитары из уголовников, частые побои, частые случаи применения лекарств и таких мучительных средств, как “закрутка”, в качестве меры наказания и усмирения, а не лечения. По существу – это психиатрическая тюрьма, по общему мнению нечто гораздо более страшное для человека, как больного, так и здорового, чем обычная тюрьма или обычная больница. Печальной известностью пользуются Казанская, Орловская, Сычевская, Днепропетровская, Ленинградская, Черняховская и другие специальные больницы. В отличие от обычных мест заключения срок не оговорен, зависит от “выздоровления”, которое определяется специальной комиссией не чаще чем раз в полгода. Это создает возможности для злоупотреблений, в особенности для политических. Случай П. Г. Григоренко – психически здорового человека, которого держали в Черняховской спецпсихбольнице четыре года, – несомненно, не является исключением.

Власти, со своей стороны, очень чувствительны к опубликованию различных материалов по этой проблеме – на многих судах над правозащитниками (Владимиром Буковским, Сергеем Ковалевым, Вячеславом Бахминым, Виктором Некипеловым, Леонардом Терновским, Татьяной Великановой, Татьяной Осиповой, Иваном Ковалевым, Семеном Глузманом, Александром Подрабинеком, Ириной Гривниной, Анатолием Корягиным и другими) эти материалы играли важную роль в обвинении. Возможно, что эти жертвы и усилия защитников прав человека сыграли некоторую роль в том, что политические и идеологические репрессии в нашей стране, при всей их опасности и абсолютной недопустимости, не приобрели широкого масштаба, чего можно было в силу приведенных выше соображений опасаться. Но масштабы репрессий не широки только относительно, а каждый такой случай – вопиющее беззаконие, чудовищная жестокость. Я надеюсь, что борьба за предотвращение психиатрических репрессий увенчается их полным искоренением. Здесь, в частности, очень велика может быть роль западных психиатров.

* * *

Другая проблема, с которой я близко познакомился в 1971 г., – трагическая судьба крымских татар, добивающихся возможности возвращения на родину в Крым. В последующие годы мне пришлось много иметь с ней дело. Как известно, 18 мая 1944 года по приказу Сталина была произведена чудовищная акция депортации крымских татар… Сталин во время войны “переселил” 15 или 16 народностей – это было для каждой из них таким же беззаконием и зверством, как для крымских татар. Большинство переселенных народов были возвращены на родину в 50-х и 60-х годах. О судьбе немцев и месхов я буду еще писать…

Только в 1967 году Президиум Верховного Совета СССР принял указ о реабилитации народа крымских татар от огульного обвинения в измене. Решение это было опубликовано не в центральной прессе, а лишь в Узбекистане. При этом Указ не предусматривал предоставления крымским татарам права возвращения на их родину. В Указе писалось, что они “закрепились” в Узбекистане. Это было началом следующего акта трагедии народа, продолжающегося уже 15 лет (сейчас, в 1987 году, уже 20)…»

БА:

Сахаров пишет о конкретных трагических делах, а далее в «Воспоминаниях» пишет о событиях 1978 г. – Постановлении Совета Министров СССР № 700 о выселении из Крыма крымских татар, сумевших там поселиться, о самосожжении Мусы Мамута, дом которого пришли сносить.

Сахаров:

«Конечно, проблема свободы выбора места проживания в нашей стране не сводится к судьбе крымских татар и других перемещенных народов (при всей ее трагичности). Отраженная юридически в паспортной системе, она в той или иной мере затрагивает значительную часть населения страны. В особенности важными и социально значимыми являются ограничения свободы выбора места проживания для людей, проживающих в сельской местности, для колхозников. Об этом и о других аспектах проблемы (в особенности об ограничениях для бывших политзаключенных и бывших участников национальных движений) я писал в своих обращениях, опубликованных в 70-е годы. Одно из них называется “О праве жить дома” (1974 год).

* * *

Другая чрезвычайно важная проблема, с которой я столкнулся тогда же, – это защита свободы выбора страны проживания, свободы покидать страну и возвращаться в нее. Частью этой проблемы является эмиграция, но именно частью (еще большее сужение проблемы – сводить ее к еврейской эмиграции). Фактически уже в Ленинградском “самолетном деле” я столкнулся именно с этим кругом проблем…

Я много раз публично выступал по частным и общим проблемам эмиграции в Израиль. Это самый мощный эмиграционный поток, питаемый еврейским самосознанием (сионистским – я употребляю это слово без всякого негативного оттенка), антисемитизмом в СССР (то “тлеющим”, то вспыхивающим, как в 1953 году), а также законным стремлением людей самореализоваться в условиях, где нет дискриминации и свойственных нашей стране ограничений. Еврейская эмиграция достигла своего статуса благодаря борьбе ее активистов (среди них Анатолий Щаранский, Владимир Слепак, Виктор Браиловский, Эйтан Финкельштейн, Ида Нудель, братья Гольдштейн, Александр Лернер, Иосиф Бегун), благодаря самой широкой международной поддержке.

Власти дают также визы в Израиль всем тем, от кого они хотят избавиться и почему-либо не хотят засудить (конечно, таких меньшинство) – помучив сначала как следует. Так уезжают многие диссиденты – как евреи, так и не евреи. Попытки проявить “самостоятельность” и не участвовать в этой игре КГБ жестоко преследуются (дело Марченко)».

БА:

Власти предложили Анатолию Марченко именно таким образом – по «израильскому каналу» – уехать из СССР. Осенью 1974 г. он, ради своего сына, согласился уехать, но открыто – в политическую эмиграцию, а не по фальшивой мотивировке «воссоединение семей». Власти некоторое время делали вид, что готовы пойти на это, но в феврале 1975 г. в очередной (в пятый – предпоследний) раз арестовали его. Последний раз Анатолий Марченко был осужден в 1981 г. на десять лет лагерей строгого режима и пять лет ссылки, он погиб в Чистопольской тюрьме 8 декабря 1986 г. – за 15 дней до возвращения Сахарова из горьковской ссылки.

Этот парадокс эпохи, когда диссидентам любой национальности предлагался выбор: Восток – Запад, то есть или лагерь, или эмиграция по «родственному», пусть и фиктивному, приглашению из Израиля, стал рутинной практикой властей после совместного письма в ЦК КПСС за подписью А. А. Громыко и Ю. В. Андропова от 10 июня 1968 г. – в годовщину окончания Шестидневной войны, то есть ровно через год после разрыва отношений с Израилем (дипотношения СССР с Израилем были восстановлены только в декабре 1991 г. – за восемь дней до распада СССР).

В указанном Письме предлагалось «возобновить в текущем году выезд советских граждан на постоянное жительство в Израиль (в пределах количества до 1500 человек). Разрешать выезд лицам преклонного возраста, не имеющим высшего или специального образования. К вопросу о квоте на выезд лиц еврейской национальности в последующие годы можно было бы вернуться позже», что, согласно этому документу, среди прочего «позволит освободиться от националистически настроенных лиц и религиозных фанатиков, оказывающих вредное влияние на свое окружение. Комитет госбезопасности сможет продолжить использование этого канала и в оперативных целях… АНДРОПОВ ГРОМЫКО 10 июня 1968 г. № 1365-А, № 5/4-1251» (подлинник письма хранится в РГАНИ). Тогда же по этому письму было принято Постановление ЦК КПСС «О возобновлении выезда советских граждан на постоянное жительство в Израиль».

В то же время сокрушительная победа Израиля в Шестидневной войне, 5–10 июня 1967 г., вызвала подъем национального самосознания советских евреев. С 1969 по 1975 г., когда ворота Советского Союза начали приоткрываться, в Израиль прибыло около ста тысяч репатриантов из СССР. Не меньшее, а может быть, и большее число эмигрантов по израильскому приглашению направились в США или Европу.

Сахаров:

«В наиболее массовой еврейской эмиграции есть свои острые проблемы. Власти держат руку “на клапане” и по желанию, в зависимости от политической конъюнктуры, то отпускают его, то резко уменьшают число выдаваемых разрешений. Никаких отраженных в законе гарантий индивидуальных прав не существует. Все так же “в отказе” многие евреи, некоторые из них еще с начала 70-х годов. Еще хуже положение желающих эмигрировать немцев и тем более желающих эмигрировать по причинам, не связанным с национальностью. Проблема немецкой эмиграции возникла очень давно, еще в 20-х годах, и все еще далека от удовлетворительного решения. Впервые я столкнулся с ней в конце 1970 или в начале 1971 года…

* * *

В сентябре 1971 года я написал первый из своих основных документов “О свободе выбора страны проживания”. Я направил его Верховному Совету СССР… Ответа я, конечно, не получил. Свобода выбора страны проживания необыкновенно важна. От ее наличия или отсутствия во многом зависит общий уровень соблюдения прав человека в стране, как гражданских, так и политических, международное доверие и безопасность».

БА:

Далее АДС излагает ныне (но не в СССР полвека назад) самоочевидные вещи, нашедшие отражение и в Конституции РФ: «2. Каждый может свободно выезжать за пределы Российской Федерации. Гражданин Российской Федерации имеет право беспрепятственно возвращаться в Российскую Федерацию» (ст. 27, ч. 2).

Сахаров:

«В сентябре (1972 г.) Люся поехала на очередное свидание к Эдику Кузнецову. Вскоре она вернулась ни с чем. Свидание было, как это то и дело происходит в лагерях и тюрьмах, отменено… За время ее отсутствия произошла беда – арестовали нашего друга Юру Шихановича…

Я считаю Юру Шихановича одним из самых “чистых образцов” диссидента “классического типа” – того, о котором я рассказывал в одной из предыдущих глав. Он много занят помощью политзаключенным и их семьям, у него находится время для переписки с десятками людей, для поездок в места ссылок (тут он часто выполняет роль носильщика тяжелейших рюкзаков; так они ездили в 1971 году вместе с Люсей к Вайлю, а сейчас он помогает уже самой Люсе в ее поездках ко мне). Юра очень не любит заочных голословных осуждений людей – на что многие у нас так скоры, всегда требует точных доказательств, а если их нет, то настаивает исходить из “презумпции невиновности”. Есть у него и маленькая “странность” – скрупулезная требовательность в соблюдении “диссидентских” дней рождения. Очень человечная, по-моему. Юра часто выступает в роли диссидентского кинокульторга – на редкость квалифицированного. Даже здесь, в Горьком, мы с Люсей смотрели фильмы по его рекомендации (последний раз – “Не стреляйте в белых лебедей” – горькая лента об исчезновении не так даже русской природы, как русского народа).

За несколько месяцев до ареста он подобрал на улице белого бездомного песика. Джин очень к нему привязался. После ареста Шихановича фотография его с Джином обошла всю мировую прессу.

Кто-то позвонил, что у Шихановича обыск. Мы с Таней схватили такси и поехали. Рема в это время лежал в больнице. В квартиру нас не пустили. Гебисты уже выносили мешки с изъятой литературой (в основном, как всегда, совершенно произвольно; в том числе все, что было в доме на иностранных языках). Вскоре вывели и самого Юру, подчеркнуто спокойного. Таня успела поцеловать его через руки гебистов, а Юра сказать: “Ну, пока!”; его посадили в машину – черную “Волгу” со снятым номером (зачем такие хитрости?..). Джин с отчаянным лаем бежал несколько кварталов (угадал собачьим сердцем недоброе), затем понурый вернулся и забился в угол.

После ареста Ю. Шихановича мы с Люсей написали так называемое поручительство и отослали его в прокуратуру[60]… Почти полгода мы не имели никакой реакции на наше заявление. Затем я получил повестку к следователю Шихановича Галкину в здание КГБ на Малой Лубянке (только я, Люся не была упомянута). Мы пошли, конечно, вдвоем, и по внутреннему телефону из бюро пропусков я сказал Галкину, что, так как заявление было от двоих, мы должны быть вызваны для ответа тоже вдвоем. Но Галкин ссылался на техническую невозможность оформить второй пропуск и отказывался перенести встречу. В конце концов я пошел один. Нас интересовал результат. Галкин принял меня в своем кабинете и сразу сказал, что наше поручительство не может быть принято, т. к. мы не являемся лицами, пользующимися доверием (что требуется кодексом). В доказательство он стал демонстрировать через стол, не давая мне в руки, журнал “Грани” (издательства “Посев”), в котором напечатаны мои заявления и статьи. Спорить было бесполезно. Такова была моя первая официальная встреча с КГБ. Когда мы вернулись, я позвонил корреспонденту “Нью-Йорк таймс” Хедрику Смиту и попросил его прийти. Вскоре в крупнейшей американской газете появилась статья на эту тему. Эта, а также другие публикации, заявления друзей Шиханови-ча, в том числе Люсины и мои интервью о Юре, несомненно способствовали привлечению внимания к его судьбе. В частности, очень большую активность проявили коллеги Шихановича – французские математики.

Шихановича КГБ пыталось пустить по психиатрическому варианту. Но в условиях общественного внимания власти не решились на его осуществление в полной мере – Шиханович был направлен “для лечения” в больницу общего, а не специального типа: фактически это была форма изоляции, лечения к нему не применяли. В 1974 году он был освобожден. Мне иногда кажется, что некоторую роль в этой истории сыграла и фотография с собачкой, по которой можно было провести заочную психиатрическую экспертизу».

«Люся – моя жена»

Сахаров:

«Весь этот год мы с Люсей становились все ближе друг к другу, мучились от невысказанности наших чувств… Наконец, 24 августа мы сказали друг другу о них… Мы с Люсей прошли на кухню, и она поставила пластинку с концертом Альбинони. Великая музыка, глубокое внутреннее потрясение, которое я переживал, – все это слилось вместе, и я заплакал. Может, это был один из самых счастливых моментов в моей жизни. Начиналась жизнь, каждый год которой, как мы говорим между собой, надо засчитывать за три. После августа 1971 года наши с Люсей жизненные пути слились, дальше о них можно рассказывать вместе…»

Елена Боннэр (из книги «Кефир надо греть. История любви, рассказанная Еленой Боннэр Юрию Росту» [20]), разговор происходит в квартире 68 на улице Чкалова (ныне Земляной Вал):

«…У меня здесь на кухне около этого шкафа была полка и стоял проигрыватель. Я стала обед готовить и поставила первое, что там стояло. Это был Альбинони, и вот Андрей здесь сидел и вдруг начал плакать. Вроде знакомый, вроде незнакомый – я не понимала этого. В общем, я потушила свои эти самые бра, закрыла дверь и ушла. Прошло, наверно, полчаса, если не больше, потом он пришел в ту комнату, в первую и говорит: Люся, а мы обедать будем? Я говорю: ну, пойду сейчас доделаю. И сказала неожиданное ему – что? И жизнь, и слезы, и обед? И испугалась, что немного кощунственно, а он рассмеялся, и всякое напряжение прошло, по-моему, уже навсегда.

Что дальше было? Вот мы пообедали, я маму покормила, она не вставала. Потом мы пошли гулять, и я Андрею показала одно из своих любимых мест. Это место – церковь на горке, за высоткой, ты, может быть, ее знаешь. Там заднее крыльцо выходит на набережную. Высоко там, далеко видно. И вот мы на этих ступеньках уселись, и кругом валялись какие-то бумажки. Я взяла и начала их поджигать, маленький костерочек, и вот тут мы заметили, что за нами следят. Видимо, они решили, что мы разговаривали тайно и жгу я какие-то реальные бумаги. Из-за забора Котельников все время выглядывал то один человек, то другой. Это первый раз мы заметили слежку за нами двумя. А вот костерок очень их взбудоражил…

Андрей приходил, был приходящий довольно долго. К вечеру где-то Андрей приезжал сюда, ночевал здесь, в пять-шесть утра я его провожала домой: он считал, что он должен был в школу Диму отправить. В шесть часов я в халате выходила проводить его, потом мы заметили: из окон нашего дома за этой странной парой – за нами – наблюдают. Но тут было еще одно, чисто эстетическое наслаждение: утром в хорошую погоду с моста на рассвете безумно красиво выглядит Андроников монастырь. Он становится каким-то розовым. Просто каждое утро как какой-то подарок сказочный».

Сахаров:

«В октябре 1971 года мы с Люсей приняли решение пожениться. У Люси были серьезные сомнения. Она боялась, что официальная регистрация нашего брака поставит под удар ее детей. Но я настоял на своем. Относительно ее сомнений я полагал, что сохранение состояния неоформленного брака еще опасней. Кто из нас был прав – сказать трудно, “контрольного эксперимента” в таких вещах не бывает. Удары по Тане, а потом по Алеше – последовали…

Официальная регистрация в ЗАГСе состоялась 7 января 1972 года. За два дня до этого был суд над Буковским.

* * *

Суд над Владимиром Буковским был 5 января в Люблино – там же, где суд над А. Красновым-Левитиным. Но на этот раз никакой кудрявый гебист не встречал меня…

Позже мы узнали от родных Буковского некоторые подробности происходившего в зале суда. Судья спросил одного из свидетелей, офицера-таможенника, бывшего в прошлом приятелем Буковского:

– Вы коммунист, пытались ли вы как-то переубедить обвиняемого, повлиять на него?

– Да, конечно.

– Что же вы ему сказали?

– Я сказал – стену лбом не прошибешь.

Буковский сказал в последнем слове:

– Я сожалею, что за 14 месяцев, которые я был на свободе, я успел сделать так мало. Но я горжусь тем, что я сделал.

Приговор – 7 лет заключения и 5 лет ссылки.

* * *

Вечером в день нашего бракосочетания мы с Люсей вылетели в Киев, на этот раз чтобы встретиться с известным писателем Виктором Некрасовым[61](автором одной из лучших книг о войне “В окопах Сталинграда”) – мы узнали, что у него была переписка с главным психиатром СССР проф. Снежневским (автором сомнительной, по мнению некоторых, теории вялотекущей шизофрении – но тут я не могу иметь обоснованного мнения) по делу Буковского. Мы надеялись, что эти письма будут полезны для кампании в его защиту. Такое начало нашей официальной семейной жизни, быть может, символично. И дальше много лет подряд сотни общественных дел почти каждый день заставляли нас куда-то спешить, сидеть до 4-х ночи за машинкой, с кем-то спорить до хрипоты. Но не это сделало нашу жизнь трудной, даже трагичной.

Некрасов встретил нас радушно, и мы сразу прониклись взаимной симпатией. Он поводил нас по горячо любимому им Киеву. В другую прогулку в тот же день Люся показала мне дом, где жили герои булга-ковской “Белой гвардии” (и пьесы “Дни Турбиных”). Показала она и ту щель между домами, куда Николка Турбин прятал оружие. К сожалению, Некрасов не смог отдать нам писем Снежневского – переписка носила личный характер, и он не считал себя вправе сделать это.

Кроме милых хозяина дома и его жены, мы в этот день познакомились с Семеном Глузманом – автором анонимной заочной психиатрической экспертизы П. Г. Григоренко. Вечером того же дня он провожал нас на поезд. Впечатление какой-то особенной чистоты, готовности к добрым делам было у нас с Люсей общим. Он в это время еще работал психиатром городской скорой помощи, но тучи уже сгущались над его головой (мы тогда не могли этого подозревать). В мае Глузман был арестован и осужден на 7 лет лагерей и 3 года ссылки. В лагере он не мог не участвовать в общей суровой борьбе п/з за их права, за человеческое достоинство – голодовки, карцеры, другие репрессии следовали одна за другой. Глузман вместе с Буковским написал интересную статью, которую им удалось передать на волю, – “Пособие по психиатрии для инакомыслящих”. С мая 1979 г. Семен Глузман – в ссылке в Тюменской области. Люся навестила его тогда (а после нее Лиза – невеста Алеши, чем не замедлила воспользоваться “Неделя”). Он сильно возмужал, стал более суровым, мужественно-строгим, решительным. Но что-то главное в нем осталось».

Александр Галич, песни в электричке

БА:

Елена Георгиевна Боннэр хорошо знала и классическую русскую, и новую советскую поэзию, а множество стихов могла прочесть наизусть. Тогда как Сахаров в этом плане «жил» в основном в XIX в., начиная с Пушкина, перед которым он преклонялся и которого знал в совершенстве. А с советской поэзией его познакомила Елена Боннэр. Но Андрей Дмитриевич был хороший ученик. И после возвращения из ссылки в декабре 1986 г. в ответ на вопрос журналиста: «Когда Вам вернут правительственные награды?» – он, не задумываясь, ответил строчкой погибшего на фронте Михаила Кульчицкого: «Не до ордена, / Была бы Родина / С ежедневными Бородино».

Сахаров пишет, что «Люся еще в детстве и юности была близка к писательскому миру. Я писал о Всеволоде Багрицком, сыгравшем большую роль в ее жизни. В 60-е годы у нее возобновились отношения с поэтами и писателями». Уже в 1971 г. она познакомила Сахарова с Булатом Окуджавой, Давидом Самойловым, Владимиром Максимовым. Наиболее близкие дружеские отношения сложились у Андрея Дмитриевича с Александром Галичем.

Сахаров:

«В январе 1972 года был исключен из Союза писателей Александр Галич, и вскоре мы с Люсей пришли к нему домой; для меня это было началом большой и глубокой дружбы, а для Люси – восстановление старой, ведь она знала его еще до войны во время участия Севы Багрицкого в работе над пьесой “Город на заре”; правда, Саша был тогда сильно “старшим”. В домашней обстановке в Галиче открывались какие-то “дополнительные”, скрытые от постороннего взгляда черты его личности – он становился гораздо мягче, проще, в какие-то моменты казался даже растерянным, несчастным. Но все время его не покидала свойственная ему благородная элегантность…

Мы много раз бывали у него; после отъезда Галича за границу (в июне 1974 г.) нам очень не хватало возможности заехать иногда в эту ставшую такой близкой квартиру у метро “Аэропорт”. Бывал он и у нас, чаще всего – на семейных праздниках, всегда охотно и помногу пел свои песни, без которых нельзя себе представить наше время.

Помню, как однажды он на секунду замешкался, не зная, с чего начать, и Юра Шиханович (голосом, который у него становится в таких случаях несколько скрипучим) попросил спеть “По рисунку палешанина… кто-то выткал на ковре Александра Полежаева[62]в белой бурке на коне…”. Саша тронул струны гитары и запел:

…едут трое, сам в середочке, два жандарма по бокам.

Его удивительный голос заполнил маленькую комнату Руфи Григорьевны, где мы все сидели. Сместились временные рамки, смешались судьбы людей, такие различные и такие похожие в своей трагичности (Александра Пушкина, Александра Грибоедова, Александра Полежаева и Александра Галича). Вскоре был арестован Юра Шиханович. Александр Галич летом 1974 года эмигрировал, а еще через три года – его не стало. “Столетие – пустяк”.

Спел он в тот раз и свои, звучащие как завещание «А бойтесь единственно только того, кто скажет: “Я знаю, как надо!”», «Не зови – Я и так приду!», «Когда я вернусь…».

Последний раз я слышал голос Саши в “нобелевскую ночь” в октябре 1975 года. Сквозь помехи и ночные трески международных телефонных линий прорвался его теплый, низкий голос:

– Андрей, дорогой, мы все тут безмерно счастливы, собрались у Володи (Максимова), пьем за твое и Люсино здоровье. Это огромное счастье для всех нас…»

Владимир Лумельский (кибернетик, знакомый Е. Г. Боннэр и А. Д. Сахарова в течение многих лет, [19], с. 377, 380):

«Другая картинка, ранние 1970-е, у Люси и АД: маленькая компания, пьем чай. Кто-то просит Александра Галича спеть, он легко соглашается. “Саша, давай на кухне, там уютнее”, говорит Люся. У Галича гитары с собой нет, но гитара есть у соседей Сахаровых. И тут я узнаю, что великий бард Галич не может сам себе настроить гитару. Вспоминают про меня, и в моем послужном списке появляется завидная строка – я настраивал гитару самому Галичу. В небольшой кухне десяток человек размещается с трудом. Да кому это важно – Галич поет. “Облака плывут, облака…” Память о таких посиделках на кухне у Сахаровых наплывает пластами. А как нежеланный побочный эффект – мне трудно слушать песни Галича и Окуджавы в неавторском исполнении…

* * *

Как нередко в Подмосковье, вечера в Жуковке бывали чудесные. Пили чай. Сын АД Дима уходил гулять с дочерьми Ростроповичей, с соседней дачи. Часов в девять с дачи слышалось оперное контральто Галины Вишневской, “Девочки, пора домой”. Обратно в Москву обычно возвращались поздно вечером в воскресенье, когда вагоны электрички уже пустели. В пути пели. В электричке почему-то тянуло на геройско-советские песни. “Шел отряд по берегу, шел издалека, шел под красным знаменем командир полка…” “Уходили комсомольцы на гражданскую войну…” “Вьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза…” Тут на меня был спрос – я таких песен знал множество. Люся обычно не пела; слушала, улыбалась. АД очень нравилось петь…»

1972 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Январь – март. Сахаров пишет обращения к Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. Брежневу, Председателю СМ СССР А. Косыгину, председателю Президиума ВС СССР Н. Подгорному, Генеральному прокурору СССР Р. Руденко, министру МВД Н. Щелокову в защиту В. Файнберга, В. Борисова, В. Буковского.

21 апреля. Подписывает обращение Комитета прав человека в Президиум ВС СССР «О восстановлении прав насильственно переселенных народностей и этнических групп».

4 мая. Составляет обращения в Верховный Совет СССР «Об отмене смертной казни» и «Об амнистии политзаключенным», до осени собирает подписи под ними.

26 мая. Ю. Андропов отправляет «справку о поведении академика Сахарова А. Д. и других участников Комитета прав человека в последнее время» и полученное оперативным путем обращение Сахарова в ВС СССР (об амнистии политзаключенных и отмене смертной казни).

30 мая. Члены Политбюро «вкруговую» изучают справку Андропова о поведении академика Сахарова и его обращениях в ВС СССР.

Июнь. На Западе опубликованы «Памятная записка» и «Послесловие» А. Д. Сахарова.

26 июня. Ю. Андропов информирует: «…западная пропаганда все шире использует в антисоветских целях всякого рода письма и трактаты академика Сахарова А. Д. Его антиобщественные действия объективно все более смыкаются с подрывной деятельностью идеологических центров противника. Возникает необходимость публичного реагирования на действия Сахарова».

27 июня. Информация Андропова рассылается членам Политбюро ЦК КПСС, кандидатам в члены Политбюро ЦК КПСС и секретарям ЦК КПСС.

5 июля. Ю. Андропов отправляет в Политбюро проект постановления ЦК КПСС: поручить Отделу пропаганды и Отделу науки и учебных заведений ЦК КПСС с участием КГБ подготовить и опубликовать в журнале «Коммунист» статью, раскрывающую идейно ошибочные взгляды Сахарова и антиобщественный характер его действий.

10 июля. Ю. Андропов информирует: «Сахаров активизирует свою антиобщественную деятельность. Это выражается прежде всего в сборе им подписей под обращениями с предложениями об амнистии и отмене смертной казни…» КГБ рекомендует: поручить Президиуму АН СССР принять меры по оказанию на Сахарова соответствующего воздействия и созданию нетерпимой обстановки среди ученых к его поступкам.

11 июля. Члены Политбюро изучают информацию Андропова.

12 июля. Совет ЦК рассматривает предложение Андропова и принимает решение: «…выступать со статьей сочтено в настоящее время нецелесообразным».

7 сентября. Заместитель председателя КГБ Цинев информирует о попытке демонстрации протеста (50 человек) у посольства Ливана против террористической акции, совершенной 5 сентября в Мюнхене экстремистской палестинской организацией. «Среди задержанных оказался академик Сахаров».

26 октября. Сахаров едет в Ногинск на суд над астрофизиком К. Любарским, подписывает телеграмму в его защиту на имя Генерального прокурора СССР и Генерального секретаря ООН. В тот же день дает у себя дома первое интервью иностранному корреспонденту – Дж. Аксельбанку.

9 ноября. Пишет открытое обращение в защиту политзаключенного, психиатра С. Глузмана.

5 декабря. Участвует в демонстрации у памятника Пушкину.

Ю. Андропов информирует о «провокационной вылазке группы антиобщественных элементов» 5 декабря на Пушкинской площади, в которой участвовали академик Сахаров с женой.

Глава 17. 1973 год (январь – сентябрь)

Первые публичные осуждения, интервью Улле Стенхольму, предупреждение в Генпрокуратуре и первая пресс-конференция. Первая кампания травли, «в Нарым» почему-то не сослали

Первые публичные осуждения, интервью Улле Стенхольму, предупреждение в Генпрокуратуре и первая пресс-конференция

Сахаров:

«В феврале 1973 года в “Литературной газете” появилась статья ее главного редактора Александра Чаковского. Статья разбирала мою работу пятилетней давности – “Размышления о прогрессе…”. Известно, что, хотя на первой странице “Литературной газеты” стоит, что это орган Союза советских писателей, фактически она часто используется как рупор ЦК КПСС, а сам Чаковский, говорят, пользуется доверием Брежнева и даже якобы – один из авторов его “Воспоминаний”. В своей статье Чаковский характеризовал меня как наивного и тщеславного человека, “кокетливо размахивающего оливковой ветвью” и пропагандирующего утопические и поэтому вредные идеи так называемой конвергенции. Общий тон статьи – скорее снисходительный к моему невежеству в общественных вопросах, чем “клеймящий”. Занялся, дескать, не своим делом и напутал в простых вещах. Таким образом, “заговор молчания” по отношению ко мне был прерван. Почему это было сделано именно тогда, в 1973 году, не знаю».

1973 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Январь. Сахаров избран членом Международного консультативного комитета Лиги прав человека. Пишет письмо (вместе с Е. Г. Боннэр) Председателю КГБ СССР Ю. Андропову в защиту арестованного математика Ю. Шихановича.

14 февраля. «Литературная газета» публикует статью главного редактора А. Чаковского «Что же дальше», представляя в снисходительном тоне как невежественную в общественных вопросах работу Сахарова 1968 г. «Размышления о прогрессе…».

18 февраля. Ю. Андропов информирует: «…впервые в советской прессе упоминается имя академика Сахарова как человека, занимающего антиобщественной деятельностью».

КГБ рекомендует: «…целесообразно исключить впредь упоминание имени Сахарова в официальных публикациях советской прессы».

21 февраля. ЦК КПСС соглашается с мнением Андропова.

Сахаров:

Март. Подписывает открытое письмо в ЮНЕСКО «О присоединении СССР к Всемирной конвенции по авторскому праву».

Май – июнь. Пишет открытые письма в защиту политзаключенных (А. Амальрика, Л. Убожко, Е. Левич, В. Борисова, Л. Плюща) и телеграмму в защиту Ф. Руппеля, желающего репатриироваться с семьей в ФРГ.

Сахаров:

«2 июля 1973 года я дал свое второе интервью для иностранной прессы. Оно оказалось очень важным – как по существу, т. к. касалось принципиальных вопросов, так и по своему воздействию. Интервью получило широкое распространение, вызвало острую реакцию КГБ и оказало большое влияние на мою судьбу. Это интервью я дал корреспонденту шведского радио и телевидения Улле Стенхольму… Улле сел на кровать напротив меня (а я в кресло), достал магнитофон и поднес микрофон к моему рту.

– Что вы думаете о..?

Интервью началось. Вопросы касались общей оценки природы советского строя, возможностей его изменения, возможного влияния на это диссидентов, отношения к ним властей, положения с правами человека. Я впервые говорил перед микрофоном на общие темы, это было трудно, но в то же время отсутствие боязни впасть в самоповторение расковывало меня. Мне кажется, интервью получилось. Через неделю оно было передано зарубежными радиостанциями и в течение следующих двух недель неоднократно повторялось. А потом грянул гром!

Вновь была использована “Литературная газета”. В ней появилась статья ее обозревателя Юрия Корнилова (сотрудника АПН – агентства печати “Новости” – опять-таки якобы независимого, а на самом деле одного из главных орудий КГБ). В этой статье особенно резко осуждалась (без точного цитирования, так что было не совсем ясно, о чем идет речь) моя характеристика построенного в СССР общества как государственного капитализма с предельной партийно-государственной монополией в области экономики, идеологии и культуры. Острота реакции показывала, что я “попал в точку”».

БА:

О реакции московской научной общественности на Сахарова в условиях, когда его имя все чаще и чаще звучало по «вражеским голосам». Ниже письмо Е. Г. Боннэр в период, когда я готовил книгу о моем отце [11].

Елена Боннэр (из письма Борису Альтшулеру 18 января 2009 г.):

«Дорогой Боря! Мне мало что есть написать о твоем отце. Я ведь только присутствовала, настоящего общения с ним у меня не было. Получится пересказ того, что говорил Андрей, да еще неточный, потому что точности время смывает, как вода. Но я очень хорошо помню знакомство с Львом Владимировичем и с твоей мамой Марией Парфеньевной[63].

Было начало лета 1973 года. В Москве шел очередной международный кинофестиваль. Андрей купил билеты на какие-то просмотры в Дом ученых. Наши места оказались рядом со Львом Владимировичем и твоей мамой. Андрей был явно обрадован таким соседством, и, как мне показалось, твои родители тоже. На каждом просмотре обычно демонстрировали два фильма. В антракте, который между двумя фильмами длился минут двадцать, а может и больше, мы вчетвером вышли на улицу, чтобы продышаться, – в зале было очень душно. А я сразу заторопилась на улицу, чтобы покурить. В маленьком садике перед входом в Дом ученых было тесно, но вокруг нашей четверки образовалось некоторое пустое пространство, как будто был невидимый, но явно очерченный круг, куда нельзя ступать, хотя некоторые люди, явно знакомые Андрею, не входя в круг, слегка кивали – то ли здоровались, то ли случайно трясли головой. Неестественность этого движения как-то четко обозначалась на фоне очень благожелательного разговора твоих папы и мамы с Андреем. Почему все эти давно знакомые с Андреем люди так себя вели? Ведь еще не было вызова Андрея к Малярову. Соответственно, не было его (Андрея) пресс-конференции, обвинительного письма в его адрес сорока академиков и последующей газетной анти-сахаровской травли, отраженной в сборнике “Pro et contra”.

Лев Владимирович в декабре того же 1973 года посетил нас в академической больнице. А потом был долгий перерыв, когда я с ним не встречалась. А после нашего возвращения из Горьковской ссылки было несколько вечеров на нашей кухне, долгое чаепитие с чем-нибудь вкусным специально мной приготовленным. Немножко по Блоку “Авось и распарит кручину, хлебнувшая чаю душа”. Правда кручины уже не было. Даже наоборот – мерещились какие-то светлые дали – как будто мы все стали чуток Маниловыми. И время стало двигаться с иной скоростью, как бы толкая нас к неоправданной эйфории.

Но горьковская семилетняя без месяца изолированность с января 1980 по конец декабря 1986 года – она навсегда сохранилась. Как сохранилось в памяти, что в каждый мой приезд в Москву (они были возможны до апреля 1984 года – до моего задержания в Горьком и суда) среди тех, кто встречал или провожал меня, помогал с почтой, покупками еды и книг и регулярно писал письма Андрею, всегда был ты, Боря. И мне во время этих “блоковских” чаепитий всегда хотелось, но я почему-то не решилась, поблагодарить Льва Владимировича за тебя. И эта моя записка – не воспоминания. Это благодарность! Благодарность за то, что ты один из тех, кто в то время житейски как бы буднично был с нами, также как Литинские-Кага-новы, Галя Евтушенко, Копелевы-Грабари, Бэла Коваль, Юра Шиха-нович, Наташа Гессе, Маша Подъяпольская, трагически рано ушедший из жизни Андрей Малишевский, Шинберги. И внешне вроде в поведении вас всех нет ничего, о чем стоит говорить, – повседневность. Но в той нашей жизни такая “повседневность”, это особые черты души и нравственности. Есть такой с советских времен словесный штамп “солдаты невидимого фронта”. Вы и были такими солдатами. С риском для себя, для своей семьи. С нами. За нас. Были тем воздухом (не нарочно, но опять получается по Блоку), тем воздухом, которым можно было дышать. И который я при каждом возвращении в Горький, в Щербинки привозила Андрею».

Сахаров:

«16 августа я отправился по повестке к Малярову, заместителю Генерального прокурора СССР, в Прокуратуру СССР (Пушкинская, 15; мне потом придется еще два раза оказаться в этом здании). Я поехал на академической машине; Люся сопровождала меня и, волнуясь, ждала, пока я разговаривал. Когда я вышел, живой и здоровый, не арестованный, она попросила меня ничего ей не говорить, а приехав домой, сразу, по памяти, записать весь разговор. Это был хороший совет. Моя запись была опубликована в “Нью-Йорк таймс” (с иллюстрацией, изображающей рубку голов) и, по-видимому, в некоторых других зарубежных изданиях. Я решил также сделать в ответ на предъявленные мне обвинения большую пресс-конференцию; одной из ее целей было показать, что я не собираюсь ничего менять в своих действиях, которые считаю правильными и нужными, – в том числе буду продолжать встречаться с иностранными корреспондентами: Маляров пытался запугать меня, что это может якобы рассматриваться как нарушение принципов сохранения государственной тайны. Я хотел также продолжить ту линию, которую я начал в интервью Стенхольму, – освещение общих вопросов и защиту репрессированных.

Это была моя первая пресс-конференция – она привлекла большое внимание. На конференцию в нашу маленькую комнату пришло около 30 человек – корреспонденты всех западных агентств и многих крупных газет, большинство я видел впервые, все с блокнотиками и магнитофонами, многие также с фотоаппаратами. Я начал пресс-конференцию с того, что зачитал заранее подготовленное заявление о вызове к Малярову и моем отношении к этому вызову и раздал корреспондентам это заявление и запись беседы. Потом я отвечал на вопросы. Их было много. Я отвечал на редкость для меня легко и свободно и, как мне кажется, довольно удачно. (Большей частью “устный жанр” очень плохо удается мне.) Главными вопросами были: как я отношусь к разрядке; как я оцениваю перспективы движения инакомыслящих и перспективы демократических изменений в СССР; как я оцениваю последние репрессии инакомыслящих. Говоря о разрядке, я сказал, что очень высоко ценю разрядку, т. к. она уменьшает опасность военной катастрофы, но, вступая в эти новые и более сложные отношения с СССР, Запад должен проявлять осторожность, единство и твердость. СССР – закрытое, тоталитарное общество, “страна под маской”, как я сымпровизировал, и его действия могут быть неожиданными и чрезвычайно опасными. Запад должен избегать действий, которые привели бы к получению СССР военного превосходства.

Запад должен также планомерно добиваться уменьшения закрытости советского общества. Только при выполнении этих условий разрядка будет способствовать международной безопасности. Отвечая на другие вопросы, я, насколько помню, подчеркнул антипрагматический характер движения инакомыслящих и большую консервативность, устойчивость советской системы, в которой мало оснований ждать быстрых изменений (во всяком случае, я, в разных вариантах, проводил эти мысли на многих пресс-конференциях в последующие годы). Как только я объявил, что пресс-конференция закончена, корреспонденты, почти не прощаясь, бегом сплошным потоком устремились вниз по лестнице к машинам – они торопились первыми попасть к телетайпам и телефонам. Уже через два часа все западные радиостанции передавали сообщения своих московских корреспондентов о пресс-конференции Сахарова. На другой день более подробные сообщения были в газетах и вновь передавались по радио. Из всех моих пресс-конференций эта, первая, вероятно, получила наибольший отклик».

БА:

Несколько цитат Сахарова на пресс-конференции 21 августа:

«Разрядка напряженности без демократизации, примирение, в ходе которого Запад примет правила игры Востока, были бы очень опасны и совершенно не решили бы стоящих перед миром проблем…

Если Советский Союз освободится от проблем, которые он сам не в состоянии решить, он сможет сконцентрироваться на накоплении силы, в результате чего разоруженный мир окажется перед мощью советского неконтролируемого бюрократического аппарата…

Разрядка напряженности без всяких условий, принимая советские правила игры, очень нежелательна. Таким образом культивируется и поощряется замкнутость страны, где все скрыто от посторонних глаз…

Никому не желательно иметь такого соседа, особенно вооруженного до зубов…

Это могло бы привести к заражению всего мира тем злом, которое гложет Советский Союз» ([21], с. 93, 97).

(В статье «Сахаров о себе», написанной в декабре того же 1973 г., АДС говорит: «Я не являюсь противником разрядки…» – и подробно объясняет, какую разрядку он не считает «ложной».)

Эти, поистине взрывоподобные, заявления Сахаров сделал в ответ на угрозы, предъявленные ему 16 августа заместителем Генерального прокурора СССР. Власти не понимали, что с Сахаровым нельзя говорить на языке угроз. Каждый раз, когда я перечитываю эти немыслимые в то время слова Сахарова, вспоминаются строки из «Василия Теркина» А. Твардовского: «Сила силе доказала, сила силе не ровня. Есть металл – сильней металла, есть огонь – страшней огня». Да Сахаров был сильней, что отражают и рассекреченные документы Политбюро и КГБ (см. ниже).

По поводу цитированных выше заявлений Сахарова, произнесенных открыто не где-нибудь за рубежом, а в Москве, Я. Б. Зельдович тогда говорил моему отцу: «Это нарушение закона сохранения энергии», «Сахаров – говорящая лошадь, но не могут же все лошади говорить». А коллега Сахарова по Отделу теоретической физики ФИАНа Д. А. Киржниц в воспоминаниях о Сахарове («Грани таланта» [22], с. 163) сравнивает такие его заявления с подвигом русского летчика-испытателя Константина Арцеулова[64], который в 1916 г., поставив на карту собственную жизнь, первым в истории авиации сознательно свалил свой самолет в смертельный штопор, благополучно вышел из него и тем самым продемонстрировал правильность своих чисто интуитивных представлений о механизме выхода из штопора, что спасло жизнь множеству летчиков (лишь через десяток лет ученые-аэродинамики обосновали эту методику Арцеулова).

Первая кампания травли, «в Нарым» почему-то не сослали

БА:

Реакция на «штопор» Сахарова последовала незамедлительно: 24 и 27 августа – в коммунистических французской и австрийской «Юманите» и «Фольксштимме», а 29 августа – знаменитым письмом сорока советских академиков ([21], с. 104). И затем бешеной травлей в советских СМИ: каждый день газеты публиковали возмущенные заявления ученых, рабочих, хлеборобов, композиторов и музыковедов, педагогов, кинематографистов, художников о Сахарове, который за его клевету «заслуживает всеобщего презрения» и т. п.

4 сентября 1973 г. – вторник, первый после летнего перерыва семинар Отдела теоретической физики. Я в ФИАНе тогда не работал, но еженедельные семинары посещал. И после семинара спросил Андрея Дмитриевича, чувствует ли он как-то эту бешеную кампанию в прессе. Он ответил, что если не читать газет, то никак не чувствует. Тогда я ему задал, может быть, совсем глупый вопрос: «Почему Вас не убьют? Могли бы устроить автомобильную аварию, как Михоэлсу, мир пошумел бы недельку и быстро забыл. Ведь наверняка наверх поступают такие предложения “окончательного решения” проблемы Сахарова. Кто заступается?» Насчет «заступается» АД возражать не стал, а ответил как всегда мудро: «Мы не должны об этом думать. Наше дело настаивать на открытости, демократизации, соблюдении прав человека. И результаты, возможно, последуют». Не исключаю, что Сахаров уже тогда понимал, что чудо перестройки конца 1980-х может случиться в любой момент, что к этому уже тогда – в 1973 г. на властном Олимпе СССР были серьезные предпосылки.

Но это догадки, а вот факты. Сахаров пишет в «Воспоминаниях»: «Кампания писем в прессе внезапно прекратилась 8 или 9 сентября». Да, я тогда каждый день покупал множество газет, изучал материалы этой кампании. И хорошо помню, что утром 9 сентября, купив газеты, к своему удивлению, не нашел ни одного материала о Сахарове. А в главной газете СССР «Правде» на первой странице жирным шрифтом короткое сообщение: «Вчера Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев вернулся в Москву после отдыха в Ялте». И еще примерно через неделю в партийных организациях по всему СССР стали зачитывать закрытый доклад «О Сахарове», составленный в исключительно примирительном тоне. Говорилось, что Сахаров очень много сделал для нашей страны, для укрепления ее обороноспособности, что да, он может ошибаться, но с ним надо работать.

1973 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

16 августа. Документ ЦК КПСС: «Сахаров вызван на беседу с 1-м зам. Ген. прокурора СССР М. П. Маляровым по поводу данного им интервью шведскому корреспонденту».

21 августа. Ю. Андропов и Генеральный прокурор СССР Р. Руденко подробно информируют о содержании беседы первого заместителя Генерального прокурора СССР М. Малярова с академиком Сахаровым, проходившей в присутствии работника КГБ.

21 августа. Сахаров устраивает первую пресс-конференцию для западных журналистов об идейных принципах сближения Запада и Востока.

6–9 сентября. Сахаров дает три интервью западным журналистам и устраивает пресс-конференции по поводу кампании травли в советской прессе.

9 сентября. Заместитель председателя КГБ В. Чебриков информирует: «8 сентября с.г. в 15.00 квартиру Сахарова А. Д. посетили четырнадцать корреспондентов, представляющих различные органы буржуазной печати западных государств…»

14–20 сентября. Сахаров пишет письмо Конгрессу США в защиту политзаключенного литовца С. Кудирки* и в поддержку поправки Джексона, которую рассматривает как попытку «защитить право на эмиграцию граждан в странах, вступающих в новые и более дружественные отношения с Соединенными Штатами».

Обращается (совместно с Галичем и Максимовым) к Чилийскому правительству в защиту поэта Пабло Неруды.

Пишет заявление в поддержку искусствоведа Е. Барабанова.

17 сентября. Заседание Политбюро ЦК КПСС. По вопросу «о Сахарове и Солженицыне» принято решение поручить комиссии (Суслов, Косыгин, Шелепин, Келдыш, Кузнецов, Чебриков, Руденко) подготовить и внести в ЦК КПСС предложения по вопросу о пресечении их действий. Разрешить комиссии принимать оперативные меры в соответствии с высказанными предложениями: освещать в печати, проводить беседы, изолировать Сахарова («сослать в Сибирское отделение АН СССР, еще лучше – в Нарым»).

24 сентября. Первый заместитель главного редактора «Известий» Н. Полянов направляет в ЦК КПСС справку о характере откликов, поступивших в редакцию газеты в связи с сообщениями советской печати о позиции и поведении Сахарова и Солженицына. «Со времени начала публикации писем трудящихся… (с 3 по 24 сентября) газета получила 14.959 писем. Из них вопросу о позиции и поведении Сахарова и Солженицына посвящено 809 писем, 402 из этих писем носят негативный, порой – антисоветский характер»[65].

Информация Н. Полянова поступила в ЦК КПСС и прочитана членами Политбюро.

28 сентября. Генеральный прокурор СССР Р. Руденко и заместитель председателя КГБ В. Чебриков представляют (Косыгину А. Н.) записку в ЦК КПСС «по делу Сахарова и Солженицына».

Рекомендуются меры «по пресечению враждебной деятельности Сахарова»: 1) вызов для беседы в АН СССР; 2) если беседа не даст положительных результатов, вызвать в Прокуратуру СССР на беседу с Руденко; 3) уволить из ФИАНа; 4) если после этого будет продолжать враждебную деятельность, вторично вызвать в Прокуратуру и объявить о привлечении к уголовной ответственности по статье 190-1 УК РСФСР. Расследование уголовного дела поручить Прокуратуре СССР и провести в ускоренном порядке, рассмотреть дело в Верховном Суде РСФСР. Мерой наказания избрать ссылку в режимный город. Суд должен войти с предложением в Президиум ВС СССР о лишении звания трижды Героя Социалистического труда и правительственных наград, а в СМ СССР о лишении Ленинской и Государственной премий; 5) лишить также звания академика АН СССР, но «не сейчас, а несколько позднее, когда будут осуществлены меры по государственной линии». Отделам ЦК КПСС подготовить информацию для руководства социалистических стран. Поручить ТАСС, АПН и Гостелерадиокомитету подготовить необходимые материалы, показывающие политическое лицо Сахарова и Солженицына.

28 сентября. Проект Постановления ЦК КПСС «К вопросу о Сахарове и Солженицыне»: согласиться с предложениями, изложенными в записке членов комиссии (Косыгина, Суслова, Шелепина, Кузнецова, Келдыша, Чебрикова и Руденко)[66].

Октябрь. Сахаров подписывает письмо Комитета прав человека в защиту С. Глузмана и В. Буковского, письма Председателю Верховного суда СССР Л. Смирнову в защиту Ю. Шихановича и Преседателю КГБ Ю. Андропову с предложением поручительства за арестованного В. Хаустова, министру МВД Щелокову в защиту крымского татарина М. Чабанова.

11 октября. Дает интервью ливанскому корреспонденту по поводу войны Египта и Сирии против Израиля.

21 октября. Визит двух арабов из организации «Черный сентябрь». Угрожая расправой, они требуют от Сахарова дезавуировать заявление от 11 октября.

Ноябрь. Сахаров присутствует на кассационном суде А. Амальрика. Пишет открытое письмо Председателю КГБ Ю. Андропову по поводу преследований своей жены Е. Боннэр.

Встречается с некоторыми зарубежными участниками проходившего в Москве Всемирного конгресса миролюбивых сил по их просьбе.

10 ноября. Заседание Политбюро ЦК КПСС. Принято постановление по вопросу «О выдвижении кандидатуры Николаевой-Терешковой В. В. на премию ООН в области прав человека»: поручить МИД СССР дать указание Представительству СССР при ООН провести соответствующую работу в ООН с целью обеспечить присуждение премии В. В. Николаевой-Терешковой и не допустить рассмотрения кандидатуры Сахарова[67].

4 декабря. Частная организация «Дом Свободы» (США) объявляет о присуждении премии за 1973 г. 15 деятелям из СССР, в том числе А. Сахарову.

5 декабря. Сахаров участвует в традиционной демонстрации в День Конституции у памятника Пушкину.

В Нью-Йорке проходит церемония вручения А. Сахарову премии Международной лиги прав человека при ООН (Сахарова представляет американский физик Г. Фешбах).

7 декабря. Заместитель председателя КГБ Цвигун информирует о молчаливой демонстрации протеста «группы антиобщественных элементов в количестве 19 человек (акад. Сахаров, Ходорович… и др.)» и о принятых КГБ мерах.

Информация поступила в ЦК КПСС. Секретари ЦК КПСС (?) ознакомлены.

30 декабря. Ю. Андропов информирует о присуждении Сахарову ежегодной премии Международной лиги защиты прав человека.

* Сахаров:

«История Кудирки такова. Он был моряком (на торговом или рыболовном судне, не помню). В 1970 году он, во время заграничного плавания, бежал с судна, перепрыгнув во время стоянки на палубу американского корабля береговой охраны, но был выдан. Капитан советского судна обманул американского командира, сказав, что Кудирка что-то украл. Кудирку тут же на глазах американцев избили, потом судили (по статье «Измена Родине», приговорен к десяти годам строго режима, освобожден в 1974 г. – БА). Ложь советских представителей за рубежом – обычная вещь, но западные люди то и дело попадаются на эту удочку. Прямая и наглая ложь не укладывается в их сознании.

Когда Кудирку в 1974 году неожиданно позвали к начальнику тюрьмы и освободили, он очень боялся, что это какой-то трюк, что его убьют по дороге. Ни с кем не повидавшись в Москве, он прямо приехал к матери в литовскую деревню. Но вскоре и мать, и он сам уехали за рубеж, в США. Большая заслуга в этом и в самом освобождении Кудирки принадлежит Сергею Ковалеву. Удалось доказать, что Симас Кудирка имеет право на американское гражданство, так как мать Симаса родилась в США.

Сереже пришлось в этом деле приложить немало усилий – несколько раз он был в американском консульстве, а ведь у нас каждое такое посещение рядовым гражданином рассматривается чуть ли не как измена родине и чревато серьезными последствиями. Дважды после посещений консульства Ковалев был задержан и обыскан».

Сахаров:

«Трудно объяснить людям, верящим в безоговорочные преимущества нашего строя, чем опасна закрытость общества, почему нужно добиваться соблюдения гражданских прав, свободы убеждений и информационного обмена, свободы выбора страны проживания… Для того, чтобы осознавать недостаточность провозглашаемых нашими руководителями лозунгов мира (даже искренне, как я лично думаю[68]), – нужно иметь некую глобальную и историческую перспективу, которая приобретается людьми лишь постепенно. Мои выступления, как мне кажется, способствуют развитию плюралистического, общемирового подхода в этих кардинальных вопросах и поэтому не мешают, а помогают делу сохранения мира. Хотел бы я на это надеяться!

Я решил, что на газетную кампанию необходимо как-то ответить, и 5 сентября, вскоре после возвращения в Москву, опубликовал письмо (передал его иностранным корреспондентам, и уже на другой день оно было на радио):

“Газетная кампания по поводу моих недавних интервью использует в качестве основного аргумента обвинение в том, что я якобы выступаю против разрядки международной напряженности, чуть ли не за войну. Это бессовестная спекуляция на антивоенных чувствах народа, перенесшего величайшие страдания во второй мировой войне, потерявшего миллионы своих сыновей и дочерей. Это сознательное искажение моей позиции…” ([21], с. 134).

8 и 9 сентября я дал еще две пресс-конференции. На них я передал и разъяснил свое заявление от 5 сентября, мою позицию вообще и много говорил о психиатрических репрессиях, о злоупотреблении галоперидолом и другими нейролептиками (в связи с сообщениями из Ленинградской, Днепропетровской, Казанской, Орловской и других психбольниц). Именно тогда я впервые выдвинул предложение к Международному Красному Кресту – требовать разрешения инспектировать советские лагеря и тюрьмы и, в особенности, специальные психиатрические больницы.

Газетная кампания вызвала очень сильное общественное противодействие – и в СССР, и за рубежом».

Глава 18. 1973 год (октябрь – декабрь)

Поправка Джексона – Вэника, война Судного дня, визит «Черного сентября» и глубинные причины внимания Сахарова к Ближнему Востоку; «Третья мировая война на Новый год» и ГлавПУР СА и ВМФ. «Дневник» Кузнецова, вызовы Елены Боннэр в КГБ и следователь Сыщиков; больница АН СССР и «Сахаров о себе»

Поправка Джексона – Вэника; война Судного дня, визит «Черного сентября» и глубинные причины внимания Сахарова к Ближнему Востоку. «Третья мировая война на Новый год» и ГлавПУР СА и ВМФ

Сахаров:

«В сентябре или в конце августа (не помню точной даты) я написал письмо Конгрессу США в поддержку поправки Джексона. Это одно из моих немногих обращений к законодательным и правительственным органам иностранных государств. Я уже писал о том принципиальном значении, которое, по моему мнению, имеет свобода выбора страны проживания. Сенатор Джексон, предлагая свою поправку в поддержку права на эмиграцию, назвал это право “первым среди равных” – так как наличие или отсутствие его сильнейшим образом влияет на реализацию всех других гражданских и экономических прав граждан. Эта мысль кажется мне верной (повторяю, что необходимо говорить о праве на свободный выбор страны проживания, закрепленном в законодательстве и подтверждаемом практикой). Письмо о поправке Джексона было одним из самых известных и наиболее действенных моих выступлений. Не случайно Киссинджер в своей книге “Четыре года в Белом доме” упоминает мое имя только в связи с этим письмом – по тону довольно неодобрительно; он, видимо, считает, что поправка Джексона повредила разрядке; на самом деле она сделала основы разрядки более здоровыми, хотя и в недостаточной степени! Советская пропаганда без конца упрекает меня за это письмо, как за призыв к иностранному правительству о вмешательстве во внутренние дела нашей страны. По этому поводу необходимо сказать следующее. Во-первых, свобода выбора страны проживания признана СССР во многих его международных обязательствах, в частности в Пактах о правах ООН, ратифицированных СССР и приобретших силу закона, и в Хельсинкском акте. Таким образом, поправка Джексона касается вопроса выполнения СССР его международных обязательств в вопросе, имеющем первостепенное международное (а не только внутреннее) значение – для открытости общества, для международного доверия. Если СССР выполняет свои международные обязательства – вопрос отпадает сам собой. Какое же это вмешательство во внутренние дела СССР? И, во-вторых, речь идет об американском законе о торговле. Мне кажется, что это их внутреннее дело, с кем торговать, на каких условиях, кому давать кредиты. Так что, во всяком случае, опять же это не вмешательство во внутренние дела СССР. А что я, не будучи гражданином США, писал Конгрессу – это мое право, а право Конгресса – прислушаться или не прислушаться к моим словам».

БА:

В 1972 г. конгрессмены Генри Джексон и Чарльз Вэник предложили принять поправку к Закону о торговле США, запрещающую предоставлять режим наибольшего благоприятствования в торговле, предоставлять государственные кредиты и прочее тем странам, которые «отказывают своим гражданам в праве на свободную эмиграцию». Непосредственной причиной этой законодательной инициативы стали введенные в СССР ограничений для эмигрантов в Израиль, но содержание поправки было шире, и касалась она не только СССР, но и многих других стран «с нерыночной экономикой».

Судьба этой поправки – это длившийся два года настоящий политический триллер, в котором принципы соблюдения прав человека столкнулись с тем, что Сергей Ковалев брезгливо припечатывает формулой Бисмарка «реальная политика» (“real politics” – политика, исходящая из сугубо прагматических, а не моральных соображений). Активными противниками поправки Джексона – Вэника были как руководство СССР, для которого она была очевидно дискриминационной, так и Администрация США в лице президентов Ричарда Никсона, сменившего его после импичмента (в августе 1974 г.) Джеральда Форда и их общего советника по национальной безопасности США Генри Киссинджера. За поправку – обе палаты Конгресса США.

Сахаров активно выступал в поддержку этой поправки. В конце концов гуманизм победил циничных прагматиков, и в январе 1975 г. поправка была принята, что стало одним из тех мощных «способов убеждения», с которыми не могла не считаться гигантская и не желающая никаких перемен советская бюрократическая машина.

Лев Альтшулер («Рядом с Сахаровым» в книге [5]):

«В декабре 1973 г., когда Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна были в академической больнице, я их там навестил. Разговор, в частности, зашел о поправке Джексона. Я напомнил, что после подавления революции 1905 г. Максим Горький ездил по разным странам и призывал не давать кредиты царскому правительству. Андрей Дмитриевич улыбнулся. “Люся, – сказал он, – оказывается, Максим Горький был за поправку Джексона”».

Сахаров: «6 октября на Ближнем Востоке началась так называемая война “Судного дня” – в день еврейского праздника войска Египта и Сирии внезапно напали на Израиль, пытаясь взять реванш за поражение в 1967 году. Первоначально им удалось потеснить израильскую армию, но израильтянам, ценой существенных потерь, удалось овладеть инициативой, переправиться через Суэцкий канал; в конце октября израильские танковые части неудержимо двигались к Каиру и Дамаску, а Киссинджер начал свою “челночную” дипломатию.

Еще в первые дни войны я выступил с заявлением, в котором призывал к мирному решению ближневосточного конфликта. Через несколько дней ко мне пришел некто, назвавшийся корреспондентом бейрутской газеты. Он задал мне несколько вопросов по проблемам Ближнего Востока. Я попросил его зайти через несколько часов. Вечером того же дня я ответил (хотя он не вызвал моего расположения) перед микрофоном на его вопросы, включая несколько новых, неожиданных для меня, добавленных по ходу интервью. (Эти вопросы были в какой-то степени провокационными, во всяком случае более острыми, чем заданные раньше.)

Еще через несколько дней, в воскресенье утром 21 октября, в квартиру неожиданно позвонили два человека, по виду арабы. Хотя их поведение показалось мне чем-то необычным, я впустил их в квартиру (задвижки или цепочки у нас не было) и провел их в нашу комнату. Туда же прошла из кухни Люся. Кроме нас в квартире был Алеша. Руфь Григорьевна находилась у Тани – она поехала проведать своего первого правнука, которому в то время еще не было даже месяца (он родился 24 сентября, роды были с задержкой и очень тяжелыми, сопровождались большими волнениями). Один из пришедших был без пальто, он сел на кровать рядом с Люсей, я сидел напротив на стуле; второй, низкий и коренастый, в пальто, не снимая его, расположился между нами в кресле, слегка сбоку, напротив телефона. В дальнейшем говорил только высокий (правильно по-русски, но с заметным акцентом), низкий не произнес ни слова. Люся в начале разговора спросила высокого, где он так научился говорить по-русски; он ответил:

– Я учился в Университете имени Лумумбы.

Вероятно, он сказал правду. Высокий сказал:

– Вы опубликовали заявление, наносящее ущерб делу арабов. Мы из организации “Черный сентябрь”, известно ли Вам это название?

– Да, известно.

– Вы должны сейчас же написать заявление, в котором Вы признаете свою некомпетентность в делах Ближнего Востока, дезавуировать свое заявление от 11 октября.

Я минуту помедлил с ответом. В это время Люся потянулась за зажигалкой, лежавшей рядом с телефоном, чтобы закурить. Но она не успела ее взять, как низкий посетитель каким-то мгновенным кошачьим прыжком бросился ей наперерез и преградил путь к телефону. Я сказал:

– Я не буду ничего писать и подписывать в условиях давления.

– Вы раскаетесь в этом.

В какой-то момент, вероятно вначале, до “ультиматума”, я сказал:

– Я стремлюсь защищать справедливые, компромиссные решения (подразумевалось – также и в ближневосточном конфликте). Вам должно быть известно, что я защищаю права на возвращение на родину крымских татар, применяющих в своей борьбе легальные, мирные методы.

Высокий возразил:

– Нас не интересуют внутренние дела вашей страны. Поругана наша Родина-мать! Вы понимаете меня? Честь матери! (Он сказал это с надрывом в голосе.) Мы боремся за ее честь, и никто не должен становиться у нас поперек дороги!

Люся спросила:

– Что вы можете с нами сделать – убить? Так убить нас и без вас уже многие угрожают.

– Да, убить. Но мы можем не только убить, но и сделать что-то похуже. У вас есть дети, внук.

(Как я уже сказал, внуку было тогда меньше месяца; никакой прессе мы о его рождении не сообщали.) Во время разговора в комнату вошел Алеша и сел рядом с Люсей, с противоположной стороны от высокого. Люся все время удерживала его колено, боясь, чтобы он не полез в драку, защищать нас, по своей горячности и смелости. Позже Алеша сказал, что под пальто низкорослый что-то прятал, как ему показалось – пистолет. Действительно, он все время закрывал правую руку полой пальто.

В это время кто-то подошел к двери и позвонил (вскоре стало известно, что это были Подъяпольские – Гриша и его жена Маша – и Таня Ходорович). Посетители заволновались, велели нам молчать и на всякий случай перейти в другую, более далекую от двери комнату. Там высокий продолжал свои угрозы:

– “Черный сентябрь” действует без предупреждения. Для вас мы сделали исключение. Но второго предупреждения не будет.

Скомандовав нам:

– Не выходить за нами из комнаты!

Они вдруг мгновенно исчезли из комнаты, бесшумно выскользнув через входную дверь. Мы бросились к телефону, но позвонить оказалось невозможно – уходя, посетители каким-то орудием (кинжалом или ножом) перерезали провод.

Минут через десять квартира наполнилась людьми – вернулись Таня Ходорович и Подъяпольские; оказывается, они слышали голоса через дверь и, когда никто не открыл на их звонок, решили, что у нас обыск, и пошли позвонить из автомата Руфи Григорьевне, Тане и Реме и тем из наших друзей, кому смогли дозвониться. Руфь Григорьевна вместе с Ремой и Таней примчались через 20 минут; Таня при этом держала на руках маленького Мотеньку (Матвея). Вскоре приехали и другие (Твердохлебов, услышав, что у нас был “Черный сентябрь”, воскликнул: – А я думал, “Красный октябрь”!).

Было неприятно сидеть с вооруженными террористами и слушать их угрозы. Но самым неприятным в этом визите было упоминание детей и внука. По-видимому, наши посетители действительно были арабы-палестинцы, быть может даже из “Черного сентября”. Но, несомненно, все их действия проходили под строжайшим контролем и, вероятно, по инициативе КГБ – хотя, возможно, они об этом не знали (они все время чего-то боялись). Я немедленно сообщил об этом визите иностранным корреспондентам и через несколько часов сделал заявление в милицию, не возлагая на него, впрочем, никаких надежд…

Угрозы убийства детей и внуков, которые мы впервые услышали от палестинцев (подлинных или нет) в октябре 1973 года, в последующие годы неоднократно повторялись».

БА:

Через два дня, во вторник, после семинара в ФИАНе теоретики обступили Сахарова и стали расспрашивать про случившееся в воскресенье (о самом факте уже все слышали по «голосам»). Андрей Дмитриевич рассказал подробно – примерно то, что написал потом в «Воспоминаниях» (см. выше). Помню, что один из физиков спросил: «Андрей Дмитриевич, как Вы думаете, если этих “арабских террористов” хорошо помыть, не побелеют ли они?» – «Думаю, что побелеют», – ответил Сахаров.

Спрашивается, почему Сахаров посчитал необходимым выступить с призывом к мирному разрешению ближневосточного конфликта? Какое это имеет отношение к правам человека или к стратегической ядерной безопасности? Оказывается, имеет. Этот локальный конфликт имел прямое отношение к главному вопросу, волновавшему Сахарова, да и всех нас тоже он должен волновать, – вопросу о выживании человечества. Достаточно напомнить, что 24 октября, когда танки Израиля шли на Каир и Дамаск, была объявлена повышенная готовность семи дивизий советских воздушно-десантных войск, а в ответ Президент США Ричард Никсон объявил готовность № 1 всех стратегических ядерных сил США – по всему миру. После того, как израильские войска прекратили наступление, эти чрезвычайные меры были отменены.

Но и после окончания военных действий на Ближнем Востоке военно-политическая ситуация осени 1973 г. оставалась угрожающей. В то время основными поставщиками нефти для США и Европы были арабские страны. А 17 октября, в разгар войны Судного дня, эти страны объявили нефтяное эмбарго – прекратили поставки нефти в США и Европу. Что для руководства СССР стало блестящим подтверждением правильности долгосрочной советской ближневосточной политики, направленной на создание «нефтяной зависимости стран Запада».

Сахаров о заседании в Кремле за 18 лет до описываемых событий:

«Перед одним из заседаний Президиума (другое название для Политбюро ЦК КПСС в 1952–1966 гг.), на которых я присутствовал в 1955 году, я стал свидетелем примечательного высказывания. Нас, работников объекта и министерства, приглашенных на заседание Президиума, долго не впускали в зал заседаний. Вышел Горкин (кажется, это был он; тут я немного боюсь за свою память):

“У вас просят извинения за задержку. Заканчивается обсуждение сообщения Шепилова, который только что вернулся из поездки в Египет. Вопрос чрезвычайно важный. Обсуждается решительное изменение принципов нашей политики на Ближнем Востоке. Отныне мы будем поддерживать арабских националистов. Цель дальнего прицела – разрушение сложившихся отношений арабов с Европой и США, создание “нефтяного кризиса” – все это создаст в Европе трудности и поставит ее в зависимость от нас”.

Пересказывая эти слова через четверть века (в начале 1980-х, когда писались «Воспоминания»), я могу неточно передать отдельные выражения. Но я ручаюсь за общий смысл того, что мне, тогда еще вполне “своему”, довелось услышать. Мне кажется, что это заявление – очень важное свидетельство о глубинных “нефтяных” корнях трагических событий на Ближнем Востоке с тех пор и до наших дней».

БА:

Тогда, осенью 1973 г., все наши газеты были заполнены сообщениями о бензиновой панике в США и Западной Европе (так и было, помню сообщение об озверевшем в многочасовой очереди на заправку американском водителе, который, разогнав свою машину, врезался в эту очередь, повредив много других автомобилей), о нехватке горючего даже для частей НАТО в Европе (во что не очень верилось, но так писали – значит, был на это высокий начальственный заказ). В начале ноября покупаю армейскую газету «Красная звезда», в номере на первой странице крупно фотография учений, подпись: «Группа советских войск в Германии. Танки форсируют водную преграду». Представил, что это Эльба[69], что объявляют всеобщую мобилизацию, бррр… Пошел в библиотеку, убедился, что регулярные газетные публикации подобных «наступательных» европейских фотографий начались где-то во второй половине октября. А 17 ноября армейская газета сообщает о посещении Группы советских войск в Германии министром обороны СССР А. А. Гречко в сопровождении начальника Главного политуправления Советской армии и Военно-морского флота (ГлавПУР СА и ВМФ) А. А. Епишева. (Через семь лет, летом 1980-го, Епишев напишет в «Правде», что ни пяди афганской земли мы врагу не отдадим, будем защищать ее, как свою собственную.)

Об Алексее Алексеевиче Епишеве (1908–1985) следует сказать особо. Возможно, это как-то проясняет, почему столь опасна была «ложная разрядка», почему была реальна угроза ресталинизации.

В течение 23 лет (1962–1985 гг.) Начальником ГлавПУР СА и ВМФ, имевшего статус «Военного отдела» ЦК КПСС и осуществлявшего партийный контроль над армией, был генерал армии А. А. Епишев, о котором в БСЭ (третье издание) написано: «Епишев А. А… с 1951 по 1953 г. заместитель Министра государственной безопасности…» Вот такая «связь времен». Человек сталинско-бериевской команды – два года при Хрущеве и потом при Генеральных секретарях Брежневе – Андропове – Черненко возглавлял ГлавПУР и определял идеологию в армии.

Из «Википедии»: «А. А. Епишев сыграл исключительную роль в полном подчинении Вооруженных Сил интересам руководства КПСС. Имел полную власть в армии, поскольку не подчинялся даже Министру обороны СССР (ГлавПУР являлся одновременно и отделом ЦК КПСС, все назначения в ГлавПУРе производились исключительно по линии ЦК КПСС). Сторонник самых догматических и ортодоксальных взглядов, категорический противник упоминания о репрессиях, о культе личности, о неудачных операциях периода Великой Отечественной войны. Он говорил: “Кому нужна ваша правда, если она мешает нам жить?” Жестко и активно выступал против “неправильных” произведений в литературе и искусстве. Даже если авторам удавалось добиться разрешения на выпуск не нравившегося Епишеву фильма или книги, он запрещал их пропаганду и демонстрацию в армии».

Мы практически ничего не знаем о реальной расстановке сил и влияний в те годы в Кремле «под ковром» (не знаем мы этого про Кремль и сегодня). Но есть немало авторитетных указаний, заставляющих предположить, что блок «Военный отдел» ЦК КПСС (ГлавПУР СА и ВМФ), «Отдел оборонной промышленности» ЦК КПСС, особо секретная «Военно-промышленная комиссия Совета Министров СССР» (см. главу 8, пункт «Советский военно-промышленный комплекс») в значительной мере был автономным «государством в государстве», не подотчетным даже лидеру СССР – Генсеку ЦК КПСС. И можно предположить, что для этого блока Сахаров – в его диссидентский период после 1968 г. – был внутренним врагом номер один. Во всяком случае, уже в перестройку, через три года после того, как Горбачев вернул Сахарова из ссылки, в ноябре и декабре 1989 г. в органе Министерства обороны СССР «Военно-исторический журнал» были опубликованы статьи, повторяющие всю ту грязь и клевету про Сахарова, какой были полны массовые советские СМИ в предыдущие пять-десять лет. И в начале 1990 г., уже после смерти Сахарова, статьи эти были удостоены Премии Министерства обороны СССР.

Но вернемся к событиям конца 1973 г. Итак, 6 октября 1973 г. внезапная атака арабских соседей Израиля показала, как начинаются войны, продемонстрировала некомпетентность американских и израильских стратегов. А если даже евреи так бездарно просчитались в праздник Йом-Кипур, то можно ли рассчитывать на бдительность «гнилого Запада», особенно в дни веселого Рождества?

Все это сложилось с сообщениями о «нехватке горючего даже для частей НАТО в Европе». В результате я написал статью «Третья мировая война на Новый год» – о возможном «броске до Ла-Манша» накануне нового 1974 г., об угрозе «финляндизации Европы» и расширении социалистического лагеря до Атлантического океана.

* * *

Первый вариант друзья жестоко раскритиковали. Переделал с учетом замечаний и предложений. Учел публиковавшиеся в СССР данные о диспаритете обычных вооруженных сил ОВД (Организация Варшавского договора) и НАТО: в Центральной Европе у нас в два раза больше танков, самолетов, артиллерии. Отметил преимущества неожиданной атаки, когда обороняющаяся сторона будет вынуждена, если решится на это, применять тактическое ядерное оружие уже на своей территории, с колоссальным ущербом для своего населения. Да и хватит ли у них времени для развертывания этих тактических ядерных сил, если с применением обычных вооружений дело может быть сделано за несколько дней? При этом эскалация «локального» конфликта в Европе до применения стратегических ядерных арсеналов исключена по причине того самого «равновесия страха», «гарантированного взаимного уничтожения».

Еще более подчеркнул уникальность исторического момента – нефтяной кризис Запада с нехваткой горючего даже для армий НАТО (дал ссылки на эти публикации в советских СМИ). Получилось логично. Подписал «В. Голованов. Москва». Затем опять машинка – «оружие пролетариата», – и в декабре статья была заброшена в Самиздат. Принес я ее Андрею Дмитриевичу с Еленой Георгиевной. Они в это время были в больнице Академии наук. Туда я и пришел. Прочитав, Сахаров сказал, что не верит в возможность такого самоубийственного безумия, но если есть хотя бы один шанс из ста, что такое может случиться, то это очень страшно. Он добавил: «Брежнев очень серый, чтобы предпринять столь решительное действие». На это я возразил (письменно, конечно; А. Д. и Е. Г. говорили вслух, отбирая максимально нейтральные слова), что именно по причине «серости» Брежнев, возможно, не контролирует ситуацию и его могут поставить перед фактом. Не исключено, что так и сделали в 1968 г., когда армия вторглась в Чехословакию.

Статью они себе оставили, сказали, что есть кому передать. О дальнейшей ее судьбе я почти ничего не знаю. Однако по некоторым публикациям в советской прессе конца декабря 1973 г. можно было заключить, что статья за рубежом замечена. Например, газеты, конечно в насмешливом тоне, сообщили, что командующий силами НАТО в Европе заявил, что горючего у них более чем достаточно, и даже продемонстрировал это, совершив на вертолете дальний, по соседствующим европейским странам, инспекционный облет воинских частей НАТО. А «наступательные» публикации в «Красной звезде» к концу декабря постепенно сошли на нет.

Идея, что СССР мог сознательно начать «большую войну», относилась, по всей видимости, к разряду «безумных». Но ведь и локальный конфликт мог «перерасти». Крайнее перенапряжение сил, «перегрев реактора», отсутствие должной «защиты от дурака» (вспомним Чернобыль) привели к сильной нестабильности всей системы. Бешеная гонка вооружений, ставший самоцелью процесс подготовки к большой войне угрожали всеобщей ядерной катастрофой. (Как раз в эти годы началось развертывание мобильных ракетных комплексов «Пионер» средней дальности с разделяющимися термоядерными боеголовками, SS-20 – «гроза Европы», что многократно увеличило риск возникновения термоядерной войны, – см. об этом в главе о письме Сахарова Сиднею Дреллу 1983 г.). Сахаров хорошо понимал это положение вещей.

Понимал он и ту совершенно нетривиальную вещь, что путь к реальному смягчению международной напряженности – это защита индивидуальных прав человека, спасение конкретных людей – узников совести. Черед два года он с предельной наглядностью выразит эту мысль в его Нобелевской лекции.

«Дневник» Кузнецова, вызовы Елены Боннэр в КГБ и следователь Сыщиков, больница АН СССР и «Сахаров о себе»

Сахаров:

«В сентябре Люся сделала письменное заявление (переданное западным корреспондентам), в котором она принимала на себя ответственность за передачу на Запад “Дневника” Эдуарда Кузнецова. Она действительно передала эту рукопись. Кратко расскажу связанную с этим историю, в той мере, в которой это сейчас допустимо.

В конце декабря 1972 года, когда я был один в доме, неожиданно раздался звонок в дверь. Я открыл – на пороге стояла неизвестная мне женщина. Я впустил ее в квартиру. Она молча прошла в нашу с Люсей комнату и положила на столик небольшой сверток, величиной с палец, тщательно зашитый в материю. Не произнеся ни слова, женщина тут же ушла. В свертке находилась рукопись знаменитого впоследствии “Дневника” Кузнецова и сопроводительное письмо автора, в котором он вверял Люсе судьбу своего произведения. Кузнецов писал “Дневник” в лагере, тщательно скрывая его от надзирателей и вообще посторонних глаз, пряча от многочисленных обысков. Написан был “Дневник”, как и многие другие выходящие из лагерей материалы, мельчайшим почерком, на тонких листках папиросной бумаги, скрученных в трубочку. Писать и хранить рукопись в лагере было необыкновенно трудно и опасно – это был настоящий подвиг, но и не легче было вынести ее из зоны на волю. Тут участвовало много людей, называть их всех я не могу. Один из них, как стало впоследствии известно КГБ, был заключенный – украинец Петр Рубан. КГБ жестоко отомстил ему – я рассказываю об этом в одной из следующих глав[70]. Мелкие буквы рукописи можно было разобрать лишь в очень сильную лупу, да и то человеку с более здоровыми, чем у нас, глазами. Люся попросила одного из знакомых расшифровать рукопись и вернуть ей, естественно рассчитывая, что круг людей, которым станет об этом известно, будет минимальным; к сожалению, это условие оказалось нарушенным, что повлекло за собой тяжелые последствия.

Получив расшифрованную рукопись, Люся сама передала ее на Запад. Летом 1973 года “Дневник” был опубликован, вначале на итальянском, а потом на русском и многих иностранных языках, и привлек к себе большое внимание содержащейся в нем потрясающей фактической информацией и талантом автора. В качестве приложения к “Дневнику”, как я уже писал, приведена запись процесса над ленинградскими “самолетчиками”, составленная Люсей в декабре 1970 года. Люся сделала свое заявление, чтобы ослабить таким образом удар по другим людям, в том числе – по арестованным в 1973 году Виктору Хаустову (ранее осужденному вместе с Буковским за демонстрацию в защиту Гинзбурга – Галанскова, до второго ареста – рабочему телевизионного завода) и литературоведу Габриэлю Суперфину, а также по Евгению Барабанову. Барабанов пришел к нам с заявлением, в котором сообщал о том, что он передал рукопись “Дневника” на Запад и принимал на себя ответственность за это действие (по-видимому, он передал другой экземпляр расшифрованной рукописи – мы об этом не знали). До своего заявления Барабанов неоднократно вызывался в КГБ; от него, в частности, требовали показаний на Суперфина. Положение Барабанова было угрожающим. Заявления Люси и Барабанова были одновременно переданы нами в нашей квартире иностранным корреспондентам и вскоре опубликованы. Люсино заявление (но, возможно, и не только оно) повлекло за собой вызовы ее на допросы в следственный отдел КГБ (в ноябре 1973 года)…

В первых числах ноября на имя Люси пришла повестка на допрос в качестве свидетеля в Лефортово (где расположен следственный отдел КГБ; там же следственная тюрьма – следственный “изолятор” на официальном языке), согласно повестке – к следователю Губинскому. До допроса с ней вел беседу некто Соколов (как мы теперь думаем – один из начальников в том отделе КГБ, который занимается нами; мы имели потом с ним несколько встреч в Горьком). Допрашивал Люсю не Губинский, а другой следователь – подполковник Сыщиков (надо же иметь при таком деле такую фамилию…), по слухам знаменитый своим умением “раскалывать” самых упорных. Когда Люся спросила:

– А где же Губинский? Я его не вижу. – Сыщиков ответил:

– Как не видите! Это – тот молодой человек, который провожал вас в туалет.

(Может, он и врал: Губинский – известный “диссидентский” следователь.) Допрос шел по делу Хаустова и Суперфина, обвиняемых в связи с “Дневником” Кузнецова (у них были и другие обвинения). Следователь пытался добиться от Люси показаний, как она сразу поняла (знала по опыту других процессов) – любых; что бы она ни сказала, все могло бы быть использовано на суде, поскольку такой суд – просто некий бюрократический, лишенный логики спектакль. Поэтому Люся заранее решила не давать им никаких показаний. Допросы преследовали, конечно, также цель психологического давления на нее и на меня, запугивания угрозой ее ареста (мы не могли знать – реальна она была или нет).

Сыщиков действительно был примечательной фигурой, притом довольно жутковатой. Он все время “актерствовал”, непрерывно говорил, как бы обволакивая звуком своего низкого, проникающего в душу голоса:

– Доверьтесь мне, и я поведу вас, как отец родной. Будьте откровенны со мной, ведь на вас лежит ответственность за судьбу этих молодых людей, только вы можете им помочь.

(Он говорил о Хаустове и Суперфине.)»

БА:

В этом месте невозможно не вспомнить допрос «лазоревым полковником» советника Попова, доставленного в Третье отделенье за то, что «Поздравить он министра в именины / В приемный зал вошел без панталон» (А. К. Толстой, «Сон Попова», 1873 г.):

«Но, юный друг, для набожных сердец

К отверженным не может быть презренья,

И я хочу вам быть второй отец,

Хочу вам дать для жизни наставленье.

Заблудших так приводим мы овец

Со дна трущоб на чистый путь спасенья.

Откройтесь мне, равно как на духу:

Что привело вас к этому греху?

Конечно, вы пришли к нему не сами,

Характер ваш невинен, чист и прям!

Я помню, как дитей за мотыльками

Порхали вы средь кашки по лугам!

Нет, юный друг, вы ложными друзьями

Завлечены! Откройте же их нам!

Кто вольнодумцы? Всех их назовите

И собственную участь облегчите!»

Далее в ответ на «наивное» заявление Попова, что «панталон-то не надел я сам! И чем бы там меня вы ни пугали – Другие мне, клянусь, не помогали!», последовало:

«Не мудрствуйте, надменный санкюлот!

Свою вину не умножайте ложью!

Сообщников и гнусный ваш комплот

Повергните к отечества подножью!

Когда б вы знали, что теперь вас ждет,

Вас проняло бы ужасом и дрожью!

Но дружбу вы чтоб ведали мою,

Одуматься я время вам даю!

Здесь, на столе, смотрите, вам готово

Достаточно бумаги и чернил:

Пишите же – не то, даю вам слово:

Чрез полчаса вас изо всех мы сил…»

Тут ужас вдруг такой объял Попова,

Что страшную он подлость совершил:

Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)

Имен невинных многие десятки!»

Сахаров:

«Но Сыщиков широко использовал также крик, угрозы и был при этом подлинно страшен. Люся решила отвечать только на анкетные вопросы, но на пятом или шестом своем ответе она вдруг почувствовала, что уже вступила в допрос по существу, и после этого на все вопросы, независимо от их содержания, отвечала:

– На заданный вами вопрос я отвечать отказываюсь.

Так что когда Сыщиков в конце первого допроса спросил:

– Правда ли, что ваши друзья называют вас Люся? – она по уже принятой ею тактике ответила своей стандартной фразой. Это вызвало приступ ярости Сыщикова.

– Я немедленно вызову конвой. Вы издеваетесь надо мной.

В дальнейшем такие приступы ярости повторялись все чаще (один из них, когда Люся спросила: Сыщиков – это ваша фамилия или псевдоним?).

На протяжении двух недель Сыщиков вызывал Люсю почти каждый день. Я сопровождал ее в Лефортово и ждал внизу, в бюро пропусков, – внутрь меня не пускали. С каждым разом положение становилось все напряженнее. Начиная с третьего или четвертого допроса Сыщиков стал сажать ее на место (скамью) подследственного, думая, вероятно, оказать этим на нее дополнительное психологическое давление. Люся, с ее плохим зрением, не видела при этом на большом расстоянии лица следователя, странно и жутко растягивающегося при крике – так что ей стало даже несколько легче. Наконец после шестого или седьмого допроса Люся отказалась взять повестку на следующий допрос, выдержав при этом очередной сеанс крика и угроз, – это был своеобразный психологический поединок. После этого повестки стали приносить на дом, но Люся отказывалась их принимать. Наконец, встретив посыльного с разносной книгой на лестнице, я взял у него повестку, сказав, что не передам жене – она больна; беру на себя, что она больше не пойдет, и хотел записать это в книгу. Но посыльный тут же убежал. Люся сердилась на меня за то, что я взял повестку. Но поток повесток на этом прекратился. Угроза, нависшая над Люсей, однако, все еще могла быть серьезной. (В эти дни нам, в частности, стало известно, что в распоряжении КГБ имеются показания о роли Люси в передаче за рубеж “Дневника” Кузнецова.)»

БА:

Виктор Хаустов был арестован 17 января 1973 г., 6 марта 1974 г. приговорен по статье 70 к четырем годам заключения и двум годам ссылки.

Габриэль Суперфин арестован в июле 1973 г., в мае 1974 г. приговорен по статье 70 к пяти годам заключения и двум годам ссылки.

Евгений Барабанов (автор «Открытого письма» 1973 г. с протестом против тотального контроля власти над судьбой отечественной культуры), по счастью, арестован не был.

Но возникает вопрос, почему КГБ СССР было бессильно против Сахарова, почему его сказанных у лифта курьеру нескольких слов «она больна; беру на себя, она больше не пойдет» было достаточно, чтобы Елену Боннэр больше на допросы не вызывали и вообще это ее дело (с передачей на Запад «Дневника» Кузнецова) замяли? Детальный ответ на этот вопрос – задача для будущих историков, но уже сейчас на основании большого опыта и рассекреченных документов (далеко не всех) можно с уверенностью сказать, что вопросы судьбы Сахарова, его ближайшего окружения, а также ставших известными на Западе диссидентов и еврейских отказников решались в центральном аппарате КГБ СССР, подчиненном непосредственно Председателю КГБ СССР, либо еще выше – в Политбюро ЦК КПСС, то есть на уровне «большой политики», а не в Пятом «идеологическом» управлении КГБ СССР.

Но это все верно в общем плане. А в конкретных случаях никогда не было известно, что и как там повернется, какие решения принимаются на «нижних этажах», а какие задания спускаются с «Олимпа власти». То есть риски, в том числе и самые страшные, были всегда. Сахаров пишет об этой, мягко говоря, неуютной неопределенности, непредсказуемости. О рисках говорят и «странные» гибели некоторых посетителей Сахарова или некоторых диссидентов, и убийство Константина Богатырева в 1976 г., и угрозы детям и внукам (увы, не только угрозы, – неожиданное отравление двухлетнего внука Елены Боннэр, чуть его не убившее, в августе 1975 г. перед ее первой поездкой в Италию для лечения глаз), и, конечно, аресты и сроки, сроки – но опять же не всех подряд, а как-то выборочно. Вот такая русская рулетка для каждого, кто решился встать на путь противостояния тоталитарной системе.

Сахаров:

«В декабре мы с Люсей оба легли в больницу. Мне давно советовали обследовать сердце, а Люсе совершенно необходимо было начать лечение тиреотоксикоза. Благодаря моим академическим привилегиям нас поместили вместе в отдельной палате. В общем, это было нечто вроде санатория, очень нам в этот момент нужного. Я работал, Люся правила текст и давала хорошие советы – так родилось хорошее сжатое автобиографическое предисловие “Сахаров о себе” к намеченному в США изданию моих выступлений; мне и сейчас эти несколько страниц кажутся удачными».

Из предисловия «Сахаров о себе» ([21], с. 274–289):

«Большинство моих выступлений адресованы руководителям нашего государства или имеют конкретный зарубежный адрес. Но внутренне я обращаю их ко всем людям на земле, и в особенности к людям моей страны, потому что продиктованы они заботой и тревогой о своей стране и ее народе.

Я не являюсь чистым отрицателем нашего образа жизни, признавая многое хорошее в наших людях и стране, горячо ее любя; но вынужден фиксировать внимание на негативных явлениях, так как именно о них умалчивает казенная пропаганда и так как именно они представляют собой наибольший вред и опасность. Я не являюсь противником разрядки международной напряженности, торговли, разоружения – напротив, в ряде работ я призываю именно к этому; именно в конвергенции я вижу единственный путь спасения человечества, но я считаю своим долгом указывать на все скрытые опасности ложной разрядки, разрядки-сговора или разрядки-капитуляции, и призывать к использованию всего арсенала средств, всех усилий для достижения реальной конвергенции, сопровождающейся демократизацией, демилитаризацией и социальным прогрессом».

Сахаров:

«Бывали у нас и гости. Пришел старый Люсин друг, поэт и переводчик Константин Богатырев[71], вместе с ним пришел и другой поэт, очень известный, Александр Межиров – с ним у Люси тоже было старинное знакомство. Костя рассказал, как всегда увлекаясь и жестикулируя, какой-то эпизод из своего лагерного прошлого, чем-то ассоциировавшийся с современными событиями (он был узником сталинских лагерей). Я прочитал, не помню в какой связи, нечто вроде лекции по основам квантовой механики; на склонного к хитроумным умственным построениям Межирова эта лекция произвела, кажется, впечатление. Несколько раз забегал Максимов[72]– в клетчатом костюме с иголочки, дружески улыбающийся, с искрящимися синими глазами. Он каждый раз приносил какую-то передачку – один раз диковинную копченую рыбу – и животрепещущие новости. Именно через него, как я писал, я передал в иностранные агентства исправленный текст моего заявления о моем отношении к поездке за границу[73]. Большой радостью было совместное посещение Галича, Некрасова и Копелева – сохранилась групповая фотография, сделанная в вестибюле больницы. Лев Зиновьевич Копелев, германист, писатель, критик и переводчик, человек трудной и противоречивой судьбы, необыкновенно добрый, отзывчивый и терпимый – это его жизненно-философское кредо, шумный, общительный и огромный, с большими наивными глазами – вскоре стал нашим другом. Посетили меня и фиановцы – Е. Л. Фейнберг и В. Л. Гинзбург, начальник Теоретического отдела».

БА:

В этих «Воспоминаниях», написанных в ссылке, АДС не пишет о названных выше визитах в больницу моем и моего отца, очевидно не желая нас как-то подставлять. По той же причине он не упоминает И. С. Шкловского, случайно в то же время оказавшегося в академической больнице.

Иосиф Шкловский (астрофизик, член-корреспондент АН СССР, давний знакомый А. Д. Сахарова и Е. Г. Боннэр, из статьи «Теперь другие времена» в книге [5]):

«Мне было совсем худо. Похоже на то, что я умирал. 5 ноября 1973 г. мой сын Женя привез меня в хорошо знакомую академическую больницу, что на улице Ляпунова, с обширнейшим инфарктом миокарда. Это был второй инфаркт, и он вполне мог оказаться последним.

Лежа в своей отдельной палате, я стал постепенно устанавливать контакты с внешним миром через посредство моего маленького приемника “Сони”. Я по нескольку часов в день слушал разного рода вражьи голоса. Эти голоса очень много внимания уделяли тогда личности Андрея Дмитриевича Сахарова и его супруги, давно известной мне под именем “Люся”, хотя по паспорту ее имя было Елена. Каждый день академическая чета сообщала иностранным журналистам все перипетии своих сложных отношений с властью, так что я был в курсе дела. Как-то, прослушав очередную порцию подобного рода новостей, я забылся в полудремоте. Когда я очнулся по причине какого-то шума, я понял, что я уже не на этом свете. Судите сами, что же я мог подумать другое: в пустой палате, рядом с моей койкой стояли собственной персоной академик Сахаров и его супруга! Когда до меня наконец дошло, что это не наваждение, я, естественно, обрадовался, увидев давно мне знакомую чету…

Начался новый, очень яркий этап моей больничной жизни. В спешке бегства от тов. Сыщикова супруги, подобно древним иудеям, бежавшим из плена египетского, забыли одну важную вещь. Если упомянутые евреи забыли дрожжи, то академическая чета забыла транзисторный приемник. По этой причине каждый вечер после ужина Андрей Дмитриевич либо один, либо вместе с женой приходил ко мне в палату слушать всякого рода голоса. Трогательно было смотреть на них, когда они, сидя у моей постели и слушая радио, все время держали друг друга за руки. Даже молодожены так не сидят… Забавно, конечно, было слушать с ними вместе по Би-би-си, что, мол академика Сахарова насильно доставили в больницу, и московская прогрессивная общественность этим обстоятельством серьезно обеспокоена…

Ежевечерние беседы с одним из самых замечательных людей нашего времени доставляли мне огромное наслаждение. Они дали мне очень много и позволили лучше понять моего удивительного собеседника. Мы много говорили о науке, об этике ученого, о “климате” научных исследований. Запомнил его замечательную сентенцию: “Вы, астрономы, счастливые люди: у вас еще сохранилась поэзия фактов”. Как это верно сказано! И как глубоко надо понимать дух, в сущности, далекой от его собственных интересов области знания, чтобы дать такую оценку ситуации.

Мы разговаривали, конечно, не только о науке. Как-то я спросил у Андрея: “Веришь ли ты, что можешь чего-нибудь добиться своей общественной деятельностью в этой стране?” Не раздумывая, он ответил: “Нет”. – “Так почему же ты так ведешь себя?” – “Иначе не могу!” – отрезал он. Вообще, сочетание несгибаемой твердости и какой-то детской непосредственности, доброты и даже наивности – отличительные черты его характера. Как-то я спросил у него: читал ли он когда-нибудь программу российской партии конституционных демократов (к которым давно уже прилипла унизительная кличка “кадеты”). Он ответил, что не читал. “По-моему, эта программа очень похожа на твою, а кое в чем даже ее перекрывает. Однако в условиях русской действительности ничего у этих кадетов не вышло. Вместо многочисленных обещанных ими свобод Ленин пообещал мужику землицы – результаты известны”. – “Теперь другие времена”, – кратко ответил Андрей».

Глава 19. 1974 год

Арест «Архипелага ГУЛАГ» и высылка Солженицына. «Мир через полвека» и предсказание интернета. «Мы не знаем, что с Вами хотят сделать, но Вам необходимо срочно выписаться, как сумеете, под каким угодно предлогом!», первая голодовка Сахарова и визит президента США, премия Чино дель Дука, Фонд помощи детям политзаключенных и День политзаключенного. Угрозы близким, арест Сергея Ковалева: «Дай напоследок хоть щец похлебать»

Арест «Архипелага ГУЛАГ» и высылка Солженицына

БА:

Август и осень 1973 г. также ознаменовались драматическими событиями, связанными с «Архипелагом ГУЛАГ» А. И. Солженицына. Этот великий труд Александр Исаевич закончил еще в 1968 г., тогда же добровольная помощница Солженицына Елизавета Воронянская вместе с Еленой Чуковской (дочь Л. К. Чуковской и внучка Корнея Ивановича) и первой женой Солженицына Натальей Решетовской, уединившись на даче Солженицына в Рождестве-на-Истье (Нарофоминский район Московской области), сделали окончательную перепечатку итоговой версии трех томов «Архипелага». Часть копий была заброшена за рубеж – без права публикации до особого распоряжения автора. Одна копия в течение пяти лет хранилась в потайном месте у Воронянской в Ленинграде. Летом 1973 г. КГБ вышел на след: 4 августа Воронянская была арестована, в течение пяти дней ее подвергали непрерывному «конвейерному» допросу, потом 9 августа отпустили.

Согласно докладной записке КГБ СССР в ЦК КПСС, Воронянская, прибыв домой после допроса, пыталась покончить с собой, но ее спасли, а 23 августа она все же покончила с собой. Согласно информации Солженицына и ряда исследователей, попытки самоубийства 9 августа у Воронянской не было, после пятидневного допроса в КГБ она находилась в кардиоревматическом диспансере, откуда выписалась 22 августа. А 23 августа с утра у нее дома обыск «с обдиранием обоев и взламыванием полов» (цит. Солженицына), смерть Елизаветы Денисовны наступила в тот же день в шесть часов вечера. Рукопись «Архипелага ГУЛАГ» сотрудники КГБ выкопали из земли на даче знакомого Солженицына и Воронянской Леонида Самутина под Ленинградом в ночь на 30 августа.

2 сентября Солженицын узнал о случившемся и распорядился начать печатание книги на Западе в издательстве «ИМКА-Пресс».

В последних числах декабря 1973 г. в Париже было объявлено о выходе в свет первого тома «Архипелага ГУЛАГа», который потом издавался на многих языках во многих странах. Через 36 лет, в 2009 г., «Архипелаг ГУЛАГ» был включен в федеральный компонент государственных образовательных стандартов РФ.

Но это через 36 лет. А тогда в советских СМИ началась массированная кампания очернения Солженицына как предателя родины с ярлыком «литературного власовца».

Сахаров:

«В начале января к нам неожиданно пришел приемный сын Александра Исаевича, тринадцатилетний Митя – сын Н. Светловой от первого брака. Было время утреннего завтрака, и Люся предложила ему выпить стакан чаю. Но он отказался. С первого взгляда меня поразила какая-то особенная торжественность в его облике и глаза – отчаянно сверкающие, серьезные, счастливые и гордые. Мальчик прошел в ванную и извлек прикрепленную на спине книгу, вручив ее нам. Это был первый том “Архипелага ГУЛАГ”. Уже через 10 минут мы оба – Люся и я – читали эту великую книгу (о которой уже более недели озлобленно и подло писала советская пресса и ежедневно сообщало западное радио). В отличие от большинства людей на Западе и многих в нашей стране мы хорошо знали бесчисленные факты массовой жестокости и беззакония в мире ГУЛАГа, представляли себе масштабы этих преступлений. И все же и для нас книга Солженицына была потрясением. Уже с первых страниц в гневном, скорбном, иронически-саркастическом повествовании вставал мрачный мир серых лагерей, окруженных колючей проволокой, залитых беспощадным электрическим светом следовательских кабинетов и камер пыток, столыпинских вагонов, ледяных смертных забоев Колымы и Норильска – судьба многих миллионов наших сограждан, оборотная сторона того бодрого единодушия и трудового подъема, о котором пелись песни и твердили газеты.

Через несколько дней я примкнул к коллективному письму, требовавшему оградить Солженицына от нападок и преследований, отдававшему должное “Архипелагу” и трагической судьбе его героев-заключенных.

12 февраля около 7 вечера в нашей квартире раздался звонок: Солженицына насильно увезли из дома. Мы с Люсей выскочили на улицу, схватили какую-то машину (“левака”) и через 15 минут уже входили в квартиру Солженицыных в Козицком переулке. Квартира полна людей, некоторых я не знаю. Наташа – бледная, озабоченная – рассказывает каждому вновь прибывшему подробности бандитского нападения, потом обрывает себя, бросается что-то делать – разбирать бумаги, что-то сжигать. На кухне стоят два чайника, многие нервно пьют чай. Скоро становится ясно, что Солженицына нет в прокуратуре, куда его вызвали, – он арестован. Время от времени звонит телефон, некоторые звонки из-за границы. Я отвечаю на один-два таких звонка; кажется, нервное потрясение и сознание значительности, трагичности происходящего нарушили мою обычную сухую косноязычность, и я говорю простыми и сильными словами.

На другой день, собравшись у нас на кухне на Чкалова, мы составили и подписали “Московское обращение”, требующее освобождения Солженицына и создания Международного трибунала для расследования фактов, разоблачению которых посвящена его книга “Архипелаг ГУЛАГ”. Уже после того, как “Обращение” было передано иностранным корреспондентам, мы узнали, что Солженицын выслан, только что самолет приземлился в ФРГ. Мы позвонили с этим известием Наташе – она очень взволнована, уже слышала от кого-то еще, но поверит только услышав голос А. И. Через час позвонила она – только что говорила с мужем. “Московское обращение” получило большое распространение. В ФРГ, например, под ним было собрано несколько десятков тысяч подписей.

Незадолго до отъезда Наташи с Екатериной Фердинандовной (ее мамой) и детьми к мужу у нее на квартире был прощальный вечер (27 марта). Мы были там с Люсей, много было хороших людей, пели хорошие русские песни».

Павел Литвинов (правозащитник, в книге [19], с. 349):

«Мы впервые увиделись через несколько месяцев после того, как я возвратился из ссылки в 1973 году, это было летом. Поводом послужило следующее: я только что узнал, не помню уже от кого, что Владимиру Дремлюге, моему подельнику добавили второй срок. У него было три года по делу о демонстрации на Красной площади и еще три года за что-то в лагере.

Я позвонил Андрею Дмитриевичу. Я с ним не был знаком – спросил, можно ли что-либо сделать? Он сказал, что сделать ничего нельзя, но он выступит в его защиту, и не могу ли я к нему приехать. А у меня в это время был какой-то страшный приступ радикулита, я сказал, что не смогу. Он ответил: “Хорошо, мы приедем”. Они взяли такси и приехали ко мне в Медведково. Это было наше первое знакомство. Мы говорили о Дремлюге, он тут же составил какой-то текст. До моей эмиграции – которая была через несколько месяцев – мы встречались довольно часто и с ним, и с Еленой Георгиевной. Она предложила называть ее Люсей – так я все время и называл ее. По-моему, все наши общие знакомые называли ее Люсей. Довольно скоро ее вызвали в КГБ по делу – я думаю, – о дневниках Эдуарда Кузнецова. Они мне позвонили, и мы вместе поехали на допрос. Мы с Андреем Дмитриевичем сидели снаружи, а ее допрашивали.

Мы много общались по диссидентским делам. Я, как правило, приезжал к ним на Чкалова. Последний раз мы виделись совсем незадолго до моего отъезда – когда была высылка Солженицына (13 февраля 1974 г.). Тогда у Андрея Дмитриевича собралось довольно много людей. Мы составили – обсуждали его целый день – письмо в поддержку Солженицына. Его легко найти: с чьей-то легкой руки его стали называть “Московским обращением”. Оно в результате стало поводом к тому, чтобы регулярно проводить “Сахаровские слушания” на Западе».

БА:

За полтора месяца, прошедшие после высылки Солженицына и до ее отъезда, Наталья Дмитриевна сумела переправить на Запад через друзей большую часть архива Солженицына. Что же происходило в это время на Олимпе?

Согласно рассекреченным документам Политбюро ЦК КПСС, публикация «Архипелага ГУЛАГ» за рубежом и меры «пресечения антисоветской деятельности» Солженицына были 7 января 1974 г. обсуждены на заседании Политбюро. Юрий Андропов предложил выдворить Солженицына из страны в административном порядке. За высылку высказались Устинов, Гришин, Кириленко, Катушев, за арест и ссылку – Брежнев, Косыгин, Подгорный, Шелепин, Громыко и другие. Было принято постановление: «Солженицына А. И. привлечь к судебной ответственности. Поручить т.т. Андропову Ю. В. и Руденко Р. А. определить порядок и процедуру проведения следствия и судебного процесса над Солженицыным А. И.». Однако, вопреки решению Политбюро от 7 января, в конечном счете возобладало мнение Андропова о высылке.

«Мир через полвека» и предсказание интернета

Сахаров:

«В начале апреля 1974 года мы с Люсей выбрались на несколько недель отдохнуть на юг… За время нашего пребывания на юге я написал статью по заказу американского журнала “Сатердей ревью” под названием “Мир через полвека”. Редакция заказала для юбилейного номера подобные статьи многим известным авторам, которые должны были рассказать кое-что о том, как им рисуется будущее в 2024 году. Я дал волю своей фантазии, так что у меня (не знаю, как у других) полувековая отметка носит условный характер. В статью я перенес кое-что из сборника под редакцией Кириллина и из “Размышлений”, но, в основном, писал заново. Люся, как обычно, перепечатывала мои листки и делала некоторые замечания. Очень мне интересно, как моя футурологическая картина будет смотреться через 50 или 100 лет. Пока что она мне скорей нравится, чем наоборот».

Из статьи «Мир через полвека» (1974):

«Сильные и противоречивые чувства охватывают каждого, кто задумывается о будущем мира через 50 лет, – о том будущем, в котором будут жить наши внуки и правнуки. Эти чувства – удрученность и ужас перед клубком трагических опасностей и трудностей безмерно сложного будущего человечества, но одновременно надежда на силу разума и человечности в душах миллиардов людей, которая только одна может противостоять надвигающемуся хаосу. Это также восхищение и живейшая заинтересованность, вызываемые многосторонним и неудержимым научно-техническим прогрессом современности.

* * *

Я глубоко убежден, однако, что огромные материальные перспективы, которые заключены в научно-техническом прогрессе, при всей их исключительной важности и необходимости, не решают все же судьбы человечества сами по себе. Научно-технический прогресс не принесет счастья, если не будет дополняться чрезвычайно глубокими изменениями в социальной, нравственной и культурной жизни человечества. Внутреннюю духовную жизнь людей, внутренние импульсы их активности трудней всего прогнозировать, но именно от этого зависит в конечном итоге и гибель, и спасение цивилизации.

* * *

Одним из первых этапов этого прогресса представляется создание единой всемирной телефонной и видеотелефонной системы связи. В перспективе, быть может, поздней, чем через 50 лет, я предполагаю создание всемирной информационной системы (ВИС), которая и сделает доступным для каждого в любую минуту содержание любой книги, когда-либо и где-либо опубликованной, содержание любой статьи, получение любой справки. ВИС должна включать индивидуальные миниатюрные запросные приемники-передатчики, диспетчерские пункты, управляющие потоками информации, каналы связи, включающие тысячи искусственных спутников связи, кабельные и лазерные линии. Даже частичное осуществление ВИС окажет глубокое воздействие на жизнь каждого человека, на его досуг, на его интеллектуальное и художественное развитие. В отличие от телевизора, который является главным источником информации многих из наших современников, ВИС будет предоставлять каждому максимальную свободу в выборе информации и требовать индивидуальной активности.

Но поистине историческая роль ВИС будет в том, что окончательно исчезнут все барьеры обмена информацией между странами и людьми. Полная доступность информации, в особенности распространенная на произведения искусства, несет в себе опасность их обесценивания. Но я верю, что это противоречие будет как-то преодолено. Искусство и его восприятие всегда настолько индивидуальны, что ценность личного общения с произведением и артистом сохранится. Также сохранит свое значение книга, личная библиотека – именно потому, что они несут в себе результат личного индивидуального выбора, и в силу их красоты и традиционности в хорошем смысле этого слова. Общение с искусством и с книгой навсегда останется праздником.

* * *

Я не склонен абсолютизировать одну только технико-материальную сторону прогресса. Я убежден, что “сверхзадачей” человеческих институтов, и в том числе прогресса, является не только уберечь всех родившихся людей от излишних страданий и преждевременной смерти, но и сохранить в человечестве все человеческое… И уж во всяком случае прогресс, спасающий людей от голода и болезней, не может противоречить сохранению начала активного добра, которое есть самое человечное в человеке» ([23], с. 73–85).

«Мы не знаем, что с Вами хотят сделать, но Вам необходимо срочно выписаться, как сумеете, под каким угодно предлогом!», первая голодовка Сахарова и визит президента США, премия Чино дель Дука, Фонд помощи детям политзаключенных и День политзаключенного

Сахаров:

«В течение июня (1974 г.) Люся, состояние которой продолжало ухудшаться, обращалась к нескольким глазным врачам. В Московской Глазной больнице работала ее подруга по мединституту Зоя Разживина, специализировавшаяся в офтальмологии. Зоя посмотрела Люсины глаза и заплакала. Через два дня Люся легла в Глазную больницу с твердым намерением оперироваться. Однако получилось так, что, пролежав там месяц, она выписалась в том же состоянии, что и до больницы. С самого начала врачи, в том числе и подруга (работавшая в другом отделении), были явно так запуганы, что им уже некогда было думать о лечении. Дальше – больше. В больнице объявили карантин, хотя видимых причин к этому не было. Заведующая отделением, хорошо относившаяся к Люсе, почему-то перестала быть ее лечащим врачом; им стала заместитель главного врача. Наконец, Люсе передали конфиденциально:

– Мы не знаем, что с Вами хотят сделать. Но Вам необходимо срочно выписаться, как сумеете, под каким угодно предлогом!

В следующее воскресенье, когда никого из начальства не было, Люся выписалась.

Через несколько месяцев, после новых разочарований, мы были вынуждены принять решение добиваться выезда Люси для лечения глаз за границу.

* * *

В дни Люсиного пребывания в больнице я держал свою первую голодовку. Цель ее – привлечь внимание к судьбе политзаключенных, в их числе женщин-политзаключенных, Владимира Буковского, о тяжелом положении которого мне сообщила незадолго до этого его мать, Валентина Мороза, Игоря Огурцова, немцев, осужденных за участие в демонстрации за право на эмиграцию, узников психиатрических больниц, в том числе Леонида Плюща. Голодовка была приурочена к пребыванию в Москве президента США Р. Никсона (27 июня – 3 июля 1974 г.) – это дало ей такую гласность, которой иначе быть не могло. Приехавшие с Никсоном корреспонденты и телевизионщики два или три раза приезжали на нашу квартиру, и я давал им телеинтервью (Таня переводила). Одно из таких телеинтервью (в соответствии с договоренностью по случаю приезда Никсона) телекорреспонденты пытались передать непосредственно из Останкино – там расположен телецентр. Но передача была вырублена нашим “выпускающим” (цензором), и несколько минут половина мира вместо Сахарова видела пустые экраны. Мне передавали, что впечатление было сильным.

Через 6 дней после начала голодовки мое состояние ухудшилось. Я решил, что цели достигнуты, и прекратил голодовку. Голодовка, при такой относительно малой длительности, была трудной для меня, в частности, потому, что я все время работал, давал интервью, в том числе требовавшие большого напряжения телеинтервью. В эти дни умерла моя тетя Женя (Евгения Александровна, жена папиного брата Ивана, очень мною любимая). Мне удалось навестить ее в больнице, а потом, тоже в состоянии голодовки, я ездил на ее похороны.

Люся очень волновалась за меня во время голодовки. Почти каждый день ей удавалось, несмотря на “карантин”, за рубль сторожу выскользнуть в халате из больницы и на такси доехать до нашего дома».

БА: Этот визит Ричарда Никсона был вторым за короткий срок (и за 40 дней до его вынужденной отставки – импичмента из-за Уотергейтского скандала). Во время первого визита Никсона в Москву в мае 1972 г. были подписаны важные соглашения, давшие старт политике разрядки международной напряженности.

1974 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных Документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

Январь. Подписывает обращения к соотечественникам в защиту А. Солженицына, в Международный Пен-клуб в связи с отказом А. Галичу разрешения на поездку в США, Генеральному секретарю ООН К. Вальдхайму в защиту крымских татар.

Отправляет свои письма в Союз писателей СССР в защиту Л. Чуковской, в Международный Комитет прав человека по поводу обыска у писателя В. Некрасова.

Дает интервью женевской газете о книге А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ».

Февраль. Подписывает коллективные обращения в защиту политзаключенных Л. Плюща, В. Буковского.

В связи с арестом А. Солженицына (12 февраля 1974 г.) делает из его квартиры заявление канадскому радио и TV (по телефону), идет (вместе с Л. Чуковской) в московскую прокуратуру, дает интервью лондонской газете «Санди Таймс» и миланской «Коррьера делла сера».

Март – июль. Подписывает обращения в Международные правозащитные организации в защиту советских политзаключенных В. Хаустова, Г. Суперфина. В. Некипелова, В. Пирогова, М. Джемилева.

Обращается к президенту Республики Индонезии генералу Сухарто о положении индонезийских политзаключенных.

Пишет Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. Брежневу и президенту США Р. Никсону в защиту политзаключенного В. Мороза и других политзаключенных.

28 июня – 4 июля. Проводит свою первую голодовку, приуроченную к визиту Никсона в СССР, с требованием освобождения политзаключенных.

Выступает с обращением к мировой научной общественности с призывом защитить физиков В. Турчина и Ю. Орлова.

Рассекреченные документы:

7 марта. Ю. Андропов информирует о выходе на Западе сборника «Сахаров в борьбе за мир». КГБ рекомендует: «…в течение ближайших 5–6 месяцев не выступать публично против Сахарова».

26 марта. ЦК КПСС соглашается с рекомендацией КГБ СССР.

7 июня. Ю. Андропов информирует о получении КГБ рукописи Сахарова «Мир через полвека»: «…автор, как и в предыдущих своих выступлениях, с антисоциалистических позиций рассматривает процесс разрядки международной напряженности, допускает клеветнические измышления…»

10 июля. Ю. Андропов информирует о присуждении Сахарову премии Фонда Чино дель Дука (150 тысяч французских франков) и перехвате письма Фонда. «Поскольку факт направления письма в адрес Сахарова скрыть невозможно, оно направлено ему».

Сахаров:

«В 1974 году мне была присуждена премия Чино Дель Дука. Это – одна из существующих во Франции премий за заслуги в гуманистической области. Ее присуждение явилось большой честью для меня. Премия эта – денежная, и это дало возможность моей жене осуществить ее мечту о фонде помощи детям политзаключенных. Я перевел часть премии на ее имя – эти деньги легли в основу объявленного ею фонда. Как я уже писал, в это время еще можно было переводить деньги из-за рубежа так, чтобы получатель получал сертификаты “Березки”. По договоренности с банком деньги переводились по переданному туда списку непосредственно женам политзаключенных, имевших детей. Эта форма помощи была очень целесообразной. К началу 1976 года такие переводы стали невозможными, но и фонд был к тому времени, несмотря на некоторые новые поступления, в значительной степени исчерпан. В дальнейшем некоторая сумма была переведена в Чехословакию для помощи детям политзаключенных, главным образом осужденных за участие в Хартии-77[74]».

1974 г. Справка Архива Сахарова в Москве:

Сахаров:

Август – сентябрь.

8 августа. Отправляет телеграмму председателю Президиума ВС СССР Н. Подгорному и письма канцлеру ФРГ В. Бранту и Конгрессу США в защиту немцев из Эстонии, осужденных за участие в мирной демонстрации за право выезда в ФРГ.

Из рассекреченных документов: 13 августа. Н. Подгорный просит секретаря президиума ВС СССР М. Георгадзе ознакомить с текстом телеграммы Сахарова Генерального прокурора Р. Руденко и председателя Верховного суда СССР Л. Смирнова.

Обращается к Т. Живкову в защиту экономиста Шпеттера, приговоренного в Болгарии к смертной казни.

Отправляет открытое письмо Всемирному Совету церквей в защиту баптиста П. Винса.

Обращается к ветеранам Второй мировой войны Европы и Америки в защиту советского ветерана Е. Давидовича.

24 сентября. Дает согласие на использование денежной премии Фонда Чина дель Дюка для организации помощи детям советских политзаключенных.

Октябрь – декабрь. Обращается к Католической Церкви в Риме в защиту арестованных за религиозные убеждения литовских священников. Обращается к Генеральному секретарю ООН К. Вальдхайму о прекращении геноцида в Иракском Курдистане.

Отправляет письма председателю Верховного суда Л. Смирнову в защиту крымских татар и Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. Брежневу по поводу положения политзаключенных в СССР.

Передает канцлеру ФРГ список 6000 советских немцев, желающих эмигрировать.

Обращается (вместе с С. Ковалевым) с призывом к всеобщей амнистии политзаключенных

30 октября. Впервые состоялся День политзаключенного, который становится традиционным. На квартире Сахарова проходит пресс-конференция.

БА:

С 1974 г. по инициативе Кронида Любарского и Алексея Мурженко, бывших тогда в Мордовских лагерях, 30 октября стал отмечаться День политзаключенного СССР. С 1988 г. власти перестали мешать проводить его. В октябре 1991 г. Верховный Совет России объявил 30 октября Днем памяти жертв политических репрессий.

Сахаров:

«30 октября 1974 года по инициативе многих политзаключенных впервые состоялся “День политзаключенного”, ставший в последующие годы традиционным.

В этот день политзаключенные лагерей и тюрем СССР проводят однодневную голодовку, требуя осуществления своих прав, а правозащитники в Москве устраивают пресс-конференцию, на которой сообщают иностранным корреспондентам факты нарушения прав заключенных, сообщают о репрессиях, голодовках и требованиях политзаключенных.

В 1974 году и всегда потом, может за одним исключением, эта пресс-конференция проходила на нашей квартире (написано в 1983 году). Пресс-конференция 1974 года была организована Сергеем Ковалевым, Таней Ходорович, Таней Великановой, Мальвой Ланда, Сашей Лавутом – все они, кроме эмигрировавшей Ходорович, теперь (т. е. в 1983 г.) сами политзаключенные.

Я сделал на конференции вступительное заявление, а также зачитал свое обращение. Затем с сообщениями и документами (многие из них были тайно, с большими трудностями и опасностями переправлены из тюрем и лагерей) выступили Сергей Ковалев и другие инициаторы конференции…

В места заключения СССР – лагеря, тюрьмы, специальные психиатрические больницы – никогда не допускались представители беспристрастных международных организаций, таких как Красный Крест и Всемирная организация здравоохранения и другие. А ведь большинство стран, подвергающихся самой острой критике в советской печати за нарушения прав человека, многократно допускали комиссии беспристрастных международных организаций для посещения мест заключения. Сам факт недопущения постороннего глаза свидетельствует, что есть что скрывать! Никакие голословные опровержения советских официальных лиц не могут убедить в обратном.

Вместе с тем я должен отметить, что современные советские лагеря, в отличие от сталинских и гитлеровских, все же не являются лагерями уничтожения. Известные нам случаи гибели политзаключенных (Дан-дарон, Галансков, Кукк, Шелков и некоторые другие) – каждый является огромной трагедией, часто это преступление властей, но все же они – исключение. (Добавление 1987 г. Хочу добавить следующие имена: Тихий, Стус, Валерий Марченко, Литвин, Анатолий Марченко.)

Я еще буду возвращаться в этой книге к положению заключенных, в особенности в связи с личными впечатлениями во время поездки в Мордовию (в 1977 году).

На пресс-конференцию 30 октября пришло много иностранных корреспондентов (большинство с магнитофонами и фотоаппаратами). Мы с трудом поместили их в маленькой комнате Руфи Григорьевны – большей из наших двух, из которой была вынесена мебель: шкаф и кровати – и заменена стульями. Часть из наших стояли в дверях и в коридорчике. Пресс-конференция вызвала заметный отклик в прессе. Что касается КГБ, то он тоже оценил ее по достоинству: организация и участие в этой и других пресс-конференциях «Дня политзаключенного» неизменно инкриминировались в обвинительных заключениях и приговорах».

Угрозы близким, арест Сергея Ковалева: «Дай напоследок щец похлебать»

Сахаров:

«В 1974–1975 гг. в связи с моей общественной деятельностью вновь имели место угрозы моим родным – детям, зятю, внукам. В конце 1974 года в Конгрессе США происходило обсуждение поправки Джексона – Вэника. Примерно 20 декабря в нашем почтовом ящике мы обнаружили письмо. В конверт была вложена вырезка из газеты “Известия” с сообщением об обсуждении поправки в Конгрессе США и следующий напечатанный на машинке текст:

“Эти обсуждения связаны с Вашей деятельностью. Если Вы ее не прекратите, мы примем свои меры. Начнем мы, как Вы понимаете, с Янкелевичей – старшего и младшего.

ЦК Русской Христианской партии”.

Младшему Янкелевичу, моему внуку Матвею, было в это время немногим больше года (15 месяцев)! Не было никакого сомнения, что эта бандитская угроза исходит от КГБ. Мы не могли относиться к ней иначе, как с самой большой серьезностью…

Однажды, когда Ефрем выносил помойное ведро, к нему подошли двое, перегородив дорогу. Один из них сказал:

– Имей в виду: если твой тесть не прекратит свою так называемую деятельность, ты и твой сын будете валяться где-нибудь на помойке!

……………

27 декабря был арестован Сергей Ковалев, наш друг, замечательный человек, сыгравший очень большую роль в защите прав человека в СССР…

В конце декабря Сергей был вызван на очередной допрос, проходивший в острых, угрожающих тонах. После допроса следователь не вернул ему паспорт, сказав, что Ковалев должен зайти за ним через два дня, утром 27 декабря. Это, по-видимому, означало арест (так и получилось).

Вечер 26 декабря Сережа провел у нас, на улице Чкалова. До него пришли Саша Лавут, Таня Великанова, Рема. Сережа подошел, когда все уже кончили пить чай, голодный. Он попросил Люсю:

– Дай напоследок щец похлебать.

(Случайно вырвавшееся слово “напоследок” оказалось очень многозначительным.) Люся дала ему щей, еще чего-то, что он любит.

Сидели на кухне: Сережа – на своем обычном месте, спиной к балконной двери, остальные – кто на диванчике, кто на стульях вокруг стола. Говорили о разном, иногда полушутливо, иногда вдруг всплывали жизненно важные, принципиальные, даже философские темы. Все чувствовали, что, возможно, этот разговор – последний перед очень долгой разлукой. Часов в 12 Сережа попросил принести бумагу. Его очень волновало полученное нами за несколько дней до этого письмо, о котором я писал выше, – с угрозами “старшему и младшему Янкелевичам” от ЦК Русской Христианской партии (от КГБ!). Как всегда, он больше думал о других, чем о себе. Сережа написал проект Обращения по поводу письма; он не очень ему нравился, время шло. Наконец, уже в третьем часу ночи, Сережа сказал:

– Ну, ладно. Я пойду. Надо же и домой попасть.

(Подразумевалось – до завтрашнего ареста.) Все вышли проводить его в прихожую, поцеловались. Он ушел. На другой день С. Ковалев был арестован».

Сергей Ковалев (в книге [19], с. 320):

«Помню последние ее щи, накануне моего ареста. Была еще Таня Великанова и, кажется, Таня Ходорович. Все мы знали, что наутро меня посадят. Андрей Дмитриевич писал что-то свое, я – свое. Потом получилось и что-то общее, редчайший случай, когда мы с ним подписывались только вдвоем. Но тогда решили, что сущность момента делает это предпочтительным. Потом ели щи, выпили, собрались в коридоре у дверей. Они меня всячески напутствовали. Руфь Григорьевна предложила меховую куртку. Я отказался – отберут. Да она и сама это знала. Было много теплых слов. Андрей Дмитриевич был сдержан, Руфь Григорьевна менее сдержана, а Люся говорила совсем горячо. Этого было так много, что в какой-то момент я сказал: “Хватит. А то мне стыдно будет смотреть вам в глаза, если меня не посадят”. Обошлось, посадили.

Это вспоминание выразительно дополняет один эпизод следствия. Разумеется, нашу беседу, наполненную дружеской приязнью и горечью, внимательно слушали. (Это не было для нас секретом. Противно было привыкать, но что поделаешь? Научились игнорировать.) Мой следователь, Анатолий Александрович Истомин, достаточно прозрачно намекнул на содержание наших прощальных разговоров – понятно, демонстрировал осведомленность, чтобы внушить доверие к последующим сообщениям. А потом сказал: “Вы, что же, думаете, они Вас помнят? Сахаров и Боннэр недавно встречались с Бёллем, про всех говорили, а про Вас ни слова”. Врал, разумеется».

Глава 20. 1975 год

Борьба за Люсину поездку, победа и неожиданная болезнь двухлетнего Моти; КГБ не любит проигрывать. Книга «О стране и мире». Нобелевская премия, последний разговор с Галичем, президент Франции и обращение к V Ассамблее Всемирного совета церквей в Найроби. Реакция на Премию в СССР: первая «грязь» про Е. Г. Боннэр. Исторические дни в Осло и в Вильнюсе: «Мамочка, записывай», возвращение Елены Боннэр в Москву. Несколько цитат из Нобелевской лекции Сахарова «Мир, прогресс, права человека»

Борьба за Люсину поездку, победа и неожиданная болезнь двухлетнего Моти; КГБ не любит проигрывать

«Будьте реалистами – требуйте невозможного!»

Лозунг парижского мая 1968 г.

Сахаров:

«Болезнь Люсиных глаз – следствие контузии в октябре 1941 года.

После выписки (бегства – см. выше) Люси из Глазной больницы мы сделали еще несколько стоивших нам огромных усилий безрезультатных попыток ее лечения. В августе 1974 года мы решили, что ей необходимо добиваться разрешения на поездку за рубеж для лечения и операции. Это решение не было проявлением нашего недоверия к советским врачам, к советской офтальмологической школе. Но в нашем исключительном положении (как это проявилось в Глазной больнице, до нее – в Ленинграде и после в Москве) лечение за рубежом было единственно возможным. Принимая это решение, мы понимали его ответственность. Отступить, отменить его мы уже не могли.

В конце сентября Люся, получив вызов, уже начала оформлять выездные документы… Началось многомесячное ожидание, а потом – активная борьба за разрешение. Все это время Люсино зрение непрерывно ухудшалось. В апреле 1975 года Люсю вызвали в городской ОВИР. Я поехал вместе с ней. Заместитель начальника Золотухин сообщил ей об отказе. Основание – что она может лечить свои глаза в СССР, ей предоставлены все возможности. Мы прямо в зале ОВИРа сказали об этом иностранным корреспондентам, приехавшим вместе с нами (к величайшему испугу советских чиновников, ожидавших виз на какие-то заграничные поездки). В ближайшие дни я поехал к президенту Академии наук СССР М. В. Келдышу, предварительно подав ему письменное заявление, но он отказался помочь мне – с той же ссылкой на советскую медицину. Оставался единственный путь – обращение к мировой общественности…

3 мая мы опять собрали пресс-конференцию, на которой раздали корреспондентам заранее составленные обращения (Люсины и мои) к мировой общественности, к участникам второй мировой войны (так как Люсино зрение пострадало на войне). Последнее было подписано Люсей – лейтенант запаса, инвалид Отечественной войны II группы. Было также обращение к государственным деятелям Запада. Мы рассказали медицинскую историю Люси и что лечение в СССР оказалось практически невозможным из-за специфичности нашего положения. На пресс-конференции мы объявили, что в дни 30-летия Победы – 8, 9 и 10 мая – проведем оба голодовку с целью привлечения внимания к возникшему трагическому положению. За несколько часов до начала пресс-конференции неожиданно явился курьер из Министерства здравоохранения. Он принес официальное письмо, не помню за чьей подписью, в котором сообщалось, что гражданке Боннэр Е. Г. может быть предоставлена медицинская помощь в отношении ее глаз в любом специализированном учреждении Министерства. В письме было также упоминание о возможности привлечения для лечения Люси специалистов из-за рубежа с оплатой за счет государства. Это письмо вместе со многими другими документами того времени было похищено при негласном обыске в 1978 году.

Мы в Министерство здравоохранения не обращались. Это явно был очередной шаг КГБ. КГБистским лечением мы уже были сыты по горло. На пресс-конференции мы рассказали и об этом письме. Я до сих пор уверен, что ничего хорошего для Люсиных глаз, если бы мы клюнули на эту удочку, не было бы. Им было важно сбить нас с выбранного пути и ничего более.

На наш призыв откликнулись очень многие. Я не все знаю и не все помню (к сожалению, я пишу по памяти). Очень важными, во всяком случае, были вмешательства Федерации Американских ученых (ФАС), указавшей в письме к Брежневу, что антигуманное отношение к просьбе Сахарова затруднит научные контакты, королевы Нидерландов и канцлера Вилли Брандта при их визитах в СССР, Организаций инвалидов войны многих стран, многих частных лиц, писавших письма советским руководителям.

* * *

В конце июля раздался неожиданный звонок (на даче, где мы все это время жили). Сотрудница ОВИРа позвала к телефону Люсю. Она сказала, что Люсе окончательно отказано в поездке в Италию, но ей будут предоставлены все возможности для лечения в СССР (как известно, вопросы лечения в компетенцию ОВИРа никак не входят). Люся отвечала в резкой форме (я тут смягчаю ее формулировки):

– Я ослепну по вашей вине, но ни к каким здешним врачам не пойду.

На этом разговор закончился. Руфь Григорьевна упрекнула Люсю за резкость. Через сутки, уже в конце рабочего дня, та же сотрудница позвонила вновь и сказала, что Люся должна немедленно приехать за разрешением на поездку. Предыдущий разговор, видимо, был последней попыткой КГБ сломить Люсю и настоять на своем. Разрешение, наверное, уже было готово, но ведь ничего не стоило его порвать. Люся сказала:

– Ведь уже поздно, я не успею до конца рабочего дня.

– Ничего, вас будут ждать.

Когда Люся подъехала, сотрудница ОВИРа встретила ее в вестибюле и под руку провела на второй этаж. В кабинете начальника ее действительно ждало несколько человек, в том числе начальник Московского ОВИРа Фадеев. Он повторил, что Люсе дано разрешение на поездку в Италию для лечения глаз и что визу она может получить через два дня. В кратком последовавшем затем разговоре некто, сидевший рядом с начальником, вдруг сказал:

– Но вы должны знать, что ваш муж никогда не сможет выехать к вам за границу.

Какова была цель этой явно не случайной фразы, я не знаю. Возможно, цель фразы была просто проверить Люсину реакцию. Люся ответила:

– Да, я это знаю. В прошлом у меня было много возможностей остаться, но я не ваша советская чиновница. Я еду, чтобы лечиться.

Люся позвонила мне о полученном ею разрешении, как только приехала на улицу Чкалова. Но еще до этого мне на дачу позвонили из агентства Рейтер. Им только что звонил кто-то и сообщил, что Елене Боннэр предоставлено разрешение. Сотрудник агентства справлялся, правильно ли это сообщение. Без сомнения, в Рейтер звонили из КГБ…»

БА:

Билет был куплен на 9 августа, но в этот день Елене Боннэр уехать не удалось из-за неожиданной, угрожающей жизни болезни двухлетнего внука Моти, которого чудом удалось спасти…

Сахаров:

«Поезд отходил вечером, и мы решили с утра перебраться с дачи, где мы жили все вместе: Руфь Григорьевна, Люся и я, Таня с мужем Ефремом и нашим внуком Мотей. Утром Таня обнаружила, что Мотя заболел. Это была, как она сказала, обычная детская болезнь – повышенная температура и плохое самочувствие, плаксивость. Но были еще какие-то странные подергивания рук и ног, вроде судорог, очень беспокоившие Люсю. 9 августа 1975 года – суббота, нерабочий день, и я не мог вызвать “Волгу” из гаража Академии. Поэтому Люся позвонила Алеше и попросила его приехать, а по дороге поймать на шоссе какую-нибудь машину, чтобы доехать до города. Через полтора часа Алеша приехал на огромной “Чайке” – водитель какого-то большого начальства согласился заехать и подработать. В эту машину мы поместились все (если бы пришла “Волга”, Таня с Ефремом поехали бы поездом; как видно из дальнейшего, это могло бы иметь трагические последствия). Дома Люся попросила приехать врача Веру Федоровну Ливчак. Они вместе посмотрели Мотю и вышли посоветоваться в другую комнату. Таня оставалась одна с ребенком. Вдруг мы услышали ее крик. Когда мы вбежали, то увидели страшную картину: Мотя лежал без сознания, вытянувшись, как струна, и как бы окаменевший в жесточайшей судороге; из плотно сжатого рта выступала пена, глаза закатились. Люся схватила его на руки и поднесла к открытому окну.

Вере Федоровне (сохранившей, к счастью, самообладание) удалось ложкой раскрыть Моте рот и прижать язык, избежав тем самым его западания. Таня вызвала детскую “скорую”, приехавшую почти сразу; мы с Ефремом встретили ее на улице. Врач детской “скорой” оказалась очень умелой и решительной, быстро стала делать все необходимое. Противосудорожные инъекции помогли, однако, лишь частично (но без них Мотя, по всей вероятности, погиб бы). Через полчаса после безуспешных попыток снять общую судорогу врач детской “скорой” повезла Мотю, все еще без сознания, в детскую больницу. Машина с включенной сиреной развернулась через сплошную линию и уехала. Таня и Ефрем сопровождали Мотю до больницы. Они слышали, как врач детской “скорой” сказала в приемном отделении:

– Позаботьтесь об этом малыше, он этого стоит!

Моте в это время был один год и 11 месяцев. Люсин отъезд, конечно, был отложен – мы с Верой Федоровной съездили на вокзал и вернули билеты. Мы все пережили очень тревожные сутки. Хотя этого и не говорили друг другу, но каждый про себя без слов думал, что, возможно, Мотя погибает.

На другой день, в воскресенье, дежурный врач сказал, что ребенок Янкелевич пришел в себя и опасность для жизни миновала. Люся, веря и не веря услышанному, каким-то изменившимся голосом спросила его:

– Доктор, вы это точно говорите?

– Да, конечно.

Днем нам разрешили сделать Моте маленькую передачку. Нянечка, вернувшись, сказала, что Мотя, увидев соску, прошептал:

– Мама…

Люся с облегчением воскликнула:

– Это именно то, что я хотела услышать.

(Это слово показывало, что у ребенка сохранились ассоциации, т. е. его мозг не поврежден, как этого можно было опасаться.)

Что же было у Моти? Известно, что у маленьких детей, ослабленных родовой травмой (а у Моти была асфиксия), при повышенной температуре иногда возникают судорожные явления, похожие на те, которые наблюдались у Моти. Все то, что я рассказывал до сих пор, вполне согласуется с этим объяснением. Но есть и другие обстоятельства, о которых я теперь расскажу дополнительно и которые наводят на совсем иные мысли.

Мы сразу вспомнили, когда увезли Мотю, о странном случае, произошедшем за два дня перед этим, утром 7 августа. Взрослые были на кухне и собирались пить чай, а Мотя играл в прихожей, имеющей прямой выход во двор. Нам Мотю не было видно. Вдруг он неожиданно вскрикнул и с плачем вбежал на кухню. На вопрос, что с тобой, он пальчиком показывал на рот. Мы подумали, что его укусила оса, но никаких следов укуса или опухлости мы не обнаружили. Возможно, мальчик просто чего-то сильно испугался. Но, быть может, человек, проникший в прихожую, насильно ввел в рот ему некое вещество, вызвавшее судороги. Зачем? Чтобы сорвать отъезд Люси, вероятно без цели убить. Как я уже писал, отъезд Люси действительно был отложен. А относительно “убить”? Вера Федоровна, используя свои связи с больницей имени Ру-сакова, куда привезли Мотю, дозвонилась в реанимационное отделение. Но дежурный врач с раздражением сказал:

– Пожалуйста, не звоните больше в реанимационное отделение. Только что кто-то звонил, тоже назвался врачом и интересовался состоянием Янкелевича.

Так как никто из нас, кроме Веры Федоровны, не звонил, то это, конечно, наводило справки ГБ. О чем? Может, проверяли, не перестарались ли? Тогда хлопот не оберешься. Еще один факт, показывающий, что болезнь Моти по своим симптомам была не совсем обычной. В 12 часов ночи нам неожиданно позвонил врач из реанимационного отделения и спросил, не имел ли Мотя доступа к лекарствам, которые могли бы вызвать судороги (или – к обладающим судорожным действием). Люся сказала, что нет. Но вопрос произвел на нас самое тяжелое впечатление. Вспомнили мы также и об угрозах “ЦК Русской Христианской партии” за восемь месяцев перед этим.

Косвенным подтверждением того, что это была попытка ГБ сорвать Люсину поездку, является то, что через неделю, когда Люся все же решилась ехать, вновь имели место уже, несомненно, гебистские попытки запугивания. Вторично отъезд был назначен на 16 августа. А 15-го утром по почте пришло якобы из Норвегии письмо, в которое были вложены устрашающие фотографии (похоже – вырезанные из реклам фильмов-ужасов). Фотографии все были очень специфические – имели прямое или косвенное отношение к глазам: выкалывание глаз кинжалом, череп с ножом, просунутым через глазницы, глаз, на фоне зрачка которого – череп. На конверте письма был обратный адрес. С помощью знакомых корреспондентов в Норвегии нам удалось проверить, кто послал письмо. Это оказался человек из Литвы, у которого там осталась жена. Он обращался с просьбой о воссоединении к Брежневу и послал копию своего обращения мне. Очевидно, ГБ вынуло его письмо и положило в конверт свои ужасы.

С подобной подменой (наглядно демонстрирующей нарушение КГБ тайны переписки) мы потом встречались много раз. В конверты от рождественских поздравлений были вложены фотографии автомобильных катастроф, операций на мозге, обезьян с вживленными в мозг электродами – таких писем за один-два дня пришло много десятков…

Одной из особенностей дела Моти является юридическая недоказуемость преступления, если оно имело место (в чем мы тоже не можем быть уверены). С такой ситуацией мы еще не раз будем встречаться – это одно из преимуществ “государственной организации” (конечно, до поры до времени, до “Нюрнбергского процесса”)…

В первых числах сентября профессор Фреззотти в Сиенской клинике в Италии оперировал Люсю. Разрушительное наступление глаукомы на этот глаз было остановлено, но, конечно, ничего из того, что было потеряно, не восстановилось. Через два дня после операции мне было передано ложное сообщение, якобы переданное из Сиены через Париж, что операция прошла неудачно. Несомненно, это были “шуточки” КГБ».

БА:

Помню, я тогда, узнав, что Мотя попал в больницу, приехал к Сахаровым. Дома были только Елена Георгиевна и Андрей Дмитриевич. Я пытался отстаивать тезис (вслух ничего не говорил – только на бумаге), что надо открыто заявить, что это дело рук КГБ – это, может быть, создаст некий иммунитет от повторения подобных опытов. Андрей Дмитриевич возражал, что нельзя такое заявлять, не имея к тому достаточно веских данных. Конечно, он был прав. Но ведь как было страшно! В разговоре поминалась и секретная лаборатория убийств, говорят, упраздненная Андроповым; но кто что знает.

К сожалению, тема неформальных убийств или покушений на убийства не утратила своей актуальности и в наши дни. Если же говорить о временах СССР и о тех чудесных случаях, когда КГБ получал полный нокаут (разрешение на поездку Елены Боннэр в Италию в 1975 г., победа Сахарова и Боннэр в 17-дневной смертной голодовке в ноябре-декабре 1981 г. за право выезда к мужу Лизы Алексеевой, невероятное разрешение Елене Боннэр прервать ссылку для лечения сердца в США – как результат длительных голодовок Сахарова 1984–1985 гг., не менее невероятное решение Михаила Горбачева вернуть Сахарова в Москву, декабрь 1986 г., освобождение советских узников совести в 1987 г.) – во всех этих случаях потерпевшие поражение «борцы с идеологическими диверсиями» до последнего момента вели свою «игру», старались оттянуть исполнение решения высшего уровня, показать напоследок свои страшные зубы. Сахаров пишет в «Воспоминаниях», что такая тактика КГБ является обычной и что, возможно, гибель Анатолия Марченко незадолго до возвращения Сахарова из ссылки – тоже результат подобной «игры» (см. главу 28).

Книга «О стране и мире»

Сахаров:

«Всю первую половину 1975 года я работал над брошюрой, названной мною “О стране и мире”… Она во многом примыкает к “Размышлениям о прогрессе…”, написанным семью годами ранее, развивает их идеи, в особенности о необходимости конвергенции, разоружения, демократизации, открытости общества, плюралистических реформ. Но в ней сильней представлены тема стратегического равновесия (высказаны критические замечания об ОСВ-1[75]при общей положительной оценке самого факта переговоров, подчеркнута возможная, в определенных условиях, дестабилизирующая роль противоракетной обороны, дестабилизирующая роль разделяющихся боеголовок) и тема прав человека и открытости общества, в частности обсуждается поправка Джексона – Вэника, обсуждаются позиция и способ действий леволиберальной интеллигенции Запада (в книге она названа просто “либеральной”, но “леволиберальной” – будет точней) – эта глава кажется мне одной из удачных в книге. В вопросе о реформах книга ближе всего примыкает к “Памятной записке”…

(Дополнение 1988 г. Очень интересно читать эти пункты через 13 лет, в 3-й год “перестройки”. Некоторые из них вошли в число официальных лозунгов перестройки. О включении большинства других мы можем только мечтать…)

В заключение я писал: “Я считаю необходимым специально подчеркнуть, что являюсь убежденным эволюционистом, реформистом и принципиальным противником насильственных революционных изменений социального строя, всегда приводящих к разрушению экономической и правовой системы, к массовым страданиям, беззакониям и ужасам”.

Книга “О стране и мире” привлекла к себе заметное внимание на Западе (отчасти потому, что во многих странах она вышла в свет уже после присуждения мне Нобелевской премии или непосредственно перед этим). Советская пресса ответила нападками…

В сентябре я сделал ряд новых заявлений по разным текущим делам: в защиту Леонида Плюща и Семена Глузмана в связи с предстоящим митингом в Париже, в защиту Владимира Осипова, в защиту священника Василия Романюка, находившегося тогда в Мордовских лагерях, – Люся познакомилась с его женой в Потьме…

2 октября Люся, вышедшая к тому времени из больницы, провела во Флоренции (в доме Маши – Марии Васильевны Михаеллес-Олсуфье-вой) важную пресс-конференцию с разъяснением моей позиции в связи с выходом книги “О стране и мире”».

Елена Боннэр (из книги «Кефир надо греть» [20]):

«И вот на 2-е октября была назначена пресс-конференция. Потому что выходила книга “О стране и мире” на итальянском. И Андрюша мне по телефону продиктовал “Обращение к читателям книги”, с него я начала пресс-конференцию. Она была очень большая, приехали буквально со всей Европы корреспонденты, и, как оказалось потом, она имела значение в окончательном решении о присуждении Нобелевской премии. Решение об Андрее было далеко не единогласным. Может быть потому, что советское посольство очень давило на Стортинг. И решающим был голос председателя, женщины[76]. Потому что два человека – их в Нобелевском комитете всего пять вместе с ней – два человека были против. А для нее имели значение газетные публикации об этой пресс-конференции, эмоционально даже… Говорила, что было в Советском Союзе в это время. О зэках, о конкретных судьбах, о жизни. Я стала такой известной персоной в Италии, что на улице мне школьники говорили – боно матина, синьора Сахарова. С добрым утром».

1975 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

Январь – апрель. Получает много писем с угрозами в адрес зятя и внука (Янкелевичей).

Призывает руководителей СССР и Великобритании к освобождению советских политзаключенных. Вместе с немецким писателем Г. Бёллем обращается к Л. Брежневу и А. Косыгину с призывом об амнистии политзаключенных и в защиту В. Буковского. Присутствует на обысках у А. Твердохлебова и В. Турчина.

22 апреля. Пишет заочное выступление на предстоящем еврейском съезде в Нью-Йорке о еврейской эмиграции из СССР.

Рассекреченные документы:

30 апреля. Ю. Андропов информирует о передаче Сахаровым на Запад заявления «по так называемому “еврейскому вопросу”».

1 мая. Информация Андропова рассылается членам Политбюро ЦК КПСС, кандидатам в члены Политбюро ЦК КПСС и секретарям ЦК КПСС.

Сахаров:

Май – июль. Дает интервью американским журналистам. Обращается в «Международную амнистию» и к лидерам мусульманских народов спасти М. Джемилева.

На Западе выходит отдельной книгой работа Сахарова «О стране и мире».

10 июля. Пишет заочное выступление для участников Пагуошской конференции в Киото о разоружении, мире, международном доверии.

Август – сентябрь. Поддержал «Прошение» Л. Богораз и А. Марченко о всеобщей политической амнистии. Обратился к международной общественности в защиту политзаключенного В. Осипова.

Октябрь. Написал обращение к зарубежным читателям книги «О стране и мире».

Обратился к председателю Верховного суда СССР А. Смирнову с просьбой о допуске на предстоящий суд над С. Ковалевым друзей, представителей международных прессы и правозащитных организаций.

Рассекреченные документы:

22 июня. Ю. Андропов информирует: «…с февраля с. г. Сахаров готовит для публикации за рубежом антисоветский пасквиль…»

27 сентября. Заместитель председателя КГБ В. Чебриков информирует об издании на Западе «пасквиля Сахарова А. Д. “О стране и мире”».

29 сентября. Члены Политбюро изучают информацию В. Чебрикова.

Нобелевская премия, последний разговор с Галичем, президент Франции и обращение к V Ассамблее Всемирного совета церквей в Найроби

Сахаров:

«9 октября я в Москве, Люся в Италии одновременно узнали о присуждении мне Нобелевской премии Мира. Я вместе с Руфью Григорьевной находился в это время в гостях у нашего друга Юры Тувима (вскоре эмигрировавшего в США). Иностранные корреспонденты сумели проследить мой путь и вместе со Львом Зиновьевичем Копелевым нагрянули к Тувиму. Они заставили меня сказать несколько слов перед микрофоном; это выступление было также заснято на видеомагнитофон, пленки немедленно доставлены на улетающий на Запад самолет и уже в тот же день демонстрировались по европейскому телевидению вместе с видеофильмом, в котором я был заснят с Таней во время голодовки за полтора года до этого. Я сказал в своем импровизированном выступлении:

“Это большая честь не только для меня, но и для всего правозащитного движения. Я считаю, что разделяю эту честь с узниками совести, которые принесли делу защиты других людей гласными, ненасильственными методами в жертву самое ценное – свободу. Я надеюсь на облегчение участи политзаключенных в СССР, надеюсь на всемирную политическую амнистию! ”

* * *

«Были поздравления от знакомых и незнакомых, из Москвы и других городов СССР, очень много поздравительных звонков из-за рубежа (после Люсиного отъезда телефонная связь с заграницей временно была восстановлена), много звонков иностранных корреспондентов, которым я с ходу делал заявления, повторяющие, в основном, мое первое заявление. Около 3-х или 4-х часов ночи я вдруг услышал голос Саши Галича. Он сказал, что все они испытывают сейчас самую большую радость, счастье. Рядом – Володя (Максимов), он тоже меня поздравляет, тоже безмерно счастлив. Он только что звонил Люсе, поздравил ее, она тоже счастлива и поздравляет меня, у нее все хорошо. Это наша победа, наша общая радость и победа, все будет теперь лучше. Тут все пьют за твое здоровье!!!

Я был очень счастлив этим разговором с Александром Аркадьевичем. После его отъезда летом 1974 года я не слышал его голоса. Я, конечно, не мог знать, что больше уже не услышу его, что это – в последний раз!..

* * *

Еще через сутки “безумной жизни” Руфь Григорьевна сказала, что так жить невозможно, и потребовала, чтобы мы все (она, Таня и Рема с детьми и обязательно я) переехали немедленно на дачу. Я не смог противостоять, хотя, конечно, делать этого не следовало – на дачу нельзя было дозвониться из-за рубежа, в том числе Люсе; и вообще мне надо было самому нести груз премии, а не переваливать его на других. Впрочем, два-три раза в день корреспонденты все же приезжали на дачу, в том числе фотокорреспондентка, сделавшая снимок для французского иллюстрированного журнала. Через две недели Люся впервые увидела, как выглядит ее новорожденная внучка. С одним из приехавших на дачу иностранных гостей мне удалось переправить за рубеж важное письмо священника Г. Якунина и Л. Регельсона о положении религии в СССР. Оно было адресовано международному религиозному съезду в Найроби и имело большой резонанс. Письмо принес мне мой друг, случайно за несколько часов до того, как гость уезжал из СССР».

БА:

Произошло это 18 октября 1975 г. – в последний день визита в СССР Президента Франции Валери Жискар д’Эстена; «иностранным гостем», посетившим Сахарова, был помощник Президента Франции. Письмо с Обращением к делегатам V Ассамблеи Всемирного совета церквей в Найроби (состоявшейся примерно через месяц, с 26 ноября по 10 декабря 1975 г.) авторы Обращения адресовали в Париж Никите Струве – с просьбой перевести Обращение на все языки делегатов Ассамблеи и раздать каждому из нескольких тысяч делегатов (поясню, что Всемирный совет церквей объединяет 348 христианских церквей из более ста стран, которые представляют около 400 миллионов христиан). Этот пакет Глеб Якунин и Лев Регельсон дали мне накануне вечером при тоже случайном нашем пересечении – цепь удивительных случайностей с поразительным результатом. Они попросили передать пакет Сахарову в надежде, что у него будет нелегальная возможность переслать его по назначению.

Я решил дело это не откладывать. На следующее утро созвонился с АД и примерно в час дня прибыл в Жуковку. Андрей Дмитриевич, изучив содержание пакета, очень был рад, сказал, что ему только что неожиданно позвонили, попросили разрешения принять помощника Президента Франции, «а мне нечего ему дать». Я уехал домой, а пакет, очевидно, – в Париж (содержимое багажа Президента Франции и его свиты уж точно не проверяли в аэропорту).

О дальнейшем я узнал из передач иностранных «голосов». Помню примерно такой текст: «Шесть тысяч делегатов Ассамблеи Всемирного совета церквей всю ночь не могли разойтись из-за горячих обсуждений Обращения из Советского Союза священника Глеба Якунина и мирянина Льва Регельсона. Советская делегация Ассамблеи заявила, что покинет ее, если будет принята резолюция с осуждением СССР». В этом пространном Обращении была дана детальная историческая картина, от 1917 г. до наших дней, трагедии Русской Православной Церкви при советской власти: массовые расстрелы священников. уничтожение храмов, сотрудничество официально признанных иерархов с ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ и т. п. На Западе такое Обращение прозвучало впервые и попало в точку: «Хороша ложка к обеду».

Реакция на премию в СССР: первая «грязь» про Е. Г. Боннэр

1975 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

9 октября. Нобелевский комитет объявляет о присуждении Сахарову Нобелевской премии мира.

17–19 октября. В Копенгагене проходят Первые международные «Сахаровские слушания».

21 октября. Сахаров делает заявление, не соглашаясь с резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН, что сионизм является формой расизма и расовой дискриминации.

Ноябрь – декабрь. Подписывает коллективное письмо в ООН с требованием гласного рассмотрения дела М. Джемилева специальной комиссией.

5 декабря. Участвует в традиционной демонстрации на Пушкинской площади.

10 декабря. Находится в Вильнюсе, где идет суд над С. Ковалевым.

10–11 декабря. Е. Боннэр представляет Сахарова в Осло на церемонии вручения Нобелевской премии мира и на Нобелевской пресс-конференции, зачитывает Нобелевскую лекцию А. Сахарова «Мир, прогресс, права человека». В лекции поименно названы фамилии более ста узников совести в СССР.

Рассекреченные документы Политбюро ЦК КПСС:

15 октября. Заседание Политбюро ЦК КПСС.

Рассматривается вопрос «О мерах по компрометации решения Нобелевского комитета о присуждении премии мира Сахарову А. Д.». Принято решение: 1) подготовить от имени Президиума АН СССР и советских ученых открытое письмо, осуждающее Нобелевский комитет, 2) опубликовать его в газете «Правда», 3) опубликовать в газете «Труд» фельетон, 4) отказать Сахарову в выезде за границу для получения Нобелевской премии.

Ноябрь 1975 г. – январь 1976 г. На заседаниях Политбюро обсуждаются материалы об административном переселении Сахарова из Москвы. «Признано целесообразным временно отложить рассмотрение этого вопроса».

Сахаров:

«Официальная реакция в СССР на присуждение мне Нобелевской премии Мира была очень раздраженной, нервной.

Опять, как это было в 1973 году, появилось много статей, в которых “развенчивалась” моя деятельность, окарикатуривались и высмеивались мои статьи, а решение Нобелевского комитета характеризовалось как враждебный, провокационный акт. В “Известиях” было опубликовано новое коллективное письмо за подписью академиков, членов-корреспондентов и директоров научно-исследовательских институтов АН, аналогичное письму 40 академиков за два года до этого.

В конце октября в газете “Труд” (газете с большим тиражом, издаваемой формально Советом профсоюзов СССР, но фактически, конечно же, столь же контролируемой, как и все остальные наши газеты) появился злобный и развязный фельетон, посвященный моей жене и мне. Подписанный еврейской фамилией “Азбель” (неслучайный псевдоним какого-нибудь гебиста), фельетон назывался “Хроника великосветской жизни”…

Кончается фельетон так:

“…подачку провели по графе Нобелевской премии мира. Сахарову обещано более ста тыс. долларов. Трудно сказать, в какой мере это соответствует по курсу 30 сребреникам древней Иудеи. Квалифицированный ответ на этот вопрос может, вероятнее всего, дать г-жа Боннэр, весьма сведущая в этих вопросах”.

Эта традиционная антисемитская концовка, рассчитанная на возбуждение самых низких чувств – зависти, злобы, инстинктов погромщиков, не случайно связывает 30 сребреников с именем моей жены, с ее нерусской фамилией.

Прекрасный контрфельетон на статью в “Труде” написала Раиса Борисовна Лерт.

Начиная с этого момента Люся, и раньше, с первых дней нашей совместной жизни, вызывавшая ненависть КГБ, становится главным объектом его атак. Давление на нее, клевета и провокации в дальнейшем все усиливаются, достигнув сейчас, осенью 1983 года, когда я пишу эти строки, апогея.

* * *

Между тем в Италии разворачивались драматические события, которые, возможно, отражали растерянность властей, что всегда опасно. В первых числах ноября к Н. А. Харкевич, у которой жила Люся, в Люсино отсутствие неожиданно пришел консул СССР в Италии Пахомов. Он специально приехал во Флоренцию из Рима! Пахомов попросил дать ему Люсин заграничный паспорт. Нина Адриановна, хотя и никогда не жила в СССР и не была приучена к коварству советских должностных лиц в таких случаях, тут почувствовала недоброе и паспорт не отдала.

После этого Люсю вызвали в консульство и тоже потребовали заграничный паспорт, но Люся не отдала и написала заявление о продлении пребывания в Италии по медицинским причинам; через две недели (примерно – точно я не помню) она получила разрешение.

Очевидно, за это время было принято решение пустить Люсю в Норвегию и тем снять накал ситуации настолько, насколько это возможно, а меня, вероятно, еще раньше было решено не пускать. Но какое-то время была опасность, что сгоряча власти лишат Люсю советского гражданства, а потом у них не было бы обратного хода. Люся и Нина хорошо вышли из этого положения».

БА:

В ноябре 1975 г., во время этого визита в Италию состоялась встреча Елены Боннэр с Папой Римским Иоанном Павлом II. Эту встречу, как и две другие в 1985 и 1989 гг. (последняя совместно с А. Д. Сахаровым), организовала близкий друг Иоанна Павла II Ирина Алексеевна Иловайская-Альберти (1924–2000), главный редактор газеты «Русская мысль» в 1979–2000 гг. Обычно аудиенция у Папы длится не более десяти минут. Но в данном случае все получилось иначе, поскольку встреча превратилась в чтение великой русской поэзии. Папа, которого в детстве приобщил к стихам Некрасова и Надсона живший у них в доме русский студент (напомню, что Польша тогда была частью Российской империи), вспоминал первую строчку, а Е. Г., как она рассказывала, читала стихотворение до конца: «От ликующих, праздноболтающих, / Обагряющих руки в крови / Уведи меня в стан погибающих / За великое дело любви» (Некрасов, «Рыцарь на час»). И продолжалось это более часа – к огромному удовольствию высоких участников встречи.

Сахаров:

«Нобелевскую лекцию я писал легко, с подъемом. В ней отражены не только мои общественные взгляды по вопросам сохранения мира, необходимости сближения социалистической и капиталистической систем, разоружения и стратегического равновесия, прогресса, открытости общества и прав человека, но и в какой-то мере – мой внутренний эмоциональный мир.

Рема несколько раз перепечатывал текст лекции. Таким образом он явился ее первым (и требовательным) читателем. В целом, в последних вариантах, она ему нравилась. Другим ранним читателем был Петр Кунин, мой товарищ по университету и аспирантуре, тоже одобривший лекцию. Понравилась лекция и Люсе, когда она ее получила – уже в Осло. Сейчас, перечитывая лекцию, я, в основном, считаю ее удачной…»

Исторические дни в Осло и в Вильнюсе: «Мамочка, записывай», возвращение Елены Боннэр в Москву

Сахаров:

«Люся вылетела в Осло утром 9 декабря, чтобы участвовать в церемонии 10 декабря. В качестве приглашенных мною гостей в Осло также выехали Александр Галич, Владимир Максимов, Нина Харкевич, Мария Олсуфьева, Виктор Некрасов, профессор Ренато Фреззотти с женой, Боб Бернстайн и Эд Клайн, оба с женами. Кроме того, я “символически” пригласил находившихся в заключении Сергея Ковалева и Андрея Твердохлебова, а также Валентина Турчина и Юрия Орлова, не рассчитывая, конечно, что они смогут приехать.

Несколькими часами раньше Ефрем и я выехали поездом в Вильнюс, где на следующий день в здании Верховного суда Литовской республики начинался суд над Сергеем Адамовичем Ковалевым. Вероятно, это было не случайное совпадение – власти преследовали какие-то цели. Для нас же это совпадение суда и торжественной общемировой церемонии носило волнующий, символический характер.

В поезде вместе с нами ехало еще несколько направляющихся на суд, но кое-кто из тех, кто должен был ехать, отсутствовал. Как выяснилось, их задержали в Москве, заблокировав в квартирах. Во дворе дома, где жила Таня Великанова, стоял автобус с гебистами, и при каждой ее попытке выйти дюжина молодцов перегораживала ей дорогу. Примерно таким же образом не пустили Мальву Ланда и, кажется, еще кого-то.

Мы всегда удивляемся, как много свободных сотрудников у ГБ для столь маловажного дела. Неужели не все равно, где будет не присутствовать на суде своего ближайшего друга Таня Великанова – в Москве или в Вильнюсе около суда. Но, оказывается, для КГБ не все равно. Похоже, что КГБ выше оценивает действия правозащитников, их позицию, психологические последствия их деятельности, чем, скажем, некоторые иностранные корреспонденты и органы печати».

БА:

В зал суда, конечно, друзей не пустили.

Сахаров:

«“Застава” из гебистов и “шныряющая” публика были такими многочисленными, как я никогда не видел до этого. Я все же, больше для формы, сделал попытку получить разрешение пройти в зал от судьи, а потом от прокурора республики. К обоим я прорывался, минуя секретарш, и требовал выполнения закона. Часть этих диалогов, в которых судья и прокурор проявили некоторую растерянность, выявлявшую слабость их позиции, удалось (с помощью Ремы) записать на магнитофон…

Весь этот день, первую половину следующего и весь третий день суда мы провели в вестибюле здания Верховного суда Литовской ССР…

К вечеру от жены и сына Ковалева мы узнали о ходе процесса. Ковалев сам вел свою защиту, так как ни один из адвокатов, которых хотели он и его родные (в том числе Софья Каллистратова), допущен не был. Ему ставилось в вину редактирование, изготовление и размножение номеров “Хроники текущих событий”, вышедших с мая по декабрь 1974 года, якобы содержащих клеветнические измышления…

* * *

10 декабря 1975 года, в день вручения Нобелевской премии Мира и второй день суда над Сережей Ковалевым, мы с Ремой после перерыва не пошли в суд. Нас пригласили к себе литовцы. В доме одного из них, Виктораса Пяткуса, знакомого Сережи, собрались друзья, чтобы вместе прослушать передачу из Осло и отметить вручение премии. Хозяин – Пяткус – ранее провел в заключении 14 лет за написанные им стихи, признанные националистическими. Викторас – филолог и большой знаток Вильнюса, его истории и замечательных людей. В 1977 году он был вновь арестован и осужден на 10 лет заключения и 5 лет ссылки.

Транзисторы включены. Мы слышим звук фанфар. Госпожу Боннэр-Сахарову, представляющую на церемонии своего мужа, просят пройти на место для участия в церемонии вручения Нобелевской премии Мира. Говорит председатель Нобелевского комитета Аасе Лионнес. Она оглашает решение Нобелевского комитета о присуждении Премии Мира 1975 года Андрею Сахарову. Я слышу звук Люсиных шагов – она поднимается по ступенькам. И вот она начинает говорить. Смысл слов я понимаю уже задним числом, через несколько минут. Сначала же я воспринимаю только тембр ее голоса, такого близкого и родного и одновременно как бы вознесенного в какой-то иной, торжественный и сияющий мир. Низкий, глубокий голос, какое-то мгновение звенящий от волнения!

По окончании передачи мы все прошли в другую комнату, где был накрыт праздничный стол. Собралось человек 15, это были литовцы, я уже всех их видел накануне у дверей суда. Были произнесены слова приветствия и тосты в мой адрес, в адрес Люси, тосты за Сережу и всех, кто не с нами… Мы отдали должное литовской кухне, в особенности удивительному, какому-то фантастическому литовскому торту.

Вдруг неожиданно раздался звонок в дверь. Мы вышли в прихожую. Оказалось, это пришла Люся Бойцова, жена Сережи, с ней еще несколько человек – прямо из Верховного суда. Люся была страшно взволнована, вся дрожала от возбуждения. Еще от дверей она крикнула:

– Сережу вывели из зала – он назвал суд сборищем свиней!

Постепенно выяснилось, что же произошло».

БА (на основании «Воспоминаний» Сахарова и корректирующих пояснений редакторов-составителей книги [1]):

10 декабря, во второй день суда, после окончания допроса М. М. Литвинова[77], Ю. Ф. Орлова, В. Ф. Турчина и других свидетелей из «наших», председательствующий, в нарушение УПК, сказал, что свидетели могут быть свободны, и объявил перерыв; в перерыве «наших» свидетелей силой удалили из зала суда. После перерыва Сергей Ковалев потребовал, чтобы в зал суда вернули свидетелей, и также потребовал (далее из «Воспоминаний» Сахарова):

«…допустить Андрея Дмитриевича Сахарова, Татьяну Михайловну Великанову, Александра Павловича Лавута (он назвал еще 5–6 фамилий).

Раньше, чем судья ответил на это требование, в зале начались смешки, выкрики, что-то вроде хрюканья. Судья сказал как бы в шутку:

– Ну вот, сами видите: я не могу удовлетворить вашу просьбу…

Ковалев вспыхнул и закричал:

– Я не буду говорить перед стадом свиней! Я требую вывести меня из зала суда!

Большинство людей, имевших дело с Ковалевым, считают его очень выдержанным, безупречно корректным и вежливым. Так оно и есть. Но Сережа принадлежит к числу тех обычно мягких и вежливых людей, которых очень трудно, но все же можно вывести из себя, если хамство затрагивает что-то принципиальное».

Ковалев также заявил, что он объявляет голодовку до тех пор, пока свидетели и все желающие не будут допущены на суд. Председательствующий объявил перерыв до следующего дня.

Сахаров:

«Вечером (10 декабря) я сумел дозвониться Тане в Москву и рассказал о событиях дня, а через полчаса ей же дозвонилась Люся из Осло. Первые слова, которые она услышала от Тани, были:

– Мамочка, записывай…

Не было даже времени расспросить о детях – двух новорожденных и одном тоже маленьком. Это потрясло присутствовавших при разговоре норвежцев.

Так закончился день 10 декабря 1975 года, день Сергея Ковалева, Елены Боннэр и Андрея Сахарова.

* * *

11 декабря “наши” свидетели после обращения к председателю Верховного суда Литовской ССР получили разрешение присутствовать в зале суда; С. Ковалев снова потребовал допустить в зал А. Д. Сахарова, Т. М. Великанову (он не знал, что ее не выпустили из Москвы) и еще несколько человек и заявил, что, если его требование не будет удовлетворено, он не прекратит голодовки до окончания суда и требует удалить его из зала, – его вывели. После выступления обвинителя суд удалился на совещание. 12 декабря начальник следственного изолятора спросил С. Ковалева, желает ли он поехать на суд; когда С. Ковалев ответил утвердительно, тот, немного удивившись, сказал, что предстоит зачтение приговора; узнав, что таким образом его лишили права произнести последнее слово, С. Ковалев ехать отказался – приговор в суде зачитали без него.

* * *

В следующие дни Сережу не привозили в зал заседания, все дальнейшее происходило без него и без адвоката, которого не было, как я рассказывал, с самого начала. Таким образом, суд шел вообще без защиты, что было, конечно, полным беззаконием. Ковалева даже не привезли на чтение приговора, “забыли” – это особенно серьезное нарушение закона, дающее формальное основание к отмене приговора…

В день приговора 12 декабря в вестибюле суда собрались все приехавшие из Москвы друзья Сережи, пришло очень много литовцев, сочувствующих подсудимому; одновременно в вестибюль набилось несколько десятков гебистов, занявших позиции около дверей зала заседания, куда нас, конечно, не пустили, и вдоль стен. Как всегда, в напряженные моменты перед приговором, гебисты бросали провоцирующие реплики, насмешки. Мы сдерживались, молчали, иногда отвечали одной-двумя фразами.

За дверью раздались аплодисменты. Очевидно, кончилось чтение приговора, “публика” приветствовала его. Двери распахнулись, и заполнявшие зал стали поспешно выходить, не глядя на нас и не отвечая на наши вопросы о приговоре. Наконец, вышли родные Сережи, и кто-то, кажется Ваня (сын), сказал:

– Семь плюс три (семь лет лишения свободы и три года ссылки).

Рядом со мной стоял Рема. Я видел сбоку его лицо, какое-то окаменевшее, серое, с глубокими тенями под глазами…

Судьба Сергея Ковалева, жестокий и несправедливый приговор ему вызвали сильную реакцию мирового общественного мнения. В качестве попытки как-то приглушить возмущение в журнале “Новое время” было опубликовано интервью с министром юстиции СССР Теребиловым, но, конечно, он был бессилен привести какие-либо реальные аргументы.

* * *

Пока в Вильнюсе продолжался суд, чрезвычайно напряженное и незабываемое время переживала Люся в Осло – переживала как бы за двоих, за нас обоих вместе!

11 декабря Люся провела Нобелевскую пресс-конференцию. Это были 3 часа вопросов и ответов экспромтом, без предварительной подготовки. Пресс-конференция непосредственно транслировалась в эфир и передавалась радиостанциями и телевидением многих стран. Люсина необыкновенная способность отмобилизоваться в трудной ситуации помогла ей справиться с этим испытанием не хуже многих предшественников, представляющих в отличие от нее самих себя. Один из вопросов был о позициях Сахарова и Солженицына, в чем их отличие. Люся ответила параллелью с западниками и славянофилами в России ХIХ века, т. е. вполне точно и корректно, как мне кажется, по отношению к обоим.

В тот же день Люся зачитала Нобелевскую лекцию. Кажется, она тоже передавалась по радио, может потом.

Кроме того, были приемы-банкеты; тут уж я точно не был бы на высоте. Выступая на одном из банкетов, Люся сказала свою фразу о бабах, на которых в России и пашут, и жнут, и хлеб молотят, а вот теперь они и премии принимают. Мария Васильевна Олсуфьева, переводившая Люсю, была в большом затруднении, как перевести эту фразу. Действительно, как по-английски “бабы”?..

Очень сильным переживанием для Люси стало ночное факельное шествие, которое, как ей объяснили, является “стихийным” и происходит далеко не всегда, а только тогда, когда народ одобряет присуждение премии. Люся заплакала, когда ей перевели, что на многих плакатах написано: “Сахаров – хороший человек”.

Много потом, узнав об этом, я тоже был глубоко тронут.

12 декабря Люся простилась с приглашенными гостями церемонии. Прощались в кафе. Саша Галич стал снимать с себя разные части одежды, чтобы Люся передала эти подарки оставшимся в СССР:

– Это – маме, а это (кофта) – Андрею, это – Реме.

Люся немного боялась в шутку, как бы Саша не разделся при этом чересчур. “Галичевская” кофта до сих пор служит мне, а самого Саши уже нет в живых…

Люся еще несколько дней провела в Норвегии, общалась со многими замечательными людьми, в их числе – с председателем Нобелевского комитета г-жой Аасе Лионнес и секретарем г-ном Тимом Греве, с семьей Фритьофа Нансена, с семьей Виктора Спарре. Потом она выехала в Париж. Позвонила мне оттуда совсем потерявшая голос, видимо это была реакция на сверхнапряжение последних дней, а 20 декабря самолетом вылетела в Москву.

На аэродроме ее встречали вместе со мной Таня, Ефрем и Алеша, даже Мотя (он кричал через ограду: “Баба Леля! Баба Леля!”) и множество друзей. У моряков есть шуточная песенка, перефразировка патриотической сентиментальной из какого-то кинофильма:

С чего начинается Родина?

С досмотра в твоем рундуке!

Для советских граждан, возвращающихся из-за рубежа, этот досмотр – не совсем шутка (в нашем случае была, конечно, дополнительная “специфика”). Нам пришлось с Люсей приехать еще раз… Пытались отобрать первое напечатанное в Италии издание книги “О стране и мире”[78]. Люся вырвала книгу у таможенника. Несколько часов нас не выпускали из таможни (мы в это время рассматривали “музей” таможни – выставку отобранных вывозимых незаконно предметов: золото в куске мыла и т. п.; под каждым предметом была фамилия обнаружившего его таможенника; несколько раз нам встречалась фамилия того таможенника, который выступал когда-то на процессе Буковского с памятным “Стену лбом не прошибешь…”).

Эта “война нервов” кончилась в нашу пользу – мы уехали с итальянским журналом и поставили его на полку. Несколько книг и пленок у нас все же отобрали, некоторые из этих пленок потом фигурировали на Люсином суде.

Наконец мы были опять вместе. 1975 год, с его большими тревогами и незабываемыми событиями, кончился. Наступающий 1976 год был не проще. Он принес многое тяжелое, принес утраты близких».

Несколько цитат из Нобелевской лекции Сахарова «Мир, прогресс, права человека»

Глубокоуважаемые члены Нобелевского комитета!

Глубокоуважаемые дамы и господа!

Мир, прогресс, права человека – эти три цели неразрывно связаны, нельзя достигнуть какой-либо одной из них, пренебрегая другими. Такова главная мысль, которую я хочу отразить в этой лекции.

Я глубоко благодарен за присуждение мне высокой, волнующей награды – Нобелевской премии мира – и за предоставленную возможность выступить сегодня перед вами. Я с особенным удовлетворением воспринял формулировку Комитета, в которой подчеркнута роль защиты прав человека как единственного прочного основания для подлинного и долговечного международного сотрудничества. Эта мысль кажется мне очень важной. Я убежден, что международное доверие, взаимопонимание, разоружение и международная безопасность немыслимы без открытости общества, свободы информации, свободы убеждений, гласности, свободы поездок и выбора страны проживания. Я убежден также, что свобода убеждений, наряду с другими гражданскими свободами, является основой научно-технического прогресса и гарантией от использования его достижений во вред человечеству, тем самым основой экономического и социального прогресса, а также является политической гарантией возможности эффективной защиты социальных прав.

Таким образом я защищаю тезис о первичном, определяющем значении гражданских и политических прав в формировании судеб человечества. Эта точка зрения существенно отличается от широко распространенных марксистских, а также от технократических концепций, согласно которым определяющее значение имеют именно материальные факторы, социальные и экономические права. (Сказанное не означает, конечно, что я в какой-либо мере отрицаю значение материальных условий жизни людей.)

Все эти тезисы я собираюсь отразить в лекции и особо остановиться на некоторых конкретных проблемах нарушения прав человека, решение которых представляется мне необходимым и срочным.

В соответствии с этим планом выбрано название лекции: «Мир, прогресс, права человека». Это, конечно, сознательная параллель к названию моей статьи 1968 года «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», во многом близкой по своей направленности, по содержащимся в ней предостережениям.

Имеется много признаков того, что начиная со второй половины XX века человечество вступило в особо ответственный, критический период своей истории.

Создано ракетно-термоядерное оружие, способное в принципе уничтожить все человечество, – это самая большая опасность современности. Благодаря экономическим, промышленным и научным достижениям несравненно более опасными стали также так называемые «обычные» виды вооружения, не говоря уже о химическом и бактериологическом оружии…

Наиболее существенную, определяющую роль в проблематике современного мира играет глобальная политическая поляризация человечества, разделившая его на так называемый первый мир (условно назовем его «западный»), второй (социалистический), третий (развивающиеся страны). Два крупнейших социалистических государства фактически стали враждующими тоталитарными империями с непомерной властью единственной партии и государства над всеми сторонами жизни своих граждан и с огромным экспансионистским потенциалом, стремящимся подчинить своему влиянию обширные районы земного шара. При этом одно из этих государств – КНР – находится пока на относительно низком уровне экономического развития, а другое – СССР, используя уникальные природные ресурсы, пройдя через десятилетия неслыханных бедствий и перенапряжения всех сил народа, достигло в настоящее время огромной военной мощи и относительно высокого (хотя и одностороннего) экономического развития. Но и в СССР уровень материальной жизни населения низок, а уровень гражданских свобод ниже даже, чем в малых социалистических странах. Очень сложные общемировые проблемы связаны также с «третьим миром», с его относительной экономической пассивностью, сочетающейся с растущей международной политической активностью.

Эта поляризация многократно усиливает и без того очень серьезные опасности, нависшие над миром, – опасности термоядерной гибели, голода, отравления среды, истощения ресурсов, перенаселения, дегуманизации.

Обсуждая весь этот комплекс неотложных проблем и противоречий, следует прежде всего сказать, что, по моему убеждению, любые попытки замедлить темп научно-технического прогресса, повернуть вспять урбанизацию, призывы к изоляционизму, патриархальности, к возрождению на основе обращения к здоровым национальным традициям прошлых столетий – нереалистичны. Прогресс неизбежен, его прекращение означало бы гибель цивилизации…

Нельзя отказаться от все более широкого применения достижений медицины и от расширения исследований во всех ее отраслях, в том числе и в таких, как бактериология и вирусология, нейрофизиология, генетика человека и генохирургия, несмотря на потенциальные опасности злоупотребления и нежелательных социальных последствий некоторых из этих исследований. То же относится к исследованиям в области создания систем имитации интеллекта, к исследованиям в области управления массовым поведением людей, к созданию единых общемировых систем связи, систем сбора и хранения информации и т. п. Совершенно очевидно, что в руках безответственных бюрократических, действующих под покровом секретности учреждений все эти исследования могут оказаться необыкновенно опасными, но в то же время они могут стать крайне важными и необходимыми для человечества, если их осуществлять под контролем гласности, обсуждения, научного социального анализа…

Прогресс возможен и безопасен лишь под контролем Разума…

Я надеюсь, что сейчас, когда человечеству реально угрожает гибель в огне термоядерных взрывов, разум людей не допустит этого исхода. Радикальное сбалансированное разоружение действительно необходимо и возможно как часть многостороннего и сложного процесса разрешения грозных, неотложных мировых проблем. Та новая фаза межгосударственных отношений, которая получила название разрядки, или детанта, и, вероятно, имеет своим кульминационным пунктом совещание в Хельсинки[79], в принципе открывает определенные возможности продвижения в этом направлении.

Заключительный акт совещания в Хельсинки в особенности привлекает наше внимание тем, что в нем впервые официально отражен тот комплексный подход к решению проблем международной безопасности, который представляется единственно возможным; в акте содержатся глубокие формулировки о связи международной безопасности с защитой прав человека, свободы информации и свободы передвижения и важные обязательства стран-участниц, гарантирующие эти права. Очевидно, конечно, что речь идет не о гарантированном результате, а именно о новых возможностях, которые могут быть реализованы лишь в результате длительной планомерной работы, с единой и последовательной позицией всех стран-участниц, в особенности демократических стран.

Это относится, в частности, к проблеме прав человека, которой посвящена последняя часть лекции. В нашей стране, о которой я теперь буду говорить преимущественно, за месяцы, прошедшие после совещания в Хельсинки, вообще не произошло сколько-нибудь существенного улучшения в этом направлении; в отдельных же вопросах замечаются даже попытки сторонников жесткого курса «завинтить» гайки…

Невыносима мысль, что сейчас, когда мы собрались для праздничной церемонии в этом зале, сотни и тысячи узников совести страдают от тяжелого многолетнего голода, от почти полного отсутствия в пище белков и витаминов, от отсутствия лекарств (витамины и лекарства запрещено пересылать в места заключения), от непосильной работы, дрожат от холода, сырости и истощения в полутемных карцерах, вынуждены вести непрестанную борьбу за свое человеческое достоинство, за убеждения, против машины «перевоспитания», а фактически слома их души. Особенности системы мест заключения тщательно скрываются, десятки людей страдают за ее разоблачение – это лучшее доказательство реальности обвинений в ее адрес. Наше чувство человеческого достоинства требует немедленного изменения этой системы для всех заключенных, как бы они ни были виновны. Но что сказать о муках невинных? Самое же страшное – ад спецпсихболь-ниц Днепропетровска, Сычевки, Благовещенска, Казани, Черняховска, Орла, Ленинграда, Ташкента…

Я не могу сегодня рассказывать конкретные судебные дела, конкретные судьбы. Есть большая литература (я обращаю здесь ваше внимание на издания издательства «Хроника-пресс» в Нью-Йорке, перепечатывающего, в частности, советский самиздатский журнал «Хроника текущих событий» и издающего аналогичный информационный бюллетень). Я просто назову здесь, в этом зале, имена некоторых известных мне узников. Как уже вы слышали вчера, я прошу вас считать, что все узники совести, все политзаключенные моей страны разделяют со мной честь Нобелевской премии Мира.

Вот некоторые известные мне имена… (АДС перечисляет в Нобелевской лекции 127 (сто двадцать семь!) имен и продолжает):

Я не мог назвать всех известных мне узников за неимением места, еще больше я не знаю или не имею под рукой справки. Но я всех подразумеваю мысленно и всех не названных явно прошу извинить меня. За каждым названным и не названным именем – трудная и героическая человеческая судьба, годы страданий, годы борьбы за человеческое достоинство…

Сегодня мы должны бороться за каждого человека в отдельности, против каждого случая несправедливости, нарушения прав человека – от этого зависит слишком многое в нашем будущем.

Стремясь к защите прав людей, мы должны выступать, по моему убеждению, в первую очередь как защитники невинных жертв существующих в разных странах режимов, без требования сокрушения и тотального осуждения этих режимов. Нужны реформы, а не революции. Нужно гибкое, плюралистическое и терпимое общество, воплощающее в себе дух поиска, обсуждения и свободного, недогматического использования достижений всех социальных систем. Что это – разрядка? конвергенция? – дело не в словах, а в нашей решимости создать лучшее, более доброе общество, лучший мировой порядок.

Тысячелетия назад человеческие племена проходили суровый отбор на выживаемость; и в этой борьбе было важно не только умение владеть дубинкой, но и способность к разуму, к сохранению традиций, способность к альтруистической взаимопомощи членов племени. Сегодня все человечество в целом держит подобный же экзамен. В бесконечном пространстве должны существовать многие цивилизации, в том числе более разумные, более «удачные», чем наша. Я защищаю также космологическую гипотезу, согласно которой космологическое развитие Вселенной повторяется в основных своих чертах бесконечное число раз. При этом другие цивилизации, в том числе более «удачные», должны существовать бесконечное число раз на «предыдущих» и «последующих» к нашему миру листах книги Вселенной. Но все это не должно умалить нашего священного стремления именно в этом мире, где мы, как вспышка во мраке, возникли на одно мгновение из черного небытия бессознательного существования материи, осуществить требования

Разума и создать жизнь, достойную нас самих и смутно угадываемой нами Цели.

11 декабря 1975 г.

Том 2

Правозащита и политика: непрошедшее прошлое

Предисловие к тому 2

Новая глобальная картина мира. Надежды перестройки и их крушение: уроки на настоящее и будущее

БА:

В последующие годы, как и ранее, Сахаров вместе с друзьями-правозащитниками продолжал ежедневную рутинную работу помощи конкретным жертвам политических репрессий, а также выступал по вопросам стратегической ядерной безопасности.

Но появилась и важная новость: благодаря борьбе советских правозащитников, включая Сахарова, защита прав человека приобрела статус принципа глобальной значимости, в том числе и в большой политике.

Воспринимаемая сегодня как самоочевидная, триада Сахарова «Мир, прогресс, права человека» по сути дела совершенно нетривиальна. Действительно, почему ключ к спасению человечества от термоядерного самоуничтожения – в соблюдении индивидуальных прав человека, в борьбе за каждого конкретного узника совести? Да, известная в древнем Израиле мудрость гласит: «Спасший человека спасает Вселенную. Убивший человека убивает Вселенную» (эту фразу произносили судьи, когда рассматривались дела об убийстве). Но кто когда этому следовал? А Всеобщая декларация прав человека ООН от 10 декабря 1948 г. очень долго оставалась одним из тысяч документов ООН, о котором мало кто вспоминал.

Неожиданное глобальное внимание к правам человека середины 1970-х воспринималось, как чудо. Основные вехи этого чуда:

• правозащитная «третья корзина» Хельсинкского заключительного акта, подписанного 1 августа 1975 г. главами 35 государств, включая и Л. И. Брежнева (само Хельсинкское совещание было созвано по инициативе социалистических стран Варшавского договора, то есть фактически по инициативе Брежнева, который, как говорилось выше (глава 14), внимательно читал все материалы Сахарова тех лет начиная с «Размышлений» 1968 г.);

• Нобелевская премия мира Сахарова (октябрь 1975 г.);

• провозглашение – впервые в истории – новым Президентом

США Джимми Картером защиты прав человека как важнейшего приоритета политики США (январь 1977 г.).

И даже в новой «брежневской» Конституции СССР 1977 г. появилась статья 49 со словами: «…преследование за критику запрещается. Лица, преследующие за критику, привлекаются к ответственности» (по совету Софьи Васильевны Каллистратовой я использовал эту формулу как основание для отказа от дачи показаний на допросах в Лефортово и на Лубянке в 1980 и 1981 гг.).

Разумеется, «гладко было на бумаге». На практике все потом было, мягко говоря, непросто в большой политике, в позициях того же Джимми Картера. Не говоря уж об СССР, где преследования по «антикрити-ческим» статьям 70 и 190-1 УК продолжались и усиливались. Включая и аресты членов Хельсинкских групп, поставивших задачу мониторить исполнение «третьей корзины» Хельсинкского акта, подписанного лидером СССР. Вот такая целенаправленная демонстрация на весь мир, что подпись под Хельсинкским актом Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева ничего не стоит.

Но и для лидеров стран Запада поначалу мало что стоила их подпись под Хельсинкским актом. Насколько машина большой политики «ржавая», видно по первичной реакции (по отсутствию адекватной реакции) руководителей стран – участниц соглашения в Хельсинки на аресты членов советских Хельсинкских групп. Одна из основных задач, которую решало правозащитное движение в последующие годы, – побудить обитателей «политических олимпов» сделать нечто, ранее для них невозможное и противоестественное: разглядеть где-то далеко «внизу на земле» отдельного страдающего человека.

Что касается лично Сахарова, то тяжелейшим испытанием для него в эти годы стало заложничество близких.

* * *

1985 год – начало той бурной эпохи последних семи лет существования СССР, которая получила название «перестройка». Эти годы с надеждами перестройки и крушением этих надежд предопределили историю России с 1992 г. по настоящее время. Потому что те глубокие системные причины, которые крушили надежды перестройки, в полной мере присутствуют и сегодня, в 2021 г.

Сахаров жил и действовал в первые пять лет этой бурной семилетки, в 1985–1989 гг. С его именем прямо связаны первые два чуда перестройки: освобождение политзаключенных в 1987–1988 гг. и договор СССР и США о ликвидации ракет средней и малой дальности в декабре 1987 г.

Оба эти исторических чуда были ударом по всемогуществу двух главных правящих элит СССР: партийной номенклатуры и номенклатуры военно-промышленного (военно-политического) комплекса. Сахаров писал, что именно эти две силы в октябре 1964 г. с легкостью сбросили Хрущева, попытавшегося минимальным образом посягнуть на привилегии партаппарата и военные расходы. И Сахаров понимал, насколько непрочно положение Горбачева и его соратников, затеявших перестройку. Он хорошо знал историю России, давшую немало примеров, когда благие реформаторские порывы первых лиц государства каждый раз тонули в трясине тоталитарной бюрократии, не желавшей таких реформ, которые вынудят чиновников подчиняться закону и бояться избирателей. И снова и снова получалось «как всегда» (вспомним незабвенного Виктора Степановича Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда»).

Уникальность Сахарова в том, что он угадывал, чувствовал ключевые моменты, не упускал исторический шанс и действовал, сознавая, что завтра может быть поздно, что трясина затянет – «как всегда».

1989 год – последний год жизни Сахарова. В этом году Андрей Дмитриевич стал публичным политиком. И его целеустремленность, творческая энергия, напор, с которыми он в этот период стремился не упустить исторический шанс, бился за утверждение в нашей стране демократического способа государственного управления, – важный урок для нас всех и, по-моему, во все времена. Об этих его усилиях – последние три главы книги и завершающий пункт эпилога.

Раздел IV.

Будни правозащиты, «закручивание гаек» и ссылка, Афганская война и безумство европейской ядерной гонки. 1976–1984

Глава 21. 1976 год

Смерти естественные или неестественные? Ефим Давидович, Петр Кунин, Григорий Подъяпольский, Евгений Брунов, Яковлев, Константин Богатырев, Игорь Алиханов

Ефим Давидович

БА:

В главах 20, 21 части 2 «Воспоминаний» А. Д. Сахаров пишет о близких ему людях либо посетителях, погибших в 1976 г.

Сахаров:

«Последние дни 1975 года и первые два месяца 1976 года мы жили с Люсей в Новогиреево, на той кооперативной квартире, которую Люся построила для Тани и Ремы.

Там я написал краткую автобиографию для Нобелевского сборника. Туда же к нам пришли в гости и по делам мой старый друг по университету Петя Кунин и минский полковник-отказник Ефим Давидович[80]. Встречи эти были последними – вскоре Кунин и Давидович скоропостижно умерли.

Во время своего визита Давидович подробней, чем мы знали раньше, рассказал о себе, о своей жизни.

Все родные Давидовича погибли во время массовых убийств евреев в Минске в 1941–1942 гг. Он в это время находился в армии и, как я уверен, был умелым и смелым командиром. Войну закончил в звании полковника. В начале 70-х годов Давидович, так же, как и некоторые другие минские евреи-офицеры, принял решение эмигрировать в Израиль. Он получил отказ, и одновременно на него (как и на его товарищей, принявших то же решение) посыпались репрессии. Давидович продолжал настаивать и одновременно начал то, что по существу является общественной деятельностью, – боролся за сохранение памяти жертв фашистского геноцида (а официальная линия тут сводится к тому, что чем меньше разговоров о еврейских жертвах, тем лучше), боролся и против проявлений антисемитизма сегодня.

Давидович пришел к нам с решением в знак протеста против поднимающегося антисемитизма, против беззаконного отказа в выезде ему и другим ветеранам войны демонстративно вернуть полученные им боевые ордена. Мы обсуждали с ним, как это сделать так, чтобы трудный шаг его не прошел незамеченным в мире. На другой день Давидович продолжил эти обсуждения со своими московскими друзьями. А еще через день появилось “Заявление ТАСС” (переданное только на Запад по телетайпам ТАСС для зарубежных агентств и не опубликованное в СССР; мы часто встречаемся с такой саморазоблачительной формой распространения пропагандистских сообщений; в частности, многие “антисахаровские” материалы идут так). Заявление называлось “Новый антисоветский спектакль госпожи Боннэр”. Речь шла об обсуждав-шейся нами пресс-конференции Давидовича. Заявление это откровенным образом основывалось на подслушивании (или у нас, или у друзей Давидовича) и носило грубый, площадной характер. Особенно в нем бросалась в глаза персональная ненависть КГБ к моей жене: они не могли простить ей той роли, которую Люся играла во всей моей жизни, не могли забыть ей и ее триумфа в Осло. Но была в этих нападках на Люсю и другая цель, более “прагматическая” и зловещая, которую мы осознали полностью лишь много поздней, – сделать Люсю в глазах мира главной виновницей моего “падения”. Я пишу об этом в последующих главах.

Пресс-конференция Давидовича не состоялась. Он умер, так и не получив разрешения на выезд в Израиль. Это разрешение было дано жене и дочери; они выехали туда через несколько месяцев после его смерти и увезли с собой прах Ефима Давидовича. Он был похоронен на земле Израиля с воинскими почестями. Через два года жена Давидовича (русская по происхождению) приняла решение вернуться в СССР».

Петр Кунин

Сахаров:

«25 февраля умер Петр Ефимович Кунин. Возможно, он тоже собирался уехать из страны, где ему становилось все трудней жить и работать и где все меньше оставалось друзей (за два года до этого уехал его ближайший друг Шура Таксар, тоже мой товарищ по аспирантуре). Но Петя не успел об этом сказать. Я знал Петю около 38 лет, но лишь в последние полгода нашего общения смог полностью оценить его; видимо, я сам под влиянием Люси стал в каком-то смысле более контактным и человечным. Одна из его характерных черт – он постоянно был занят сложными и хлопотными делами своих многочисленных друзей мужского и женского пола настолько, что на свои собственные ему уже часто не хватало времени. Поворотным моментом в моей жизни был переезд в Москву и поступление в аспирантуру в 1945 году. Сейчас уже трудно что-либо выяснить, но, кажется, Петя приложил тут руку; во всяком случае – советом.

С теплым чувством я вспоминаю нашу дружную и голодную жизнь с ним в военном Ашхабаде. Трудности устройства на работу, особенно для еврея, в конце 40-х годов вынудили Петю вместе с его другом Шурой Таксаром перебраться в Ригу, где у последнего были какие-то возможности. Около 20 лет Кунин вел там преподавательскую работу, по-видимому, успешно. В эти же годы Кунин определил себе поле научной деятельности – применение методов точных наук и кибернетики в медицинской диагностике. Тут он добился успехов и признания и перешел на работу в один из московских институтов. Умер он скоропостижно дома».

Григорий Подъяпольский

Сахаров:

«8 марта умер другой мой друг – Григорий Сергеевич Подъяполь-ский. Наши жизненные пути пересеклись впервые в 1970 году, сначала заочно – его и моя подписи оказались рядом под надзорной жалобой по делу Григоренко, составленной Валерием Чалидзе. Я тогда только начинал свою правозащитную деятельность. Григорий Подъяпольский уже имел в ней важные заслуги – он был участником и одним из зачинателей Инициативной группы по защите прав человека. Демократический, честный и открытый дух этой правозащитной ассоциации несет на себе печать убеждений, ума и светлой личности Гриши (и его друзей – Т. Великановой, С. Ковалева, А. Лавута и других). В эти годы мы (я говорю о членах нашей семьи) очень подружились с Гришей и его женой Машей[81]. Это была прекрасная дружная пара, их взаимное уважение и любовь радовали душу.

Гриша обладал очень нетривиальным умом, рождавшим часто неожиданные идеи… Гриша, мягкий и добрый человек, при защите своих убеждений был твердым, не поддающимся никакому давлению. Многочисленные допросы и другие попытки сломить, запугать или запутать, обмануть его всегда оставались безрезультатными.

По профессии он был физик, специалист по применению физико-математических методов к геофизическим проблемам. Его исследования в области физики подземных взрывов, сейсмологии и цунами были весьма важными и результативными. Конечно, формальная его научная карьера совсем не соответствовала значимости полученных им результатов. Среди специалистов он при этом пользовался авторитетом. Гриша писал стихи. Не могу сказать, чтобы они мне нравились, – это дело вкуса, но стихи были самобытными.

На Западе посмертно опубликована книга его воспоминаний. Хотя он и не успел их дописать, но и то, что есть, – очень интересно и талантливо[82].

Умер Гриша от кровоизлияния в мозг в возрасте 49 лет в командировке, куда его срочно направили перед съездом КПСС[83], очищая Москву от нежелательных элементов (соображения дела, службы при таких командировках просто отсутствуют; Западу это, вероятно, покажется странным). Похороны Г. С. Подъяпольского состоялись в Москве.

Опасаясь, что КГБ не даст мне говорить в зале крематория, я произнес свои прощальные слова в тот момент, когда траурная процессия остановилась перед залом. Я держался при этом рукой за крышку гроба; это было как бы последней связью, соединявшей меня с Гришей. В зале тепло выступили сослуживцы и жена П. Г. Григоренко Зинаида Михайловна, назвавшаяся родственницей покойного, – иначе ее не допустили бы выступить. Ясно, что и мне бы не удалось.

После смерти Гриши Маша остается нашим большим и верным другом».

Евгений Брунов и Яковлев

Сахаров:

«5 ноября 1975 года, в самые острые дни, когда в Италии решался вопрос о поездке Люси в Осло, ко мне пришел посетитель, назвавшийся Евгением Бруновым. Это был крупный молодой мужчина с почти детским выражением лица. В прошлом он учился и работал юрисконсультом в Ленинграде; у него начались конфликты с властями. Его несколько раз насильно помещали в психиатрическую больницу, избивали в темных закоулках (потом его мать рассказала, что однажды на ходу его сбросили с поезда и он сломал ногу). Он просил меня познакомить его с иностранными корреспондентами – он хотел, чтобы они написали о его страданиях и чинимых с ним беззакониях, – у него много интересных для них записей (потом его мать рассказала, что во время беседы в КГБ он якобы сделал компрометирующую КГБ запись на магнитофоне и намекнул гебистам, что они “в его руках”). Я отказался устраивать ему встречи с иностранными корреспондентами. Я этого вообще никогда, за исключением абсолютно ясных и необходимых случаев, не делаю, а в данном случае у меня были очень серьезные сомнения. Я поехал на дачу (где все еще жила Руфь Григорьевна с детьми). Брунов вызвался проводить меня, помогал нести сумку с продуктами. В метро он продолжал уговаривать меня познакомить его с инкорами, в голосе его появились умоляющие интонации. Разговаривая с ним, я проехал нужную мне станцию “Белорусская” и собирался выйти на следующей остановке. Еще до этого я заметил, что к нашему разговору прислушиваются стоящие рядом мужчины средних лет, явные гебисты (их было, кажется, четверо). Один из них обратился ко мне: “Отец, что ты с ним разговариваешь? Это же – конченый человек”. Я ответил: “Не вмешивайтесь в разговор – мы сами разберемся”. Выйдя из вагона, я оглянулся и через стеклянную дверь увидел огромные, слегка навыкате, голубые и наивные, почти детские глаза Брунова, с тоской и ужасом смотревшие мне вслед.

Через месяц, в первых числах декабря, к нам в дом пришла женщина, сказавшая, что она мать Евгения Брунова и что ее сын погиб в тот же день, когда он был у меня, – его сбросили с электрички…

Что же произошло с Евгением Бруновым? Несчастный случай с душевнобольным (имеющим также душевнобольную мать), под влиянием мании преследования вышедшим на промежуточной станции и попавшим под поезд? Или это самоубийство на той же почве? Или же это убийство уголовниками-хулиганами? Или это убийство, совершенное агентами КГБ, которым надоело возиться со своим подопечным (в пользу этой версии говорит то, что они, якобы, уже раз сбрасывали его с поезда)? Или же это убийство, имеющее непосредственное отношение ко мне, с целью “испортить мне жизнь”, показать, что моя общественная деятельность приводит к трагическим последствиям? В пользу этой, последней версии говорит момент события – сразу после присуждения Нобелевской премии, разговор в вагоне метро с гебистом и, наконец, повторение – в несколько ином варианте – исчезновения или гибели пришедшего ко мне “с улицы” человека».

* * *

«Хотя другой эпизод произошел много поздней, я расскажу его здесь. Весной 1977 года ко мне на улицу Чкалова пришел ранее мне неизвестный посетитель. Дело его было очень обычным. Он работал водителем на какой-то автобазе в Свердловске. У него, по его словам, возник конфликт с администрацией базы… Он уволился и приехал в Москву добиваться своих прав в ВЦСПС, еще где-то – все безрезультатно. Он спрашивал совета, продолжать ли ему борьбу, может быть обратиться к ин-корам или в прокуратуру или же махнуть на все рукой и уехать в Харьков, где живет его мать, и он рассчитывает легко поступить на работу. При разговоре присутствовала Люся. Конечно, мы посоветовали ему не посвящать свою жизнь бесполезной борьбе и прямо ехать в Харьков. Он ушел. А через несколько часов пришла женщина, назвавшаяся его матерью. Она, оказывается, ждала все это время сына на Курском вокзале (10 минут хода от нас) – он сказал ей, что пошел к нам, и на всякий случай оставил ей наш адрес. Сын не пришел к ней, и она не знает, где и как его искать. Мы объяснили ей, куда надо звонить. На другой день она пришла еще раз в совершенном отчаянии. Мы снабдили ее деньгами – у нее их не было, и сами пытались обзванивать отделения милиции и морги – все безрезультатно. Через несколько дней к нам на дачу позвонила женщина. Она сказала, что это говорит Яковлева. Она нашла своего сына в морге в Балашихе – ей сказали, что он был сбит машиной и привезен туда. Ей выдали гроб с телом сына, и сегодня она увозит его, чтобы похоронить в Харькове.

Мы с Люсей решили проверить некоторые пункты этого рассказа. Я спросил в нашем отделении милиции, были ли в соответствующий день у них какие-либо несчастные случаи. Они сказали, что ничего не было. Они сказали также, что все трупы жертв несчастных случаев на улице Чкалова попадают в другой морг, а в Балашиху привозят только трупы жертв катастроф на железной дороге и из Подмосковья. Мы опросили также чистильщиков сапог и газетчиц на пути от дома до Курского вокзала. Никто ничего не видел. Через несколько дней мы поехали на академической машине в Балашиху; дав “на чай” работавшей там уборщице, узнали, когда будет патологоанатом, и позвонили ему по телефону. Однако он сказал нам, что Яковлева в морге не было и вообще не было ничего похожего.

Через полгода кружным путем мне передали записку, в которой было написано, что на самом деле труп Яковлева был в Балашихе, но патологоанатом был вынужден обмануть нас. Через несколько дней мне позвонила какая-то женщина, сказала, что она из морга Балашихи и ее фамилия Иванова, и повторила то, что было написано в записке.

Мать Брунова была у нас в доме еще раз через год или два после гибели сына. Мать Яковлева больше о себе никогда не давала знать. Адреса ее в Харькове я не знаю.

Что можно сказать об этом деле? Возможно, Яковлев действительно был схвачен гебистами при выходе из нашей квартиры, убит (или случайно погиб от побоев или при попытке оказать сопротивление), доставлен в отдаленный морг, первоначально ГБ хотело скрыть этот инцидент, но затем изменило свое решение. Но также вполне возможно, что все это – инсценировка, что Яковлев не убит и приходившая женщина – не его мать, и что цель этой инсценировки – создать для меня трудный психологический климат».

Константин Богатырев

Сахаров:

«26 апреля 1976 года произошло еще одно несчастье. В первый день Пасхи у дверей квартиры на темной лестничной площадке неизвестные преступники ударили по голове поэта и переводчика Константина Богатырева; через два месяца он умер в больнице от последствий этого нападения. Я несколько раз встречался с Константином Богатыревым. Один раз он вместе с Межировым пришел к нам с Люсей в больницу; в другие – он заходил на Чкалова, обычно серьезный, иногда немного экзальтированный, с образной, яркой речью, отражающей напряженную и свободную внутреннюю жизнь. Он приносил нам свои новые переводы из Рильке – это была его главная работа многих последних лет. Люся знала Богатырева очень хорошо и давно. Сын его, тоже Костя, жил со своей мамой (бывшей женой Богатырева[84]) рядом с Люсей на даче в Переделкино; Алеша и маленький Костя дружили – это были почти что отношения старшего (Алеша) и младшего (Костя) братьев, отношения взаимной заботы и преданности. В ранней молодости, в сталинское время, Костя-старший был арестован, много лет провел в лагерях, потом – реабилитирован. Похороны Богатырева состоялись тоже в Переделкино в воскресенье 20 июня. Очень много народа, друзей покойного, поэтов и писателей. Была какая-то пронзительная торжественность в этих похоронах в солнечный ясный день. Гроб несли на руках по тропинке среди высокой травы, кругом тоже так много свежей, освещенной солнцем, густо пахнущей летом зелени и полевых цветов. И где-то недалеко – могила Пастернака!»

Елена Боннэр (из рассказов Галине Авербух, в книге [19]):

«В конце 60-х Костя Богатырев у нас читал Рильке. Это очень важно, потому что оказалось, что, когда Костю убили, нигде не было ни одной записи, кроме моей. Моя дурацкая любительская запись – это единственное, что осталось. Причем он читал много, почти все свои переводы. Сидел на полу на кухне, у него такая была лагерная привычка, и читал».

Софья Богатырева (дочь писателя Игнатия Ивича, из книги «Серебряный век в нашем в доме» (М.: АСТ, 2019)):

«Константин Богатырев и Борис Пастернак – отдельная тема. Склонный восхищаться тем, что ему нравилось, и восхищение возгонять до космических высот, Костя Пастернака не просто любил – боготворил, преклонялся перед ним, в нарушение библейской заповеди сотворил себе кумира. Стихами, прозой, беседами о нем, телефонными звонками и встречами Кости с ним Борис Леонидович присутствовал в нашей жизни столь плотно, что не припомню, хотелось ли мне когда-нибудь снова увидеть его. Скорее тянуло спрятаться под сень любимого с отроческих лет Мандельштама…

18 октября 1958 года родился наш сын, названный именем его отца, а пятью днями позже стало известно, что Борису Пастернаку присуждена Нобелевская премия по литературе. Косте трудно было совладать с двойной радостью, а перенести тут же разразившуюся травлю кумира – почти не под силу. В эти дни Борис Леонидович часто звонил Косте, причем сетовал на то, что телефон бывал занят, как обычно случается в дни появления в доме младенца».

Константин Азадовский (из статьи «Генрих Бёлль и советские “диссиденты”», 2016):

«Обзор “диссидентских” связей Бёлля будет неполон без имени Константина Богатырева, переводчика немецкой поэзии, в прошлом – узника ГУЛАГа. Они познакомились в Москве осенью 1966 года, переписывались и встречались каждый раз, когда Бёлль приезжал в Москву. Именно Богатырев познакомил Бёлля с А. Д. Сахаровым…

Константин Богатырев скончался в июне 1976 года после удара по голове, нанесенного ему в подъезде московского дома у дверей его квартиры. Ни исполнители преступления, ни его заказчики до настоящего времени не известны, хотя в общественном сознании утвердилось мнение, что это была своего рода “акция устрашения” со стороны КГБ. Так, вероятно, думал и Бёлль. Насильственная смерть Богатырева глубоко поразила Генриха Бёлля, откликнувшегося на это событие сочувственной и проникновенной статьей. “Он принадлежал, – пишет Бёлль о Богатыреве, – к числу наших лучших московских друзей…”»

Сахаров:

«С самого момента ранения Богатырева очень многими стало овладевать глубокое убеждение, что Костю убил КГБ. Не случайные собутыльники (были у него и такие при его свободной и “легкой” жизни), а подосланные убийцы, по решению, сознательно и заранее принятому в кабинетах Лубянки. Какие доказательства? Зачем? Надо прямо сказать, что на оба эти вопроса нет сколько-нибудь исчерпывающих ответов. И поэтому на главный вопрос “Кто убийца?” тоже разные – хорошие и честные – люди отвечают по-разному. Даже мы с Люсей стоим тут несколько на разных позициях. Она, при отсутствии прямых доказательств вины КГБ, склонна подозревать случайную ссору с пьяными друзьями-врагами. Я же, интуитивно и собирая в уме все факты, считаю почти достоверным участие КГБ. А совсем достоверно я знаю следующее: объяснить случайными хулиганскими или преступными действиями “людей с улицы” все известные нам случаи убийств, избиений, увечий людей из нашего окружения невозможно – иначе пришлось бы признать, что преступность в СССР во много раз превышает уровень Далласа и трущоб Гонконга! Что же заставляет меня думать, что именно Константин Богатырев – одна из жертв КГБ? Он жил в писательском доме. В момент убийства постоянно дежурящая в подъезде привратница почему-то отсутствовала, а свет – был выключен. Удар по голове, явившийся причиной смерти, был нанесен, по данным экспертизы, тяжелым предметом, завернутым в материю. Это заранее подготовленное убийство, совершенное профессионалом, – опять же в полном противоречии с версией о пьяной ссоре или “мести” собутыльников. Расследование преступления было начато с большим опозданием, только когда стало неприличным его не вести, и проводилось формально, поверхностно. Не было видно никакого желания найти нить, ведущую к преступникам. Естественно, что преступники или, возможно, связанные с ними лица не были найдены. Возникает мысль, что их и не искали.

О возможных мотивах убийства Богатырева КГБ. Богатырев был очень заметный член писательского мира, являющегося предметом особой заботы КГБ в нашем идеологизированном государстве, – недаром Сталин назвал писателей “инженерами человеческих душ”. Вел он себя недопустимо для этого мира свободно; особенно, несомненно, раздражало КГБ постоянное, открытое и вызывающее с их точки зрения общение Богатырева с иностранцами в Москве. Почти каждый день он встречался с немецкими корреспондентами, они говорили о чем угодно – о жизни, поэзии, любви, выпивали, конечно. Для поэта-германиста, говорящего по-немецки так же хорошо, как по-русски, и чуждого предрассудков советского гражданина о недопустимости общения с иностранцами, – это было естественно. Для КГБ – опасно, заразно, необходимо так пресечь, чтобы другим было неповадно. Очень существенно, что Богатырев – бывший политзэк, пусть реабилитированный; для ГБ этих реабилитаций не существует, все равно он “не наш человек”, т. е. не человек вообще, и убить его – даже не проступок. Еще важно, что Богатырев – не диссидент, хотя и общается немного с Сахаровым. Поэтому его гибель будет правильно понята – не за диссидентство даже, а за неприемлемое для советского писателя поведение. И, чтобы это стало окончательно ясно, через несколько дней после ранения Богатырева “неизвестные лица” бросают увесистый камень в квартиру другого писателя-германиста, Льва Копелева, который тоже много и свободно общался с немецкими корреспондентами в Москве, в основном с теми же, что и Богатырев. Копелев и Богатырев – друзья. К слову, камень, разбивший окно у Копелевых, при “удаче” мог бы разбить и чью-нибудь голову. Конечно, всего, что я написал, недостаточно для обвинения КГБ на суде. Но во всех делах, где можно предполагать участие КГБ, остается такая неопределенность».

БА:

Константин Петрович Богатырев (1925–1976) – филолог-германист, поэт-переводчик, друживший со многими диссидентами и правозащитниками. Погиб от черепно-мозговых травм, нанесенных неизвестными у дверей его квартиры 26 апреля 1976 г., в день приезда в Москву Генриха Бёлля, планировавшего встретиться с К. Богатыревым. Я хорошо помню этот день 26 апреля: я посетил АД и ЕГ в их квартире в Новогиреево, выполняя просьбу писателя Марка Поповского[85]завезти к Сахаровым машинописный том его новой книги «Управляемая наука». А когда мы пили чай, раздался телефонный звонок, подошел Андрей Дмитриевич, молча слушал, а потом выдохнул: «Ужасно!» Позвонили с сообщением о нападении на Костю Богатырева.

В своих «Воспоминаниях», написанных через шесть лет, в ссылке, АДС почему-то (вернее всего, просто забыл) не говорит, что случилось это в день прилета в Москву Генриха Бёлля, с которым у Богатырева уже была назначена встреча. Нападение, оказавшееся смертельным, носило явно демонстрационный характер, мол, «знай наших».

Игорь Алиханов

Сахаров:

«Еще одно огромное несчастье принес нам этот год, чисто личное. За день до похорон Богатырева скоропостижно умер младший брат Люси Игорь Алиханов. Ему еще не исполнилось 49 лет. Игорь был моряк, штурман дальнего плавания. Умер он в плавании, в Бомбее, от сердечного приступа, и лишь через несколько дней гроб с его телом смог быть привезен в Москву.

После ареста родителей в 1937 году на Люсю легла ответственность за судьбу десятилетнего брата. Игорь рос трудно, внутренне травмированный трагедией семьи. В 1942 году из блокадного Ленинграда со школьным интернатом Игорь попал в Омск, был мобилизован для работы на заводе, умирал с голоду в буквальном смысле слова. Люся нашла его там, сумела забрать и устроить санитаром на тот же поезд, на котором она была старшей медсестрой. Игорь ухаживал за ранеными, тяжело контуженные успокаивались при этом худеньком черноглазом мальчике.

Дальнейшая судьба Игоря тоже была не простой и не легкой. Но все же ему удалось осуществить мечту своей жизни – стать моряком, побывать почти во всех портах мира. Игорь женился, его жену зовут Вера, у них дочка, которая сама сейчас (в 1987 году) стала мамой.

По настоянию Руфи Григорьевны я не должен был встречаться с Игорем, и сам он никогда не приходил к нам на Чкалова, после того как я там поселился. Она – и не без основания – опасалась, что его могут лишить “загранки” – разрешения на заграничные плавания, того, что составляло его работу и смысл жизни. Руфь Григорьевна сама ездила к Игорю, жила там по несколько дней. Каждая такая поездка была событием, а Люся встречалась с Игорем тайно от мамы. Однажды мы с Люсей решились нарушить запрет Руфи Григорьевны, конечно, тоже тайно от нее. Предлог был – завезти какие-то вещи или продукты жене Игоря Вере. На академической машине мы подъехали к их дому. Нам открыл дверь коренастый мужчина с твердым и решительным лицом восточно-армянского типа, удивительно похожим на Люсино (хотя у Люси чуть заметней еврейские черты). “Это Андрей”, – сказала Люся. Игорь немигающими глазами смотрел на меня с любопытством и, как мне показалось, с симпатией. Он крепко пожал мою руку».

Глава 22. 1976–1978

Будни правозащиты, поездки в Омск и в Якутию. Создание Московской Хельсинкской группы (МХГ) и сопутствующие правозащитные инициативы, обмен Владимира Буковского и пожар у Мальвы Ланда. Теракт в московском метро и заявление Сахарова. Арест членов Хельсинкских групп. Гитлер, Сталин и пакт Молотова – Риббентропа. Спецоперация «Семейная зачистка» и поездка в Мордовию

Будни правозащиты, поездки в Омск и в Якутию

БА:

Итак, Сахаров, который и раньше был где-то там на недосягаемом для простых граждан олимпе советской власти (пусть и неформально, «по ту сторону окна»), теперь стал лауреатом Нобелевской премии мира, то есть вознесен и на глобальном мировом уровне. Для людей такого уровня естественно и, казалось бы, вполне оправданно соразмерять свои действия с тем высоким положением, где они волею судьбы оказались. Сахаров, конечно, это свое особое положение, а значит, и особую ответственность хорошо сознавал, но «звездной болезнью» никогда не болел. Как и ранее, он упорно продолжает ту самую линию, которую так четко обозначил в Нобелевской лекции, когда перечислил 127 имен узников совести и еще извинился перед теми, кого не сумел назвать. Тратит все свои силы, рискует здоровьем, а может, и жизнью (вспомним голодовки, но такая угроза была всегда – об этом см. выше) ради спасения конкретных людей.

Но как же тогда не понимали Сахарова, его «фанатической» настойчивости в защите конкретных жертв политических репрессий! Я хорошо помню, с каким раздражением говорили о его многочисленных присутствиях на судах, о связанных с риском дальних поездках, голодовках и т. п. люди, бесконечно его уважавшие, преклонявшиеся перед ним: «Ведь его жизнь несравненно более ценна, чем те, кого он так рьяно защищает» – вот вполне стереотипная подоплека этого раздражения. И приходится признать, что главная идея Нобелевской лекции Сахаров о неразрывной связи судьбы человечества и судьбы данного конкретного узника совести столь же нетривиальна и так же трудна для понимания, как, например, идея нестабильности протона, объясняющая барионную асимметрию Вселенной.

Сахаров:

«В 1974 году Твердохлебов и Турчин организовали Советскую секцию Эмнести Интернейшнл. Эмнести, в основном, ограничивает свою защиту именно узниками совести, не поддерживая ни тех, кто готовит вооруженные перевороты или ведет вооруженную антиправительственную борьбу, ни террористов – вне зависимости от их целей. Конечно, такое ограничение имеет очень глубокое значение и, на мой взгляд, в значительной степени способствует высокому моральному авторитету Эмнести. Оно находится в полном соответствии с моей позицией стремления к эволюционному, мирному развитию, к мирному социальному и научно-техническому прогрессу, находится в соответствии с позицией подавляющего большинства (если не всех) инакомыслящих в СССР.

Важное место в программе и деятельности Эмнести Интернейшнл занимает ее принципиальная борьба против смертной казни и против пыток. Все это мне очень близко.

Турчин и Твердохлебов установили связь с центральными организациями Эмнести (находящимися в Лондоне), привлекли ряд людей. Около года в работе Секции принимала участие Люся…

После ареста Твердохлебова по инициативе Турчина руководство Советской секцией Эмнести принял на себя Георгий Владимов, известный писатель (сам Турчин в 1977 году эмигрировал).

Владимов, по-моему, один из лучших современных советских писателей. Я очень люблю его роман “Три минуты молчания”, опубликованный в СССР в конце 60-х годов. А его повесть “Верный Руслан”, вышедшая на Западе, – образец литературы неподцензурной[86]. К моему шестидесятилетию Владимов посвятил мне свою пьесу “Шестой солдат”, вышедшую на Западе.

Власти все время были очень обеспокоены существованием Советской секции Эмнести, ее члены и руководитель находились под большой и постоянной угрозой. В 1983 году Владимов с женой уехал за рубеж и был лишен гражданства.

Твердохлебов был арестован в апреле 1975 года, вскоре после обыска в его холостяцкой квартире в Лялином переулке, недалеко от нас…

На 6 апреля 1976 года были назначены сразу два суда – над Андреем Твердохлебовым в Москве и над Мустафой Джемилевым в Омске. Несомненно, это не было случайное совпадение: КГБ хотел лишить кого бы то ни было, в том числе и меня, возможности присутствовать на обоих судах. Я решил, что важней поехать в Омск. В Москве в это время еще было много людей, которые придут к зданию суда над одним из известных диссидентов, в Москве есть иностранные корреспонденты. В Омске ничего этого нет…

Мустафа Джемилев, суд над которым предстоял в Омске, – один из активистов движения крымских татар за возвращение в Крым… В 1975 году кончался очередной срок заключения, который он отбывал в лагере недалеко от Омска. За три дня до окончания срока против него было возбуждено очередное дело о “заведомой клевете на советский государственный и общественный строй”: якобы он говорил, что “крымские татары насильно вывезены из Крыма, и им не разрешают вернуться”…

С момента возбуждения дела Мустафа держал голодовку, и это нас очень волновало…»

БА:

В связи с приездом Сахарова и Боннэр суд 6 апреля был отложен, но они прилетели в Омск снова 13 апреля; суд проходил два дня: 14 и 15 апреля. На суд из Москвы также прилетел Александр Лавут. В зал суда пустили только родственников Джемилева, но и их суд не сразу, но удалил. Приговор – 2,5 года заключения.

Сахаров:

«Во второй день суда удалили мать Мустафы. Когда выведенную мать не пустили после перерыва в зал, она заплакала, закрыв лицо руками. Я закричал:

– Пустите мать, ведь суд – над ее сыном!

Стоявшие у дверей гебисты ответили насмешками и стали отталкивать нас от дверей зала».

БА:

Сахаров описывает возникшую потасовку и пишет о появившемся в тот же день сообщении ТАСС на заграницу, «в котором красочно описывалась драка, учиненная в зале Омского суда (где мы никогда не были и куда не пускали даже мать подсудимого) академиком Сахаровым и его супругой» (цитата из «Воспоминаний» Сахарова).

Сахаров:

«Сообщение это, а также отсутствие известий от нас вызвали очень большое волнение во всем мире. Известия отсутствовали потому, что на время суда междугородная телефонная связь Омска, в частности с Москвой, была выключена. У нас есть выражение: “Фирма не считается с затратами”, но в данном случае это, пожалуй, даже слабо сказано. В общем, как мне кажется, наша задача – привлечь внимание мировой общественности к процессу Джемилева – была выполнена.

На другой день после приговора родные Джемилева решили добиваться свидания с ним. Я написал письмо Мустафе, в котором уговаривал его прекратить голодовку, длившуюся уже 9 месяцев (с насильственным кормлением). Быть может, именно это письмо, о существовании которого было известно начальству, объясняет, почему родным дали свидание. Голодовку Мустафа решил прекратить. Я был этому очень рад…

Из окна нашей гостиницы мы дважды наблюдали жестокие драки между группами каких-то людей; при таких драках убить человека недолго. Но никакой милиции поблизости видно не было. Зато около суда два дня стояла целая толпа милиционеров.

Мы походили по омским магазинам. Люся увидела на полке нечто похожее на масло и спросила:

– У вас есть масло?

На нее посмотрели как на ненормальную (это был комбижир). Так же посмотрели на нас в ресторане, когда мы попросили рыбы, – это в Омске, расположенном на берегу Иртыша! Впрочем, мяса в ресторане тоже не было.

На другой день мы вернулись в Москву. Суд над Твердохлебовым тоже окончился. Андрея приговорили к 5 годам ссылки.

* * *

В июле или начале августа от родителей Андрея, с которыми у нас были прекрасные отношения, мы узнали место ссылки – в Якутии, деревня Нюрбачан. Они показали нам несколько присланных Андреем фотографий. На одной из них устроенная на дворе печь из автомобильного колеса, на другой – сам Андрей. Когда Люся посмотрела на эту фотографию, что-то не понравилось ей в выражении лица Андрея, какая-то жесткая, трагическая складка, еще что-то трудно выразимое словами. Люся сказала мне:

– Поедем к нему, это нужно.

(Вернее, она написала эти слова на бумажке: мы опасались, что КГБ, узнав о наших планах поездки, помешает; а что все наши разговоры прослушиваются, мы никогда не сомневались и не сомневаемся.)

Собравшись, без всяких обсуждений вслух, мы поехали на аэродром прямо с дачи (сначала в полупустой вечерней электричке, потом на такси от вокзала, не заезжая домой; наша поездка выглядела как поездка с дачи в гости – если только за нами не велась постоянная слежка и при всех передвижениях, и в московской квартире!)

По дороге на аэродром произошел случайный, по-видимому, эпизод – наше такси сильно стукнула сзади какая-то машина с дипломатическим номером; у нас сильно болели от толчка шеи и головы, но мы без задержки пересели на другое такси и вскоре, не без труда, с помощью моей “геройской” книжки купили билеты до Мирного – города в Якутии, откуда должны были лететь на поршневом самолете ИЛ-14 до поселка Нюрбы (600 км) и потом добираться автобусом до Нюрбачана (25 километров). В Мирном вышла первая задержка – около суток не было самолета до Нюрбы. Несомненно, уже в Мирном, а может и еще раньше, нас “засек” КГБ. Мирный – новый город, центр алмазодобывающей промышленности, возникшей в СССР после открытия в Якутии крупных месторождений алмазов…

Ночь мы провели на скамьях зала ожидания, а на следующий день все же вылетели в Нюрбу, где нас ждал новый сюрприз – рейс автобуса в Нюрбачан отменен (это уже явно из-за нас). Мы пытались поймать попутную машину сначала в самой Нюрбе, потом за ее пределами, но безуспешно. Один из местных водителей объяснил нам, что за несколько сот метров от нас все машины останавливает милиция и запрещает нас подвозить. Наконец нас взял в свою машину майор милиции, но неожиданно резко развернулся и привез к зданию милиции, мимо которого мы проходили пару часов назад (якобы чтобы что-то взять, но он тут же исчез). В милиции мы разговаривали с дежурным, быть может просто с гебистом, который был издевательски вежлив, называл нас “Андрей Дмитриевич”, “Елена Георгиевна”. На мои просьбы дать машину он отвечал, что машин у них вообще нет.

– В таком случае отвезите на мотоцикле (с коляской) – вон у вас их сколько стоит…

– Но, Андрей Дмитриевич, вы можете простудиться…

Мы решили идти пешком.

Из впечатлений, которые мы вынесли во время нескольких часов пребывания в Нюрбе, – колоссальное количество милиции в этом сравнительно небольшом якутском поселке. Вообще в провинции, особенно в национальной, районная милиция – главная власть.

Когда мы вышли из Нюрбы, стало темнеть. Но нас это не пугало. Большую часть пути мы шли ночью (к счастью, при луне) по совершенно безлюдной лесной дороге, вдыхая влажный свежий воздух, от которого уже успели отвыкнуть в городе. Иногда мы устраивали короткие привалы, закусывали хлебом с сыром, запивая кофе из термоса. Через плечо я нес сумку с тем, что мы везли Андрею. От этого ночного перехода осталось острое ощущение счастья: мы были вместе, одни в лесу, делали хорошее, как нам казалось, общее дело! К 5 утра мы подошли к Нюрбачану. В каком-то из дворов люди уже не спали. Но они не захотели нам объяснить, где живет ссыльный, – видимо, смертельно испугались. Люся нашла дом, где был поселен Твердохлебов, по печи из автомобильного колеса во дворе, которую мы видели на фотографии. Разбуженный стуком в дверь Андрей был радостно удивлен нашим приездом и только и мог повторять:

– Ну и ну!

Весь следующий день (15 августа) мы провели с ним, разговаривали о волновавших нас новостях. Андрей сообщил о некоторых деталях суда над ним, о которых мы не знали…

В середине дня Андрей принес нам прекрасного пенистого молока. Мы узнали во время нашей поездки, что важное место в питании якутов занимает конина. Табуны лошадей пасутся круглый год совершенно свободно, без пастухов – умные животные сами находят себе корм.

Еще накануне ночью я слегка подвернул правую ногу. А во время прогулки по берегу озера я провалился в глубокую яму от столба, прикрытую травой, упал и подвернул левую ногу – на этот раз очень сильно. Люся вправила мне образовавшийся желвак. Андрей сходил домой за эластичным бинтом и срезал палку-костыль, на котором я кое-как доковылял до дома. Каждый шаг был мучением. На другой день механик, с которым жил Андрей, на машине отвез нас в Нюрбу (видимо, начальство не хотело, чтобы мы застряли в поселке). На аэродроме я с внезапной болью в сердце прилег на скамейке. Люся сбегала за горячей водой и тут же поставила мне горчичник.

Из Нюрбы мы, на этот раз без задержки, вылетели в Мирный. Под крылом самолета опять проплывала бескрайняя и безлюдная заболоченная тайга, поросшая низкорослым лесом и перемежающаяся пятнами покрытых зеленью озерков».

БА:

Не без приключений по сложному авиамаршруту Мирный – Иркутск – Ленинград – Москва Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна вернулись домой.

Создание Московской Хельсинкской группы (МХГ) и сопутствующие правозащитные инициативы, обмен Владимира Буковского и пожар у Мальвы Ланда

Сахаров:

«Весной (в мае) 1976 года в Москве по инициативе Юрия Федоровича Орлова была организована Московская группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР. Хельсинкская группа, вероятно, самое известное порождение его беспокойного, активного ума (большую роль тут также, по-видимому, сыграл Андрей Амальрик).

Вслед за Московской группой возникли группы в Союзных республиках (на Украине, в Прибалтике, в Армении и Грузии), а также за рубежом (с несколько другими условиями и задачами). Есть определенная внутренняя аналогия с чехословацкой Хартией-77.

Сама по себе идея создания Хельсинкской группы была хорошей. Удачно использовались то большое значение, которое имеет Хельсинкский Акт для СССР, точней для его руководства, и провозглашение Актом связи международной безопасности и прав человека. Признание существования этой связи в международном соглашении действительно имеет принципиальное значение. Именно в силу этих причин выступление правозащитников, использующих в качестве опоры Хельсинкский Акт, чувствительно для властей. Это не значит, что они делают из этого положительные выводы. Наоборот! Членство в Группах, особенно в республиканских, ставило людей под особенно сильный удар. В этом я вижу отрицательную, трагическую сторону создания Групп!…

После того, как я отказался вступить в Группу, Юра обратился с предложением вступить в Группу к Люсе, считая, что ее членство в Группе в какой-то мере скомпенсирует мое отсутствие. Люся сильно колебалась, но в конце концов согласилась. Ей казалось, что ее участие может быть какой-то защитой для тех членов Группы, которые находятся под ударом, – она, в частности, имела в виду Алика Гинзбурга и самого Юру Орлова. При этом Люся оговорила за собой право чисто формального участия, без конкретной работы. В следующих главах я расскажу о репрессиях, обрушившихся на Хельсинкские группы (конечно, ни Люся, ни кто бы то ни было не смог бы их предупредить), и о работе Московской Хельсинкской группы. Вопреки Люсиным первоначальным предположениям ей пришлось взять на себя значительную долю работы, особенно после ареста Ю. Орлова.

БА:

Справку о Московской Хельсинкской группе и ее членах см. в предметном указателе. Там же о сопутствующих возникновению МХГ правозащитных инициативах: «Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях» и «Инициативная группа защиты прав инвалидов» (см. подробнее: Людмила Алексеева, «История инакомыслия в России» [24]).

1976 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

Январь – апрель. Подписывает несколько коллективных писем в защиту С. Ковалева. Подает прошение (вместе с П. Григоренко) в Верховный суд РСФСР о передаче М. Джемилева на поруки.

23 февраля. Подписывает коллективное «Открытое обращение» к XXV Съезду КПСС с призывом ко всеобщей политической амнистии.

Рассекреченные документы:

21 февраля. Ю. Андропов информирует о подготовке Сахаровым обращения к ХХV Съезду КПСС.

Члены Политбюро изучают информацию Андропова.

Сахаров:

23 марта. Присоединяется к петиции президенту Уругвая по поводу пыток.

Апрель. Едет (вместе с Е. Боннэр) в Омск на суд над М. Джемилевым.

Май – июль. Выступает в защиту М. Джемилева, А. Твердохлебова, И. Дворянского, Ю. Орлова, С. Ковалева. Протестует против задержания А. Гинзбурга. Делает заявление на пресс-конференции о преследованиях Е. Янкелевича. Обращается (вместе с Ю. Орловым и В. Турчиным) к Совещанию европейских компартий с предложением включить в программу вопрос о проблеме прав человека.

Избран почетным вице-президентом Международной лиги прав человека.

Август – сентябрь. Едет (вместе с Е. Боннэр) в Якутию навестить ссыльного А. Твердохлебова. Обращается (вместе с Е. Боннэр) в ООН по поводу трагического положения в лагере палестинцев Тель-Заатар*.

Обращается к президенту США Дж. Форду и кандидату в президенты Дж. Картеру с надеждой, «что принципы активной борьбы за права человека во всем мире будут занимать все большее место в политике США».

25 сентября. Пишет заочное выступление на собрании Международной лиги прав человека.

Рассекреченные документы:

4 сентября. Ю. Андропов информирует: Сахарова посетили члены парламентской делегации Голландии, находившиеся в Советском Союзе по приглашению Президиума ВС СССР.

6 сентября. Информация рассылается членам Политбюро ЦК КПСС, кандидатам в члены Политбюро ЦК КПСС и секретарям ЦК КПСС.

19 сентября. Ю. Андропов информирует об обращении академика Сахарова к президенту США Форду и кандидату в президенты Д. Картеру.

Члены Политбюро «вкруговую» знакомятся с информацией Андропова.

Сахаров:

18 октября. Направляет письмо канцлеру ФРГ В. Бранту, госсекретарю США Г. Киссинджеру и канцлеру Австрийской республики Б. Крайскому с призывом поддержать предложение об одновременном освобождении Л. Корвалана и В. Буковского.

30 октября. Подписывается под заявлением участников пресс-конференции в связи с третьей годовщиной Дня политзаключенного. Дает интервью норвежскому корреспонденту.

Ноябрь – декабрь. Подписывает коллективное обращение к ученым мира в защиту биолога С. Ковалева.

5 декабря. Участвует в митинге у памятника Пушкину.

21 декабря. Присутствует на первом заседании симпозиума «Еврейская культура в СССР».

Рассекреченные документы:

15 ноября. Ю. Андропов информирует «о враждебной деятельности так называемой группы содействия выполнению хельсинкских соглашений в СССР».

Члены Политбюро «вкруговую» знакомятся с информацией Андропова.

6 декабря. Ю. Андропов информирует «о провокационном сборище антиобщественных элементов на площади Пушкина в Москве и у памятника Пушкину в Ленинграде».

7 декабря. Члены Политбюро «вкруговую» знакомятся с информацией Андропова.

Пояснение:

* Сражение за Тель-Заатар произошло в Бейруте летом 1976 г. в ходе гражданской войны в Ливане. 12 июня правохристианские формирования осадили лагерь палестинских беженцев Тель-Заатар, в котором располагалась крупная военная база Организации освобождения палестины. 12 августа Тель-Заатар был взят, последовала массовая расправа с палестинцами.

Сахаров:

«В середине декабря 1976 года произошли одновременно два события, одно из которых как бы подытоживало некий предыдущий этап защиты прав человека в СССР, в том числе и моих действий, а другое, наоборот, явилось предвестником новых бед, репрессий, противостояния…

Не случайным было, как я думаю, и совпадение этих событий во времени – в один день 18 декабря 1976 года. Одно из них – обмен Владимира Буковского на чилийского коммуниста Луиса Корвалана. Другое – пожар в комнате Мальвы Ланда.

Обмен Буковского стал возможен в результате многолетней международной кампании в его защиту, очень большого и заслуженного его морального авторитета как одного из стойких представителей правозащитного ненасильственного движения. С другой стороны, была широкая международная кампания, в том числе в советской печати, за освобождение секретаря компартии Чили Луиса Корвалана, арестованного Пиночетом в 1973 году. Когда эти две проблемы “столкнулись” в результате инициативы каких-то деятелей Запада, кажется, в их числе из Комитета Сахаровских слушаний в Дании, советские власти пошли на обмен. В создавшейся ситуации они не могли оставить Корвалана в заключении (хотя вообще пропагандистски он им там был, возможно, и выгодней).

Вокруг этого обмена, как и вообще вокруг принципа обмена, происходили потом горячие дискуссии. В частности, руководство Эмнести Интернейшнл из принципиальных соображений высказалось против обменов, считая, что они противоречат принципу всеобщей амнистии узников совести, как бы ложно снимают категорическую моральную необходимость амнистии всех.

Что касается меня, то моя позиция в этом вопросе вполне определенная и иная. Я глубоко и без всяких колебаний рад каждому случаю освобождения людей, страдающих за убеждения! Рад освобождению даже одного человека, одного узника совести, в данном случае Владимира Буковского, и абсолютно не вижу, чем оно повредило судьбе других узников совести. Амнистия узников совести в СССР (и в большинстве других стран, в которых есть узники совести) станет возможной лишь в результате очень глубоких изменений, мощных причин, которым никак не повредят обмены. И освобождению Луиса Корвалана я по-человечески рад! Позиция глубоко уважаемой мной Эмнести Интернейшнл в данном вопросе мне кажется слишком абстрактной, схоластической.

Об обмене и предстоящем вывозе из СССР Буковского мы узнали заранее, за несколько дней (через его мать). Несколько десятков московских инакомыслящих приехали в международный аэропорт Шереметьево, надеясь хотя бы издали увидеть Володю, поприветствовать его. Приехало много иностранных корреспондентов, как всегда – не меньше гебистов. П. Г. Григоренко и я дали инкорам, окружившим нас кольцом, импровизированные интервью, выразили надежду, что гуманный акт обмена не будет единичным, что последуют освобождения других узников совести и что рано или поздно будет осуществлена всеобщая амнистия. Мы оба сказали, что особо срочным является освобождение политзаключенных-женщин, а также больных, назвали много имен. (Во время интервью гебисты стояли чуть поодаль, образуя второе, внешнее кольцо вокруг корреспондентов и диссидентов.)

Мы пробыли в Шереметьево несколько часов и разъехались ни с чем. Буковский был вывезен из СССР на военно-транспортном самолете с какого-то другого аэродрома. Туда же доставили его мать, сестру и больного племянника на носилках. Кажется, до границы Буковского везли в самолете – в наручниках, впрочем, я не уверен, не путаю ли я тут чего-либо.

В советской печати еще с 1971 года появлялись статьи, в которых Буковского называли “хулиганом”. После обмена широкое распространение получил стишок:

Обменяли хулигана

На Луиса Корвалана.

Где б найти такую б…дь,

Чтобы Брежнева сменять?..

Мальва Ланда была с нами в Шереметьево, потом она вернулась к себе домой, и там через несколько часов произошел пожар.

Ланда по профессии геолог. В это время она была уже на пенсии, жила одна в комнате коммунальной квартиры в подмосковном городе-спутнике Красногорске. Я считаю Мальву одним из лучших представителей правозащитного мира, безраздельно преданной идее справедливости и гуманности, полной сочувствия к тем, кто страдает, и бескомпромиссного осуждения беззакония и несправедливости. Мало кто, как она, знает так хорошо судебные дела, семейные обстоятельства, трудности, характеры, болезни сотен политзаключенных и вновь арестованных, еще находящихся под следствием. К каждому у нее – живое человеческое сочувствие, понимание…

Через полгода, в мае 1977 года я присутствовал на суде над Мальвой, обвиненной в том, что она по небрежности допустила возникновение пожара, причинившего большой ущерб личному имуществу ее соседей и государственному имуществу. У меня сложилось убеждение (верней, я склонялся к этому и раньше), что это был не пожар по неосторожности, а умышленный поджог. Пожар возник, когда Мальва вышла на минуту в общую кухню поставить чайник, оставив дверь в свою комнату открытой. Когда она пришла, в комнате полыхал огонь, горели разложенные на столе и на полу бумаги, которые она разбирала. Она бросилась в кухню за водой, а когда прибежала, ей преградил дорогу неизвестный ей человек. Несколько минут продолжалась борьба между ними – ей не удалось войти в комнату. Никто из соседей и сама Мальва не знали этого человека. Суд и следствие не сделали никакой попытки его найти. Я уверен, что это был гебист, верней всего – он же и поджигатель. Следствие не выяснило, были ли следы применения зажигающих веществ, хотя картина пожара очень на это похожа. Суд завысил ущерб, причиненный пожаром. На самом деле главным пострадавшим была сама Мальва, у которой сгорело все ее имущество (никаких накоплений у Мальвы, конечно, не было; она жила, как большинство пенсионеров в СССР, – от пенсии до пенсии). Еще подробности. Хотя пожарные были вызваны своевременно, кто-то направил машины по ложному адресу, и они приехали очень поздно. Еще кто-то препятствовал выключению электричества. Все эти детали суд игнорировал. У Мальвы Ланда был хороший адвокат, но, как всегда в процессах диссидентов, он ничего не смог сделать для изменения приговора. Мальва была приговорена к выплате компенсации и к 2 годам ссылки. В марте 1978 года она была освобождена по амнистии, но потеряла право жительства в Красногорске (тем более не могла жить в Москве). Ей пришлось купить полдома за пределами 100-километровой зоны, в г. Петушки Владимирской области. При кратковременных приездах в Москву ее неоднократно задерживали.

Весной 1980 года Мальву Ланда вновь арестовали, на этот раз по открыто политическому обвинению (ст. 190-1). Она вновь приговорена к ссылке, на этот раз на 5 лет».

Теракт в московском метро и заявление Сахарова. Арест членов Хельсинкских групп. Гитлер, Сталин и пакт Молотова – Риббентропа

Сахаров:

«9 января (1977 г.) мы узнали о произошедшем накануне, 8 января, трагическом событии – взрыве в вагоне московского метро, сопровождавшемся человеческими жертвами. Зарубежное радио сообщало противоречивые подробности, советская печать в первые дни вообще ничего не публиковала. 11 января мы узнали из передачи западного радио, что московский корреспондент английской газеты “Ивнинг ньюс” Виктор Луи[87]опубликовал статью, в которой приводит мнение советских официальных лиц об ответственности за это преступление диссидентов. Корреспонденция Виктора Луи явно была пробным шаром, прощупыванием реакции. За ней, при отсутствии отпора, мог последовать удар по диссидентам. Силу его заранее предугадать было нельзя. Кроме того, нельзя было исключать, что сам взрыв был провокацией, быть может имеющей, а быть может и не имеющей прямого отношения к инакомыслящим.

Я решил, что необходимо выступить. 11–12 января я написал “Обращение к мировой общественности”, где сообщал все, что мне было известно об обстоятельствах взрыва и о статье Виктора Луи, напоминая о беззаконных действиях властей и строго лояльных, основанных на гласности и отвержении насилия действиях защитников прав человека в СССР.

Работая над “Обращением”, я сознавал, и Люся тоже, что оно неизбежно вызовет ответную реакцию КГБ и что жертвой ее можем стать не только мы двое, но и другие члены нашей семьи, в особенности – дети.

Но я считал, что в создавшейся ситуации у меня нет выбора, что я обязан, в силу своего положения, сделать попытку противостоять нависшей опасности. Люся понимала мою точку зрения. Аналогичный документ, но в более мягкой форме, независимо от меня подготовила Хельсинкская группа. Оба документа были одновременно переданы западным корреспондентам. Особое внимание привлекло мое “Обращение”».

Елена Боннэр (из эссе «Четыре даты»; см., напр., в [2], с. 607):

«Этот случай показывает, что переубедить Андрея, если он уверен, что его действия необходимы, было невозможно. После взрыва в московском метро, когда погибли люди, в основном дети, на Западе появилась статья журналиста Виктора Луи. Он писал, что взрыв, возможно, произвели диссиденты. Мне показалось, что это может быть подготовкой общественного мнения к будущим репрессиям. Андрей считал эту заметку просто провокацией КГБ. И решил сразу против нее выступить. Я испугалась. Такой открытый замах на КГБ при отсутствии каких-либо доказательств казался мне очень рискованным. Я ему тогда сказала, что эта организация все “заносит на скрижали”. И спросила, понимает ли он, что ему это припомнят. “Да, конечно”, – был его ответ. В это время позвонила Софья Васильевна Каллистратова, обеспокоенная той же заметкой В. Луи. Я сказала ей, что Андрей отвечает. Софья Васильевна стала говорить, что этого не надо. Это очень опасно. И стала меня уговаривать, хотя я была с ней согласна, остановить его. Андрей покачал головой, сказал, что мы обе умные, но “Люсенька, это необходимо”. Эта история, кстати, показывает, что вопреки расхожему мнению далеко не всегда я придерживалась более радикального мнения, чем Андрей».

1977 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

Январь. Делает заявление на пресс-конференции по поводу взрывов в московском метро.

Вступает в переписку с президентом США Дж. Картером, передает ему список советских политзаключенных, нуждающихся в срочном освобождении. Обращается к главам государств – участников Соглашения в Хельсинки о преследовании членов Хельсинкских групп. Дает ряд интервью западным журналистам.

Рассекреченные документы:

18 января. Председатель КГБ СССР Ю. Андропов, министр иностранных дел А. Громыко, Генеральный прокурор Р. Руденко информируют «о провокационном заявлении А. Сахарова» во время встречи с корреспондентом агентства «Ассошиэйтед Пресс» Кримски в связи с имевшими место взрывами в московском метро, о посещении Сахаровым посольства США в СССР.

Информаторы рекомендуют: вызвать Сахарова в Прокуратуру СССР для объяснений по поводу его интервью Джорджу Кримски, официально предупредить о недопустимости такого поведения в будущем, сообщить в советской печати о принятых в отношении Сахарова мерах.

19 января. Члены Политбюро соглашаются с рекомендациями и сообщают об этом в КГБ СССР, МИД СССР и Прокуратуру СССР.

25 января. Сахаров вызван в Прокуратуру СССР. Официальное предупреждение делает заместитель Генерального прокурора Гусев. Сахаров отказывается подписать предупреждение.

Сахаров:

«В первых числах января прошли обыски у Юрия Орлова и у других членов Московской Хельсинкской группы. Это было очень тревожно, предвещало еще более серьезные репрессии против всех Хельсинкских групп. Сами обыски были весьма опустошительными (кроме документов, во всех обысках конфисковывались деньги и вещи Фонда помощи политзаключенным и их семьям[88], личные вещи и деньги, конечно – пишущие машинки, магнитофоны, приемники), сопровождались различными нарушениями вплоть до (возможно) подбрасывания компрометирующих предметов. Я написал и опубликовал в связи с этими обысками Обращение к главам государств, подписавших Хельсинкский Акт. Если бы эти государства в какой-то, хотя бы самой мягкой, форме прореагировали тогда на возникшую угрозу Хельсинкским группам, возможно, советские власти воздержались бы от той волны репрессий, которая вскоре последовала, или эти репрессии были бы более ограниченными. Но обыски (и мое обращение) прошли за рубежом почти незамеченными».

БА:

Можно не сомневаться, что компетентные власти СССР сделали свои выводы из этого отсутствия должной реакции политиков Запада на обыски у членов хельсинкских групп.

Сахаров:

«3 февраля произошло событие, ознаменовавшее собой начало волны арестов членов Хельсинкской группы, – арест Александра Гинзбурга. Через неделю после Гинзбурга был арестован Юрий Федорович Орлов. Орлов – член-корреспондент Армянской Академии наук, ученый с большим именем. Была какая-то надежда, что известность защитит его. Но, решившись на арест, власти в дальнейшем действовали в отношении Орлова особенно жестоко. Примерно через месяц после ареста Орлова, 15 марта 1977 года, был арестован еще один член Московской Хельсинкской группы Анатолий Щаранский, активист еврейского движения за эмиграцию.

Волна арестов членов Хельсинкских групп быстро распространилась на Украину, Грузию, Армению, Прибалтику. Как всегда, очень тяжелы были репрессии на Украине (но и в других республиках немногим лучше) – были арестованы председатель Украинской Хельсинкской группы писатель Микола Руденко, затем члены: Олекса Тихий, Мирослав Маринович, Микола Матусевич. Впоследствии были арестованы многие другие члены Украинской группы. Приговоры на Украине и в Прибалтике – всегда по максимуму. Это значит, ранее не судимым – 7 лет заключения и 5 лет ссылки, а “повторникам” – 10 лет заключения и 5 лет ссылки (среди них Тихий, Лукьяненко, Стус, Кан-дыба, Пяткус, Никлус). Арестованы в последующие годы также Оксана Мешко, жены Руденко и Матусевича. Среди арестованных на Украине и в Прибалтике я лично знал Руденко (Украина), Кандыбу (Украина, беглое знакомство), Пяткуса (Литва), Марта Никлуса (Эстония) – ученого-орнитолога; он не член Хельсинкской группы…

Инаугурационное заявление Картера о защите прав человека во всем мире (20 января 1977 г.) вызвало большое раздражение в высших кругах власти в СССР. Однако непоследовательность дальнейших действий и заявлений президента дала им надежду (вероятно, ложную), что Картером можно в какой-то мере “управлять”. При такой позиции сторон весной 1977 года в Москву приехал государственный секретарь Вэнс с разнообразными и далеко идущими предложениями США по вопросам разоружения. Естественно, переговоры кончились ничем. Вэнсу попросту указали на дверь… Быть может, сыграли свою роль и колебания Картера в вопросе прав человека. Эти неудачи наложили печать на многие последующие события».

БА:

С 4 октября 1977 г. по 9 марта 1978 г. в Белграде состоялась встреча представителей 35 государств – участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинкского совещания 1975 г.), назначенных министрами иностранных дел этих государств в соответствии с положениями Заключительного акта, относящимися к дальнейшим шагам после Совещания. Накануне этой встречи в связи с репрессиями в отношении образованных в СССР групп содействия выполнению Хельсинкских соглашений Сахаров обратился к руководству стран – участниц Хельсинкских соглашений с призывом потребовать освобождения Юрия Орлова и его товарищей в качестве условия проведения этой конференции.

Сахаров:

«В этом документе я подчеркнул принципиальное значение официального признания в Хельсинкском Акте связи международной безопасности и гражданских прав человека и охарактеризовал те нарушения этих прав, которые имеют место в СССР вопреки Хельсинкским соглашениям. В числе других я назвал нарушения свободы обмена информацией, в частности между гражданами различных государств, и нарушения свободы выбора страны проживания. В особенности я подчеркнул недопустимость репрессий против членов Хельсинкских групп, назвав их вызовом, брошенным другим странам – участникам Хельсинкского Акта. Я перечислил поименно всех арестованных участников Хельсинкских групп и призвал правительства западных стран – участников Акта и их представителей на Белградской конференции потребовать немедленного освобождения арестованных участников Хельсинкских групп в качестве предварительного условия переговоров в Белграде по всем остальным вопросам.

Свое обращение я передал, как всегда, иностранным корреспондентам для опубликования, но еще до этого, учитывая важность документа, в течение трех дней посетил консульства ряда западных стран (кажется, 12 стран) и вручил тексты обращения консулам для передачи правительствам их стран и представителям на конференции. Я договаривался о встречах по телефону; каждый раз просил, чтобы меня встретил на улице сотрудник консульства (иначе меня, конечно бы, не впустили). Объезжал я консульства на академической машине. КГБ никак не препятствовал мне физически. Раза три гебисты демонстративно фотографировали меня около посольства. В эти же дни была повреждена наша личная машина “Жигули”. Ночью машина стояла около дома одного нашего друга. Утром он обнаружил, что в замки двери и багажника залита эпоксидная смола; она еще не успела загустеть, и ему удалось открыть дверь и доехать до нас. Пока он рассказывал Руфи Григорьевне и мне о происшествии, была произведена еще одна поломка – каким-то острым предметом в нескольких местах был через переднюю решетку проколот радиатор, и вся охлаждающая жидкость вылилась на землю. Нам пришлось менять радиатор и замки (в которых, кроме полностью застывшей эпоксидной смолы, оказались еще куски проволоки). Несомненно, эти поломки – способ КГБ выразить свое недовольство моим Обращением и посещениями консульств. Западные правительства, к сожалению, не решились последовать моему призыву и потребовать освобождения Орлова и его товарищей в качестве условия открытия Конференции».

1977 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

Февраль – май. Подписывает ряд обращений и устраивает пресс-конференции в защиту А. Гинзбурга, А. Щаранского, З. Гамса-хурдия, М. Коставы, Ю. Орлова, А. Тихого, М. Руденко, М. Ланды. Дает интервью американской телекомпании Си-би-эс, шведскому и норвежскому радио и TV, французской газете «Франс Суар», американскому журналу «Ньюсуик». Присоединяется к коллективному письму в знак согласия с документом чешской оппозиции Хартия-77. Принимает участие в первый день сессии неофициального научного семинара отказников «Коллективные явления в физике». Присутствует на суде над М. Ланда.

На Западе выходит сборник публицистики А. Д. Сахарова «Тревога и надежда».

Июнь – август. Подписывает коллективное обращение в Политбюро ЦК КПСС и ВС СССР с призывом амнистии для политзаключенных.

Присоединяется к документу группы «Хельсинки» в защиту М. Руденко и О. Тихого. Пишет обращение в защиту семьи Чудновских.

Рассекреченные документы:

4 июня. Ю. Андропов информирует «об очередном провокационном обращении» академика Сахарова» в адрес ВС СССР и Политбюро ЦК КПСС при обсуждении проекта новой Конституции СССР.

6 июня. Члены Политбюро «вкруговую» знакомятся с информацией Андропова.

9 июня. Главный редактор «Правды» В. Афанасьев направляет в Общий отдел ЦК КПСС полученное «письмо А. Сахарова и других» с просьбой опубликовать в газете Открытое обращение об амнистии политических заключенных.

10 июня. М. Суслов изучает поступившую в ЦК КПСС информацию В. Афанасьева.

Сахаров:

Сентябрь – октябрь. Отправляет открытое письмо в Международную физическую ассоциацию в защиту Н. Меймана и Ю. Гольфан-да, письмо в Стокгольм в Организационный комитет симпозиума по проблеме смертной казни.

27 сентября. Пишет обращение к парламентам всех стран, подписавших Заключительный акт конференции в Хельсинки.

Обращается (вместе с П. Григоренко и Н. Мейманом) к участникам Белградского совещания о нарушениях прав еврейских активистов. Подписывает письмо во Всемирную ассоциацию психиатров в защиту А. Подрабинека и И. Тереля и петицию в ВС СССР о положении всех категорий заключенных в СССР.

Рассекреченные документы:

3 октября. Ю. Андропов информирует «о провокационном поведении академика Сахарова»: передал американскому и западногерманскому корреспондентам свое «Обращение к парламентам всех стран, подписавших Заключительный акт совещания в Хельсинки», добился приема в посольствах США, ФРГ, Нидерландов, Великобритании, Италии, Франции, Австрии и Норвегии.

17 октября – 4 ноября. Члены Политбюро и секретари ЦК КПСС «вкруговую» ознакомятся с информацией Андропова.

Сахаров:

Ноябрь – декабрь. Присоединяется к документу Московской Хельсинкской группы о продолжающейся дискриминации крымских татар. На пресс-конференции делает заявление в защиту А. Семенова.

Посылает телеграмму начальнику лагеря № 267 о состоянии здоровья М. Джемилева.

25–28 ноября. В Риме проходят вторые международные «Сахаровские слушания».

Присоединяется к документу Христианского комитета защиты прав верующих о преследованиях пятидесятников за убеждения и желание эмигрировать. Одиннадцать дней ожидает (вместе с Е. Боннэр и А. Семеновым) свидания с Э. Кузнецовом в мордовском лагере.

Сахаров:

«В конце апреля 1977 года мы с Люсей поехали на юг, взяв с собой Мотю. Три с половиной недели мы прожили в Сочи… Люся с Мотей после завтрака спускались к морю. Люся купалась и загорала, Мотя играл с камешками. Я оставался в номере, работал (мне был труден обратный подъем). Вечером мы шли в парк, где для Моти было множество соблазнительных аттракционов, или в кино на открытом воздухе. Мотя во время сеанса или спал у нас на руках, или принимался бродить между рядами – его приходилось ловить. В эти дни мы с Люсей посмотрели (без Моти, по очереди) фильм Михаила Ромма “Обыкновенный фашизм”. В Москве он уже давно не демонстрируется, а в Сочи несколько дней шел в одном из кинотеатров. Люся видела фильм и раньше, я же – в первый раз. Впечатление было сильнейшее. Отвратительные, жалкие и страшные фигуры Гитлера и его “партайгеноссен”, ядовитая человеконенавистническая демагогия, которая так непостижимо легко отравила миллионы немцев. Горы трупов – война, атаки, бомбардировки, Освенцим, Бабий Яр, портреты погибших в лагерях, которые один за другим появляются на экране, с внезапно умолкнувшей музыкой (были случаи, когда сидящие в зале узнавали своих мужей и жен, детей или родителей). Фиглярство Гитлера в Компьенском лесу[89]. Парад гитлерюгенд: глаза мальчиков, влюбленно устремленные на фюрера – уже живого мертвеца, – многие из них тоже умрут через несколько дней или часов. Имперская канцелярия, обожженные трупы. Все эти кадры стоят перед глазами, создавая давящее ощущение жестокого кошмара, безумия. И одновременно встают в воображении другие картины – Колымы, Воркуты, Норильска. Заколоченные эшелоны с умирающими от голода и жажды депортированными… Уже в Горьком я прочитал интересную советскую книгу о Гитлере “Преступник номер 1”, вновь поразившую ничтожеством и чудовищной опасностью фашизма и множеством параллелей с тем, что происходило у нас[90].

В Горьком же мне удалось также прочитать записки Евгения Александровича Гнедина о предыстории советско-германского пакта. Гнедин, приводя многие опубликованные на Западе документы и дополняя их своими воспоминаниями, убедительно показывает, что советско-германский пакт 1939 года, его секретные статьи, сближение вплоть до переговоров о присоединении к оси – все это не просто необходимый маневр, единственный выход из положения, сложившегося для СССР в результате Мюнхенского “умиротворения” агрессора, а поворот, давно желаемый Сталиным – Молотовым, соответствующий их глубинной ориентации и подготовленный множеством их многолетних действий, в том числе тайными дипломатическими акциями в обход Министерства иностранных дел. Сталинский террор – это одна из очень важных составляющих того комплекса причин, который привел к советско-германскому сближению, а более широко – ко второй мировой войне. Обо всем этом очень стоит еще раз задуматься и сегодня, спустя несколько десятилетий, задуматься и в СССР, где еще жива тень Сталина, и на Западе».

Спецоперация «Семейная зачистка»

БА:

А. Д. Сахаров и Е. Г. Боннэр, очевидно, имели какой-то высочайше определенный иммунитет от преследований, который, возможно, только усилился после Нобелевской премии Сахарова и триумфального ее получения в Осло Еленой Боннэр. Правда, после этого триумфа 1975 г. усилился, стал регулярным и «собачий лай» в СМИ – с упором на «вредоносную» Боннэр.

Более того, столь нестандартная, невозможная для обычного советского человека, с таким трудом выбитая в 1975 г. возможность лечения глаз за рубежом продолжала действовать: Елена Георгиевна еще два раза, в 1977 и 1979 гг. ездила к профессору Фреззотти; ОВИР без звука давал ей разрешения на эти поездки. Наиболее вероятное этому объяснение, что в 1975 г. решение отпустить Елену Боннэр в Италию было принято лично Леонидом Ильичем Брежневым и что нижестоящие товарищи и структуры не были полномочны снова беспокоить его по таким пустякам. Что было бы неизбежно при очередном запрете поездки в Италию.

Вероятно, по той же причине неизбежного подключения лично Л. И. Брежнева «правоохранители» и их высокие идеологические начальники не могли преследовать по политическим статьям детей Елены Георгиевны Татьяну Янкелевич-Семенову и Алексея Семенова, а также мужа Татьяны Ефрема Янкелевича. Но оставались неформальные методы давления, в том числе очень страшные угрозы внукам-малышам. Так или иначе, но в каких-то высоких «мозговых центрах» было принято решение «зачистить» семейное пространство Сахарова и Боннэр, вытеснить за рубеж детей и внуков. Но это все догадки, а фактом является то, что в 1977 г. это «вытеснение» стало осуществляться на практике.

В «Воспоминаниях» Сахаров пишет: «…было ясно, что ГБ очень хочет отъезда Тани, Ефрема, Томар (мать Ефрема), потом Алеши. В чем была тут главная цель КГБ – полностью непонятно мне до сих пор». Возможно, они там, наверху, надеялись, что бесконечно привязанная к детям и внукам Елена Боннэр захочет остаться с ними за рубежом. А тогда Сахаров останется тут один. Возможно, обитатели советского олимпа сами уверовали в созданный ими же миф, что именно Елена Боннэр совращает Сахарова на «антисоветскую деятельность». Что они говорили про нее на Политбюро в августе 1985 г. (когда по предложению Горбачева решили уступить Сахарову и отпустить ее в США для операции на сердце): «Зверюга в юбке, ставленница империализма», «Злобы у нее за последние годы прибавилось», «Вот что такое сионизм»! И ведь не смеялись, не шутили эти взрослые солидные мужчины – советские полубоги. (В главе 28 приведена полностью рабочая запись этого заседания Политбюро – «совершенно секретно, экземпляр единственный».)

Итак, в начале февраля 1977 г. было возбуждено уголовное дело в отношении матери Ефрема Янкелевича Томар Фейгин, дело быстро переросло в уголовное преследование ее невестки, дочери Елены Боннэр Татьяны. Все дело не стоило выеденного яйца, Сахаров подробно пишет об этом: «Таню много раз вызывали в качестве свидетельницы, а затем – в качестве подозреваемой, и ей, как и Томар, угрожало уголовное преследование, тюрьма до 7 лет. Все это поначалу пустяковое дело было представлено как хищение государственных средств в особо крупных масштабах…»

Сахаров:

«Еще ранней весной 1977 года стало ясно, что Люсе вновь необходима глазная операция, на этот раз на правом глазу. В апреле она вновь подала заявление на поездку в Италию. Получила же она разрешение на поездку в августе, одновременно с Таней и Ефремом, не независимо… Ефрем и Таня подали свое заявление на выезд в июле. Они решились на этот шаг под давлением многих причин, нараставших все последние годы, и понимания, что КГБ будет применять все новые и новые формы давления на них как заложников моей общественной деятельности. В 1977 году к прежним прибавилась новая, прямая угроза уголовного преследования Тани и Томар (и то, и другое было непереносимо для Ремы). Самому Реме угрожал арест по политическим статьям (его вызывали в прокуратуру с самыми определенными угрозами). Одновременно вокруг него стали плестись туманные, но опасные обвинения уголовного характера: какая-то якобы скрытая им автомобильная авария, спекуляция книгами – все, конечно, на пустом месте. И ни ребята, ни мы ни на минуту не могли забыть об угрозах внукам, о загадочной и ужасной Мотенькиной болезни в 1975 году. Безвыходность положения была, по-видимому, в глубине сознания ясна нам и тогда. Я вновь вспоминаю о своем разговоре об этом с Ефремом во дворе Руса-ковской больницы, когда мы узнали, что непосредственная опасность миновала. Но трудное, трагическое решение все откладывалось. Одной из причин было чувство Ремы, что здесь, помогая Ковалеву и его друзьям, его делу, он нужней и полезней. И, конечно, очень трудно было решиться на это по личным, человеческим причинам – ведь такой отъезд означал разлуку, разрыв семьи по самому живому месту. Вдобавок мы понимали, как трудно будет со связью[91]. Сейчас, когда с отъезда детей прошло уже почти четыре года (я пишу это в июне 1981 года), я чувствую, что мы все же, может быть, не до конца понимали – как будет трудно им и нам. Я дальше расскажу о жизни детей в США – трудной, напряженной, временами – непереносимо беспокойной и мучительной. Насколько трагической эта разлука окажется для Люси – этого не могли предугадать ни я, ни даже она.

Люся, Таня и Рема с Мотей и Аней улетели вместе 5 сентября самолетом “Ал-Италия”, прямо без пересадки доставившим их в Рим. Томар с бабушкой и дедушкой в тот же день утром вылетели в Вену, а оттуда в Израиль. До этого на даче были проводы, 1 сентября, в день рождения Ани; приехало больше 100 человек (говорят, в кустах пряталось много гебистов; мы их не видели – не до этого было). Много провожающих было также на аэродроме в Шереметьево…

В Италии профессор Фреззотти сделал Люсе операцию. Она прошла не так удачно, как произведенная им же за два года перед этим, сопровождалась кровоизлиянием (по-видимому, так как глаз был в худшем состоянии). Люся вернулась в Москву 20 ноября, а Таня и Рема вылетели в США 8 декабря. В Италии они жили большую часть времени во Флоренции, в православной церкви… Рема в Италии занимался окончательной подготовкой к печати книги “Год общественной деятельности Андрея Сахарова”. Он работал над ней около года еще до отъезда…

Было у Ремы и еще одно очень важное и трудоемкое дело – участие в подготовке вторых Сахаровских слушаний, которые состоялись в Риме в конце ноября, уже после отъезда Люси.

Первые Сахаровские слушания состоялись в Копенгагене еще в 1975 году, вскоре после того, как было объявлено о присуждении мне Нобелевской премии Мира. Их организовал специально для этого созданный Комитет; цель Слушаний состоит в том, чтобы заслушать сообщения о положении с правами человека в СССР (на следующих Слушаниях – и в других странах Восточной Европы) и принять обоснованное резюме для информирования широкой общественности, привлечения общественного внимания во всем мире. Организаторы Слушаний обратились ко мне с просьбой разрешить использовать мое имя; я согласился, считая, что это начинание может быть важным и полезным. Конечно, проведение Слушаний требует огромной подготовительной работы, с тем чтобы представленные сообщения были важными и точными, с исключением всего непроверенного, недостоверного, ложносенсацион-ного. Четкий ум, широкая информированность и органическая, абсолютная добросовестность Ремы незаменимы для такого дела. И действительно, в том, как прошли Слушания в Риме (а потом – в Вашингтоне), большая его заслуга…

Незадолго до отъезда в Москву Люся дала американским корреспондентам важное интервью – о защите прав человека, ее значении и перспективах. Она рассказала о трудностях борьбы за права человека в нашей стране, об огромных жертвах. Люся подчеркнула при этом, что принципиальное, непреходящее значение имеет самый факт того, что нарушения прав человека в нашей стране стали известны людям во всем мире и что этого уже не в состоянии изменить никакие аресты, никакие репрессии. Арифметика тут ни при чем – больше или меньше сейчас правозащитников. В этом же интервью Люся впервые употребила выражение “международная идеология защиты прав человека” – единственная, способная объединить людей разных политических взглядов, национальностей, религиозных убеждений, образования, социального положения. Это емкое выражение и другие мысли Люсиного интервью получили потом отражение во многих моих выступлениях.

Сообщение о Люсином интервью мы слушали с ней вместе уже в Москве. Изложение было достаточно точным и подробным. Люся приехала 20 ноября. Через несколько дней мы, прильнув к приемнику, слушали передачи, оценивали результаты Слушаний и в том числе Реми-ной работы, оставшись ими в общем довольными.

* * *

В 1977 году, после отъезда Тани и Ремы, роль заложника, по-видимому, перешла на Алешу (а после его отъезда она перешла на его невесту, а потом жену – Лизу Алексееву). Я уже рассказывал, что после того, как в 1973 году Алешу (с помощью некоей махинации) не приняли в МГУ, он поступил в Педагогический институт. Там он учился легко, был одним из лучших… Однако окончить его ему не удалось. Осенью 1977 года ему была поставлена неудовлетворительная отметка по военному делу, и он был исключен из института, в нарушение установленного порядка. К окончанию института военное дело не имеет прямого отношения – оно не включено в программу института. Но Алешу именно исключили, и ему предстоял немедленный призыв в армию. Мы решили, что в нашем особом, чрезвычайном случае Алеша ни в коем случае не должен идти в армию, где возможны любые эксцессы и за любые несчастья с солдатом, если это организовано КГБ, никто не будет отвечать. Достаточно много ужасных историй произошло с баптистами и другими верующими. В смысле безопасности даже лагерь гораздо лучше (хотя и там бывают организованные избиения и т. п.). Мы приняли решение (возможно, предварительное), что Алеша должен отказываться от призыва в армию и идти под суд (практически это означает лагерь на три года). Одновременно мы предприняли усилия для получения вызова из Израиля, с тем чтобы Алеша вместе с женой Олей Левшиной и дочерью Катей (которой, как и Ане, как раз исполнилось два года) мог подать заявление на выезд из СССР. Мы, конечно, не знали, дадут ли им разрешение. Попытка была необходима, иначе – лагерь как альтернатива армии.

Вызовы пришли в начале декабря. Но в те же дни разразилась еще одна драма, назревавшая уже давно, но мы ничего об этом не подозревали. Вероятно, 10 декабря, точной даты я не помню, Алеша сказал Люсе, что не любит свою жену Олю и расходится с ней. В тот же день он сказал то же Оле. Возможно, если бы не было проблемы отъезда, Алеша еще держал бы некоторое время в себе свою тайну, но тут все обострилось до крайности, и молчать он уже не мог и не считал себя вправе. Все же заявление об отъезде Алеша и Оля подали вместе. Потом Оля раздумала ехать – Алеша уехал один. При этом Оля просила его не подавать на развод в течение года, и Алеша на это согласился. Это все произошло после того, как появилось новое действующее лицо – Лиза Алексеева, однокурсница Алеши по Педагогическому институту, дружба с которой перешла в любовь. Лиза фактически стала женой Алеши, но она не могла уехать вместе с ним: юридически ведь он был мужем Оли Левшиной, однако все последующие годы Лиза и Алеша стремились к объединению своей семьи. Через некоторое время мы почувствовали, что эта драма используется КГБ, – заложником стала Лиза!..

Алеша и Оля получили разрешение на выезд на третий день после подачи документов. Как я уже писал, Оля осталась в Москве с Катей. Она дала Алеше требуемую в ОВИРе справку об отсутствии у нее к нему материальных претензий (мы перевели ей оговоренную сумму). Вопрос о разводе, по ее просьбе и договоренности с Алешей, должен был решаться через год. До моей высылки в Горький мы с Люсей несколько раз, каждый раз с разрешения Оли, были у нее в оставшейся за Олей квартире, проводили по нескольку часов с нашей внучкой Катей.

Алеша уезжал 1 марта 1978 года. Накануне, вернее уже в ночь на 1 марта, он простился по очереди с каждым, кто оставался, – с Руфью Григорьевной, с мамой, со мной, с Лизой. По дороге на аэродром Алеша попросил остановиться у памятника Пушкину. Он один вышел из машины и положил цветы к подножию памятника. Это было его прощание со страной, из которой он – не по своей воле – уезжал. Прощание с тем, что он в ней любит».

БА:

В феврале 1980 г. Ольга Левшина с дочкой эмигрировали в США, где Алексей Семенов оформил с Ольгой развод. А 14 июня 1981 г. он вступил в заочный брак с Лизой Алексеевой в штате Монтана, законодательство которого допускает «удаленные» бракосочетания. Почему так? Потому что КГБ категорически отказывало Лизе в разрешении на выезд за рубеж и одновременно всячески отравляло ей жизнь с единственной целью – отравить жизнь Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны, которые, настояв на срочном отъезде Алеши (а других вариантов просто не было, и Алексей сам этот понимал), взяли на себя ответственность за судьбу девушки. А Сахаров дал Алеше честное слово, что Лиза к нему приедет.

Вскоре после отъезда Алеши Лизу исключили из института. В дальнейшем она несколько раз устраивалась на работу, но каждый раз туда приходили «сотрудники» (делалось это достаточно откровенно), и ее увольняли. У нее сложились тяжелые отношения с родителями, которые требовали, чтобы она порвала со «шпионским гнездом». И нельзя их особенно за это осуждать. То, что делали Сахаров, другие правозащитники, находилось в то время за пределами понимания советского человека. Позже родители смягчились, и их нормальные отношения с Лизой восстановились.

В результате Лиза почти четыре года жила на Чкалова и действительно стала членом семьи. И тут я не могу не отдать должного человеческим качествам Елены Георгиевны, ее матери Руфи Григорьевны, ну и, конечно, Андрея Дмитриевича. Ведь они приняли в дом (и тем самым спасли) чужого человека, да еще в условиях, когда это было сопряжено с огромными новыми трудностями. Только что, понимаете ли, отправили за рубеж одних заложников – и вот новая проблема. Достаточно было намекнуть, просто дать почувствовать, что она нежелательна, – и Лиза немедленно ушла бы совсем. И тогда… «Инженеры человеческих душ» с площади Дзержинского умели создавать безвыходные ситуации. Но не было намеков, не было даже этих подлых мыслей. Должен сказать, что и с Лизой им повезло. Алеша не ошибся в своем выборе.

Организовать отъезд Лизы за границу было невероятно трудно, а после высылки АДС в Горький в январе 1980 г. возникла и вовсе тупиковая ситуация. По советским законам Лиза Алексеева никак не была связана с семьей Сахаровых, и требование о ее выезде за рубеж многими, очень многими воспринималось как нереальное, вздорное и осуждалось. Однако Андрей Дмитриевич мыслил другими понятиями – понятиями свободного человека. Почему невеста не может поехать к жениху в другую страну? Не должно быть таких запретов. Перешагивая через пропасть, он создавал новую реальность для всех нас. В ноябре – декабре 1981 г. Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна в результате 17-дневной смертной бессрочной (то есть до победы) голодовки победили всесильный КГБ, Лиза получила разрешение на выезд. Об этих невероятных событиях см. в главе 25.

Нельзя понять Сахарова, если не понять его мотивов в этом деле. Тем более что тогда его почти никто не понимал, включая и многих правозащитников: «Великий ученый и общественный деятель рискует жизнью из-за кого? Из-за какой-то девчонки»; «Разделяю Ваши цели, но уговариваю прекратить, ради общего пожертвовать частным». «Тоталитарное мышление!» – пишет АДС в «Воспоминаниях» о такого рода мнениях.

Поездка в Мордовию

Сахаров:

«15 декабря (1977 г. – БА) Люся поехала в Мордовию на очередное свидание с Эдуардом Кузнецовым. Незадолго перед этим она получила от него письмо. У Кузнецова была надежда, что свидание, после долгого перерыва, будет дано. Люся взяла с собой меня. Она рассчитывала, что при моем приезде ей с большей вероятностью дадут свидание. На этот случай она взяла кое-какие продукты. С нами также поехал Алеша в качестве носильщика.

Для Люси это была далеко не первая поездка в мордовские лагеря: с 1971 года она ездила к Эдику 2–3 раза в год, правда часто безрезультатно. А вообще ее “знакомство” с лагерем восходит еще к 1945 году, когда она ездила к Руфи Григорьевне. Я же раньше наблюдал лагерную жизнь лишь с некоторой дистанции (на объекте), Алеша вообще попал в лагерный мир впервые…

Выйдя из скорого поезда Москва – Ташкент, вы пересаживаетесь в расшатанный и грязноватый вагончик узкоколейной дороги Потьма – Барашево (конечная точка лагерной страны, там расположена лагерная больница)…

По обе стороны дороги то и дело – лагеря (лагпункты, или “зоны” на лагерном жаргоне)… Лагпункт Эдика – “особый режим” – был расположен в поселке Сосновка, примерно в центре Дубровлага. Там же был еще один очень большой чисто уголовный лагпункт и несколько десятков домов, в которых жили работники охраны, начальство и обслуживающий персонал с семьями. Мы остановились в гостинице для приезжающих (вряд ли по западным нормам можно тут употребить это слово). Одновременно это было общежитие для офицеров-надзирателей, в основном бессемейных, живших по нескольку человек в одной комнате постоянно…

С утра мы с Люсей пошли к начальнику лагпункта просить о свидании. Но тут нас ждало разочарование. Начальник категорически отказал. Аргумент – мы не являемся лицами, которые могут благоприятно повлиять на заключенного. Одной Люсе свидания тоже не давали. Мы послали телеграмму начальнику Дубровлага в Явас (административный центр лагеря) и начальнику ГУИТУ (Главное управление исправительно-трудовых учреждений – так в наше цивилизованное время называется ГУЛаг), обоим с одной просьбой о предоставлении свидания, а сами стали ждать. Мы надеялись, что начальству наше сидение, о котором, конечно, кругами во все стороны пошли слухи и разговоры, будет неприятно. Так оно и было, но свидания нам не дали…

Во время нашего двухнедельного сидения я и Алеша впервые могли вблизи наблюдать лагерную жизнь. Впечатления были сильными. Самая быстро сменяющаяся часть обитателей нашей гостиницы – родственники заключенных, приехавшие на свидание. Они производили впечатление до предела напуганных людей, смотрящих как на высокое начальство даже на уборщицу, не говоря уж о тех, кто их направляет на свидание, обыскивает до и после него, может лишить свидания по малейшей прихоти.

Другая часть обитателей, задерживающихся иногда на несколько недель, – командированные, прибывшие, большей частью, по производственным и хозяйственным вопросам. Лагерь – это поставщик формально дешевой рабочей силы…

Наконец, постоянно живущая часть обитателей гостиницы – это, как я уже писал, надзиратели, начальники колонн и т. п. (Начальство более крупное живет отдельно.) Мы постоянно встречались с ними в клубной комнате, в умывалке, у титана. Однажды двое из них подошли к нам познакомиться, поговорить (очевидно, из любопытства). Оба они после армии пошли в школу МВД. Теперешняя их работа привлекла их более высокой оплатой, более продолжительным отпуском; легче получить путевку в санаторий МВД и т. п. Оба были “начальниками колонн”. И очень разными. Один (назовем его Колей) – более щуплый, нервный. В его рассказах о работе невольно для него проскальзывало некое упоение властью над людьми, почти садизм, во всяком случае злоба и презрение к находящимся в его подчинении. Он рассказывал, как какой-то старик, по его словам прикидывающийся больным, был послан на самую тяжелую работу – на разгрузку угля на морозе. Он плакал, умолял освободить от работы, упал, заболел; за уклонение от работы посажен в карцер. Второй надзиратель в этом месте заметил:

– Зря ты его все-таки наказал.

Коля, ничего не ответив, перешел к какому-то другому эпизоду.

Рассказы другого надзирателя (его назовем Ваней) были иными. Один из них о женщине, видимо деревенской, которая пыталась пронести мужу 10 рублей. Очевидно, их нашли у нее при личном обыске. Женщине грозило лишение свидания в этот раз, а может и в следующий. Как сказал Ваня, она упала перед ним на колени, плакала.

– Я ей сказал: “На этот раз прощаю. Вот тебе твои деньги, но в следующий раз так не делай – второй раз простить не смогу”.

Разные люди, разное поведение даже на такой “крайней” должности, разное отношение к чужой беде.

В клубной (“ленинской”) комнате мы по вечерам смотрели кино, в том числе очень смешную комедию Рязанова “С легким паром”. Надзиратели приносили из своих комнат стулья и тоже смотрели фильм, изредка с интересом посматривая на нас: все же приезд Сахарова был событием в этом уголке страны. Впрочем, лица некоторых уже были красными: видимо, они успели “принять свою порцию”. Поздней мы из своей комнаты слышали крики, брань, звуки драки, кого-то за ноги выволакивали на мороз – алкоголь делал свое ежедневное дело.

В один из последних дней перед отъездом мы с Люсей включили телевизор днем. Выступал Давид Самойлов. Дезик читал с подъемом, одно стихотворение за другим, в том числе стихи о Пушкине. В одном из них есть строки:

Благодаренье Богу – ты свободен —

В России, в Болдине, в карантине…

Я иногда думаю, что эти стихи могли бы быть внутренним – для самого себя – эпиграфом к моим “Воспоминаниям”.

Рядом сидел Ваня – у него был свободный от дежурства день. Из наших реплик он понял, что мы лично знаем поэта, читающего свои стихи по телевизору. Это было для него глубочайшим потрясением. Мир, где пишут и читают стихи, и мир, где унижают друг друга, пьют водку, матерятся, дерутся, гнут спину днем и забываются тяжелым сном ночью, мир пустых магазинных полок, кино с рвущимися лентами – эти два мира были в его сознании бесконечно далеки друг от друга – и вдруг они в нашем лице как бы сблизились.

Может, это покажется кому-то наивным и поверхностным, но, когда я думаю о выражении лица Вани в тот день и когда я вспоминаю некоторых других людей, с которыми меня столкнула жизнь, мне начинает казаться, что этот несчастный, замордованный, развращенный и спившийся народ, который сейчас даже и не народ в прямом смысле этого слова, все же еще не совсем пропал, не совсем погиб. Не величие исторического пути нации, не православное религиозное возрождение, не сопричастность к революционному интернационализму – все это не то, все это иллюзии, когда говорят о народе. Но простое человеческое чувство, сопереживание чужой жизни, жажда чего-то более высокого, чего-то для души. Эти искорки еще есть, они не погасли окончательно. Что-то с ними будет? Как в общенациональном плане – не знаю, да и важно ли именно это?.. Но в личном, общечеловеческом плане я уверен, что искры будут гореть, пока существуют люди».

Глава 23. 1978 год – 21 января 1980 года

Радостное событие: рождение внука Гриши, суды над Орловым, Гинзбургом, Щаранским (Л. И. Брежнев: «Причины нашего сверхтерпеливого отношения к Сахарову вам известны»). Негласный обыск и кража «Воспоминаний» по решению Политбюро, КГБ и черви в мясе. Годы правозащиты – до 21 января 1980-го; письма и посетители, Софья Васильевна Каллистратова. Сенсационные освобождения, новые аресты, Татьяна Великанова, Виктор Некипелов. Вторжение в Афганистан, дни перед высылкой в Горький. Противоречивые решения Кремля о Сахарове; основные события периода ссылки (1980–1986)

Радостное событие: рождение внука Гриши, суды над Орловым, Гинзбургом, Щаранским (Л. И. Брежнев: «Причины нашего сверхтерпеливого отношения к Сахарову вам известны»)

Сахаров:

«Весной 1978 года у нас произошло радостное событие. Моя дочь Люба, вышедшая замуж в 1973 году, родила мальчика – еще одного моего внука. Его назвали Гриша, Григорий. К сожалению, жизнь складывается так, что с самого его рождения и до сих пор я не мог принимать непосредственного участия в его воспитании, видел его не очень часто (а с момента высылки и вовсе ни разу). Сейчас ему пошел четвертый год!..

В те же дни (15–18 мая 1978 г.) в Москве начался суд над основателем Московской Хельсинкской группы, членом-корреспондентом Армянской Академии наук Юрием Федоровичем Орловым.

Как я уже писал, многие – и я в том числе – думали, что власти (КГБ) не решатся арестовать члена-корреспондента Академии Армянской ССР Юрия Орлова, а когда арестовали – что его не приговорят к лагерю, в худшем случае – к ссылке. Мы ошиблись. Орлов был осужден к максимальному сроку, допускаемому 70-й статьей (ее первой частью), – к 7 годам лагеря и 5 годам ссылки и потом, в заключении, непрерывно подвергался самым изощренным притеснениям, создающим угрозу его здоровью и самой жизни. Недавно Президиум Академии наук Армении исключил его на тайном заседании из состава Академии с вопиющим нарушением устава. Суд над Орловым проходил все в том же Люблино. На него приехало очень много друзей обвиняемого, много иностранных корреспондентов и представители некоторых иностранных посольств. Но на этот раз нас не пустили даже к зданию суда – специальные ограждения и наряды милиции не подпускали ближе 15–20 метров. Во время процесса жену и сыновей Орлова дважды обыскивали с применением грубой физической силы, срывали одежду – искали магнитофон с записью этого формально открытого суда. Даже адвоката однажды разошедшиеся гебисты подвергли насилию – заперли во время процесса в комнате рядом с залом.

В последний день суда, перед вынесением приговора, когда я стал громко настаивать, чтобы присутствующих друзей подсудимого пустили на суд, и стал протискиваться сквозь толпу, возникла потасовка, подобная той, которая происходила в Омске. Меня, а потом и других поволокли в стоящие рядом милицейские машины; я ударил кого-то из гебистов, один из гебистов очень сильно и профессионально ударил Люсю по шее, она ему ответила. При заталкивании в машину Люся уже по инерции нечаянно ударила начальника местного отделения милиции. Нас с Люсей вскоре отпустили, а потом вызвали повесткой в суд. Обвинение – хулиганские выкрики во время суда; штрафы: мне – 50, Люсе – 40 рублей. Во время суда Люся сказала:

– Сотрудника ГБ я ударила правильно и не раскаиваюсь. Начальника отделения (фамилия) я ударила зря, прошу его извинить меня.

Ее слова были полностью проигнорированы – за рукоприкладство нас судить тогда не собирались. В зале присутствовало много милиции: вероятно, они были довольны Люсиными словами. Двоих из задержанных одновременно с нами осудили на “15 суток”. Я чувствовал себя немного виноватым перед ними».

Из сборника «Власть и диссиденты. Из документов КГБ и ЦК КПСС» (Университет Джорджа Вашингтона (США), Московская Хельсинкская группа):

«Сов. секретно Экз. единственный Рабочая запись

ЗАСЕДАНИЕ ПОЛИТБЮРО ЦК КПСС 8 июня 1978 года

Председательствовал тов. БРЕЖНЕВ Л. И.

Присутствовали: тт. Андропов Ю. В., Гришин В. В., Громыко А. А., Кулаков Ф. Д., Пельше А. Я., Суслов М. А., Устинов Д. Ф., Демичев П. Н., Кузнецов В. В., Пономарев Б. Н., Соломенцев М. С., Черненко К. У., Долгих В. И., Рябов Я. П., Русаков К. В.

II. О Сахарове

БРЕЖНЕВ. На днях тов. Андропов Ю. В. информировал меня о том, что Сахаров все больше распоясывается, ведет себя просто по-хулигански. Дело дошло до того, что он вместе с женой вступил в драку с милиционером около здания суда, когда проходил процесс над Орловым. Причины нашего сверхтерпеливого отношения к Сахарову вам известны. Но всему есть предел. Оставлять его выходки без реакции нельзя. Было предложение о том, чтобы обсудить поведение Сахарова на президиуме Академии наук. Наверное, нужно это сделать. Члены Политбюро, кандидаты в члены Политбюро и секретари ЦК поддерживают это предложение».

Рассекреченные документы:

2 июня. А. Сахаров и Е. Боннэр вызваны в районное отделение милиции по поводу инцидента у здания суда в Люблино и оштрафованы.

8 июня. Заседание Политбюро ЦК КПСС.

По вопросу «О Сахарове» члены Политбюро, кандидаты в члены Политбюро и секретари ЦК поддержали предложение обсудить поведение Сахарова на Президиуме АН СССР.

19 июля. Сахаров вызван в Президиум АН СССР к ученому секретарю Скрябину для беседы в связи с инцидентом у здания суда в Люблино.

Сахаров:

«Через полтора месяца состоялись еще два суда, и опять одновременно и в разных местах (видимо, ГБ понравилась эта система “разделения” наших и без того малых сил). Это были процессы Александра Гинзбурга в Калуге и Анатолия Щаранского в Москве. Мы с Люсей то вместе, то по отдельности (я в Калуге, Люся в Москве) пытались быть на обоих судах (на улице, конечно). Суд над Аликом характеризовался широким использованием показаний полуполитических, полууголовных пользователей Фонда[92](много таких пыталось к нему присосаться) и большой активностью нагнанной публики у здания суда (Люся думает, что это были рядовые советские граждане; я думаю, тут она ошибается). Много было провокационных разговоров, выкриков, скоморошества. Гинзбург был осужден на 8 лет лагерей особого режима. Два раза я ездил в Калугу с Владимовыми на их машине. Мне все больше нравилась эта семья.

Суд над Анатолием Щаранским привлек еще больше внимания. Толя Щаранский был обвинен в шпионаже – то был советский вариант дела Дрейфуса. Суть же дела сводилась к следующему. Щаранский и другие активисты еврейского движения за выезд в Израиль опрашивали некоторых евреев, которым было отказано в выезде под предлогом секретности, в то время как их учреждения не числились секретными. Эти данные были сообщены одному американскому корреспонденту, который и опубликовал их в своей газете. Ясно, что действия Щаранского не носили противозаконного характера. Показательно, что ни один из опрошенных Щаранским людей не был привлечен к ответственности за разглашение секретной информации. Вот вам и весь шпионаж.

Цель КГБ в этом процессе была крупная: запугать евреев, желающих эмигрировать, вбить клин между евреями и инакомыслящими. С Толей они, однако, просчитались. Он выдержал сильнейшее психологическое давление пятнадцати месяцев следствия (в полной изоляции, с многократными угрозами расстрела и обещаниями освобождения, если он покается), очень мужественно держал себя на суде, куда не пустили даже его мать (под предлогом, что она должна была выступать свидетелем, но отказалась).

Щаранский был приговорен к 13 годам заключения, из них 3 – в тюрьме. На приговор его мать опять не пустили. При этом гебисты, стоявшие у решетки, построенной при входе в переулочек, где был суд, всячески обманывали ее, обещали пустить, даже когда приговор уже читали. После приговора вышел брат Толи Леня. Ему удалось запомнить и записать по памяти последнее слово подсудимого. Он громко зачитал нам этот удивительный документ, проникнутый огромной эмоциональной силой. А потом все присутствовавшие, обнажив головы, запели израильский гимн. Пошел дождь. Люди продолжали петь и плакали, и слезы смешивались со стекающими по лицам каплями дождя. Я тоже пел и плакал вместе со всеми. В соседних домах отворились окна – люди слушали. Гебисты (их было очень много) не решались помешать. Горстка людей, стоявших у решетки, в этот трагический момент была сильнее всей огромной репрессивной машины государства – для многих уже не их Родины. После суда мать Толи, его брат и жена брата Рая пошли к нам. Они впервые были у нас, но внутренне уже были нам близки. Мы и потом часто общались в начавшиеся годы трудного тюремного и лагерного пути Толи».

БА:

Я тоже был тогда перед зданием суда над Толей Щаранским, хорошо помню этот великий момент, так ярко описанный Сахаровым, когда собравшиеся пели гимн Израиля. Помню и страшные лица сотрудников КГБ; такое впечатление, что для подобных мероприятий специально подбирают уголовного типа физиономии. Один из них сзади почти навалился на меня, дышал в затылок. Я, посмотрев в сторону, увидел, как другой делает ему знак ладошкой, мол, отстранись, держи дистанцию.

Щаранского обвиняли по статьям 64 УК РСФСР («Измена Родине») и 70 («Антисоветская агитация и пропаганда»), прокурор требовал смертной казни. К счастью, кампания «в защиту» приобрела такие масштабы, что были вовлечены даже французская и итальянская компартии – очень значимые для советского партийного руководства. Понимая эту значимость, я тогда написал два заявления: «О международной защите прав человека» и «Еврокоммунизм и права человека», где призывал еврокоммунистов заступиться за Орлова, Гинзбурга и Щаранского. Передавали их тогда по «вражеским голосам». Конечно, «евро-коммунистическое» направление защиты развивали тогда многие. И парижские или римские массовые демонстрации с красными флагами и транспарантами в защиту советских узников совести – это действительно было чувствительно для «красных» в Кремле.

Сахаров:

«Суды 1978 года вызвали очень сильное возмущение во всем мире, во многом способствовали пониманию истинного положения с правами человека в СССР. Среди многих организаций, созданных в это время за рубежом для защиты узников совести в СССР, я хочу особо отметить Комитет американских ученых SOS (Спасите Орлова Щаранского). Впоследствии этот Комитет включил и мою защиту в одну из своих основных задач: первая буква стала читаться Sakharov».

БА: Наряду с замечательно активным Комитетом SOS (председатель Моррис Припстейн – Morris Pripstein) я бы отметил не менее активный Комитет озабоченных ученых (Committee of Concerned Scientists, США).

1978 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

Январь – апрель. Отправляет телеграмму в МВД СССР с просьбой разрешить свидание родственникам П. Винса. Делает заявление в защиту А. Гинзбурга. Присоединяется к документу Московской Хельсинкской группы в защиту баптиста Хайло. Пишет открытое письмо директору Федерации труда американских ученых в защиту Г. Гольштейна.

12 марта. Принимает участие в демонстрации протеста против нападения палестинских террористов на мирных жителей под Тель-Авивом.

Поддерживает родственников литовца Б. Гаяускаса и обращается к мировой общественности в его защиту. Присоединяется к документу Московской Хельсинкской группы в защиту адвентиста В. Шелкова.

23 марта. Сахаров вызван в московскую прокуратуру по поводу участия в демонстрации.

Рассекреченные документы:

26 марта. Ю. Андропов информирует: «…одним из новых аспектов враждебной деятельности академика Сахарова стало систематическое посещение дипломатических представительств капиталистических государств в Москве». В 1977 г. зафиксировано 20 таких посещений. Сахаров выступает ходатаем за украинских и прибалтийских националистов, сионистов, реакционно настроенных церковников и сектантов, лиц, вынашивающих эмиграционные намерения, передает дипломатам изготовленные ими документы антисоветского содержания.

27 марта. Информация поступает в ЦК КПСС.

Сахаров:

Май – июль. Обращается к Л. Брежневу во время его визита в ФРГ в защиту И. Вагнера. Делает заявление в защиту политзаключенного С. Глузмана.

15 мая. Присутствует у здания суда в Люблино, где идет суд над Ю. Орловым.

284

Обращается к мировой общественности с призывом бороться за освобождение А. Подрабинека. Обращается к королю Швеции Карлу XVI в защиту С. Ковалева. Обращается к Л. Брежневу по поводу самосожжения М. Мамута и судьбы крымских татар, к Генеральному секретарю ООН К. Вальдхайму о судьбе двух семей пятидесятников, находящихся в посольстве США в Москве. Просит Калужский областной суд о вызове в качестве свидетеля на суд над А. Гинзбургом.

12–14 июля. Присутствует у здания суда, где судят А. Щаранского, дает интервью иностранным журналистам.

Август – октябрь. Выступает в защиту А. Болонкина. Делает заявление о московской Олимпиаде 1980 г. с призывом добиваться полного осуществления Олимпийской хартии. Дает интервью французской газете о положении правозащитного движения в СССР и о бойкоте научных и культурных отношений с Советским Союзом со стороны западной общественности.

30 октября. На квартире Сахарова проходит пресс-конференция, посвященная Дню политзаключенного СССР.

Рассекреченные документы:

31 октября. Председатель КГБ СССР Ю. Андропов и первый заместитель Генерального прокурора СССР А. Рекунков информируют: «Сахаров активно работает над книгой автобиографического характера. В ней он подробно описывает свои детские и студенческие годы, период работы на военных заводах и объектах Министерства среднего машиностроения…»

Информаторы рекомендуют: провести по месту жительства Сахарова обыск, изъять подготовленную им рукопись, вызвать в Прокуратуру СССР, сделать предостережение о недопустимости разглашения государственных секретов.

4 ноября. Заседание Политбюро ЦК КПСС.

По вопросу «О мерах по пресечению деятельности Сахарова А. Д., наносящей ущерб государственной безопасности» члены Политбюро соглашаются с предложениями КГБ СССР и Прокуратуры СССР.

Сахаров:

Ноябрь – декабрь. Пишет статью «Движение за права человека в СССР и Восточной Европе». Дает интервью корреспонденту агентства UPI. Обращается к Л. Брежневу в связи с необходимостью лечения Е. Боннэр в Италии. Отправляет письмо Всемирному совету церквей в защиту В. Шелкова.

Действия властей:

29 ноября. Негласный обыск в квартире Сахаровых. Похищено много документов, в том числе первый вариант рукописи «Воспоминаний».

Негласный обыск и кража «Воспоминаний» по решению Политбюро, КГБ и черви в мясе

Сахаров:

«Еще весной Люся подала заявление на новую поездку в Италию – необходимо было снова показаться Фреззотти, сменить очки (их очень тщательно и квалифицированно подобрали ей в 1977 году, но состояние ее глаз быстро менялось после операции). Возможно, как мы думали, нужно будет сделать еще одну операцию. Ответа все еще не было. По приезде в Москву я предпринял ряд мер с целью ускорения ответа – несколько раз звонил заместителю министра внутренних дел Шумилину, ведавшему делами ОВИРа, и послал письмо Брежневу. В письме я напоминал, что в 1975 году было принято принципиальное решение, в силу которого моя жена получила право лечить за рубежом свои глаза, пострадавшие в результате контузии на фронте Великой Отечественной войны. Я отослал это письмо в середине ноября, но не публиковал его. Копия письма пропала во время негласного обыска 29 ноября.

В этот день случилось так, что на некоторое время (около полутора часов) наша квартира на улице Чкалова осталась пустой. Обычно мы избегали этого, а когда уезжали все вместе из квартиры, то брали с собой на всякий случай наиболее важные документы. В этот раз мы этого не сделали. Около часа дня мы с Люсей поехали на академической машине в книжный магазин, а вскоре после нас Руфь Григорьевна и Лиза поехали на международный телефонный переговорный пункт. Лиза в это время уже жила у нас, став членом нашей семьи. С квартирного телефона говорить с США – с нашими детьми и Лизиным мужем – было невозможно (разговор мгновенно прерывался оператором КГБ, непрерывно находящимся на нашем проводе; именно эта невозможность услышать что-либо, а не подслушивание, была нашей бедой; подслушивание же – и по телефону, и просто в квартире – конечно, всегда было малоприятно, но скрывать нам нечего).

С переговорного пункта Руфи Григорьевне и Лизе в 1978 году удалось несколько раз поговорить. Но в этот раз они вернулись ни с чем. Одновременно с ними вернулись и мы с Люсей. Вскоре из ванной раздался голос Лизы:

– Где халат? Не могу найти…

Тут мы обнаружили, что не хватает еще некоторых вещей; подбор их был очень странным – это были поношенные Люсины и мои вещи (в их числе мои домашние брюки и любимая мной синяя куртка, купленная еще Клавой и заштопанная Руфью Григорьевной после того, как куртку изгрызла собака Малыш), мои очки. Более ценные Люсины вещи, лежащие на самом виду, не были взяты.

На следующий день приехала Лидия Корнеевна и попросила что-то показать ей из написанного мною. Тут я обнаружил, что в коробке для документов лежит совсем не то, что там находилось. Исчезло письмо Брежневу, машинописный и рукописный текст первого варианта этих воспоминаний – то, что я успел написать за 5 первых месяцев работы. Это была первая кража, или конфискация – называйте, как хотите – в многолетней истории моего “труда Сизифа”. Но, в отличие от судьбы этого мифологического персонажа, у меня каждый раз на вершине горы оставался кусочек камня, с такими мучениями поднятого мною наверх. Кажется, Сизиф был осужден за то, что не захотел умереть, когда этого от него потребовали боги. Что ж, в таком случае аналогию можно продолжить – я не захотел замолчать по желанию “земных богов”…

Из коробки исчезла также подборка нескольких десятков адресованных мне писем с просьбой о помощи и черновики ответов на некоторые из них, в большинстве составленные Софьей Васильевной Каллистратовой. Исчезли также многочисленные письма с угрозами убить или искалечить меня и моих близких и копии многих моих общественных обращений по разным поводам и других документов, в основном (кроме письма Брежневу) уже опубликованных. Вместо этого коробка была аккуратно заполнена такой же массой других писем и документов, менее важных и интересных, которые до этого лежали в нижнем ящике секретера. Несомненно, все это было делом рук КГБ (кража вещей, вероятно, форма маскировки).

Это был фактически негласный обыск! Через четыре года Люсе в поезде устроили уже официально оформленный обыск; до этого КГБ применял лишь “стыдливо-условные” методы…

Само собой разумеется, что дверь в нашу квартиру была заперта на ключ, когда мы уходили, и оказалась исправно запертой при возвращении. Проблемы ключей для КГБ никогда не существовало – там у них для этого достаточно специалистов.

Мы сделали заявление прессе о пропаже документов и моих воспоминаний, а также письма Брежневу. Мы заявили также, что, ввиду неоправданной затяжки рассмотрения Люсиного заявления о поездке в Италию, после 3 января мы будем считать отсутствие ответа отказом и начнем бессрочную голодовку. Боря Альтшулер достал (не без трудностей – это “дефицит”) 40 бутылок “Боржоми” и привез нам в двух авоськах, мы положили их под секретер и кровать – места-то у нас мало.

Перед самым Новым годом позвонил заместитель начальника Московского ОВИРа Зотов и сообщил, что Люсе разрешена поездка».

БА:

Что касается систематических негласных обысков, то приведу один маленький, можно сказать, комический эпизод конца 1970-х, которому сам стал свидетелем. Сахаровы на неделю уехали в Ленинград, и московская квартира на улице Чкалова осталась пустая. Случилось так, что я зашел к ним сразу после их возвращения, и первое, что почувствовал еще в лифте, – это дикую вонь. В квартире вонь еще в десять раз сильнее. Прихожу на кухню, там Елена Георгиевна чистит холодильник. Здесь же и Андрей Дмитриевич. «Сейчас еще что. А вот что было, когда мы вошли!» Что случилось? В их отсутствие в квартире побывали «гости» и среди других своих дел выдернули из розетки шнур холодильника. А в морозильнике лежало мясо, которое в тепле, естественно, протухло и через неделю кишмя кишело червями. Чтоб неповадно было заниматься антисоветской деятельностью. Но вонь – это смешно, а когда угрожают убить годовалого внука – это не смешно. Что должен делать любой нормальный человек в такой ситуации? Только молчать, оцепенев от страха за малыша. Вот так все и молчали. А Сахаров был совершенно нормальный человек с естественными человеческими реакциями и очень большой ответственностью перед близкими. Значит, замолчать? Вместе со всей страной? Смириться с тем, что ОНИ победили, применяя ТАКИЕ методы воздействия? Смириться для Сахарова тоже было невозможно, тем более что он ясно понимал, в какую пропасть, на какую очередную бойню ведут страну. Приходилось искать нетривиальные выходы из безвыходных ситуаций.

Годы правозащиты – до 21 января 1980-го; письма и посетители, Софья Васильевна Каллистратова

1979 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

Январь – апрель. Отвечает на вопросы корреспондента газеты «Вашингтон Пост» о еврейской эмиграции, норвежского журналиста – о движении за права человека в СССР. Подписывает коллективное письмо о преследовании журнала «Поиски». Пишет открытое обращение в Президиум ВС СССР в защиту крымских татар.

1 марта. Едет в Ташкент на суд над М. Джемилевым.

Пишет письма в защиту Ю. Ярым-Агаева, Ю. Орлова, Н. Щаранского.

14 марта. Снова едет в Ташкент на суд над адвентистами.

Отправляет очередное письмо в защиту крымских татар в адрес Л. Брежнева, передает это же письмо французскому президенту Жискару д’Эстену.

Пишет письма в защиту В. Макеевой, о помиловании политзаключенных И. Менделевича, Ю. Федорова, А. Мурженко.

Рассекреченные документы:

14 апреля. Ю. Андропов информирует: «…академик А. Сахаров по собственной инициативе посетил посольство Франции и передал консулу адресованное президенту Жискару д’Эстэну письмо от своего имени, “письмо крымских татар” и составленный им список гуманитарных вопросов, касающихся судьбы крымских татар».

16–17 апреля. Члены Политбюро «вкруговую» читают информацию Андропова.

Сахаров:

Май – июль. Присоединяется к документу группы «Хельсинки» с требованием свободы всем заключенным членам Хельсинкских групп в СССР. Обратился к «Международной амнистии» выступить в защиту М. Кукобаки, к Международному симпозиуму психиатров в Сан-Франциско с призывом защитить С. Глузмана.

Поставил подпись под совместным заявлением польских и советских правозащитников с призывом поднять голос в защиту чешских и словацких правозащитников.

Август – октябрь. Подписал коллективное обращение к правительствам СССР, ФРГ и ГДР с просьбой опубликовать полный текст советско-германского пакта о ненападении 1939 г. и секретных документов к нему.

26–29 сентября. В Вашингтоне, в здании Конгресса, проходят Третьи международные «Сахаровские слушания».

Обращается к премьеру Государственного совета Китая в защиту Вэй Цзин-Шэна[93].

Обращается к правозащитникам Польши и Чехословакии с призывом к объединению и усилению борьбы за права человека.

Рассекреченные документы:

3 октября. Заведующий отделом внешнеполитической пропаганды ЦК КПСС Л. Замятин информирует «Об антисоветской кампании в США»: 67 «диссидентов», выдворенных из Советского Союза, давали «показания об ущемлении социально-экономических прав советских граждан» 26–29 сентября в Вашингтоне на «международных сахаровских слушаниях».

Л. Замятин рекомендует: во избежание рекламы «этой грязной затеи» не упоминать в советской печати, по радио и телевидению о «сахаровских слушаниях».

5 октября. Члены Политбюро «вкруговую» читают информацию Л. Замятина.

Сахаров:

Ноябрь – декабрь. Вместе с Е. Боннэр составляет открытое обращение в защиту Т. Великановой.

Пишет председателю Президиума ВС СССР Л. Брежневу по поводу отношений между Кампучией и СРВ[94], призывая обеспечить условия для эффективной международной помощи голодающим. Отвечает на вопросы итальянского журналиста агентства АНСА и корреспондента газеты «Стампа» о проблемах развития науки в СССР и на Западе.

Сахаров:

«Я получал много писем: с выражением поддержки (я думаю, что большинство таких писем осело в КГБ и до меня дошла лишь очень малая доля), с осуждениями, с угрозами (письма последних двух категорий приходили очень странно – то их не было вообще, то, обычно после какого-либо моего выступления, они приходили целыми пачками; я думаю, что письма с угрозами, в основном, исходят непосредственно от КГБ).

Но не обо всех этих, важных самих по себе, категориях будет далее речь в этой главе. Она посвящена письмам и посетителям с просьбой о помощи. Письма с просьбой о помощи стали приходить сразу после объявления о создании Комитета прав человека в ноябре 1970 года. Тогда же появились первые посетители – сначала на Щукинском, потом на улице Чкалова. За 9 с лишним лет – до моей депортации в Горький – многие сотни писем, сотни посетителей! И в каждом письме, у каждого посетителя реальная, большая беда, сложная проблема, которую не решили советские учреждения. В отчаянии, потеряв почти всякую надежду, люди обращались ко мне. Но и я почти никогда, почти никому не мог помочь. Я это знал с самого начала, но люди-то надеялись на меня. Трудно передать, как все это подавляло, мучило.

К сожалению, я в этом трудном положении слишком часто (по незнанию, что отвечать, по неорганизованности, по заваленности другими срочными делами) выбирал самый простой и самый неправильный путь: откладывал со дня на день, с недели на неделю ответ на письмо; потом или отвечать уже было бесполезно по давности, или оно терялось, но при этом не переставало мучить меня. Таких оставшихся без ответа писем было бы еще гораздо больше, если бы не бесценная помощь, оказанная мне Софьей Васильевной Каллистратовой…

Это – удивительный человек, сделавший людям очень много добра. Простой, справедливый, умный и добрый. Редко, когда все эти качества соединяются, но тут это так. По профессии Софья Васильевна – юрист, адвокат. Более 20 лет она вела защиту обвиняемых по уголовным делам, вкладывая в это дело всю свою душу, жажду справедливости и добра, желание помочь – и по существу, и морально – доверившимся ей людям. Нельзя было без волнения слушать ее рассказы. Для нее всегда всего важней была судьба живого, конкретного человека, стоящего перед ней. Однажды, как она рассказывала, она защищала молодого солдата М., обвиненного в соучастии в изнасиловании. Улики явно были недостаточны и, по убеждению Софьи Васильевны, он был невиновен, но был приговорен к смерти. Она посетила какого-то большого начальника, и тот, несколько неосторожно, не понимая, с кем имеет дело, стал ей рассказывать, что сейчас расшаталась дисциплина в армии, очень много случаев воинских преступлений и что с целью поднятия дисциплины суровый приговор М. очень полезен, отменять его ни в коем случае не следует. Реакция Софьи Васильевны была неожиданной для него, огненной. Она начала кричать на начальника:

– Вы что, на смерти, на крови этого мальчика хотите укреплять дисциплину, учить своих подчиненных?!

…И дальше все, что тут следовало сказать. Кричала она так громко и решительно, что начальник явно испугался. В конце концов ей удалось добиться пересмотра приговора. В другом деле ей удалось добиться того, что пятнадцатилетний приговор двум обвиняемым, которых она считала невиновными, был заменен 10 годами заключения. Когда она, уже после оглашения приговора, собирала свои бумаги, собираясь уходить, очень расстроенная, к ней подошли члены кассационного суда и спросили:

– Ну что, товарищ адвокат, вы довольны результатом?

– Как же я могу быть довольна, ведь нет никаких доказательств вины обвиняемых, а они приговорены к заключению!..

Несколько удивленный такой логикой, один из судей сказал:

– Если бы были доказательства, разве мы изменили бы приговор?..

Одним из выводов, которые Софья Васильевна вынесла из своего адвокатского опыта, является неприятие смертной казни как нечеловеческого, чудовищного и социально вредного института.

Всю свою жажду справедливости, осуществлению которой она пыталась способствовать на протяжении многих лет адвокатской работы, она перенесла на защиту обвиняемых за убеждения, узников совести. Эта единственно возможная для нее позиция изменила всю ее жизнь, само место ее в мире. Эта же линия в конце концов привела ее к участию в открытых общественных выступлениях, в Хельсинкскую группу, а потом – к преследованиям, допросам, обыскам.

Софья Васильевна защищала в числе других Петра Григоренко, Наталью Горбаневскую. Читая материалы этих давних судов, видишь, как умно и смело она вела защиту. Но не менее важна для обвиняемых была ее теплота при встрече с ними, та связь с внешним миром, которая при этом восстанавливалась.

Когда Софья Васильевна согласилась помогать мне в переписке, я стал приносить к ней получаемые мною письма целыми сумками. Она отвечала на них, давала юридические и просто житейские советы, основанные на ее богатом жизненном опыте. Потом я подписывал эти письма (после обсуждения с нею), она их отсылала. Конечно, и она не была способна сделать чудо. Но все же письма не оставались без ответа. Это уже было кое-что, хотя бы в моральном смысле.

Софья Васильевна оставляла у себя письма и копии ответов. Но весь этот архив через несколько лет попал в КГБ – он был конфискован при одном из обысков у Софьи Васильевны. Поэтому я сейчас, в своих воспоминаниях, очень мало что могу рассказать конкретно»[95].

БА:

Сахаров пишет о нескольких категориях обращений: больше половины обращений от людей, желающих уехать их страны, также много обращений:

• людей, пострадавшие из-за каких-то конфликтов с начальством;

• пожилых людей, пенсионеров и инвалидов;

• родственников осужденных или находящихся под следствием.

Сахаров:

«Это – страшное, удручающее чтение о судебных ошибках, вызванных низким юридическим и нравственным уровнем работы судебных учреждений, предвзятостью суда и следствия, в особенности по отношению к повторно судимым, о произволе в местах заключения, об избиениях и пытках при следствии, о зависимости судебных органов от местных партийных и административных органов, о полной безнадежности добиться пересмотра приговора, о бесполезности обращений в прокуратуру и кассационные инстанции, отделывающиеся бесконечными формальными отписками».

Сенсационные освобождения, новые аресты, Татьяна Великанова, Виктор Некипелов

Сахаров:

«В апреле 1979 года (вскоре после возвращения Люси из Италии) неожиданно для нас были освобождены “ленинградские самолетчики” – те из них, кто был осужден на 10 лет заключения, т. е. более чем на год досрочно. Всего было освобождено пять человек – Альтман, Бутман, Вульф Залмансон, Пэнсон, Хнох. Вероятно, это был жест доброй воли перед предстоящими переговорами Брежнева и Картера об ОСВ-2, так же как и последовавший затем обмен еще пяти человек…

В эти дни у меня произошли сильные головокружения, очевидно на сосудистой почве. Я лежал в кровати. По радио мы услышали о новом сенсационном освобождении – в обмен на двух советских шпионов – на этот раз двух главных обвиняемых “самолетного дела” Марка Дымшица и Эдуарда Кузнецова (первоначально приговоренных к смертной казни, затем замененной 15 годами заключения), Александра Гинзбурга, Валентина Мороза и баптистского пастора Георгия Винса, в это время как раз направлявшегося из тюрьмы в ссылку. Вместе с Винсом за рубеж выезжала его семья, в том числе сын Петр, тоже только что вышедший из заключения. Я многократно выступал по делу как Георгия, так и Петра Винсов.

* * *

1979 год ознаменовался новой волной арестов в Москве, на Украине, в Прибалтике. Эта волна имела свое продолжение и в последующие годы. Одно из очень типичных дел на Украине – арест и суд Ю. Бадзьо.

Юрий Бадзьо был осужден 21 декабря 1979 года на максимальный срок, предусмотренный статьей его обвинения “Антисоветская агитация и пропаганда”, – 7 лет лагерей строгого режима и 5 лет ссылки. Главный пункт обвинения – рукопись его книги, квалифицированная судом как “документ антисоветского характера”. (Добавление 1988 г. Сейчас Бадзьо угрожает новый суд по сфабрикованному в ссылке обвинению в “хулиганстве”.)

Мальва Ланда составила список, согласно которому в январе – октябре 1979 г. было арестовано и осуждено 100 человек. В ноябре – декабре последовали новые аресты, затронувшие нас уже совсем непосредственно.

1 ноября в Москве были арестованы член “Христианского Комитета защиты прав верующих в СССР” священник Глеб Якунин и Татьяна Великанова. Через месяц (7 декабря) – Виктор Некипелов.

Имя Тани Великановой много раз встречалось в этой книге. Я знаю Великанову с 1970 года, глубоко ее уважаю и люблю. Мы впервые встретились с ней на квартире Валерия Чалидзе в связи с подписанием письма о Ж. Медведеве. Потом – на суде Пименова – Вайля. Т. Вели-канова – одна из тех людей, которые в моих глазах воплощают правозащитное движение в СССР, его моральный пафос, его чистоту и силу, его историческое значение. Татьяна Михайловна по профессии математик. Она работала всегда много и успешно, у нее не было профессиональных трудностей и никогда не было ни профессиональной, ни какой-либо иной ущемленности. Она – сильный, волевой и трезвый по складу ума человек. Участие Т. Великановой в правозащитном движении отражает ее глубокую внутреннюю убежденность в нравственной, жизненной необходимости этого. Начало ее активного участия в защите прав человека относится к 1968 году, а быть может, и раньше, т. е. длилось – до ареста в 1979 году – более 10 лет. Мало кто – и мужчины, и женщины – сумел выстоять в этом потоке так долго. Таня Вели-канова все эти годы, решающие для правозащитного движения, находилась в его эпицентре. В 1969 году она была одним из организаторов и участников Инициативной группы по защите прав человека в СССР. В 1974 году Великанова вместе с Ковалевым и Ходорович принимает на себя ответственность за распространение “Хроники текущих событий”. В том же году она – одна из организаторов Дня политзаключенного. Арест и последующий суд Тани Великановой вызвали очень большое возмущение всех, кто ее знал, всех, кому дороги права человека, законность, гласность. Это новый беззаконный шаг властей на пути подавления инакомыслящих, на пути насильственной борьбы с теми, кто отвергает насилие, считая своим единственным оружием в борьбе за права человека правдивое и точное слово.

Не менее жестокая беда – арест и осуждение Виктора Некипелова. Виктор Некипелов – прекрасный поэт, член Московской Хельсинкской группы, ранее судимый за стихи (2 года заключения), добивавшийся разрешения на эмиграцию и получивший отказ. Для него готовили другую, более печальную участь! По профессии медик-фармацевт, он был арестован прямо в аптеке. Виктор – семейный человек. Эти сухие данные не вмещают того, что мне страстно хочется передать: трагичность судьбы честного, талантливого и внутренне крайне ранимого и одновременно мужественного и отзывчивого человека. Среди его гражданских дел последних лет – защита и просто человеческая помощь, переписка и передачи репрессированным рабочим Михаилу Кукобаке и Евгению Бузинникову (без него мы могли бы почти ничего не знать об этих замечательных людях), сотрудничество с “Инициативной группой защиты прав инвалидов”, подвергавшимся жесточайшим преследованиям, блестящие публицистические статьи “Институт дураков” (о печально знаменитом Институте судебной психиатрии имени Сербского) и “Сталин на ветровом стекле” (о сложной психологической и социальной проблеме отношения к Сталину и его наследию).

Виктор Некипелов – из семьи возвращенцев-“харбинцев”. В годы гражданской войны сотни тысяч людей оказались за рубежом. Судьба большинства из них, особенно тех, кто, как родители Виктора, вернулся в Россию, – была трагична. Трагичность эта продолжилась и в следующем поколении. Биография Виктора – один из примеров тому.

Так кончался 1979 год для нас. Последние его недели ознаменовались очень важными событиями в мире. О них я пишу в следующих главах».

Виктор Некипелов

В ПРОГУЛОЧНОМ ДВОРИКЕ

Помнят ли там о печальном затворнике

Или пора забывать?

Вот я опять в этом каменном дворике,

Созданном, чтоб тосковать.

Скорчены в тесном и гулком скворечнике

Наша гордыня и боль.

Три с половиной шага в поперечнике,

Восемь с осьмушкою вдоль.

Только и видно охраннице заспанной,

Стражнице нашей судьбы, —

Гордые руки заложены за спину,

Сбиты лихие чубы.

Будто бы в этом бесцельном кружении

Наш неизбывный оброк:

Восемь с осьмушкой в одном направлении,

Три с половиною – вбок.

Солнце блеснуло бы огненной лавою,

Ангел бы вдруг заглянул!

Даже и небо решеткою ржавою

Красный паук затянул!

Будто бы жалкие, вечные грешники,

Проклята наша юдоль —

Три с половиной шага в поперечнике,

Восемь с осьмушкою вдоль.

Только напрасно двуногие хищники

Пробуют нас на излом!

Есть у меня золотые наличники,

Лодка с волшебным веслом.

Только в мечтании, только в видении —

Веры зеленый росток.

Восемь с осьмушкой – в одном направлении,

Три с половиною – вбок.

Ветки черемухи, мокрые, росные,

Старый с кувшинками пруд…

Милые, верные, добрые, вздорные —

Губы, которые ждут!

Дудочка веры – с валторною вечности

Слиты в единый прибой.

Три с половиной шага в поперечнике,

Восемь с осьмушкою вдоль.

И расступаются стены постылые,

Рушится камень оград!

Чье там лицо над вселенской пустынею?

Чей там блистающий град?

Только в висках – в забытьи – в отдалении —

Шепот привязчивых строк:

Восемь с осьмушкой – в одном направлении,

Три с половиною – вбок.

Пусть же лютуют лихие опричники,

Черная, злобная рать.

Есть у меня золотые наличники,

Этого им не понять.

Есть у меня золотые наличники,

Этого им не отнять!

Сентябрь 1973 г.

Владимирская тюрьма № 2

Песня Петра Старчика «Владимирская прогулочная» (аудиозапись 1976 г.): http://larisamiller.ru/pesni_starchik_16.mp3

Вторжение в Афганистан, дни перед высылкой в Горький. Противоречивые решения Кремля о Сахарове; основные события периода ссылки (1980–1986)

Сахаров:

«В декабре 1979 года СССР ввел свои войска в Афганистан. Это, вместе с другими одновременно происходившими событиями, сильно подорвало доверие к международным обязательствам Советского Союза, к его политике, к громким словам о стремлении к миру и международной безопасности».

Пояснение редакторов-составителей книги [1]:

Согласно версии, опубликованной в № 2 за 1993 г. журнала «Отечественные архивы», решение о вводе войск в Афганистан было принято 12 декабря 1979 г. на заседании Политбюро ЦК КПСС под председательством Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева, одобрившего «соображения и мероприятия», изложенные председателем КГБ СССР Ю. В. Андроповым, министром иностранных дел А. А. Громыко и министром обороны Д. Ф. Устиновым.

БА:

Из этой информации журнала «Отечественные архивы» не видно, какую роль в принятии столь ответственного военно-политического решения играло военно-политическое руководство вооруженных сил – Военный отдел ЦК КПСС (ГлавПУР СА и ВМФ – см. об этом важнейшем органе и его руководстве в главе 18), то, что условно называется «генералитет» (в кавычках, поскольку властный уровень руководства Военного отдела ЦК КПСС выше даже уровня Министра обороны, не говоря уже о просто генералах). Тогда были слухи (например, это говорил Георгий Владимов), что именно «генералы» настояли на высылке Сахарова. В любом случае, как мы увидим ниже, в Кремле не было единства по вопросу изоляции Сахарова – «предупреждения его преступных контактов с гражданами капиталистических государств» (цит. из Указа Президиума ВС СССР от 8 января 1980 г., принятого во исполнение решения Политбюро от 3 января 1980 г.).

Сахаров:

«Начинался 1980 год под знаком ведущейся войны, к которой непрерывно обращались мысли. Похоже, что в это примерно время КГБ получил какие-то более широкие полномочия: в связи ли с войной или в связи с предстоящей Олимпиадой[96]– не знаю. Наличие этих полномочий проявилось в серии новых арестов, в моей депортации. Я вижу большую потенциальную опасность в таком усилении роли репрессивных органов – ведь мы живем в стране, где был возможен 1937 год!

Что касается событий, непосредственно относящихся к моей личной и семейной судьбе, то они развивались так.

3 января утром я должен был выходить из дома, мы с Люсей собирались в гости. Позвонила жена корреспондента немецкой газеты “Ди вельт” Дитриха Мумендейла Зора. Она передала вопрос мужа: что я думаю о бойкоте Московской Олимпиады в связи со вторжением советских войск в Афганистан? Я ответил:

– Согласно древнему Олимпийскому статусу, во время Олимпиад войны прекращаются. Я считаю, что СССР должен вывести свои войска из Афганистана; это чрезвычайно важно для мира, для всего человечества. В противном случае Олимпийский комитет должен отказаться от проведения Олимпиады в стране, ведущей войну.

На другой день Зора зачитала мне по телефону текст статьи, написанной Дитрихом для его газеты. У меня были какие-то возражения по тексту (как я сейчас понимаю, малосущественные в масштабе происходящих событий). Я попросил задержать статью. Зора ответила, что это невозможно.

4 января (если мне не изменяет память) позвонил Тони Остин, корреспондент американской газеты “Нью-Йорк таймс” (не менее влиятельной в США, чем “Ди вельт” в ФРГ). Он попросил разрешения приехать для интервью. Я согласился. Тони пересказал ряд последних сообщений из Афганистана и задал мне вопросы о моей оценке создавшегося положения и путей его исправления. Через несколько часов он приехал вновь с готовым текстом статьи, и, пока Люся угощала его чаем, я просмотрел странички и откорректировал свои ответы и их интерпретацию интервьюером. Ввиду чрезвычайной важности предмета, это редактирование было очень существенно. Я крайне благодарен Остину, что он дал мне такую возможность; обычно же корреспонденты такого не делают, ссылаясь на журналистские темпы, а я потом рву на себе волосы. Я не знаю, были ли передачи зарубежного радио по статье в “Ди вельт”, но статья Остина много раз передавалась американской радиостанцией “Голос Америки” и, по-видимому, произвела впечатление…

7 января Руфь Григорьевна получила разрешение на поездку к внукам и правнукам в США. Возможно, это не совсем случайно произошло именно тогда – она, быть может, мешала каким-то планам КГБ.

8 января был принят Указ о лишении меня правительственных наград. Мы узнали об этом 22 января, а дату принятия Указа – еще поздней.

14 января ко мне обратился корреспондент американской телевизионной компании Эй-би-си Чарльз Бирбауэр с просьбой о телеинтервью и передал вопросы. 17 января состоялось телеинтервью. Как всегда в таких случаях, приехало несколько операторов телевизионной компании с переносным, но все же достаточно тяжелым оборудованием, протянули провода и направили на меня свои яркие лампы. Заснятую пленку и магнитозаписи, включая, кажется, видео, они должны были немедленно везти на аэродром. Опасаясь неприятностей для них со стороны КГБ, я накинул пальто и пошел проводить их до машины, стоявшей на площадке напротив нашего дома. Меня поразило огромное количество гебистов в подъезде и на площадке и какая-то чувствующаяся в воздухе особенная атмосфера – то ли враждебности, то ли злорадства. Две машины с гебистами стояли вплотную к машине телевизионщиков. Я сказал:

– Ну, это наши.

– Да, это наши, – громко подтвердил один из гебистов с каким-то подчеркнутым вызовом. (Вероятно, они уже знали о принятом решении о моей депортации.) Никаких инцидентов, однако, не было – американцы беспрепятственно уехали».

Леонид Литинский (из книги [19]):

«…Я хвастаюсь, что уже неделю, как бросил курить и, поскольку теперь даже не тянет, наверное, всерьез и надолго. А. Д. начинает меня хвалить и захваливает так, что неудобно. “Ну, чего там, в самом деле, Андрей Дмитриевич. Вы же вот вообще никогда не курили”. “О!” – парирует А. Д. “Две большие разницы: блудный сын, вернувшийся к церкви, всегда ей дороже верного сына, никогда церковь не покидавшего”, – разговор происходит 21 января 1980 года (накануне высылки Сахарова в Горький 22 января. – БА), в прихожей на Чкалова: мы с женой пришли на званый вечер. За столом – хозяева с Руфью Григорьевной и Лизой, чета Владимовых и мы. Руфь Григорьевна (ровесница века!) оживлена разрешением на поездку к внукам в Америку; Лиза – спокойная и общительная; очаровательная говорунья Наташа Влади-мова (из цирковой семьи наездников Кузнецовых, сама когда-то выступала на арене); выглядящий на ее фоне медлительным увальнем Георгий Николаевич – но зато послушать его!»

Сахаров:

«21 января вечером к нам пришел Георгий Николаевич Владимов с женой Наташей для обсуждения вопросов, связанных с заявлением Хельсинкской группы по Афганистану; к этому документу он присоединился так же, как я и Бахмин. Владимов рассказывал разные слухи об афганских событиях, ходящие по Москве, в частности – об обстоятельствах убийства Амина и самоубийства одного из высших офицеров МВД. Часов в 10–11 вечера Владимов с женой уехали. А в час ночи раздался звонок. Звонил Владимов, очень встревоженный. Один из его друзей только что был на каком-то совещании или лекции для политинформаторов. Докладчик на этом совещании сказал, что принято решение о высылке Сахарова из Москвы и лишении его всех наград[97]. Когда Люся (она подходила к телефону) сообщила мне об этом, я заметил:

– Месяц назад я не отнесся бы к такому сообщению всерьез, но теперь, когда мы в Афганистане, все возможно.

Больше мы с Люсей в этот день и в первую половину следующего не возвращались к этому и, по-моему, не вспоминали о сообщении Владимова. Потом Георгий Николаевич как-то сказал Люсе, что надо было мне в этот злосчастный день 22 января утром уехать куда-нибудь подальше, может быть, и обошлось бы. Я так не думаю. Да и он, на самом деле, наверное, тоже».

Елена Боннэр («До дневников», 2004 [27]):

«К 21 января Хельсинкская группа наконец закончила документ по Афганистану. 22-го ко мне должны были прийти несколько человек, чтобы присоединиться к нему и поставить свои подписи. А вечером 21-го пришел Георгий Владимов с женой с той же целью и в какой-то мере чтобы отвести душу в кухонном разговоре. Они засиделись допоздна и ушли после половины первого ночи. Через час раздался телефонный звонок. Трубку сняла я. Звонил Владимов. Он сказал, что ему только что сообщили, что на самом высшем уровне принято решение завтра арестовать Андрея, и он советует ему немедленно исчезнуть из дома. Когда я, несколько обескураженная, пересказала содержание разговора Андрею, он сказал совершенно спокойно: “Месяц назад я бы в это не поверил, а теперь – все может быть”.

Я спросила: “Что будем делать?” Ответил: “Ложиться спать”.

Спалось нам хорошо. И мы не знали, что вдвоем, В СВОЕЙ ПОСТЕЛИ, это была на много лет вперед последняя ночь».

1980 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов:

Сахаров:

2 января. Дает интервью корреспонденту газеты «Нью-Йорк Таймс».

14 января. Интервью корреспонденту американской телекомпании «Эй-би-си Ньюс».

18 января. Ю. Андропов информирует Политбюро о «полученной оперативным путем записи интервью Сахарова» корреспонденту американской телекомпании «Эй-би-си Ньюс».

Сахаров:

21 января. Присоединился к документу московской группы «Хельсинки» о немедленном выводе советских войск из Афганистана.

22 января. Задержан на улице, насильно привезен в Прокуратуру СССР. Заместитель Генерального прокурора Р. Рекунков объявляет Сахарову о лишении его всех наград и высылке из Москвы. На предложение сдать ордена, медали и наградные документы Сахаров отвечает отказом. Из здания Прокуратуры Сахаров отправлен в аэропорт и доставлен в город Горький вместе с Е. Г. Боннэр.

23 января. Центральные газеты публикуют сообщение ТАСС «О Сахарове А. Д.».

Л.И. Брежнев (запись в «Рабочих тетрадях» [26], впервые опубликованных в 2016 г.): «23 января 1980 г.: Переговорил по телефону с Черненко – о Сахарове. Переговорил с Сусловым М. А. – тоже о Сахарове – что сделать. Дал задание [В. В.] Загладину и [Ю. А.] Жукову – встретиться с [Ж.] Шабан-Дельмас[98]и разъяснить проделки Сахарова. Разговаривал с Андроповым и о Сахарове».

1980 г. Архив Сахарова в Москве, описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

26 декабря 1979 г. Председатель КГБ СССР Ю. Андропов и Генеральный прокурор СССР Р. Руденко направляют записку «О мерах по пресечению враждебной деятельности Сахарова А. Д.»: деятельность Сахарова носит уголовно наказуемый характер, его действия полностью подпадают под признаки преступлений, предусмотренных ст. 64, п. «а» (измена Родине) и ст. 70, ч. 1 (антисоветская агитация и пропаганда) УК РСФСР. Однако привлечение Сахарова к судебной ответственности может повлечь серьезные политические издержки.

Андропов и Руденко предлагают применить в отношении Сахарова административные меры: лишить высоких званий, премий и государственных наград; выселить из Москвы в один из закрытых для иностранцев районов страны; обсудить поведение Сахарова на расширенном заседании Президиума АН СССР, опубликовать соответствующее сообщение в печати о принятых в отношении Сахарова мерах.

3 января 1980 г. Заседание Политбюро ЦК КПСС.

Принято постановление:

1) согласиться с предложениями КГБ СССР и Прокуратуры СССР от 26 декабря 1979 г.;

2) одобрить проекты Указов Президиума ВС СССР и постановлений СМ СССР о выселении Сахарова в административном порядке из Москвы и лишении его государственных наград и званий лауреата Ленинской и Государственной премий;

3) опубликовать в газете «Известия» сообщение ТАСС по этому вопросу.

8 января. Подписан Указ Президиума ВС СССР о выселении в административном порядке из города Москвы «в целях предупреждения враждебной деятельности Сахарова, его преступных контактов с гражданами капиталистических государств и возможного в этой связи нанесением ущерба интересам Советского государства».

Подписан Указ Президиума ВС СССР о лишении звания Героя Социалистического Труда и всех имеющихся государственных наград СССР «в связи с систематическим совершением Сахаровым А. Д. действий, порочащих его как награжденного, и принимая во внимание многочисленные предложения советской общественности».

Подписано Постановление СМ СССР о лишении Сахарова А. Д. званий лауреата Ленинской и Государственной премий СССР «за проступки, несовместимые с высоким званием советского ученого».

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 8 января 1980 г.

О выселении Сахарова А. Д. в административном порядке из города Москвы[99]

Учитывая представление Генерального прокурора СССР и Комитета Государственной безопасности СССР о совершении Сахаровым действий, подпадающих под признаки преступлений, предусмотренных пунктом «а» статьи 64 и частью 1 статьи 70 Уголовного кодекса РСФСР, и о возможности возбуждения в отношении Сахарова уголовного дела, Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

1. В целях предупреждения враждебной деятельности Сахарова, его преступных контактов с гражданами капиталистических государств и возможного в этой связи нанесения ущерба интересам Советского государства признать необходимым ограничиться в настоящее время выселением САХАРОВА Андрея Дмитриевича в административном порядке из города Москвы в один из районов страны, закрытый для посещения иностранцами.

2. Установить Сахарову А. Д. режим проживания, исключающий его связи с иностранцами и антиобщественными элементами, а также выезды в другие районы страны без особого на то разрешения соответствующего органа Министерства внутренних дел СССР. Контроль за соблюдением Сахаровым А. Д. установленного режима проживания возложить на Комитет государственной безопасности СССР и Министерство внутренних дел СССР.

Председатель Президиума

Верховного Совета СССР Л. Брежнев

Секретарь Президиума

Верховного Совета СССР М. Георгадзе

Москва, Кремль.

БА:

Сахаров вспоминает, что на предъявленных ему копиях данного указа и указа о лишении государственных наград подпись Брежнева была напечатана, а его росписи не было.

Вопреки прямому указанию вышеприведенного документа: «Установить Сахарову А. Д. режим проживания, исключающий его связи с иностранцами и антиобщественными элементами» – Елену Боннэр не ограничивали в поездках в Горький и обратно в течение более четырех лет: с января 1980 г. по май 1984 г. За это время она совершила около 70 таких «челночных рейсов», в Москве встречалась с иностранными журналистами, передавала для публикации важнейшие заявления Сахарова.

То есть главная идея ссылки заткнуть Сахарову рот, пресечь его контакты с иностранцами почему-то более четырех лет оставалась не реализованной.

Как видно, на самой вершине власти СССР не было единства по вопросу изоляции Сахарова.

Вот еще документальные свидетельства периода ссылки Сахарова, отражающие неоднозначность позиции верховной власти в отношении его изоляции от внешнего мира.

Справка Архива Сахарова в Москве и из рассекреченных документов 1980–1982 гг. Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

28 января 1980 г. Е. Г. Боннэр, вернувшись из Горького в Москву, передает Заявление Сахарова о высылке в Горький иностранным корреспондентам во время пресс-конференции в московской квартире.

30 января 1980 г. Е. Г. Боннэр в Москве вызвана в прокуратуру СССР для беседы в присутствии сотрудника КГБ. Отказалась подписать официальное предупреждение.

7 февраля 1980 г. Ю. Андропов информирует Политбюро о поведении Сахарова: «…через свою жену Боннэр предпринимает попытки выхода на иностранцев».

26 июня 1981 г. Ю. Андропов информирует Политбюро: высылка Сахарова позволила локализовать его враждебную деятельность, но он пытается ее продолжать при помощи Е. Г. Боннэр.

31 марта 1982 г. Председатель КГБ СССР Ю. Андропов и Генеральный прокурор СССР А. Рекунков информирует «о локализации враждебной деятельности Боннэр Е. Г.», связанной «с распространением подготовленных Сахаровым антисоветских документов».

Андропов и Рекунков рекомендуют: «…не прибегать к ее задержанию в порядке норм уголовно-процессуального закона», а изымать их у нее «путем производства личных обысков по находящимся в производстве уголовным делам на ее ближайшие по враждебной деятельности связи».

8 декабря 1982 г. Председатель КГБ СССР В. Федорчук информирует «о пресечении очередной антисоветской акции Сахарова и его супруги Боннэр»: при производстве обыска у Боннэр (7 декабря 1982 г. в поезде «Горький – Москва») изъяты 240 листов рукописи «так называемых воспоминаний академика», видеокамера, видеозапись с выступлением Сахарова.

Федорчук рекомендует: «пресечь возможность (Боннэр) бывать в Москве… путем привлечения к уголовной ответственности в г. Горьком».

БА:

В. В. Федорчук был Председателем КГБ СССР в течение полугода: с 26 мая по 17 декабря 1982 г. Он сменил на этом посту Ю. В. Андропова, ставшего в мае 1982 г. Секретарем ЦК КПСС и 12 ноября 1982 г. (после кончины Л. И. Брежнева 10 ноября 1982 г.) Генеральным секретарем ЦК КПСС. Через девять дней, 17 декабря 1982 г., после названной рекомендации Федорчука «пресечь возможность (Боннэр) бывать в Москве… путем привлечения к уголовной ответственности в г. Горьком» Ю. В. Андропов уволил В. В. Федорчука с должности Председателя КГБ, заменив его на В. М. Чебрикова. А названная рекомендация Федорчука была реализована только через полтора года, 2 мая 1984 г., через три месяца после смерти Ю. В. Андропова.

Несмотря на все эти «неоднозначности» высшего уровня, многое, практически все, зависело от личных усилий, включая и спасение «Воспоминаний», сотни страниц которых были трижды изъяты в ссылке – согласно приказам опять же высшего уровня.

Что и как «варилось» на самой вершине власти СССР, какие там действовали интересы и замыслы, мы не знаем и, наверно, не узнаем никогда. Думаю, что Андрей Дмитриевич за много лет вперед предвидел возможность перестройки. И работал для ее приближения – и результаты последовали. Но сколько пришлось до этого пережить, сколько сделать!

В том числе в ссылке в г. Горьком:

• 13 марта 1981 г. – первая горьковская кража сумки в поликлинике: пропали сотни страниц рукописи «Воспоминаний» и «Дневника», статьи о стихах Пушкина, документы (Сахаров: «Кража заставила меня существенно изменить многие планы, временно отставить в сторону некоторые задуманные научные работы. Необходимо было спешить с воспоминаниями»).

• Победа в 17-дневной совместной с Еленой Боннэр голодовке в ноябре – декабре 1981 г.

• 11 октября 1982 г. – еще одна кража сумки из машины с применением к Сахарову «отключающего» наркоза (Сахаров: «Почти сразу после кражи я начал по памяти восстанавливать украденное (дневники и воспоминания), при этом я все писал, наученный горьким опытом, в двух экземплярах под копирку. Один экземпляр написанного мною Люся примерно раз или два в месяц отвозила в Москву и потом переправляла в США Реме и Тане. Как она это делала – целая история; рассказывать ее, однако, в подробностях – пока преждевременно. Опасаясь краж и негласных обысков, Люся в Москве и поезде ни на минуту не расставалась с рукописями, часто весьма объемистыми. А 11 октября все это опять было у нас украдено – 500 страниц на машинке и 900 рукописи»).

• 7 декабря 1982 г. – изъятие сотен страниц воспоминаний при обыске Елены Боннэр в поезде.

• 1981–1983 гг. – чудесное спасение «Воспоминаний».

• 25 апреля 1983 г. – инфаркт у Елены Боннэр.

• 1980–1983 гг. – множество общественных выступлений того же периода, включая огромной значимости «Письмо Сиднею Дрел-лу» 1983 г. по вопросам стратегического ядерного разоружения.

• Месть властей за это письмо в виде травли Елены Боннэр, задержание Елены Боннэр в Горьком 2 мая 1984 г. и изоляция Сахарова от внешнего мира с мая 1984 г. по декабрь 1986 г.

• Несмотря на изоляцию, Сахаров остается неразрешимой проблемой для советского руководства: две длительные голодовки 1984 и 1985 гг. с требованием отпустить его жену в США для операции на сердце. – Опять победа!

• 1986 г. – письмо Горбачеву о необходимости полного освобождения узников совести.

• Декабрь 1986 г. – звонок Горбачева и триумфальное возвращение в Москву.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

За время ссылки Сахарова скончались три лидера СССР:

• 10 ноября 1982 г. умер Леонид Брежнев;

• 9 февраля 1984 г. умер Юрий Андропов, за 15 месяцев до того сменивший Брежнева на посту Генерального секретаря ЦК КПСС.

В своем предсмертном докладе Ю. В. Андропов предложил избрать Генеральным секретарем ЦК КПСС Михаила Горбачева, но партийные аппаратчики этому воспрепятствовали;

• 10 марта 1985 г. умер сменивший Андропова Константин Черненко, и вместо него Генсеком стал Михаил Горбачев, объявивший «перестройку и ускорение» на апрельском 1985 г. Пленуме ЦК КПСС.

Глава 24. Ссылка-1. 1980–1981

Задержание, высылка в Горький, победа теоретиков: Сахаров не уволен из ФИАНа. «Оторвались» и навестили Мальву Ланда (февраль 1980 г.). Будни в ссылке. Первая кража рукописи «Воспоминаний». 60-летие 21 мая 1981 г. Научная работа в ссылке; поездки физиков к Сахарову в Горький

Задержание, высылка в Горький, победа теоретиков: Сахаров не уволен из ФИАНа

Сахаров:

«22 января 1980 года был вторник, день общемосковского семинара в Теоротделе ФИАНа. Я, как всегда, вызвал машину из гаража Академии и в 1.30 вышел из дома. Но мы доехали лишь до Краснохолмского моста. Неожиданно на мосту нас обогнала машина ГАИ. Инспектор дал сигнал остановиться и сам остановился перед нами. Вдруг я услышал звук открываемых дверей и обернулся. В машину с двух сторон влезали двое, приказали: “Следуйте за машиной ГАИ в Прокуратуру СССР, Пушкинская, 15”».

БА:

Заместитель Генерального Прокурора СССР А. М. Рекунков зачитал Сахарову Указ о лишении его государственных наград и добавил: «Принято решение о высылке А. Д. Сахарова из Москвы в место, исключающее его контакты с иностранными гражданами. Таким местом выбран город Горький. Вы должны немедленно выехать в Горький. Ваша жена может вас сопровождать».

Сахаров:

«Я спросил:

– Я могу заехать домой?

– Нет, но вы сможете позвонить жене.

– Где мы можем встретиться?

– Этого я не могу вам сказать, но за ней заедут. Сколько времени ей потребуется на сборы?

– Не знаю, часа два.

– Хорошо, пусть будет два часа. Через два часа после того, как вы ей позвоните, за ней заедут.

Я вышел в приемную, где стояло много телефонов. У стен толпилось человек 10 гебистов. Секретарша указала мне городской телефон. Я набрал наш номер и услышал обычный голос Люси (конечно, водитель до нее не доехал).

– Я говорю из Прокуратуры (я не сказал, что СССР). Меня задержали на улице.

– Что-оооо?!..

– ГАИ остановила машину, вошли гебисты, приказали ехать в Прокуратуру. Тут заместитель Генерального Прокурора Рекунков объявил о лишении всех правительственных наград и о моей высылке в город Горький, закрытый для иностранцев.

– Ты заедешь домой?

– Нет, я должен ехать прямо отсюда. Я понял, что ты тоже можешь ехать со мной.

(Словами “ты можешь” я хотел подчеркнуть, что Люся имеет свободу выбора, ехать или не ехать, но она, видимо, не поняла или не до конца поняла и не сказала другим.)

– Где я могу тебя увидеть?

– За тобой заедут через два часа.

Я слышу, как Люся буквально повторяет все мои слова вслух Руфи Григорьевне и Лизе. Последние слова, что за ней заедут через два часа, звучат почти так, что ее арестуют через два часа. Я повесил трубку и пробормотал сам себе:

– Вот так-то…

* * *

У Люси, по ее рассказу, происходило следующее. Как только я позвонил и повесил трубку, наш телефон отключили, и в этом состоянии он находится до сих пор. (Добавление 1987 г. Находился до января 1987 года.) Люся стала поспешно собираться и одновременно сразу послала Лизу позвонить из телефона-автомата друзьям и иностранным корреспондентам. Около дома ближайшие аппараты были отключены, но Лиза добежала до неотключенного и успела позвонить кому-то из инкоров и Насте Подъяпольской (дочери Гриши и Маши). Тут же отключился и этот телефон-автомат, а через несколько минут и телефон Подъяпольских, но Настя успела позвонить еще в одно место, Ире Каплун, которая смогла позвонить еще нескольким инкорам. (Я уже писал об Ире, о ее трудной судьбе. Странно сейчас писать о ее участии в событиях 22 января – через полгода она трагически погибла[100].)

Когда Лиза вернулась, дом был уже плотно оцеплен милицией и КГБ. У двери квартиры стояли два милиционера. Если бы Лиза замешкалась, возможно, ее уже бы и не выпустили. Вскоре стали подъезжать иностранные корреспонденты и наши друзья. Но уже никто из них не мог проникнуть внутрь кольца оцепления. Кто-то из милиции, вернее из КГБ, “подбросил” идею, что меня увезли в Шереметьево (международный аэропорт). Отсюда возникла версия, что меня высылают, и вскоре появились сообщения, что меня ждут в Вене. Впрочем, эти сообщения шли как сугубо непроверенные. Основное, что передавалось в эти часы по всем телетайпам и радиостанциям, что попало в экстренные телевизионные передачи и экспресс-выпуски газет и буквально всколыхнуло весь мир, – это переданное Лизой и Ирой сообщение о моем задержании, лишении наград и депортации в Горький, и передавалось также, что вместе со мной вывозят мою жену. Через два с половиной часа после моего звонка позвонили в дверь. На площадке стояли несколько офицеров милиции. Они спросили:

– Вы готовы?

Люся ответила:

– Да, пройдите.

Они отказались.

– Могут меня сопровождать Руфь Григорьевна и Лиза?

– Да, конечно.

* * *

В самолете летели мы и человек десять гебистов (в том числе, как нам сказали, врач-мужчина и врач-женщина). Потом я слышал, что одновременно в Горький вылетел еще один самолет, на котором находился в числе других заместитель председателя КГБ Цвигун[101]. Точность этого сообщения не гарантирую.

Мы испытывали такое облегчение, что наконец вместе (куда угодно – хоть на край света), что странным образом этот полет воспринимался как некий момент чего-то вроде счастья…

При посадке произошла небольшая заминка – не выходило шасси, пилот сделал несколько кругов над Горьким (народная мудрость учит, что, если в деле замешано слишком много начальства, – всегда жди неполадок). Но пилот тряхнул, и шасси вышло. На аэродроме нас опять посадили в микроавтобус, полный каких-то людей, и повезли. Ехали долго.

Наконец автобус свернул с проспекта Гагарина (как мы потом узнали) к 12-этажному дому-башне. Мы вошли в квартиру на первом этаже.

Люся захватила в свои двухчасовые сборы самую важную вещь – транзисторный приемник (подарок Алеши). Мы включили его. Сообщения о высылке Сахарова были главной темой – наравне с Афганистаном – в этот вечер и многие последующие. Две недели передавалась подборка из моих статей, дававшая довольно полное представление о моих взглядах и общественной деятельности. Передавались протесты общественных деятелей, писателей и особенно весомо – ученых…

В советской прессе о моей высылке и лишении наград было сообщено 23 января. В Ведомостях Верховного Совета СССР был опубликован уже приведенный Указ о лишении наград. Примечательна его дата – 8 января. Как рассказывают, заседание, на котором был принят Указ, проходило в узком составе под председательством Тихонова (будущего председателя Совета Министров СССР); Брежнева не было. От КГБ докладывал Цвигун.

В первые недели после высылки в советской прессе вновь появились статьи с осуждением моей деятельности, по телевидению с комментариями выступил известный обозреватель Юрий Жуков. Типичной статьей этой кампании была “Цезарь не состоялся”, напечатанная в “Комсомольской правде”, перепечатанная в “Горьковском рабочем” и, вероятно, в других местных газетах.

* * *

В пятницу 25 января, через три дня после нашего прибытия в Горький, Люся собралась в Москву. Она поехала на вокзал, взяв с собой мое заявление с сообщением о моей депортации и установленном режиме, с подтверждением моей принципиальной позиции по основным общественным вопросам. Но через два-три часа вернулась назад. Оказывается, когда она уже села в поезд, к ней подошел офицер милиции и предложил выйти на перрон.

– Разве мне не разрешены поездки?

– Разрешены, но есть известия о вашей маме.

Взволнованная Люся вышла.

– Ваша мама с Наташей Гессе и Лизой едут на машине в Горький.

– Кто это придумал?

(Люсе, конечно, не надо было так спрашивать, но у нее вырвалось.)

– Наверное, Наташа, – сказал гебист не без яда.

На самом деле Руфь Григорьевна, Наташа и Лиза, измученные отсутствием точных известий (наши телефонные звонки с почтамта прерывались, в телеграммах мы могли сообщить лишь адрес и очень мало сведений), решились на поездку (на машине нашего близкого знакомого Эмиля Шинберга, который и привез их в Горький к ночи после целого дня труднейшей зимней дороги). Это было, конечно, субъективно совершенно героическое действие, особенно со стороны Руфи Григорьевны, очень больного человека. В 1980 году ей исполнилось 80 лет, но у нее всегда находились силы в трудных ситуациях, когда она считала, что должна прийти на помощь близким. Мы с Люсей сначала, однако, встретили их упреками – зачем приехали: это, конечно, было с нашей стороны несправедливо и жестоко, но надо понять и нас, нашу досаду – ведь сорвались наши планы.

Руфь Григорьевна рассказала об обстановке в Москве. Вечером 22-го Руфь Григорьевна и Лиза дали импровизированную пресс-конференцию – о ней мы уже знали. Не только в этот день, но и все последующие квартира на Чкалова с раннего утра и до позднего вечера была полна людей – инкоров, жаждущих новой информации, которой не было, друзей, просто знакомых и совсем незнакомых – это был “сумасшедший дом”, по выражению Наташи (сама она бросилась на поезд в Москву вечером 22 января, сразу, как только они в Ленинграде услышали по радио о произошедшем с нами; вероятно, первой услышала Регина – она всегда аккуратно слушала радио).

Накануне приезда к нам Руфь Григорьевна поехала к знакомым и позвонила академику П. Л. Капице (напомню, что наш телефон был отключен, так что из дома она позвонить не могла). Фактически это был призыв вмешаться. Но Капица уклонился от каких-либо действий, как и все другие “именитые”. (Дополнение 1988 г. В 1987–1988 гг. мне стало известно, что Капица все же дважды предпринимал негласные действия в мою защиту.) Несколько слов о позиции Академии в целом, ее Президиума. Бытует мнение, что Академия оказала противодействие нажиму властей, требовавших моего исключения из числа академиков. По дошедшим до меня рассказам это не так. Исключения требовали на заседании Президиума два или три особо “ретивых” академика. Фамилии я их забыл. Александров ответил, что вопрос об исключении не стоит. Из этого ответа кажется очевидным, что ни отдел науки ЦК, ни КГБ не ставили вопроса об исключении.

Люся уехала в Москву с Лизой в воскресенье и вернулась через неделю. В понедельник, 28 января, она опубликовала мое заявление на пресс-конференции, получившей очень широкий отклик. Она также дважды была в прокуратуре по вызову. Там она потребовала объяснений моей высылки и разрешения проблем Лизы, все еще не получившей возможности выехать к своему жениху – Алеше».

1980 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

27 января. Сахаров делает заявление о высылке в Горький.

28 января. Е. Г. Боннэр, вернувшись из Горького в Москву, передает «Заявление» иностранным корреспондентам во время пресс-конференции в московской квартире.

Президиум АН СССР направляет в редакцию «Известий» текст с осуждением антиобщественной деятельности академика Сахарова для опубликования в газете.

Сахаров вызван для беседы в горьковское управление МВД.

30 января. Е. Г. Боннэр в Москве вызвана в прокуратуру СССР для беседы в присутствии сотрудника КГБ. Отказалась подписать официальное предупреждение.

Сахаров вызван к заместителю прокурора Горьковской области, обвинен в нарушении режима.

7 февраля. Ю. Андропов информирует Политбюро о поведении Сахарова: «…отказался сдать государственные награды, через свою жену Боннэр предпринимает попытки выхода на иностранцев».

Сахаров:

Февраль. Делает заявление по поводу условий содержания в Горьком.

Выступает в защиту преследуемого Л. Копелева. Отправляет телеграмму президенту АН СССР с требованием вызова на заседание Общего собрания Академии наук.

Присоединяется к документу московской группы «Хельсинки» в защиту В. Бахмина, М. Ланды. Пишет интервью «Некоторые мысли на пороге 80-х годов» для зарубежных изданий (передает через Е. Г. Боннэр).

23 февраля. Делает заявление на имя Генерального прокурора СССР с жалобой на действия горьковской милиции, требует ознакомить с подлинными документами, послужившими основанием для высылки из Москвы, заявляет о своей готовности предстать перед открытым судом.

Март – май. Московские друзья (Ю. Шиханович, С. Бабенышева, М. Петренко, А. Бабенышев), несмотря на запрет, едут в Горький навестить Сахарова. Все задержаны, отправлены назад.

Сахаров:

Отвечает (письменно) на вопросы корреспондента итальянского агентства АНСА (передает через Е. Г. Боннэр).

* * *

4 марта. У московской квартиры Сахаровых на улице Чкалова установлен милицейский пост.

5 марта. Решение за подписью Секретаря ЦК КПСС М. В. Зимянина о том, что Сахаров оставлен работать в ФИАНе и что разрешены командировки к нему в Горький физиков из Отдела теоретической физики ФИАНа.

БА:

Если вопрос об исключении АДС из АН СССР реально никогда не стоял[102], то вопрос увольнения его из ФИАНа встал после высылки очень остро. Давление партийных верхов на ФИАН и Отдел теоретической физики с требованием уволить Сахарова было колоссальное. Начальник Теоротдела Виталий Лазаревич Гинзбург тогда не раз ходил в ЦК КПСС с предложениями оставить Сахарова работать в ФИАНе, обеспечить ему возможность в ссылке заниматься физикой. А заместитель начальника отдела Гелий Фролович Жарков на предложения уволить Сахарова, поскольку он не ходит на работу, «наивно» парировал: «Покажите мне, где в Уставе Академии написано, что академик обязан ходить на работу?»

Конечно, успех этой «итальянской забастовки» был обеспечен тем, что исполняющий обязанности директора ФИАНа[103]Сергей Иванович Никольский был полностью солидарен с позицией теоретиков, а также тем, что все строгие указания «уволить» делались устно, никаких бумаг на этот счет в Академию и ФИАН не поступало. Что опять же означает, что в вопросе высылки Сахарова не было единого мнения и на самом «верху». О том же, как уже отмечалось, с еще большей очевидностью говорит тот факт, что связь АДС с иностранными корреспондентами продолжалась и после высылки, теперь уже через Елену Георгиевну Боннэр.

* * *

Сразу после высылки 22 января 1980 г. началась бешеная травля в газетах. Одна из главных тем: Сахаров давно потерял способность заниматься наукой: «взбесившийся интеллигент», «деградировал как ученый», «предатель он потому и называется предателем, что продается», «брюзжащий академик»; «его “гуманизм” не просто фальшив. Он патологически бесчеловечен». Все выглядело так, что депортация – это лишь первый шаг, что за этим вполне может последовать убийство.

И тут результат Сахарова 13-летней давности по объяснению барионной асимметрии Вселенной, возможно, оказался спасительным. Осенью 1979 г., выступая на физической конференции, лауреат Нобелевской премии по физике Стивен Вайнберг сказал, что нестабильность протона, о которой сейчас много говорят в связи с теорией GUT (Great Unification Theory – теория великого объединения), еще 12 лет назад, в 1967 г., ввел в физику Андрей Сахаров[104]. Об этом заявлении Вайнберга мне на вторничном семинаре в ФИАНе в начале февраля сказал Евгений Львович Фейнберг.

Вот такое удачное совпадение: в Москве пишут о деградации, а в это же время – широкое международное признание научных заслуг. И тогда возникла «сумасшедшая» идея: надо написать в ООН о том, что академик Сахаров объяснил барионную асимметрию Вселенной. Пусть они там не поймут этих слов, пусть не поймут их представители высшего советского руководства – те, от кого зависит судьба и жизнь Сахарова. Но само это словосочетание «барионная асимметрия Вселенной» имеет какое-то надмирное, почти религиозное звучание, а это именно то, что нужно для обитателей высших сфер. То, что такое обращение будет там услышано (разумеется, при условии, что текст будет передан иностранным корреспондентам в Москве и прозвучит по «голосам»), сомнений не вызывало. Весь многолетний опыт правозащитного движения неоднократно подтверждал существование такого непрямого канала связи. Пусть будущие историки разбираются в лабиринтах этих «коридоров власти». Для нас это был эмпирический факт. Итак, я пошел к Льву Зиновьевичу Копелеву, и после трех часов взаимных истязаний было сочинено краткое «Обращение в ООН». Текст был распечатан, и я с ним совершил турне по Москве: к нам присоединились Георгий Николаевич Владимов, Софья Васильевна Каллистратова, Григорий Соломонович Померанц и Мария Гавриловна Петренко-Подъяпольская. Потом завез это обратно к Льву Копелеву, который передал Обращение иностранным журналистам. Что было дальше? Знаю только, что в конце февраля «Голос Америки» три дня передавал наше «Обращение», причем не было никаких глушилок, все было отлично слышно. Назывались также имена подписантов, включая единственного кандидата физико-математических наук, но никаких последствий, неприятностей тогда не последовало.

Три дня «вражеское» радио говорило о барионной асимметрии, Сахарове и Вселенной, и эта информация уж точно шла «наверх», минуя аппарат. Я думаю, это было неплохое подспорье усилиям академика Гинзбурга, объяснявшего про барионную асимметрию в Отделе науки ЦК. «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется». Но факт таков, что после того, как в конце февраля Национальная академия наук США объявила, что на шесть месяцев приостанавливает контакты с советскими учеными (были отменены советско-американская конференция по ядерному синтезу, ряд совместных симпозиумов и т. п.), специальным решением Правительства (говорили, что его подписал секретарь ЦК КПСС М. В. Зимянин) академик Сахаров был формально оставлен работать в ФИАНе и теоретикам разрешили командировки в Горький. И резко сменилась пропагандистская пластинка. Стали писать другую неправду: в Горьком у Сахарова «все условия» для плодотворной научной работы, ему там очень хорошо. Этот мартовский поворот, по-видимому, был спасительным. Слишком уж целенаправленно, к трагическому исходу развивались события в первые полтора месяца ссылки.

1980 г. Справка Архива Сахарова в Москве, описание некоторых документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

4 мая. Пишет публицистическую статью «Тревожное время» о международных проблемах (в вопросах войны и мира, разоружения), о проблемах Запада, «наших внутренних проблемах» (репрессиях в СССР) и о себе.

Пишет письма в защиту политзаключенных В. Некипелова и В. Стуса, заявление для прессы о положении невестки Е. Алексеевой.

* * *

16 мая. Невестка Сахаровых Е. Алексеева задержана на вокзале; ей запрещены поездки в Горький.

7 июля. Негласный обыск в квартире Сахарова в Горьком.

Сахаров:

Июнь – август. Отправляет телеграммы Председателю КГБ Ю. Андропову с требованием прекращения беззакония в связи с обыском и Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. Брежневу с просьбой помочь Е. Алексеевой в выезде из СССР.

27 июля. Пишет открытое письмо председателю Президиума ВС СССР, Генеральному секретарю ООН, главам государств – постоянных членов Совета безопасности об Афганистане.

Пишет заявление участникам предстоящей Мадридской конференции в защиту политзаключенного Ю. Орлова. Отправляет письмо вице-президенту АН СССР Е. П. Велихову о Е. Алексеевой. Присоединяется к коллективному письму в защиту Т. Великановой и Г. Якунина.

Все передает через Е. Г. Боннэр.

* * *

8 июля. Сахаров вызван на беседу к начальнику КГБ Горьковской области по поводу отправленной им телеграммы Андропову.

26 августа. Ю. Андропов информирует: «…получены данные об ухудшении психического состояния Сахарова, что может повлиять в будущем на активизацию им враждебной деятельности».

Сахаров:

Октябрь – декабрь. Отправляет письма и телеграммы в ФИАН и Президиум АН СССР с просьбами помочь выезду из СССР невестки Е. Алексеевой. Пишет обращения в защиту осужденного В. Стуса и арестованного В. Браиловского. Благодарит американских коллег за моральную поддержку и просит их содействия в деле Е. Алексеевой.

«Оторвались» и навестили Мальву Ланда (февраль 1980 г.)

БА:

После первого суда в 1977 г. и двух лет ссылки Мальва Ланда жила «за 100-м километром» в городе Петушки Владимирской области, где останавливаются поезда «Москва – Горький». Вторично ее арестовали 7 марта 1980 г. А в феврале Елена Боннэр решила навестить ее по пути из Горького в Москву. Но приводить к Мальве команду всегда сопровождавших Боннэр сотрудников КГБ было нельзя. Значит, надо было суметь как-то по дороге от них «оторваться». И Елена Георгиевна сумела это сделать.

Ехали они из Горького вдвоем, вместе с Лизой Алексеевой (это был февраль, а Лизе запретили посещать Сахарова в Горьком в мае 1980-го); поезд прибывает в Петушки примерно в пять утра и стоит одну минуту. Лиза потом рассказывала, что не поняла, почему Елена Георгиевна сказала ей не брать в дорогу никаких вещей, а спать в вагоне не раздеваясь. И вот поезд подходит к Петушкам. Елена Георгиевна слезает с полки, толкает Лизу: «Пошли». Та лишних вопросов не задает, а дремавшие на соседних полках крупные мужчины поглядели – решили: «Бабы в туалет отправились» (так рассказывала Е. Г.). А они тихонько сошли с поезда, и тот вместе со всеми сопровождающими уехал в Москву. Как было приятно «сбросить хвост», остаться одним. Утром они заявились к Мальве, это была радостная встреча. А после обеда другим поездом приехали в Москву. И, подходя к дому № 48-Б на улице Чкалова, увидели у своего подъезда толпу сотрудников КГБ – человек пятьдесят. Паника в ведомстве в связи с утерей «сопровождаемой» была великая. И, как рассказывала Е. Г., видно было по лицам, какое облегчение, счастье они испытали, увидев приближающихся к дому двух искомых женщин.

Будни в ссылке. Первая кража рукописи «Воспоминаний». 60-летие 21 мая 1981 г.

Сахаров:

«В первые месяцы 1980 года, в основном, сложились внешние контуры моего положения в Горьком – с его абсолютной беззаконностью и в чем-то парадоксального. Иногда КГБ совершал новые акты беззакония, нарушая статус-кво. Очень важные события (важные и по существу, и для моего мироощущения) связаны с делом Лизы. Внутри этих контуров продолжались моя общественная деятельность и, в каких-то масштабах, попытки научной работы. Происходили и некоторые события личного характера.

Как я уже писал, меня поселили на первом этаже двенадцатиэтажного дома-башни в одном из новых окраинных районов Горького с несколько странным названием “Щербинки”, очевидно унаследованным от когда-то находившейся здесь деревни.

В первые дни из каждого окна, на каждом углу я видел характерные фигуры в штатском».

Елена Боннэр (в письме другу из Горького, 1980 год):

«Из московского окна площадь Красная видна, а из этого окошка только улица немножко, только мусор и г…но, лучше не смотреть в окно. И гуляют топтуны – представители страны».

Сахаров:

«Беспрепятственно ко мне могут приезжать только моя жена, Руфь Григорьевна и мои дети. Моей невестке Лизе в мае 1980 года запретили ездить ко мне в Горький.

* * *

Все эти годы, когда я выхожу из дома, за мной немедленно следуют “наблюдатели” из КГБ. Многих из них я знаю в лицо. В лесу это иногда парочка, изображающая “любовь”. Иногда это наблюдатель, который прячется за толстым стволом дерева в двух шагах от нас; если мы его заметили и ему некуда спрятаться, он стремительно убегает… Они не дают позвонить по телефону-автомату в Москву, или в Ленинград, или куда-либо еще (читатель, конечно, помнит, что в квартире телефона нет; более того, телефон у нас в Москве на улице Чкалова и даже на даче выключен еще 22 января 1980 года)…

Мы с Люсей столкнулись с еще одним сюрпризом. Слушать радио по транзистору было невозможно. Из обоих наших приемников несся сплошной рев. Это была “индивидуальная глушилка”, очевидно установленная где-то поблизости. В дальнейшем мы стали слушать радио, выходя из дома и удалившись от него на 50–100 метров…

С первых недель пребывания в Горьком мы стали замечать следы проникновения в квартиру посторонних людей – не всегда безобидные. То и дело оказываются испорченными магнитофоны, транзисторы, пишущая машинка (за это время мы ремонтировали их по многу раз). Наиболее важные и невосполнимые записи, документы и книги я боюсь оставлять в квартире и постоянно ношу с собой (ниже я расскажу, что и эта мера дважды не помогла)…

Люся вернулась в квартиру. И тут она увидела в нашей спальне и в соседней с ней комнате двух гебистов: один из них рылся в моих бумагах, а другой что-то делал с магнитофоном (потом оказалось, что запись, которую я наговорил в магнитофон для детей, была стерта). Люся страшно закричала, и гебисты бросились бежать. Но не к входной двери, а в комнату “хозяйки”, которая была открыта, так же как окно. Ге-бисты вскочили на диван, опрокинув его, потом на подоконник, оставив на нем следы, и выпрыгнули наружу. Люся тут же позвала милиционера и показала ему этот разгром; кажется, он был несколько растерян.

Теперь нам стало ясно, в чем была основная функция “хозяйки”. Просто она должна была, уходя, оставлять открытым окно (все окна в нашей квартире запираются изнутри на задвижку, и если она закрыта, то снаружи открыть окно невозможно). Проникнув в комнату “хозяйки” с улицы, гебисты уже совсем просто открывали своим ключом дверь изнутри, делали в квартире, что хотели, и тем же путем уходили… Что касается “хозяйки”, то я перестал пускать ее в квартиру. Она (и КГБ) легко примирились с этим. Ее функция была раскрыта, и больше она не была нужна».

1981 г., январь – июль. Справка Архива Сахарова в Москве, описание некоторых документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

Январь – март. Присоединяется к документам московской группы «Хельсинки» в защиту осужденных А. Лавута и Л. Терновского. Пишет главе делегации США на Мадридской конференции М. Кампелману письмо в защиту узников совести. Обращается к советским коллегам (Зельдовичу, Харитону) с просьбой помочь выезду из СССР невестки Е. Алексеевой.

* * *

3 марта. Президент АН СССР А. П. Александров информирует ЦК

КПСС о ведущейся в США кампании по привлечению международных организаций к празднованию 60-летия Сахарова, как делегация советских ученых препятствует этому.

13 марта. В Горьком, в поликлинике, происходит кража сумки Сахарова с рукописями и документами.

Сахаров:

17 марта. Делает заявление для печати и радио о краже сумки с документами.

Выступает (вместе с Е. Боннэр) в защиту вновь арестованного А. Марченко. Пишет статьи «Ответственность ученых», «Что должны сделать США и СССР, чтобы сохранить мир».

Апрель – июль. Отправляет в Москву телеграмму в связи с арестом Т. Осиповой. Выступает в защиту А. Болонкина. Отправляет письмо лауреату Нобелевской премии Л. Полингу с просьбой помочь Ивану и Сергею Ковалевым, Т. Осиповой. Отправляет письмо Л. Брежневу с просьбой о помиловании репрессированных Ю. Федорова и А. Мурженко. Дает заочное интервью агентству Франс Пресс. Пишет Л. Брежневу и коллегам (Капице, Кадомцеву, Велихову) по делу невестки Е. Алексеевой.

* * *

2 мая. Ю. Андропов информирует: «…пропагандистские центры Запада и антиобщественные элементы в СССР планируют проведение серии враждебных нашей стране акций, приурочиваемых к 60-летию академика Сахарова».

26 июня. Ю. Андропов информирует: высылка Сахарова позволила локализовать его враждебную деятельность, но он пытается ее продолжать при помощи Е. Г. Боннэр. «Комитетом госбезопасности осуществляются мероприятия по локализации антисоветской шумихи, основанной на провокационных заявлениях и документах Сахарова».

Сахаров:

«Как задним числом мне очевидно, КГБ продолжал охотиться за моей сумкой все последующие месяцы. К сожалению, я относился к этой опасности слишком легкомысленно и очень многое имел в одном экземпляре (и тем самым – в одном месте). Через восемь с половиной месяцев КГБ добился своей цели, воспользовавшись моей неосторожностью при посещении поликлиники.

Удар КГБ был чрезвычайной силы. Пропало множество моих записей как общественного, так и чисто научного характера, множество документов, писем ко мне и копии моих писем (так же как копии Люсиных писем детям), три толстых тетради моего дневника за 14 месяцев и три таких же тетради – рукописи моих воспоминаний. Первая тетрадь воспоминаний пропала в ноябре 1978 года во время негласного обыска. Я затратил оба раза большой труд, как оказалось – в значительной степени впустую. Я сделал заявление по поводу пропажи сумки, Люся потом привезла его в Москву, оно вызвало большой отклик во всем мире – КГБ вновь покрыл себя позором. Кража заставила меня существенно изменить многие планы, временно отставить в сторону некоторые задуманные научные работы. Необходимо было спешить с воспоминаниями, пока КГБ не вырвет их у меня из рук или не помешает их завершению иным способом. Если эти воспоминания оказались все же перед тобой, мой дорогой и уважаемый читатель (не из КГБ), это будет означать, что мои старания на этот раз оказались не напрасными.

Очень огорчила также меня (и Люсю) пропажа дневников, в которых я записывал не только ежедневные события, но и пришедшие в голову мысли, впечатления от книг, включая научные, впечатления от кино, от разговоров и т. п. Там же были четыре статейки-эссе на литературно-философскую тему. Две – о стихотворениях Пушкина “Давно, усталый раб, замыслил я побег…” (первая строчка “Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит”) и “Три ключа”. Во второй статье я говорил и о стихотворении “Арион”, которое, по моему мнению, имеет внутренние связи со стихотворением “Три ключа” и важно как для понимания состояния души и творчества поэта, так и для меня самого, оказавшегося на Горьковской скале в то время, как многие мои друзья – в пучине вод. Я пытался потом восстановить эти статьи (объединив их вместе) в дневнике, но по второму разу, как это часто бывает, получилось хуже – суше и как-то механичней. Боюсь, что то же самое случится частично с воспоминаниями; буду стараться этого избежать. Две другие статьи: 1) об “Авессалом, Авессалом” Фолкнера и 2) о замечательной повести Чингиза Айтматова “И дольше века длится день” – я даже не пытался восстановить. Одну вещь из сумки гебисты вернули, верней подбросили. Когда я, потрясенный, вернулся из поликлиники, на столе лежало письмо, которое я собирался по дороге в поликлинику отправить в Институт научной информации (с просьбой о присылке оттисков научных статей). Видимо, они таким способом оставили “визитную карточку” (проникнув в запертую на ключ квартиру мимо милиционера), а может, попутно они хотели показать, что они не мешают моей научной работе. (Но это не так.) Кража сумки потрясла меня (тут были чувство досады на самого себя за неосторожность, горькое сожаление о пропавших, совсем невосполнимых письмах и документах и трудно или частично восстановимых рукописях, боль за потерю ценностей чисто личного характера и неприятный осадок от того, что в чужие и враждебные руки попали интимные письма и записки). Это потрясло Люсю тоже. Люся говорит, что я был в состоянии физического шока, буквально трясся. Это было действительно так. И все же мы не были сломлены, даже на какое-то время. Моя активность, может, даже возросла в эти дни (общественная; научную работу я был вынужден надолго отложить в сторону).

Люся приехала 14-го вечером. Я ее “огорошил” сообщением о краже еще на вокзале».

Елена Боннэр (из книги «Постскриптум» [28]): «На следующий день после того, как сумку украли в поликлинике (13 марта 1981 г.), Андрей встречал меня на вокзале; он был осунувшийся, как бывает в бессоннице, при тяжелой болезни и от долгой боли. Губы дрожали, и голос прерывался: “Люсенька, они ее украли”. Я сразу поняла: сумку, – но сказано было так, с такой острой болью, что я решила: это сейчас было, здесь, на вокзале. В другой раз, когда сумку украли из машины (11 октября 1982 г.), Андрей шел от нее мне навстречу. У него было лицо такое, как будто он только что узнал, что потерял кого-то близкого. Но проходило несколько дней – надо только, чтобы мы были вместе, – и он снова садился за стол. У Андрея есть талант, я называю его “главный талант”. Талант сделать все до конца.

Ну, а мне только оставалось развивать в себе талант “спасти”, и я развивала, видит Бог, старалась, чтобы “рукописи не горели”. Чтобы то, что пишет Андрей, не сгинуло в лубянских или подобных, но уже новых (Лубянка-то старая) подвалах».

БА:

В начале 1990-х ФСБ России официально известило Елену Боннэр, что в 1989 г. были сожжены 590 томов материалов «оперативной разработки», собранных на «Аскета» и «Лису», и что вернуть украденные рукописи Сахарова они не могут. Под кличкой «Аскет» проходил Андрей Дмитриевич Сахаров, «Лиса» – его жена Елена Георгиевна Боннэр.

Но вот Арсений Рогинский говорил мне, что в очень короткий период конца 1991 – начала 1992 г. (когда КГБ СССР уже перестало существовать, а ФСБ России еще не было образовано) архивы КГБ были открыты, и он знакомился с сохранившимися материалами оперативной разработки на «Аскета» и «Лису», а также на «Хамелеона» – Бориса Альтшулера. Он сказал тогда, что его поразило обилие указаний «следить за Хамелеоном» в те дни, когда Елена Боннэр приезжала из Горького в Москву.

И возникает вопрос: если Арсений Рогинский видел эти материалы в 1991 г., то, значит, не все было сожжено в 1989-м, и, может быть, есть надежда, что документы Сахарова где-то в архивах ФСБ все-таки сохранились?

Сахаров:

«Обратно в Москву Люся уехала 24 марта. Перебирая свои бумаги, я нашел 6 документов, написанных в эти дни. Это:

1) Обращение в защиту Толи Марченко, арестованного незадолго перед этим;

2) Автобиография для юбилейного сборника, который подготавливали к моему 60-летию друзья;

3) Статья “Ответственность ученых” (черновой вариант статьи был в сумке, и все пришлось писать заново);

4) Обращение о краже;

5) Уточненный список моих выступлений для сборника;

6) Письмо о Валленберге.

При этом в первые дни после Люсиного приезда мы “отдыхали”, верней, старались освободиться от чувства кошмара: ездили через весь город смотреть какой-то боевик с Бельмондо, очень замерзли. Так продолжалась жизнь!..»

БА:

Гамлетовское «Крысы, крысы!» приходит на ум, когда читаешь про эти постоянные шурования в квартире в отсутствии хозяев. Как они бежали через диван и окно при появлении человека! Вспомним также Москву – нарочно выдернутый из сети шнур холодильника, чтобы воняло и были черви в мясе в морозильнике. На 60-летие Андрея Дмитриевича 21 мая 1981 г. мой брат Александр и его друзья (Лена Рубинчик, Кира Теверовская, Хелла Фришер[105], Светлана Шумилишская) решили подарить ему лучший по тем временам проигрыватель «Арктур». Организовали широкий сбор денег и подарили. Помню, как при отъезде Е. Г. в Горький накануне дня рождения мы с братом и с художником Игорем Медником загружали огромную коробку в купе под недовольными взглядами всегда сопровождавших Елену Георгиевну «пассажиров». А через некоторое время в Горьком пропал трехкилограммовый диск «Арктура». В апреле 1987 г., навсегда покидая Горький, Сахаровы нашли пропавший диск под кучей хлама в кладовке – туда его затащили «крысы».

Также к дню рождения АД московские друзья подготовили подарочный юбилейный «Сахаровский сборник» [4], составители Александр Бабенышев, Раиса Лерт и Евгения Печуро. В сборнике 33 автора, на обложке сборника тоже юбилейная листовка, распространявшаяся во множестве экземпляров, – фото Сахарова и подпись: «21 мая 1981 года АНДРЕЮ ДМИТРИЕВИЧУ САХАРОВУ исполняется 60 лет. Сейчас он живет в г. Горьком проспект Гагарина, д. 214, кв. 3». Сборник был рассчитан на самиздат в СССР и на публикации за рубежом, где он действительно вышел, помимо русского, на английском, французском, немецком, итальянском, шведском языках. В 1991 г. мы с Евгенией Эммануиловной Печуро осуществили его репринтное издание.

Также к 60-летию Сахарова за рубежом было издано собрание его научных трудов: составители братья Чудновские Давид и Григорий, к этому времени выехавшие из СССР, и английский физик Дирк тер-Хаар (Academician Andrei Sakharov, “Collected Scientific Works” / Marcel Dekker Inc., New York & Basel).

Александр Бабенышев (Сергей Максудов) (из «Послесловия к изданию 1981 года», сентябрь 1990 г. / в репринтном издании 1991 г. [4]):

«Эта книга появилась десять лет назад. Она являлась и самиздатом, и тамиздатом, но в первую очередь – коллективным подарком друзей и единомышленников Андрея Дмитриевича Сахарова к его шестидесятилетию. Идея сборника возникла январским вечером 1981 года в разговорах на кухне в квартире Сахарова, она обсуждалась и на других московских кухнях, и в результате сложился рабочий коллектив – узкий круг редакторов, авторов и добровольных помощников…

Авторы сборника, в основном, москвичи, потому что информация о нем распространялась только путем личных встреч и контактов. Тем более знаменательно появление в наших рядах нескольких “эмигрантов”: Раисы Орловой, Льва Копелева, Виктора Некрасова и Владимира Войновича… Не был москвичом и отец Сергий Желудков, он жил в Пскове. Я всегда воспринимал его как человека не от мира сего, в самом лучшем, в самом высоком значении этих слов, человека, рядом с которым хочется быть чище и лучше. К сожалению, его уже нет с нами.

Отец Сергий Желудков не единственный автор, не доживший до издания сборника на родине. Умерли Раиса Борисовна Лерт… Софья Васильевна Каллистратова… Евгений Александрович Гнедин, Раиса Давыдовна Орлова. Погиб Анатолий Марченко. Погиб в тюрьме во время политической голодовки, приблизив своим героическим сопротивлением насилию начало нового времени.

Погиб Андрей Дмитриевич Сахаров. Ушел в схватке, на пороге земли обетованной демократии, куда предстоит вступить нашему народу. И мы сразу ощутили тяжесть политической ответственности за происходящее в стране, тяжесть, которую в течение долгого времени он брал на себя. Тогда, в 1981 году, Сахаров знал о подготовке сборника. По просьбе составителей он написал для него краткую автобиографию, прислал список своих научных трудов и разрешил нам использовать его публицистические материалы, письма и обращения».

Научная работа в ссылке. Поездки физиков к Сахарову в Горький

БА:

Будучи в Горьком, Сахаров опубликовал шесть научных работ: две по теории сильных взаимодействий: «Массовая формула для мезонов и барионов» (1980), «Оценка постоянной взаимодействия кварков с глюонным полем» (1980) – и четыре по космологии: «Космологические модели Вселенной с поворотом стрелы времени» (1980), «Многолистные модели Вселенной (1982)», «Космологические переходы с изменением сигнатуры метрики» (1984) и «Испарение черных мини-дыр и физика высоких энергий» (1986). Разумеется, работ было бы существенно больше, если бы не немыслимые нагрузки, связанные с агрессией «вещного мира»: «Кража заставила меня существенно изменить многие планы, временно отставить в сторону некоторые задуманные научные работы» (Сахаров о краже сумки 13 марта 1981 г.).

Под термином «многолистная Вселенная» Сахаров понимает пульсирующую Вселенную с повторением циклов расширения – сжатия, проводит расчеты тех свойств Вселенной, при которых возможно возникновение жизни. Эта работа развивает и конкретизирует его прежние идеи, наглядно высказанные в заключительном абзаце Нобелевской лекции.

Термин «сигнатура метрики» означает число осей времени. В нашем пространстве-времени три пространственных измерения (длина, ширина и высота) и одна ось времени, то есть сигнатура равна единице. Идея, что «времен» может быть не одно, а ноль, два, три, сколько угодно, интересная и нетривиальная. В классической теории изменение числа осей времени невозможно. Сахаров рассматривает возможность квантового туннельного перехода между пространствами разной сигнатуры. Пространство без времени, то есть с нулевой сигнатурой, он обозначает буквой P. Цитата из статьи: «…от имени древнегреческого философа Парменида, рассуждавшего о мире без движения (у Пушкина: “Движенья нет – сказал мудрец брадатый”)». Эта работа в русле актуальных теоретических разработок о причинах и первых мгновениях Большого взрыва.

Сахаров:

«В Москве в 70-е годы и в Горьком я продолжал попытки заниматься физикой и космологией. Мне в эти годы не удалось выдвинуть существенно новых идей, и я продолжал разрабатывать те направления, которые уже были представлены в моих работах 60-х годов (и описаны в первой части этой книги). Вероятно, это удел большинства ученых по достижении ими некоторого предельного для них возраста. Впрочем, я не теряю надежды, что и мне, быть может, что-то еще “блеснет”. При этом я должен сказать, что и просто наблюдение за научным процессом, в котором сам не принимаешь участия, но знаешь, что к чему, – доставляет глубокую внутреннюю радость. В этом смысле я “не жадный”».

И. М. Дремин (сотрудник Отдела теоретической физики ФИАН, автор Приложения IV «Горьковская папка» в книге [5]):

«Командировки оформлялись в горьковский Институт химии АН СССР, где физики должны были отмечать командировочное удостоверение. За время пребывания Сахарова в ссылке всего было 23 поездки (по годам: 1980 – 3; 1981 – 0; 1982 – 5; 1983 – 7; 1984 – 3; 1985 – 2; 1986 – 3), в которых участвовало 17 сотрудников отдела (первый раз вместе с нашими сотрудниками выезжал ученый секретарь института). Полный список приводится ниже.

Поездки в Горький

1980 г. 11 апреля – Гинзбург, Шевелько, Калашников

Май – Файнберг, Линде

Июнь – Фейнберг, Калашников

1982 г. Апрель – Фрадкин, Чернавский

14 мая – Киржниц, Линде

Июнь – Фрадкин, Калашников

19 августа – Фейнберг, Линде

23 сентября – Файнберг, Васильев

1983 г. 17 января – Андреев, Ритус

15 марта – Васильев, Шабад

19 мая – Дремин, Фрадкин

6 июня – Файнберг, Линде

12 октября – Калашников, Воронов

1 декабря – Андреев, Киржниц

22 декабря – Гинзбург

1984 г. 9 февраля – Ритус, Чернавский

4 апреля – Линде, Фейнберг

12 ноября – Болотовский, Фрадкин

1985 г. 25 февраля – Линде, Чернавский

16 декабря – Фейнберг, Фрадкин

1986 г. 27 января – Киржниц, Линде

2 апреля – Васильев, Каллош

21 мая – Файнберг, Цейтлин

Нерегулярность поездок определяется, прежде всего, периодами голодовок А. Д. Сахарова. Со стороны Отдела ни разу не было отказа, если предоставлялась возможность контакта. Наибольшее число раз навещали А. Д. в Горьком Линде (7 раз), Фрадкин (5 раз), Калашников, Файнберг, Фейнберг (4 раза), научные интересы которых были наиболее близки интересам Андрея Дмитриевича.

Как-то так получилось, что ссылка А. Д. совпала по времени с моментом резкого роста во всем мире интереса к его идеям о барионной асимметрии Вселенной. Так, С. Вайнберг написал 28 апреля 1980 г. письмо на имя директора ФИАНа Н. Г. Басова с просьбой прислать оттиски работ Сахаpова. Оно было передано Гинзбургу, а затем Сахарову».

В. Л. Гинзбург (из статьи «О феномене Сахарова» в книге [5]):

«Андрей Дмитриевич Сахаров был личностью исключительной, необыкновенной. Его обычными мерками не измеришь. Думаю, что можно говорить о феномене Сахарова. Я его знал сорок четыре года. Но никак не могу претендовать на то, что понимаю его как следует. Но нужно ли этому удивляться? Нет, не нужно. Такая гигантская и многогранная фигура неизбежно в чем-то таинственна и для обыкновенных людей загадочна. Но все это как-то лежит в другой плоскости. А то, что он был чистым человеком, светлым человеком, это очевидно.

И еще. Мне как физику ясно, что он обладал редчайшим научным талантом и оригинальностью. Яков Борисович Зельдович, как вы знаете, сам был выдающимся физиком, но он мне так говорил: “Вот других физиков я могу понять и соизмерить. А Андрей Дмитриевич – это что-то иное, что-то особенное…”

Чтобы последующее изложение было понятно, представляется целесообразным остановиться на работе Андрея Дмитриевича в Отделе теоретической физики Физического института им. П. Н. Лебедева АН СССР (ФИАНа). Этот отдел был основан в 1934 г., при переезде АН СССР из Ленинграда в Москву, известным физиком-теоретиком Игорем Евгеньевичем Таммом. Андрей Дмитриевич пришел в отдел в 1945 г. в качестве аспиранта И. Е. Тамма. В отделе занимались различными, но вполне мирными делами, и А. Д. тоже начал работать в разных направлениях, итоги его исследований были опубликованы, насколько помню, в трех статьях, вышедших из печати в 1947–1948 гг. Но в 1947 г. наша судьба круто изменилась. И. В. Курчатов привлек И. Е. Тамма к “атомной проблеме” и конкретно просил исследовать возможность создания водородной бомбы. Была образована небольшая группа из числа тех, кого хотел привлечь к этой работе И. Е. Тамм и одновременно получивших на это разрешение “от кого следует”. Важно то, что А. Д. вместе с И. Е. Таммом в 1950 г. уехал из Москвы на соответствующий “объект”. Я же, с небольшой “группой поддержки”, остался в Москве. Причина та, что моя жена в это время (и вообще с 1945 по 1953 гг.) находилась в ссылке в Горьковской области и до реальной работы над оружием я допущен не был. С тех пор А. Д. и И. Е. наведывались к нам, но жили вдали от Москвы. Игоpь Евгеньевич вернулся в ФИАН в 50-е гг., а Андрей Дмитриевич только в 1969. Дело в том, что к этому времени, несмотря на все свои заслуги и регалии, он уже был отстранен от “закрытых” работ в результате известной теперь всем критики советской политики, проводившейся в “период застоя” и ранее. Нужно сказать, что сотрудники отдела во главе с И. Е. Таммом тогда сами предложили А. Д. вернуться в отдел, чему он был рад. И вот с 1969 г. до своей кончины А. Д. был сотрудником отдела, в том числе и в период ссылки в Горький. Последняя произошла в начале 1980 г., в качестве репрессивной меры в основном за протест А. Д. против введения советских войск в Афганистан. Как известно, еще до этого против А. Д. велась шумная кампания в прессе, но никто из ведущих сотрудников нашего отдела не принимал в ней участия и не подписал каких-либо заявлений с критикой Сахарова. Должен сказать, что было нам нелегко, в частности, это относится ко мне (с 1971 г., когда скончался И. Е. Тамм, я стал заведующим отделом). Насколько знаю, А. Д. всегда ценил теплое отношение к нему в отделе. Достаточно сказать, что когда в конце 1986 г. он, наконец, вернулся в Москву, то приехал в отдел в первый же день. Но я забежал вперед почти на 7 лет.

Когда же А. Д. был выслан, встал вопрос, как ему помочь, да и вообще, что же ему делать в Горьком? К счастью, мы догадались внести такое предложение: А. Д. остается сотрудником отдела, а мы будем ездить в Горький для информации, обсуждения и т. д. Это предложение было принято. Первая поездка состоялась 11 апреля 1980 г. (поехали я и еще два сотрудника ФИАНа). С тех пор сотрудники отдела ездили к А. Д. много раз, вплоть до 1986 г., обычно по двое, на один день…»

Евгений Фейнберг (из статьи «Для будущего историка» в книге [5]):

«Я не буду подробно описывать поездки в Горький. Об этом много пишут другие. Расскажу лишь о некоторых эпизодах, по-моему, представляющих интерес.

Когда я в июне 1980 г. приехал впервые к А. Д., я думал, что он угнетен, и чтобы приободрить его, процитировал двустишие, если не ошибаюсь, Кайсына Кулиева: “Терпение оружие героя, / Коль выбито из рук оружие другое”. А. Д. возмутился: “Какое терпение?! Борьба продолжается!”…

Не могу забыть также мой последний приезд вместе с Е. С. Фрадкиным 16 декабря 1985 г. Это было после третьей голодовки, когда Елена Георгиевна уже уехала в США, где ей должны были сделать операцию на сердце. Андрей Дмитриевич открыл нам входную дверь и, проговорив: “У меня грипп, поцелуи отменяются, наденьте марлевые маски – они приготовлены для вас в столовой”, лег в постель в спальне. Он был очень худ (“Восстановил восемь кг – половину потерянного веса”, – сказал он; напольные весы стояли около кровати) и плохо выглядел. Я пощупал потом у него пульс, – было много экстрасистол (если правильно помню, десять и более в минуту). Грипп был не сильный, но он не разрешал нам часто подходить к нему. Позавтракав на кухне и разложив привезенные продукты, мы вернулись в спальню, и Е. С. начал рассказывать свою последнюю очень важную работу по теории струн – сложнейшему и самому “модному” разделу теории частиц и полей. Доски на стене не было, подходить к А. Д., чтобы показать какую-нибудь формулу, разрешалось в редчайших случаях. Е. С. расхаживал вдоль комнаты туда и назад, а А. Д. воспринимал все “с голоса”, вставляя вопросы и замечания, обсуждая отдельные пункты. Я был поражен силой его ума. Эти проблемы очень интересовали его в то время, и он слушал и слушал. Это длилось четыре часа!

Наконец А. Д. сказал: “Хватит, давайте обедать, а потом отдохнем. Подогрейте мне творог. Тефлоновая сковородка висит на стене в кухне, творог в холодильнике”. (Как известно, А. Д. любил все есть только в подогpетом виде.) Отдохнув (пока А. Д. и я спали, Е. С. сходил в недалеко расположенный Институт химии и, как полагалось, отметил наши командировки), снова вернулись к науке. Я стал рассказывать по своей тематике, но очень скоро увидел, что А. Д. это не интересует. Он был увлечен струнами, и снова – почти на три часа! – началась лекция-беседа Ефима Самойловича. И опять без написания формул. Потом пришло время уезжать. Когда мы возвращались, Е. С. сказал, что он тоже поражен пониманием сложнейшей науки, которое проявил А. Д. Незадолго перед тем Е. С. был за границей на конференции и рассказывал то же самое специалистам в этой области. Они понимали все гораздо хуже…

* * *

Я хотел бы закончить словами о чисто личных качествах А. Д.

Ныне покойный товарищ А. Д. и по университету, и по аспирантуре М. С. Рабинович (см. его воспоминания в этом томе) говорит, что тогда А. Д. чувствовал себя, по существу, одиноким. Эти же слова я услышал недавно от Елены Георгиевны. В. Л. Гинзбург считает, что к А. Д. применима характеристика, данная Эйнштейну его биографом А. Пайсом: apartness – обособленность, отстраненность. Действительно, часто, разговаривая с ним, особенно если речь шла не о чем-то обычном, бытовом, я испытывал ощущение, что в нем параллельно разговору идет какая-то внутренняя жизнь, и это отнюдь не снижало его внимания к тому, что говорилось. Просто он непрерывно перерабатывал внутри себя что-то связанное с тем, о чем шла речь, и результат этой переработки высказывал очень скупо.

Но если он и был “одинок”, “отстранен”, то это непостижимым образом совмещалось с его эмоциональностью и силой чувства к другим людям. Только в “одиночестве” ему было бы холодно. В самом деле, он сам пишет, какое потрясение он испытал от смерти его первой жены, Клавдии Алексеевны. О силе его глубокого чувства к Елене Георгиевне, “Люсе”, может теперь судить каждый по обоим томам его воспоминаний: “Воспоминания” и “Горький, Москва, далее везде”.

Я вспоминаю один случай в ФИАНе, относящийся к 70-м гг. Я подошел к лестнице, ведущей в конференц-зал, и увидел спускающегося по ней А. Д. Подняв над головой полусогнутые руки, неловко ступая в этой позе по ступенькам, как почти всегда произнося слова с расстановкой, он едва не кричал мне: “Евгений Львович! Ужасное несчастье, ужасное несчастье! Люба (младшая дочь А. Д. – Е. Ф.) родила мертвого ребенка, точнее, он умер сразу после рождения. Ужасное несчастье, ужасное несчастье”, – повторял он, уже спустившись ко мне. А через два года, придя с опозданием на начавшийся уже семинар, сел со мной рядом и, сияя, сказал тихо: “Люба родила, все благополучно”.

Короче говоря, этот внешне суховатый, корректный, “отстраненный” человек был в то же время парадоксальным образом глубоко эмоционален, даже страстен. Он был верным другом и своих товарищей молодости, и единомышленников по правозащитному движению, и это тоже видно из его воспоминаний. Он мог написать друзьям поздравительную открытку и подписать ее: “С большой любовью. Целую Андрей”. В нем было много нежности к людям, любви и потребности во взаимности. “Одинок, отстранен?” Нет, все сложнее. Как и в его научной жизни, – вряд ли постижимо.

* * *

Последний раз я видел его в понедельник 11 декабря 1989 г., в день, в который по его призыву происходила двухчасовая политическая забастовка. В ФИАНе было устроено двухчасовое общее собрание в 10 часов утра, на котором он выступил с блестящей речью. Я подходил к главному зданию, когда из машины вышел человек в короткой куртке и шапке-ушанке. Он бодро взошел, почти взбежал по ступеням главного входа, сверху помахал мне рукой и остановился, поджидая меня. Я из-за плохого зрения не мог его разглядеть, по фигуре и движениям показалось, что это кто-то другой, более молодой. Только по этому движению рукой, да подойдя ближе, я увидел, что это он. Бурная политическая жизнь последних трех лет почти омолодила этого так постаревшего после страшных голодовок человека.

И все же через три дня он рухнул».

Глава 25. Ссылка-2. 1980–1983

«Лизина голодовка» (22 ноября – 8 декабря 1981 г.) и «наша голодовочка». Визиты друзей и внучки. Еще две пропажи рукописи «Воспоминаний» и их чудесное спасение. Неутвержденное решение о ликвидации Елены Боннэр

«Лизина голодовка» (22 ноября – 8 декабря 1981 г.) и «наша голодовочка»

Хроника: 1981 г., август – декабрь. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

Август – октябрь. Посылает повторное письмо Л. Полингу в защиту семьи Ковалевых. Пишет послу СССР в США Добрынину о воссоединении семьи А. Семенова и Е. Алексеевой. Призывает спасти Анатолия Марченко.

9 октября. Сообщает друзьям о решении вместе с Е. Боннэр объявить голодовку с требованием разрешения выезда из СССР невестки Е. Алексеевой. Отправляет телеграммы Л. Брежневу и в Президиум АН СССР о начале голодовки с 22 ноября.

30 октября. В московской квартире Е. Боннэр проводит пресс-конференцию, посвященную Дню политзаключенного, зачитывает заявление А. Сахарова.

Ноябрь – декабрь. Обращается в «Международную амнистию» с предложением объявить сбор подписей под призывом к ООН о «Всемирной амнистии узников совести».

Сообщает иностранным коллегам о решении объявить голодовку.

* * *

19 ноября. Ю. Андропов информирует: Сахаров намерен начать с 22 ноября голодовку; осуществляются мероприятия по срыву намечаемой провокации. «…Если Сахаров втянется в голодовку… будут приняты меры по его госпитализации и принудительному кормлению».

22 ноября – 8 декабря. А. Сахаров и Е. Боннэр проводят 17-днев-ную голодовку с требованием разрешения на выезд невестки Е. Алексеевой.

30 ноября. Заседание Политбюро ЦК КПСС.

Утвержден текст ответа советского посла в США на запрос американской стороны: «…вопроса о Сахарове и Щаранском в советско-американских отношениях не существует».

2 декабря. Заседание Политбюро ЦК КПСС.

Утвержден текст ответа советского посла во Франции на личное письмо президента Миттерана: голодовка Сахарова «проходит строго по медицинским рецептам лечебного голодания… Избранный им повод для объявления голодовки является несостоятельным и от начала до конца надуман».

Члены Политбюро голосуют по вопросу, представленному Ю. Андроповым: о публикации в газете «Известия» статьи «Очередная провокация».

4 декабря. А. Сахаров и Е. Боннэр принудительно госпитализированы в разные больницы.

«Известия» публикуют статью «Очередная провокация» о голодовке Сахарова и Боннэр.

Ю. Андропов информирует: «…с учетом того, что продолжение голодовки было чревато серьезным ухудшением состояния их здоровья, Сахаров и Боннэр 4 декабря госпитализированы… Указанные мероприятия согласованы с Прокуратурой СССР (т. Рекунковым А. М.) и Министерством здравоохранения СССР (т. Буренковым С. П.)».

7 декабря. Президент АН СССР А. П. Александров отправляет письмо председателю КГБ Андропову «по Сахаровскому делу» с просьбой рассмотреть «исключительно серьезный» вопрос: «Из гуманных соображений… в виде исключения, разрешить выезд за пределы СССР» Е. Алексеевой.

8 декабря. Заседание Политбюро ЦК КПСС.

Рассмотрено письмо президента АН СССР А. П. Александрова о голодовке Сахарова. Принято решение разрешить Е. Алексеевой выезд из СССР.

В больницу к А. Сахарову и Е. Боннэр приходит сотрудник КГБ, обещает в случае прекращения голодовки выполнить их требование.

9 декабря. Сахаров и Боннэр прекращают голодовку.

Е. Алексеева приезжает в Горький попрощаться с ними.

Андропов информирует о дополнительных мерах по усилению влияния на академика А. Сахарова.

Андропов рекомендует: дать указания руководству АН СССР усилить внимание к работе с А. Д. Сахаровым.

11 декабря. В ЦК КПСС проходит беседа с президентов АН СССР А. П. Александровым, ему даны указания возобновить контакты с Сахаровым.

Сахаров:

30 декабря. Отправляет телеграмму в Тбилиси на имя Первого секретаря ЦК Грузии Э. Шеварнадзе в защиту М. Коставы, повторно арестованного к концу ссылки.

Сахаров:

«Алеша уехал 1 марта 1978 года. С мая Лиза жила в нашей семье, стала ее членом. Почти немедленно начались трудности. Попытки добиться ее относительно быстрого выезда, как у многих других внешне в аналогичном положении, – не удались. Разлука ее с Алешей затянулась почти на четыре года – выезд Лизы стал возможен лишь после многолетних усилий, завершившихся голодовкой моей жены и моей в ноябре – декабре 1981 года.

В сентябре 1981 года мы узнали, что в ноябре Л. И. Брежнев поедет в ФРГ для важных переговоров с канцлером Гельмутом Шмидтом и другими высшими руководителями ФРГ. К этому времени мы уже окончательно пришли к мысли, что никакого другого способа добиться выезда Лизы к мужу, кроме голодовки, реально не существует (дальнейший ход событий только подтвердил это). Поездка Брежнева за рубеж создавала психологические и политические условия, при которых голодовка имела наибольшие шансы на успех. Нам обоим было ясно, что такой случай больше может не повториться. Очень существенно было также, что наши предыдущие усилия – письма, документы и обращения – тоже не только показали свою недостаточность, но и сделали Лизино дело достаточно широко известным; наше решение о голодовке в этих условиях не выглядело как сумасбродство и понималось очень многими (не всеми, конечно) как вынужденное и единственно возможное…

В первой половине октября мы подготовили и разослали множество писем и документов, в которых просили о поддержке наших требований…

Люся и я написали трудные для нас письма Руфи Григорьевне и детям, сообщая о нашем решении. Конечно, мы понимали, как им будет мучительно, тяжело – гораздо трудней, чем нам. Но мы рассчитывали, что они, и в первую очередь Алеша, правильно нас поймут, рассчитывали на духовную близость, созданную всей жизнью. Не меньше мужества и понимания требовалось от Лизы. К счастью, мы не ошиблись. Не имея во время голодовки никакой непосредственной связи с нами, они не только не допустили действий, которые могли бы помешать успеху, но и сумели сделать гораздо больше, чем мы могли предполагать, – я об этом подробней пишу дальше…

Люся в Москве в недели, предшествовавшие голодовке, столкнулась с тем, что многие знакомые и друзья, в особенности многие инакомыслящие, не одобряют и не понимают нашего решения… Считали, что я в силу своего особого положения в правозащитном движении (у других это была наука, или защита мира, или еще что-то столь же общее и “великое”) не имею права рисковать своей жизнью, идти на почти неминуемую гибель ради столь незначительной цели, как судьба моей невестки.

Особенно было плохо то, что многие наши друзья-диссиденты направили свой натиск на Лизу – и до начала голодовки, и даже когда мы ее уже начали, заперев двери в буквальном и переносном смысле. Лиза, якобы, ДОЛЖНА предотвратить или (потом) остановить голодовку, ведущуюся “ради нее”! Это давление на Лизу было крайне жестоким и крайне несправедливым. Должно было быть ясно, что Лиза никак не влияла на наши решения и не могла повлиять. Что же касается того, что голодовка велась ради Лизы (и Алеши), то и это верно только в очень ограниченном смысле. С более широкой точки зрения голодовка была необходимым следствием нашей жизни и жизненной позиции, продолжением моей борьбы за права человека, за право свободы выбора страны проживания – причем, и это очень существенно, в деле, за которое с самого его возникновения и я, и Люся несем личную ответственность. Вот, собственно, я и ответил сразу всем своим оппонентам…

В возражениях некоторых оппонентов я вижу нечто вроде “культа личности”, быть может правильнее будет сказать – потребительское отношение. Гипертрофируется мое возможное значение, при этом я рассматриваюсь только как средство решения каких-то задач, скажем правозащитных. – “Тоталитарное мышление”.

Мне кажется, что жизнь по своим причинным связям так сложна, что прагматические критерии часто бесполезны и остаются – моральные.

Бросается также в глаза, что оппоненты обычно говорят только обо мне, как бы забывая про Люсю. А ведь мы с Люсей голодали оба, рисковали оба, оба не очень здоровые, немолодые, еще неизвестно, кому труднее. Решение наше мы приняли как свободные люди, вполне понимая его серьезность, и мы оба несли за него ответственность, и только мы. В каком-то смысле это было наше личное, интимное дело. Наконец, последнее, что я хочу сказать. Я начал голодовку, находясь “на дне” горьковской ссылки. Мне кажется, что в этих условиях особенно нужна и ценна победа. И вообще-то победы так редки, ценить надо каждую!

* * *

Я сказал Люсе – возвращаемся на нашу основную позицию: если ГБ не хочет нашей смерти, оно рано или поздно отпустит Лизу, если наоборот – ну что ж, у них и без голодовки масса вариантов. На радио все дни очень много о нашей голодовке:

1) обращение Хейга, 2) решение американского Сената (от имени американского народа), 3) обращение 20-ти американских лауреатов Нобелевской премии к ученым и правительствам, 4) обращения французских, норвежских ученых, 5) статьи во многих газетах США и Европы, включая ФРГ, 6) дельные передачи на СССР Голоса Америки, Би-би-си, Немецкой волны, 7) в четверг Люся слышала обращение к Брежневу Э. Габуджиани (коммунист, мэр Флоренции) – от своего имени и от имени народа Флоренции!»

БА:

В дни «Лизиной голодовки» я, как и другие друзья, почти каждый день приходил на улицу Чкалова, квартира 68 (а приехавшая из Ленинграда Наталья Викторовна Гессе жила там постоянно). Тогда удалось наладить прямой контакт между Лизой Алексеевой и Президентом АН СССР А. П. Александровым. Помню, идем мы с Лизой на Центральный почтамт отправлять Анатолию Петровичу очередную телеграмму, а за нами в десяти метрах следуют трое мужчин. И стоят в сторонке, пока телеграфистка принимает весь этот совершенно «антисоветский» (по ИХ меркам) текст. А на следующий день утром Евгений Михайлович Лифшиц (соавтор знаменитого курса теоретической физики Ландау и Лифшица), спасибо ему, сообщает мне, что телеграмма действительно легла на стол Александрова. Позже он сказал, что информацию ему под великим секретом давала его добрая знакомая личная секретарша Президента Академии наук.

В течение нескольких дней эволюция Анатолия Петровича была от переданного через секретаршу 4 декабря «Пусть сама едет в Горький и расхлебывает, что заварила» до личного разговора по телефону 8 декабря, когда он сообщил Лизе, что вопрос решается на высшем уровне. Как Лиза плакала, получив первый ответ! Это было на тринадцатый день голодовки, положение представлялось безнадежным. В Горький Лизу не пускали, и академик Александров это хорошо знал. Но вечером того же дня она последовала его совету и «поехала в Горький». До Ярославского вокзала ее провожал Юра Шиханович. Там к ним подошли агенты. Юре хорошо с матюгами пригрозили (в 1983 г. он все-таки был арестован, формально – за «Хронику», а в сущности – за помощь Сахаровым), а Лизу посадили в машину и увезли на Щелковское шоссе километров за тридцать, где высадили, а сами встали в стороне. Оттуда она своим ходом (на попутке, а потом на метро), но с «хвостом» все тех же спортивных мужчин (в метро пригрозили: «На рельсы сбросим») добралась домой и, конечно, сообщила о случившемся корреспондентам. На следующий день все радиостанции говорили об этом не очень умном совете «ехать в Горький», данном президентом Академии наук СССР. Не знаю, не буду гадать, что это были за игры и на каком уровне, но знаю, что речь шла о жизни или смерти академика Сахарова, Елены Георгиевны, Лизы да, кто знает, может быть, и о судьбе всей страны.

Не исключено, что каждая победа Сахарова что-то, хотя бы немного, сдвигала на самой вершине пирамиды власти в СССР, сдвигала в сторону будущих преобразований. Но страшно вспомнить, как его не понимали в те дни голодовки 1981 г., как осуждали Елену Георгиевну и Лизу, как опасно было это непонимание и осуждение. Насколько по-человечески естественной и необходимой была эта голодовка, многие осознали позже. А тогда было очень трудно.

На имя Президента АН СССР Анатолия Александрова приходило множество обращений из-за рубежа с просьбой не допустить гибели Сахарова. А члены Академии наук Франции Луи Мишель и Жан-Клод Пекар специально прилетели в Москву и, помимо очень настойчивых переговоров с руководством АН СССР, оперативно давали информацию об этих переговорах иностранным корреспондентам в Москве, что в сложившейся критической ситуации было очень важно. Редчайший случай, обычно западные ученые не хотят общаться с западными журналистами.

Обращались к А. П. Александрову и советские коллеги. В Президиуме Академии проходили совещания с участием представителя Юрия Андропова – Председателя КГБ СССР. Представитель успокаивал, уверял, что КГБ «контролирует ситуацию». Однако было ясно, что при сложившейся в Кремле на тот момент расстановке Андропов не может взять на себя эту ответственность – уступить Сахарову. Как уже говорилось, Леонид Брежнев был очень болен, при заграничных поездках его сопровождал целый фургон аппаратуры искусственного дыхания и других средств поддержания жизни. В случае его кончины основным кандидатом на пост Генерального секретаря ЦК КПСС был Юрий Андропов, который и занял этот пост в ноябре 1982 г. Но если бы Андропов уступил Сахарову в конце 1981 г., то оппоненты, а у него в Политбюро были очень серьезные оппоненты, наверняка обвинили бы его в слабости. Так или иначе, но в тот момент Андропов был категорически против уступки Сахарову. А Президент Академии наук Анатолий Александров, который по статусу имел возможность лично встретиться с Брежневым, отклонял все предложения такого рода, не решался идти к Брежневу и добиваться решения, противоположного мнению всесильного Председателя КГБ.

Аркадий Мигдал (академик, из книги [5]):

«На Александрова было оказано большое давление – телеграммы в защиту Сахарова шли с разных концов Земли. Трудность, по-видимому, состояла в том, что Андропов был решительно против удовлетворения просьбы Сахарова. Мне стало ясно, что нужно любым способом побудить Александрова пойти к Брежневу и добиться решения.

Поздно вечером я пришел к моему давнему знакомому В. Р. Регелю, близкому другу Александрова, и несколько часов, не стесняясь в выражениях, объяснял ему, какую жалкую память оставит о себе его друг и каким позором будет на века покрыто его имя в случае рокового исхода. Я встретил полное понимание Вадима Робертовича и его жены. Этой же ночью он поехал к Александрову домой и говорил с ним в присутствии жены Анатолия Петровича, доброй и умной женщины. Мне кажется, ее присутствие сыграло решающую роль. На следующий день Александров поехал к Брежневу и добился положительного решения».

БА:

Евгений Львович Фейнберг говорил мне позже, что во время этого тяжелого разговора дома у А. П. Александрова жена Анатолия Петровича стала плакать, и тогда он решился пойти к Леониду Ильичу.

Конечно, к Брежневу в тот момент обращались многие. А Конгресс США принял проект резолюции, которая угрожала в случае смерти Сахарова оборвать вся связи с СССР, включая отказ в поставках американского зерна, которое в течение многих лет закупалось СССР. Но ведь неизвестно, какие из этих обращений до Брежнева доходили и доходили ли вообще. Может быть, он в его состоянии вообще ничего не знал о голодовке глубоко уважаемого им Сахарова и о его требованиях. Если так, то визит Александрова к Брежневу – через голову Андропова – действительно был спасителен.

Но была в этой, казалось бы, личной, семейной истории и еще одна – глобальная – сторона.

Гарри Липкин (израильский физик, активный защитник Сахарова, в книге [5]):

«Осенью 1981 г. Сахаров был почти забыт в Горьком. Русские успешно изолировали его и от советских людей, и от остального мира. Его письма привлекали очень мало внимания, даже когда их удавалось переправить из Советского Союза. Он послал длинное письмо о нарушениях прав человека и о своем собственном положении одному известному американскому профессору. Но ни одна популярная газета, ни один журнал не опубликовали его, потому что обычное нарушение прав человека в Советском Союзе и дурное обращение с Сахаровым уже не было новостью. Советская стратегия была ясна. Ждать, пока Запад устанет от диссидентов и отказников. Тогда КГБ сможет делать, что хочет.

Сахаров все-таки сумел устроить так, что средства массовой информации снова заговорили о нем. Письма протеста против преследований Анатолия Щаранского или даже голодовка в защиту Щаранского получили бы очень небольшой отклик. Но средства массовой информации подняли страшный шум по поводу бедной девушки, которая хочет соединиться со своим мужем, и единственное преступление которой состоит в том, что она вышла замуж за человека, “виновного” в том, что он, будучи уже почти взрослым, позволил своей матери выйти замуж за Сахарова. Русские попались в ловушку. Со всех сторон их осаждали одним-единственным вопросом: “Почему вы не даете этой бедной девушке уехать?” – и им нечего было ответить. Они даже не могли прибегнуть к стандартной советской лжи, вроде той, когда Щаранского называли агентом ЦРУ. Их представители за границей вместо того, чтобы говорить о важных вещах с влиятельными людьми, вынуждены были искать правдоподобные ответы на вопрос: “Почему вы не даете бедной девушке уехать?”

Сахаров победил. Лизе было позволено воссоединиться с мужем. Но Сахаров выиграл и нечто гораздо большее.

Тактика Сахарова продемонстрировала глубокое понимание не только того, как работает советская система, но и психологии средств массовой информации на Западе. Его победа вышла за рамки простого освобождения невестки. Воспользовавшись всеобщей заинтеpесованно-стью, всеобщим вниманием, он, не теряя времени, снова обратился к миру с призывами в защиту узников совести и отказников».

БА:

И в конце описания этих фантастических событий – живая картинка, наглядно показывающая, что удар, который эта победа Сахарова нанесла КГБ СССР, был весьма чувствителен. С 22 ноября по 4 декабря Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна держали голодовку дома, 4 декабря их принудительно поместили в разные больницы г. Горького. 8 декабря в палату Сахарова пришел высокий московский чин КГБ по фамилии Рябинин, который, как вспоминает АДС, сказал: «Я уполномочен заявить вам, что ваше требование может быть рассмотрено в положительном смысле, но предварительно вы должны прекратить голодовку». Сахаров потребовал встречи с женой. Такой же разговор в тот же день Рябинин провел с Еленой Боннэр, и она тоже потребовала свидания с мужем. В семь вечера ее привезли в областную больницу, где был Сахаров, они встретились в кабинете главного врача и дали согласие прекратить голодовку после того, как по их требованию в качестве гарантии Рябинин тут же связался с Президентом Академии А. П. Александровым.

И в тот же вечер было заявление ТАСС, что вопрос с выездом Алексеевой решен положительно и что Сахаров и Боннэр прекратили голодовку. Об этом сразу радостно заявил и президент США Рональд Рейган, ликующие передачи по «голосам» продолжались всю ночь. На следующее утро, это было 9 декабря, я, тоже обрадованный, пришел на улицу Чкалова, увидел там радостных Лизу и Наталью Викторовну. А вскоре в дверь позвонил курьер – вручил Лизе повестку в назначенный час, днем, явиться в Главную приемную КГБ СССР – это на Кузнецком Мосту за гастрономом № 1 (через несколько месяцев моей жене и мне тоже пришлось там побывать). Мы пошли вместе, Лиза вошла в нужный подъезд, а я остался ждать у входа в гастроном.

Через полчаса она выходит, совершенно убитая: ей в грубой форме сообщили, что никуда она не поедет, никакой выездной визы ей не будет. Я говорю: «Звони журналистам». Она так и сделала из ближайшего телефона-автомата. Мы пошли домой, а когда входили на улице Чкалова, в подъезд – тот самый у которого сейчас мемориальная доска Сахарова, – с нами вместе в подъезд ввалилось трое молодых веселых американских телевизионщиков, откликнувшихся на Лизин звонок, с кучей аппаратуры. Мы вместе поднялись на лифте, вошли в квартиру, сильно удивив Наталью Викторовну. Помню направленную на меня телетрубу и вопрос (по-английски, эти ребята не знали русского): «Что вы можете сказать о заявлении президента Рейгана, что Сахаров прекратил голодовку?» Я ответил кратко: «He was deceived» («Его обманули»). Потом Лиза подробнее рассказала им про визит в КГБ, я переводил. Конечно, эта сенсационная новость тоже всколыхнула весь мир. На следующий день Лизу вызвали в ОВИР и выдали выездную визу.

О таких «играх» КГБ также пишет Сахаров в связи с победой 1985 г. – получением разрешения Елене Георгиевне прервать ссылку и выехать в США для операции на сердце (см. в главе 28).

Леонид Литинский (друг семьи Сахарова – Боннэр, в книге [5]):

«Проскочили с голодовкой, что называется, на волоске, с зазором всего в пять дней – 13 декабря 1981 года Ярузельский ввел у себя военное положение, и внимание всего мира переключилось на Польшу. Что ж, смелому и Бог помогает».

Сахаров:

«Итак, мы голодали 13 дней в квартире и 4 (точней, 4 с половиной) в больнице. Все это время нарастала кампания в нашу поддержку. Очень активно действовали Таня и Рема в Европе, Алеша – в США и Канаде. В целом Запад понял наши мотивы и правоту. Многие эмигранты и диссиденты оказались менее к этому способны (культ идеи, борьбы, политики, моей личности, еще какой-то чепухи)…

В один из первых дней голодовки Лиза позвонила Наташе Гессе в Ленинград и попросила ее приехать. В этом разговоре Лиза сказала: “Приезжайте, пожалуйста, мне очень плохо” – такие слова Лизе совсем не свойственны. Наташа немедленно приехала – ее поддержка и советы очень много значили для Лизы. В это неописуемо трудное для нас морально время Наташа приняла на себя часть натиска некоторых советчиков из числа друзей и диссидентов с их жестоким и неумным стремлением добиться от Лизы каких-либо действий с целью прекращения голодовки. Кто-то в эти дни (да и потом) говорил, что не понимает, как могла Лиза сама не объявить голодовки. Но если бы она так поступила, то погубила бы нас всех: ее стойкость, понимание и активные действия во время голодовки и сразу после ее окончания, до того момента, когда в руках у Лизы оказалась виза, были абсолютно необходимы.

В общем Лиза – молодец. Некоторые спрашивали, как может Руфь Григорьевна сидеть в США и не приехать немедленно туда, где голодает ее дочь. Опять же ее приезд тогда был бы катастрофичным по своим последствиям. Как я уже писал, Лиза, Руфь Григорьевна, Алеша, Таня, Рема действительно сумели выстоять морально в труднейшем и мучительном положении, энергично и умно действовать.

12 декабря Лиза и Наташа приехали в Горький. После некоторых проволочек (во время которых, кстати, выяснилось, что мы записаны в больнице под другими фамилиями) их пропустили к нам. Сначала их хотели очень быстро увести, но мы сумели этому воспротивиться, и они пробыли у нас около 3-х часов. Для меня это был последний раз, когда я видел Лизу перед отъездом. Конечно, она плакала, но я одновременно видел новое для меня выражение ее глаз – впервые счастливое за эти четыре страшных года. Ради одного этого стоило пройти через все то, что мы пережили…

Из аэропорта Лиза прислала мне в Горький телеграмму, в ней были слова – “уезжаю счастливая и зареванная”…»

Елена Боннэр (из книги «Постскриптум» [28]):

«Мы праздновали мой день рождения 15 февраля 1983 года вдвоем – оба были нарядно одеты, были цветы, Андрюша рисовал какие-то плакаты, я стряпала так вдохновенно, будто ожидала в гости всю свою семью. Было много телеграмм из Москвы, из Ленинграда, от детей и мамы. То, что я наготовила, мы ели три дня. Но пришло время все же пополнить запасы, и я поехала на рынок – день был, по горьковским нормам, теплый и ясный. Когда я вернулась, и Андрей открыл дверь на мой звонок, я не узнала его: чисто выбрит, серый костюм, розовая рубашка, серый галстук и даже жемчужная булавка (я подарила ее в первую горьковскую зиму – на десятилетие нашей жизни вместе). “Что случилось?” – в ответ он молча протянул мне телеграмму, она была из Ньютона. “Родилась девочка Саша Лиза девочка чувствуют себя хорошо все целуют”. Когда я прочла телеграмму, Андрей сказал: “Это не девочка, это голодовочка”!

И всегда, когда из Ньютона приходят новые фотографии детей, Сашу он называет “наша голодовочка”».

Визиты друзей и внучки

Бэла Коваль, из выступления на митинге при открытии мемориальной доски А. Д. Сахарова на его доме в Нижнем Новгороде 27 января 1990 г. (в книге [6], с. 23):

«Здравствуйте! Меня зовут Бэла Хасановна Коваль. Я москвичка. В Горьком была трижды, не считая сегодняшнего приезда по случаю открытия мемориальной доски и первых в Союзе Сахаровских чтений.

Первая поездка, в июне восьмидесятого года, совпала с командировкой по институтским делам. Тут мне чрезвычайно повезло. Милиционер вышел из подъезда и встал чуть в стороне за моей спиной. Е. Г., придя за второй партией привезенных вещей и не видя милиционера, вдруг крикнула: “Белка, беги, милиционера нет!” И я, конечно, помчалась в квартиру: оттуда уже не выгонят. Я не только повидала А. Д. и Е. Г., но и заночевала у них… Утром следующего дня А. Д., не слушая моих протестов, проводил меня до остановки и посадил в автобус. Я уехала в тот раз благополучно, без видимых последствий, счастливая и довольная.

Второй раз я приехала в Горький в ноябре 1981 года, когда Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна проводили голодовку, требуя визы для выезда Лизы Алексеевой. Эту поездку тоже считаю удачной. Подходя к дому, я издали увидела А. Д. и Е. Г., тепло одетых, на балконе. Так они “гуляли” в период голодовки. Это было для меня большое везение. Я подошла к балкону… Однако наше общение продолжалось не более трех минут, в течение которых, правда, Е. Г. успела сунуть мне записку. А. Д. и Е. Г. заставили меня уйти, они боялись за меня. Очень неохотно, еще не понимая их страхов, я поплелась к автобусу, села, купила билет… И как-то сразу, боковым зрением, почувствовала неладное. Автобус обогнала машина, подающая сигналы водителю. Стало ясно, что это за мной. Автобус, не доезжая остановки, затормозил, вошли два молодца, третий, оказывается, уже стоял за моей спиной. Меня попросили выйти. В таком составе мы отправились в опорный пункт милиции. А. Д. и Е. Г. все еще оставались на балконе. Я крикнула им только потому, что мне приказано было молчать. Но они и так все видели. Мое сердце разрывалось: в данный момент я была причиной их страданий. Сама-то я совершенно успокоилась, не было страха. Они, друзья, были со мной, совсем рядышком, за стенкой…

Дальше был семичасовой допрос, сначала в опорном пункте, потом в отделении милиции. Допрашивал капитан Снежницкий. Припомнил мне первую поездку. Доверительно убеждал меня, что Сахаровы перед голодовкой запаслись продуктами, что он сам видел, как Е. Г. таскала тяжелые сумки. Это было такое откровенное хамство клеветой, что не приходилось сомневаться, с кем имеешь дело. От личного досмотра и милицейского карцера, которыми мне все время угрожали, меня спас листок бумаги, затесавшийся в сумочку, которую я тщательно выворачивала перед поездкой в Горький. Это был черновик письма матери отбывающего срок в пермских лагерях Юры Федорова президенту США, к которому она обращалась с мольбой о помощи. Криминал с точки зрения ГБ. Они успокоились, что хоть что-то нашли. И порешили передать мое дело в Москву. Не было личного обыска, и благодаря этому удалось вывезти в Москву письмо, которое Елена Георгиевна передала мне с балкона. Я не знаю, что в этом письме было, но Елена Георгиевна в воспоминаниях отмечала, что благодаря этому удалось передать важную информацию – тогда шел поток дезинформации о Горьком.

Меня посадили в машину, та же тройка, угрожая оторвать мне руки-ноги, если я еще раз приеду в Горький, отвезла в аэропорт, купила билет и посадила в самолет. Дома был уже отключен телефон. Районный УВД выделил мне куратора. На работе администрация института начала широкую, разнообразнейшую и длительную, до 1987 года, кампанию по выживанию меня из стен института, вплоть до запрета на профессию. Все вместе взятое настолько характерно для ГБ, для любого административного аппарата, всегда бездумно послушного ГБ, что, конечно, банально и рассказывать неинтересно.

Еще раз я приехала в Горький в середине мая 1984 года, когда стало известно о возбуждении уголовного дела против Елены Георгиевны и голодовке Андрея Дмитриевича за выезд Е. Г. на лечение. Это было очень страшное время. И поездка была страшной, потому что безрезультатной. Не сказав ничего своим домашним (боялась подслушивающего телефона), я вышла из дома рано утром и поехала в Горький на перекладных. До дома 214 добралась, когда уже стемнело. Прямо перед балконом стоял загораживающий его большой фургон, а под вторым окном стоял милиционер, значит, нельзя было даже приблизиться. Темнота в окнах и незашторенные занавески говорили об отсутствии хозяев. В кружениях вокруг этого дома я физически, всеми фибрами, ощущала ужас тоталитарного режима, сгустившегося вокруг меня в виде удивительно холодного для середины мая и темного вечера, заставлявшего дрожать, чувствовать себя униженной и раздавленной как червяк. Было отвратительно вдвойне еще от того, что накануне в центральной “Правде” мне попалась статья Гесса Холла, лидера компартии США, который вовсю поливал на весь мир своего президента, правительство и порядки в стране, лезли мне в голову до смешного простые мысли: почему ему можно даже это, а мне нельзя просто узнать о судьбе дорогих людей… Уехала с первым утренним поездом, позвонив за десять минут до отхода по одному горьковскому телефону. Но и там ничего не знали о судьбе Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны».

Хроника 1982 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

Январь – апрель. Обращается (вместе с Н. Мейманом) к участникам Мадридской конференции в защиту политзаключенного Ю. Орлова. Дает заочное интервью корреспондентам ЮПИ. Пишет президенту Франции Ф. Миттерану в защиту политзаключенного А. Щаранского.

Просит президента АН СССР о помещении в санаторий в связи с ухудшением состояния здоровья.

Делает заявления в защиту преследуемых писателя Г. Владимова и адвоката С. Калистратовой.

30 марта. Написал «Письмо советским ученым» с призывом выступить в защиту репрессированных коллег.

2 апреля. Ю. Андропов информирует «о мерах по осуждению очередного провокационного заявления академика Сахарова» – письма к советским ученым.

Андропов рекомендует: «…поручить Президиуму АН СССР внести предложения об осуждении советскими учеными провокационных действий Сахарова».

Сахаров:

7 мая. Обратился к участникам 32-й Пагуошской конференции по вопросам закрытости советского общества и связанным с этим проблемах, о необходимости усилий для защиты прав человека, с просьбой выступить в защиту конкретно названных им 23 узников совести.

Рассекреченные документы:

31 августа. Председатель КГБ СССР В. Федорчук[106]информирует «об изготовлении Сахаровым очередного антисоветского обращения к Западу и его использовании американцами во враждебных Советскому Союзу целях» на очередной Пагуошской конференции в Варшаве.

12 сентября. В. Федорчук информирует «об изготовлении Сахаровым А. Д. и Боннэр Е. Г провокационных материалов» – завещании и доверенности на имя жены.

Сахаров:

Сентябрь – декабрь. Выступил в защиту преследуемого Б. Альт-шулера. Присоединился к коллективному письму в защиту С. Каллистратовой.

7 декабря. Отправляет телеграмму в Президиум ВС СССР с призывом амнистировать узников совести в связи с 60-летием СССР.

* * *

11 октября. В Горьком происходит очередная кража сумки Сахарова с документами.

Сахаров отправляет заявление на имя Председателя КГБ СССР В. Федорчука и обращение к мировой общественности об обстоятельствах кражи документов.

4 ноября. Сахаров вызван в Горьковскую областную прокуратуру по поводу «клеветнических» заявлений о краже сумки с документами.

7 декабря. В поезде «Горький – Москва» у Е. Боннэр производится обыск «по уголовному делу С. Каллистратовой», среди изъятого – сотни страниц рукописи «Воспоминаний».

Документы Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР (справка Архива Сахарова в Москве):

1 ноября. В. Федорчук информирует «о новых фактах враждебной деятельности Сахарова А. Д. и Боннэр Е. Г.»: в ходе оперативных мероприятий «негласно добыты собственноручно написанные Сахаровым “Листы воспоминаний” и дневник. Изъяты также… провокационные заявления и обращения к мировой общественности, переписка с единомышленниками».

8 декабря. В. Федорчук информирует «о пресечении очередной антисоветской акции Сахарова и его супруги Боннэр»: при производстве обыска у Боннэр изъяты 240 листов рукописи «так называемых воспоминаний академика», видеокамера, видеозапись с выступлением Сахарова.

Федорчук рекомендует: «…пресечь возможность (Боннэр) бывать в Москве… путем привлечения к уголовной ответственности в г. Горьком»[107].

Сахаров:

«Из всех физиков в СССР нашелся лишь один, который приезжал в Горький без разрешения властей и по предварительной договоренности встречался со мной на улице. Это – мой бывший однокурсник Миша Левин. В 40-е годы он был арестован и осужден по одному из известных политических дел того времени[108]. Освободившись из заключения, он несколько лет жил и работал в Горьком, пока не произошло “потепления” и он не смог вернуться в Москву».

Михаил Левин (однокурсник по физфаку МГУ, из статьи «Прогулки с Пушкиным» в книге [5]):

«В марте 1980 г. в Горьком проходила конференция по нелинейной динамике. По старой памяти устроители пригласили и меня, и я поехал в надежде навестить Андрея… План мой был прост и бесхитростен. Мы должны были “случайно” встретиться у киоска “Союзпечати”, в вестибюле Дома Связи, что напротив мухинского памятника молодому Горькому. Там же находился и переговорный зал междугородного телефона. В назначенное время, в предпоследний день работы конференции, я успел купить пять открыток, прежде чем почувствовал дыхание над ухом. Мы вышли на площадь, и я повел Андрея в сторону Оша-ры, потом переулками, и наконец в пустом проходном дворе мы обнялись и поцеловались. Первый раз в жизни, как заметил потом Андрей. Оба были взволнованы. Андрей вдруг начал бормотать: “Мой первый друг, мой друг бесценный…” Я неуклюже отшутился:

– Какой из меня Пущин?

Часа два мы пробродили по городу. Зашли в Кремль, Андрей купил билеты на концерт и окончательно уверился в том, что за нами нет хвоста: огромный кремлевский двор перед кассовой сторожкой был пуст. Разговор шел рваный, с перескоками и ассоциативными ходами. Я хорошо знал старую часть города и вполне справлялся с обязанностями гида…

У Андрея была бумажка с адресом Марка Ковнера, там остановился приехавший из Москвы Алик Бабенышев. О его намерении прорваться к Сахарову я слыхал краем уха недели две тому назад. Андрей совсем не знал улиц Горького, и я проводил его до подъезда. Но мы не успели попрощаться. От дверей дома к нам подошел мужчина в коротком пальто. Это был, как потом объяснил мне Андрей, его куратор – капитан Шувалов. Шувалов сказал, что он не имеет права задерживать Андрея, но если тот войдет в квартиру Ковнера, то находящийся там москвич будет немедленно увезен на вокзал, так что встреча все равно не состоится. Затем Шувалов повернулся ко мне, но Андрей мгновенно перехватил его:

– Тогда, конечно, я не пойду к Ковнеру. А могу я пригласить к себе домой старого друга… старого университетского товарища, – поправился Андрей, – которого я случайно встретил сегодня на улице?

– Вы специально приехали к Андрею Дмитриевичу? Вы работали вместе с ним в Москве?

– Нет, – не дал мне ответить Андрей. – Мы никогда вместе не работали. Мы вместе учились еще до войны, он – мой старый университетский товарищ, он приехал в Горький на конференцию, и мы случайно встретились на улице.

Шувалов попросил показать командировку, став под уличным фонарем, внимательно прочитал и ее, и пригласительный билет участника конференции, задал еще несколько уточняющих вопросов (тут уж отвечал я), а потом сказал, что не в его власти разрешить посещение. И отошел. Ковнер жил рядом с магазином “Научная книга”, и Андрей предложил мне зайти туда. Внутри, около книжных полок, Андрей сказал, что теперь понятно, почему не было хвоста. Они знали конечную цель его похода в город и спокойно ждали в точке прихода. Как в кинетической теории газов, неведомой для них, они законно пренебрегли возможностью двойного соударения!

Магазин закрывался, а у выхода нас поджидал Шувалов. Он попросил еще раз посмотреть мои бумаги и вдруг сказал, что мне разрешается навестить Андрея Дмитриевича дома.

– Спасибо, – ответил Андрей. – Но сегодня мы уже наговорились, да и время позднее. Так что Михаил Львович лучше воспользуется вашим разрешением завтра или в следующий приезд, когда моя жена будет в Горьком.

Ночью у меня было 38°, а утром, ни свет ни заря, примчался перепуганный заместитель директора института – организатора конференции. По его словам, некий высокий чин из КГБ устроил ему выволочку за то, что московский участник имел встречу с Сахаровым. И пригрозил прикрыть все последующие мероприятия с участием москвичей. Я ответил, что не считаю себя вправе разрушать научное благополучие горьковской физики. И поэтому не буду искать встреч с Сахаровым, находясь в Горьком по приглашению института. Это обещание я сдержал.

Три последующие встречи с Андреем произошли в мое отпускное время, когда я гостил у друзей в деревне под Горьким.

* * *

В августе 1980-го наше свидание вначале в точности шло по мартовскому сценарию. Но потом пошли отступления. Андрей сказал, что Люсе очень хочется принять меня по-человечески, дома, и предложил такой план действий. Я еду автобусом до Щербинок, где Люся поджидает меня в открытой лоджии их квартиры на первом этаже. Она окликает, и мне остается лишь перемахнуть перила лоджии.

– Тут нет ничего незаконного. В любом государстве мужчина имеет право пройти к знакомой даме – если она его приглашает! – не в дверь, а через балкон. Как Ромео к Джульетте. Претензии могут быть только у мужа или родителей… А я приеду следующим автобусом.

Приехав в Щербинки, я обнаружил, что “донны Лючии на балконе” нет, а дверь из лоджии во внутренние покои закрыта. Оконные стекла неосвещенной квартиры не позволяли разглядеть, есть ли кто в комнатах, да и не для моих глаз такое занятие. Я вытащил данную мне Андреем бумажку с планом местности, но не успел свериться. Передо мной возник милиционер:

– Что вы здесь высматриваете?

– Пытаюсь понять, где живет мой знакомый.

– Кто?

– Андрей Дмитриевич Сахаров.

– Пройдите со мной в опорный пункт. Вам там все объяснят.

В опорном пункте милиции, окна которого выходили как раз на лоджию Сахарова, дежурный начальник, изучив все страницы паспорта, спросил:

– Вы что, не знаете, что к Сахарову нельзя?

– Слухи об этом до меня доходили. Но вот несколько месяцев тому назад мы с Сахаровым встретили на улице его куратора, и Шувалов сказал, что я могу навестить Андрея Дмитриевича дома.

– ?!. Подождите… – и начальник с моим паспортом ушел в другую комнату. Ждать пришлось около часа. Через окно я увидел подъехавшую машину, вошел сам Шувалов, узнавающе кивнул головой и провел меня мимо вскочившего у своего столика милиционера в сахаровскую квартиру. И до сего дня я не знаю, как согласовать весенний испуг горьковских физиков и поведение “благородного злодея” Шувалова. Мне хотелось думать, что служебный долг не смог помешать Шувалову испытывать к Сахарову чувство глубокого уважения. А может быть, и симпатии. Позже, уже в Москве, Андрей ответил мне так:

– Как некоторые чиновники, приставленные к Сперанскому во времена его ссылки? Может быть, ты и прав. Не только крестьянки чувствовать умеют.

Когда я, сидя на казенном стуле и у казенного стола в казенной сахаровской квартире, рассказал о пребывании в опорном пункте (там и днем горел свет, так что они видели меня сквозь стекла окон), Андрей сказал, что он проиграл в уме всю ситуацию и процентов на 60 рассчитывал именно на такой исход. Только он не думал, что все будет так быстро. И упрекнул и меня и себя, что мы сходу не “продлили разрешения” на следующие разы.

– Ладно, будем считать, что тогда он сказал не “навестить”, а “навещать”.

Я не буду пытаться воспроизвести здесь беспорядочный разговор во время застолья. Тем более что вели его в основном Люся и я, а Андрей явно наслаждался, слушая жену, и только изредка вставлял реплики. Не помню уж, в связи с чем я процитировал “Сон Попова”, и вдруг выяснилось, что Андрей даже не слыхал раньше про это произведение. У них дома было лишь дореволюционное издание А. К. Толстого.

– Прочти, что помнишь, – попросил Андрей.

Я не раз читал “Сон…” моим и чужим детям и практически знал его наизусть. По окончании моего сольного выступления я еще раз подивился тому, что Андрей не знал “Сна”, ведь его передают иногда по радио. Запись исполнения Игорем Ильинским.

– Теперь существует еще одна запись! – засмеялся Андрей и, показав пальцем в потолок, добавил, что и эта запись достойна широкой аудитории.

Нам было хорошо сидеть за столом, уставленным люсиными выпечками и припасами, неспешно вспоминать старое, немного судачить об общих друзьях и не принимать в расчет реальность, дежурившую за дверью и окнами. Андрей удивительно точно выразил это:

– А помнишь, как в “Татьяниной Церкви” (старый клуб МГУ) Анатолий Доливо пел: “Миледи смерть, мы просим вас за дверью подождать…”

* * *

Встреча, летом 1981 г., тоже началась у киоска “Союзпечати”. Только на этот раз со мною пришла жена, а на площади в перегнанной к тому времени из Москвы машине ждала Люся. Мы посидели часок в сквере у памятника Горькому, покатались по городу (“в пределах строгих известного размера бытия”, – вспомнил Андрей Вяземского), а потом надолго, до глубокой темноты осели на Откосе. Если не ошибаюсь, Сахаровы были здесь в первый раз, они освоили лишь берег Оки в окрестностях Щербинок.

Андрей расспрашивал о последних месяцах жизни незадолго до этого скончавшегося Михаила Александровича Леонтовича, сам рассказал про привлечение Леонтовича к работам по управляемому термоядерному синтезу. Именно тогда, от Андрея, мы узнали, что Берия действительно произнес фразу “Будытэ слэдыт, не будэт врэдыт”, которую раньше считали апокрифом. Настроение у Андрея и Люси было подавленным. Их очень мучила вся ситуация с Лизой Алексеевой, и мы долго проигрывали различные варианты ее вызволения. И для меня впервые прозвучала мысль о голодовке. Тогда, правда, еще в предположительном наклонении, как о возможном крайнем средстве.

На Запад уже полетели первые ласточки дезинформации о благоденствии Сахарова в Горьком. Андрей с горечью сказал мне:

– Не хватает, чтобы мы с Люсей стали распевать куплет Василия Львовича:

Примите нас под свой покров,

Питомцы волжских берегов![109]

Мы проводили Сахаровых до машины, оставленной на параллельной Откосу улице. Постояли около нее с полчаса. Кругом ни души.

– Будем считать, что на этот раз нас не зафиксировали, – сказал Андрей».

Марина Сахарова-Либерман (внучка Андрея Дмитриевича, дочь его старшей дочери Татьяны, из статьи «Обаятельная и несгибаемая зверюга в юбке» в книге [19]):

«Годы горьковской ссылки для меня смешали в себе и самое близкое, неторопливое общение с дедушкой и Еленой Георгиевной, и воспоминания о самых трагических событиях их жизни. Иногда, когда я приезжала в Горький на каникулы в теплое время года, мы шли гулять на Оку, где можно было настроить радиоприемник на “Голос Америки” и “Свободу”, избежав персональной глушилки над дедушкиной квартирой, которая не позволяла никогда послушать радио дома. В зимние холодные вечера мы могли часами сидеть вместе в гостиной, за телевизором, чаем и болтовней, с Еленой Георгиевной с какой-нибудь штопкой в руках. Мы ездили в лесок на прогулку, а за дедушкиной “Ладой” неотступно следовала одна и та же “Волга”…

Дедушкины голодовки… Я не раз слышала аргумент, что “жизнь Сахарова много дороже причин и людей, за которых он голодал”. А раз так, Елена Георгиевна оказывалась виноватой в том, что делал дедушка… Правильное решение принимал ли дедушка, нет ли – ни у кого нет права их судить. Голодовки дедушки были чудовищно трагичны для всей семьи».

Еще две пропажи рукописи «Воспоминаний» и их чудесное спасение

Сахаров:

«Почти сразу после кражи в марте 1981 года я начал по памяти восстанавливать украденное (дневники и воспоминания), при этом я все писал, наученный горьким опытом, в двух экземплярах под копирку. (Люся просила меня так делать и раньше, но я ее совета до кражи не послушался – без копирки писать удобней и быстрей, легче делать исправления и можно пользоваться мягкими ручками и фломастерами. Но тут пришлось смириться.) Один экземпляр написанного мною Люся примерно раз или два в месяц отвозила в Москву и потом переправляла в США Реме и Тане. Как она это делала – целая история; рассказывать ее, однако, в подробностях – пока преждевременно. Опасаясь краж и негласных обысков, Люся в Москве и поезде ни на минуту не расставалась с рукописями, часто весьма объемистыми. К апрелю 1982 года, через год с небольшим после кражи, я закончил вчерне рукопись и начал на основе имевшегося у меня экземпляра готовить вариант (“макет”) для перепечатки на машинке (перепечатку Люся организовала в Москве – в Горьком у нас такой возможности нет). К сентябрю я сделал половину этой работы, а в течение сентября подготовил вторую половину макета.

А 11 октября все это опять было у нас украдено – 500 страниц на машинке и 900 рукописи. Кража на этот раз была организована очень драматичным, “гангстерским” способом. Очевидно, КГБ уже некоторое время перед этим охотился за моей сумкой, в которой я носил рукописи воспоминаний, дневник, важные для нас документы, а также фотоаппарат и приемник, которые нельзя было оставить в пустой (хотя и “охраняемой” милицией) квартире – мы уже имели несколько случаев поломок».

БА:

Когда ЕГ пошла покупать билеты на поезд и АД ждал ее в машине вместе с заветной сумкой, сотрудники разбили стекло, прыснули ему в лицо неким наркотическим веществом мгновенного действия (из-за чего он на время отключился), вытащили сумку и убежали.

Сахаров:

«Тут пришла Люся. Она еще издали заметила, что я иду как-то странно, как пьяный, и на руке кровь. (А я вдыхал воздух и чувствовал странный запах, как от гниющих фруктов.)

Оказалось, что в билетной кассе она задержалась, так как все кассирши почему-то были вызваны в другую комнату и минут десять некому было выдавать билеты. Очевидно, гебисты таким образом задержали Люсю, чтобы я был один достаточное для проведения “операции” время».

Елена Боннэр (из эссе «Четыре даты», см. в книгах [2], [5], [19]):

«…Когда я увидела его, то решила, что нашу машину сбила какая-то другая. И только одна мысль – он жив, жив, на своих ногах, остальное неважно. Он шел от машины ко мне навстречу, вытянув вперед руки, как бы неся их перед собой, и с них капала кровь. Лицо его было совершенно белым. Я подбежала и схватила его руки. Несколько мгновений он ничего не мог ответить на мои вопросы, будто он не совсем в сознании и не все понимает. Потом он заговорил, но не мог точно вспомнить, как все произошло. Мы пошли в милицию, сделали заявление. Андрей пишет, что пошел он, а не мы.

Мне кажется, что он так и не мог точно вспомнить тот день. Нас допрашивали в разных комнатах, потом обоих привели в кабинет начальника отделения, его фамилия Кладницкий. Мне показалось, что он был смущен ситуацией и, может, даже испытывал стыд, когда уверял нас, что они примут меры к отысканию воров. Мы сидели у него долго, пока не принесли протоколы наших допросов. Кто-то, видимо, их изучал. Может, они со временем попадут в архив Сахарова? Андрей иногда как бы отключался. Сказал, что его подташнивает. Похоже, продолжалось действие вещества, которое ему дали понюхать. Провели мы в милиции более двух часов. Дома вечером Андрей ничего не ел, только выпил чаю. Потом его вырвало. Позже у него начался приступ парак-сизмальной тахикардии. Параксизмальная тахикардия (экстрасистолии у него были всегда) возникла тогда впервые и больше никогда не повторялась, во всяком случае, при мне. Но я не знаю, что с ним бывало во время насильственных госпитализаций. Я дала ему большую дозу валокордина. Приступ довольно быстро прошел. Он уснул. Два последующих дня у него была головная боль, но давление не подымалось. Он опять говорил о том, что с книгой ничего не выйдет, а на третий так плотно засел за работу, что исписывал иногда до 30–35 страниц в день. Во время наших вечерних чаепитий шутил, что злость – болезнь инфекционная, что я его заразила и он становится графоманом».

Сахаров:

«6 декабря Люся повезла в Москву часть подготовленной мною рукописи фрагментов. Несколько дней перед отъездом Люсю мучили очень сильные боли в сердце, возможно это был первый инфаркт, но, как всегда в нашей жизни, откладывать было нельзя.

Я провожал Люсю на вокзал. Билет был куплен заранее, у нее было место в четырехместном купе (часто ей приходится довольствоваться местом в общем, т. е. не купированном вагоне; вообще с билетами всегда трудно, и выручает только инвалидная книжка).

Ничто в этот вечер не предвещало каких-либо неприятностей. Однако, когда поезд в 7 часов утра остановился в Москве и Люся приготовилась выходить и искать носильщика для ее довольно тяжелых вещей, в купе вошли двое – мужчина и женщина, следователи[110]… Люся, желая сократить процедуру и не уехать вместе с поездом на запасные пути, сразу отдала мои рукописи, полагая, что это – единственное, что интересует следователей. Но после этого обыск длился еще около трех часов, сопровождался “личным” осмотром женщиной-следователем (этот термин означает, в частности, что от осматриваемого требуют полного раздевания) и осмотром всех вещей, длительным составлением описи. Состав увели на станцию Москва-III, и Люсе самой пришлось тащить тяжелые сумки до пригородного поезда. Она несколько раз присаживалась по дороге с сильными болями в сердце, но потом была вынуждена идти дальше. Поднимаясь на проложенный через пути мост, Люся потеряла на некоторое время сознание. Остаток пути ей помог дойти какой-то молодой человек. Я думаю, что ухудшение ее здоровья в последующие месяцы было, в частности, стимулировано и этим обыском, в особенности если у нее уже был инфаркт в ноябре…

На обыске отобрали примерно 250 страниц моих рукописей, а также многое другое: портативный (и весьма ценный) малоформатный киноаппарат, кассеты с отснятыми любительскими кинофильмами, магнитофонные кассеты с записью моего голоса и кассеты с записью голоса преподавательницы английского языка – с английскими уроками, неправильными глаголами и т. п., книгу переписки Бориса Пастернака с его сестрой Ольгой Фрейденберг (Люсе особенно жалко эту книгу, к тому же чужую), Люсину личную записную телефонную книжку, присланное мне из Канады письмо, где рассказывается о том, что мое обращение к Пагуошской конференции не могло быть использовано (по некоторым деталям я предполагаю, что это – фальшивка КГБ, но, быть может, я ошибаюсь – пусть в таком случае автор этого письма откликнется), копию моей телеграммы членам Президиума Верховного Совета СССР с просьбой включить узников совести в амнистию к 60-летию СССР…

До сих пор КГБ проводил против меня только кражи и негласные акции, теперь он провел формальное действие, которое обычно означает большую угрозу. Я надеюсь, что эта сторона дела понятна тем, кто озабочен нашей судьбой (и уж безусловно должно быть понятно, что действия против Люси – это действия и против меня; и наоборот) – написано в 1983 году».

Елена Боннэр (из эссе «Четыре даты», см. в книгах [2], [5], [19]):

«…Андрей снова впал в отчаяние. Целыми днями не подходил к столу. Я ругалась с ним и принимала нитроглицерин. Он снова начал работу, но говорил, что продолжает ее только потому, что не хочет меня расстраивать. Потом это настроение сменилось ничем не обоснованной надеждой, что книгу все же удастся кончить. Мы оба очень торопились.

Черновой вариант книги с восстановлением части украденного Андрей закончил в начале 1983 года. В мой день рождения рано утром (я еще спала) он съездил на рынок за цветами, а вернувшись, разбудил меня песней. В горьковские годы у него были две “дежурные”. Когда мыл посуду, пел Галича: “Снова даль предо мной неоглядная…” А когда проходил мимо милиционера, вынося поздно вечером, почти ночью, во двор мусор (мы жили в доме, где был мусоропровод, но он все семь лет не работал), громко пел “Варшавянку”.

И в это утро он тоже пел: “Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут, в бой роковой мы вступили с врагами, нас еще судьбы безвестные ждут. Но мы подымем гордо и смело знамя борьбы за рабочее дело, знамя великой борьбы всех народов за лучший мир, за святую свободу”. С “Варшавянки” перешел на Пушкина (Блока и Пушкина Андрей знал поразительно, но никто этого почему-то не пишет): “Мороз и солнце; день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный – Пора, красавица, проснись…” и продолжал, смеясь: “Муж голодный, хи-хи-хи. Вставай, подымайся… Пеки пироги”. На табуретке рядом с кроватью стоял букет красных гвоздик в зеленой стеклянной вазе. Андрей любил яркие цветы – красные, желтые, синие – белых, кроме ромашек, не любил. К вазе был привязан листок бумаги со стихами. “Дарю тебе, красотка, вазу, за качество не обессудь, дарил уже четыре раза. Но к вазе книга – в этом суть”. И в этот день на рукописи появилась дата окончания книги – 15 февраля 1983 года.

Нам еще долго предстояло гадать, будет ли книга когда-нибудь жить. А вазы, действительно, Андрей дарил по поводу и без повода, обычно с шутливыми виршами, и еще духи “Елена” – он их покупал, кажется, только за имя, потому что вообще-то я духов почти не употребляю.

Работа над рукописью продолжалась всю зиму. Я старалась не накапливать, возила по частям в Москву и пользовалась любой возможностью, чтобы какие-то куски переправить детям в США, а до них доходило не все. Чем ближе виделся конец, тем было напряженней и беспокойней.

И тут у меня случился инфаркт (25 апреля 1983 г.). Я приехала в Москву с ним и с рукописью – на мой взгляд, законченной. Но Андрей так не думал. Инфаркт, который я сама себе диагностировала в Горьком, подтвердился на ЭКГ в поликлинике Академии. Они хотели меня сразу госпитализировать. Я отказалась, если со мной не госпитализируют Андрея. Ссыльным по закону разрешают приехать к родственникам в случае их тяжелой болезни, так что просьба была законной; только Андрей вот был вне закона. Меня привезли домой на “скорой” в сопровождении медсестры, предварительно взяв расписку, что они за меня не отвечают. А потом я из уличных автоматов – дома телефон давно был отключен – продолжала переговоры с Академией о госпитализации Андрея. И однажды от ее ныне покойного ученого секретаря Г. Скрябина получила бесподобный ответ, что они не дадут мне шантажировать их моим инфарктом.

Вообще-то, конечно, это был шантаж – ведь я чуть-чуть надеялась, что если мне удастся госпитализировать Андрея в Москве, то потом его положение как-то улучшится. И повсюду таскала сумку с рукописью – столько бумаги на себе я расположить уже не могла. И кипела от негодования на Академию и на них – полицейских-воров, которые ходили за мной по пятам. Болело сердце, но инфаркт тогда меня не волновал. Адреналин, который поступал в кровь от злости, помогал сердцу. В ночь на 20-е мая мне удалось “оторваться” (жаргон не только сыщиков и воров), и я передала рукопись. А утром 20-го (видно, что-то чувствовали мои преследователи, но проморгали) у моей двери появился круглосуточный милицейский пост. Я вышла на улицу и провела пресс-конференцию с толпой собравшихся у парадного журналистов. Вернулась домой и легла в постель. 21 мая я узнала, что рукопись улетела в Америку.

Вечером пришел наш друг Юра Шиханович. Я лежала, а он хозяйничал. Потом читали друг другу стихи – праздновали день рождения Андрея. И рождение книги. Господи, как счастлива я была тогда, хотя я была с инфарктом, а он в ссылке.

По моему тогдашнему летосчислению этот день – день рождения Андрея – стал днем рождения книги. Но на самом деле и это неверно. 8 сентября 1983 года Андрей написал в новой тетради: “Начинаю вновь дневник с годовым перерывом после кражи <…>. Этот год я был занят восстановлением “Воспоминаний” <…>. Совсем не занимался наукой. Это очень плохо. Но я не робот <…>. Я предполагаю, после того как макет посмотрит Люся и внесет исправления, переписать от руки в двух экземплярах <…>. Если Рема получит этот материал, у него будет все украденное год назад <…>”. И через несколько дней: “Вчера не выполнил плана писания, хотя сидел допоздна и не ложился после обеда” (см. [3]).

Лето и осень Андрей занимался монтажом книги (он говорил “макет”), не имея всей рукописи перед глазами. Он придумывал какие-то сложные обозначения для различных частей – буквенные и фигурные: кружки, квадраты, ромбики и треугольники. Я с трудом в них разбиралась, иногда приходила в отчаяние, не представляла, как Ефрем, Таня, Алеша и Лиза в них разберутся, если страницы попадут в Америку. Но и это становилось все более проблематичным.

Я снова часто ездила в Москву. Нитроглицерин в одной руке, другой прижимаю сумку. Однажды на вокзале, сидя на чемодане (стоять не могла), я сказала: “Другой муж пожалел бы…” Сказала не в упрек, хотела пошутить, а у Андрея задрожали губы. Тогда я показала рукой на трех молодых, здоровенных наших сопровождающих из КГБ (они стояли в двух шагах) и громко, чтобы они слышали, прочла: “И все тошнит, и голова кружится, и мальчики кровавые в глазах…” Вроде как нас успокоить, что тошнит меня не от слабости, и им сказать, что мальчики кровавые – это они. А потом в поезде, всю ночь не сомкнув глаз, твердила себе: “Дура ты дура и шутки твои дурацкие”. Андрей ведь уже предчувствовал, что ему предстоит, письма иностранным коллегам писал с просьбой помочь, чтобы меня пустили в США для операции на сердце. И мы оба понимали, что “за так” меня не отпустят, – значит, голодовка. И разлука Бог знает на какой срок! (“Разлука ты, разлука, чужая сторона…” Чужая всегда там, где не вдвоем!)

Так вот и было в жизни. И книга – все-таки осуществленная, вопреки всему выжившая, “всем чертям назло”. И эти письма – я передала их вместе с рукописью в конце февраля 1984 года. И страх за меня. И “Люсенька, надо”, когда я весной 1983-го в третий раз ехала в Москву, чтобы переправить на Запад статью “Опасность термоядерной войны”. Дважды она по дороге пропадала. Жаль, не знают об этом прагматики и миротворцы из американских фондов. И по сей день живучи упреки, что я его не жалела – не удержала от голодовок, а однажды ему: “Андрей, пожалей Люсю”. И наш ответ на них тогда, и мой – сегодня: это не ваше дело. Не ваше – навсегда!

Из дневника Андрея Сахарова. 1984 г., февраль. “Я хочу, чтобы в книжке был наш с Люсей семейный портрет – глядя на него, думаешь о том времени, когда он будет экспонироваться: “Б. Биргер. Портрет неизвестных. Эпоха ранней атомно-электрической цивилизации. Восточная Европа. Планета Земля”.

А ответить на вопрос “Когда закончена книга?” я так и не смогла. Все три даты – 15 февраля 1983 года, 21 мая 1983 года и февраль 1984-го – правильны. Но будет еще четвертая, о которой мы не знали…

Однажды, уже когда у меня был второй (а может, это был третий?) инфаркт, Андрей сказал, что он не сможет жить без меня и покончит жизнь самоубийством. В его тоне была какая-то не свойственная ему истовость, как будто он заклинает судьбу или молится. Я испугалась. И просила его ничего не делать сгоряча. Взяла слово, что, если это случится, перетерпеть, переждать полгода. Он обещал.

Но вот счет веду я: уже прошло полгода, как Андрея нет. У меня никогда не было мысли о самоубийстве. Значит ли это, что я люблю его меньше, чем он меня? Что я слабей или сильней его? Мы ведь не знаем, сила или слабость – самовольный уход из жизни. Я живу. Говорю по телефону. Открываю дверь на звонок. Ем. Смеюсь. До 4–5 часов утра сижу за компьютером. Пишу о том, что болит – во мне, в стране, в мире. Радуюсь рождению внука. Мучаюсь бедами детей. Сплю, хотя со сном плохо. Разлюбила мыться и одеваться – каждый раз надо себя заставлять. Но ведь и это жизнь. И все время ощущаю, что жизни во мне нет. Или она какая-то другая – моя теперешняя жизнь, в которой был Новый год без Андрея. Потом мой день рождения в далеком заокеанском аэропорту – без Андрея. Весна, его день рождения без него. Другая жизнь».

Неутвержденное решение о ликвидации Елены Боннэр

Сахаров о телефонном звонке в конце мая 1987 г., через пять месяцев после возвращения из ссылки (из книги «Горький, Москва, далее везде» [2]):

«Зловещее напоминание о неоднозначности нашего положения. Позвонил некто Мухамедьяров (неизвестный нам лично человек, сидевший, кажется, в 70-е годы в тюрьме и психушке и по слухам ведший какие-то малопонятные игры с КГБ[111]). Я взял трубку. Мухамедьяров сказал: “Я говорил вчера с вашей женой. Она сказала, что обо всем можно говорить по телефону. Я бы предпочел встретиться лично, но раз вы не хотите, скажу по телефону, не называя фамилий. Мне пришлось в последнее время иметь контакты со многими работниками КГБ, в том числе с весьма ответственными. Они рассказали, что в конце 1981 – начале 1982 года было принято решение о ликвидации Елены Георгиевны (т. е. об убийстве), это решение не было утверждено на самом высоком уровне (видимо, в Политбюро. – А. С.)”. Даты Мухамедьяров назвал после моего вопроса, несколько неуверенно. Я сказал, что в случае убийства Елены Георгиевны я также убью себя. Я спросил: “Кто сказал вам все это?” – “Один работник КГБ, генерал, занимается вопросами…” (я забыл, какими именно, но не имеющими отношения к нам, кажется, Мухамедьяров сказал, вопросами культуры).

Звонок Мухамедьярова несомненно был инспирирован КГБ как напоминание и угроза. Что за этим последует – не знаю, скорей всего – ничего. По существу сообщения Мухамедьярова я думаю, что, возможно, на каком-то уровне КГБ на каких-то этапах действительно рассматривал план физического устранения (убийства) Люси. Как это часто бывает, те, кто распространяет клевету, начинают сами в нее верить. Поэтому в КГБ мог внедриться “яковлевский” стереотип Люсиного образа и наших отношений – властной, честолюбивой и корыстной женщины, манипулирующей безвольным, далеким от жизни “тихим старичком”, в прошлом гениальным ученым, ныне склеротиком. Мы имели множество доказательств ненависти КГБ к Люсе. Вот один из эпизодов, постоянно стоящий у меня перед глазами. Однажды, когда я находился в больнице, Люся поехала за хлебом и еще чем-то в магазин (известный под названием “Стекляшка”). Выходя из машины, она поскользнулась на глинистых буграх и, упав, больно ушиблась (потом оказалось, что она сломала себе копчик). Люся несколько минут не могла подняться и лежала на земле. Ее обступили гебисты из двух сопровождающих машин, они злорадствовали и деланно хохотали. Никто из них не сделал даже малейшей попытки помочь упавшей женщине.

Убийство Люси кому-то могло показаться способом решения “проблемы Сахарова”. Очевидно, этот план, если он существовал, не был принят в простейшем варианте. Но многое из того, что я рассказывал в “Воспоминаниях”, слишком сильно к нему приближается. После инфаркта могли возникнуть надежды, что все разрешится само собой, конечно при этом надо было не допускать к Люсе врачей и, тем более, не разрешать поездки за рубеж. Именно такова была принятая по отношению к ней тактика. Вероятно, не случайно милицейский пост у дверей московской квартиры, отпугивавший врачей, был установлен сразу после того, как в поликлинике Академии у нее диагностировали инфаркт.

Более мелкая, но характерная деталь. В 1983 году, когда Люся ехала в Москву и ей было особенно плохо, я заказал для нее через медпункт кресло-каталку. Ее должны были встретить с ней в Москве на вокзале. Но “кто-то” отменил этот заказ».

Глава 26. Ссылка-3. 1983 год

Общественные выступления. Письмо Сиднею Дреллу «Опасность термоядерной войны» («…но и молчать я не мог, это было бы еще хуже»). Травля в СМИ и в жизни. Инфаркт Елены Боннэр и суд над Алексеем Смирновым. «Есть ли у власти план решения “проблемы Сахарова”?»

Общественные выступления

Сахаров:

«Перейду теперь к рассказу о моих общественных выступлениях за эти последние, горьковские годы. Одно из моих первых крупных выступлений из Горького так и называлось “Тревожное время” (статья в “Нью-Йорк таймс мэгэзин”). До этого было заочное интервью корреспонденту “Вашингтон пост” Кевину Клоузу (я отвечал в письменной форме на поставленные им вопросы, которые привезла Люся) и такое же письменное интервью итальянскому радио и телевидению. (Такая форма интервью и раньше мне подходила, так как я не слишком находчив в диалоге; теперь же она стала единственно возможной.)

В апреле 1980 года Люся сняла меня на кинопленку и записала на магнитофон мое пятиминутное выступление. Эти кадры прошли по телевизионным экранам многих стран мира и привлекли очень большое внимание.

Не останавливаясь на нескольких других выступлениях общего характера, назову те, которые мне кажутся наиболее важными:

1) Письмо главам государств – постоянных членов Совета Безопасности об Афганистане (июль 1980 г.).

2) Статья “Ответственность ученых” (24 марта 1981 г.).

3) Статья “Что должны сделать США и СССР, чтобы сохранить мир” (март 1981).

4) Обращение к участникам Пагуошской конференции (май 1982).

5) Открытое письмо доктору Сиднею Дреллу (февраль 1983).

6) Текст выступления при получении премии имени Лео Сцилларда (апрель 1983).

В последних трех выступлениях, в основном, развивались те же мысли, что и в статье “Что должны сделать США и СССР…”. В чем-то, однако, они отражают дальнейшее уточнение и конкретизацию моих мыслей. В особенности я придаю значение письму Дреллу. Дрелл прислал мне тексты своих выступлений и копии статей о ядерной опасности и проблемах ядерного разоружения через Люсю, у которой он был в январе 1982 года. Мое письмо представляет собой в известной мере ответ на его статьи.

Усилившиеся в последние годы репрессии против инакомыслящих, затронувшие многих близких мне прекрасных людей, – аресты и жестокие приговоры, угрожающие обыски – заставили меня выступать с обращениями в их защиту, адресованными мировой общественности и советским руководителям.

Одно из самых ужасных – дело Анатолия Марченко. (В марте 1981 г. Анатолий Марченко был арестован в шестой раз, в декабре 1986 г. он погиб в Чистопольской тюрьме. – БА.)

В мае 1980 года арестована член Хельсинкской группы Татьяна Осипова – жена Ивана Ковалева, сына Сергея Ковалева. Она осуждена на 5 лет лагерей и 5 лет ссылки. Через год арестован и затем так же осужден ее муж Ваня Ковалев (тоже член Хельсинкской группы). Трагедия этой молодой семьи не может не потрясти.

Вновь арестован и осужден на 10 лет заключения и 5 лет ссылки замечательный украинский поэт Василь Стус (сразу после вступления в Хельсинкскую группу Украины). Он умер в лагере.

Незадолго до окончания срока ссылки Мераба Коставы (в конце 1981 года) была устроена возмутительная провокация. Мераб Костава повторно осужден на 5 лет заключения.

Я послал телеграмму с просьбой о вмешательстве в дело Коставы первому секретарю ЦК Грузии Шеварднадзе. В телеграмме я указал, что Костава арестован за действия, которые он совершил, следуя традиции гостеприимства грузинского народа. Ответа и результатов и у этой телеграммы, как обычно, не было.

Это мое выступление – первое после голодовки 1981 года. Люсе (еще совсем не оправившейся от голодовки) с большим трудом удалось на какое-то время ускользнуть от слежки и по междугородному телефону позвонить в Москву и передать текст телеграммы одному инко-ру. В прессе и по радио появилось сообщение о моем выступлении в защиту Коставы, но не передавался текст телеграммы и даже не сообщалось, что она адресована Шеварднадзе (а это было, по-моему, важно). В 1986 году Костава был осужден на третий срок! Освобожден лишь в 1987 году.

Репрессиям и издевательствам в заключении подвергаются Юрий Орлов, Анатолий Щаранский. А. Щаранский держал длительную голодовку за право корреспонденции и свидания с матерью.

Вновь арестована и осуждена к ссылке Мальва Ланда.

Этот горестный список можно продолжить…»

Письмо Сиднею Дреллу «Опасность термоядерной войны» («…но и молчать я не мог, это было бы еще хуже»)

Сахаров:

«На протяжении двадцати лет своей жизни – с 27-летнего до 47-лет-него возраста – я принимал активное участие в работе над термоядерным оружием. Мы начинали эту работу, будучи убеждены в ее абсолютной необходимости для безопасности нашей страны, для сохранения мира, увлеченные грандиозностью стоящей перед нами задачи. Со временем многое стало представляться мне не столь однозначным. Я пытался описать в этой книге, как судьба постепенно толкала меня к новому пониманию и к новым действиям.

В конце 50-х – начале 60-х годов я был глубоко озабочен последствиями ядерных испытаний. Мне удалось сыграть определенную роль в подготовке Московского договора о запрещении ядерных испытаний в трех средах – в воздухе, под водой и в космосе.

То, что мне пришлось увидеть и узнать за годы работы над оружием, заставляло с особенной остротой думать о чудовищной опасности термоядерной войны – коллективного самоубийства человечества, о путях ее предотвращения. В 1968 году я впервые выступил с получившей широкую известность статьей с целью открыто высказать свою точку зрения по этим и другим важнейшим вопросам. Этому же посвящены книги и статьи “О стране и мире” (1975), Нобелевская лекция (1975), “Что должны сделать США и СССР, чтобы сохранить мир” (1981), “Опасность термоядерной войны” (1983), выступление на церемонии вручения премии имени Сцилларда (1983), письмо участникам встречи лауреатов Нобелевской премии в Сорбонне (1983) и другие выступления.

В наиболее развернутой и острой форме мои мысли последнего времени, сомнения и тревоги отражены в статье “Опасность термоядерной войны” (открытое письмо д-ру Сиднею Дреллу). (Дополнение 1988 г. Это наиболее развернутое изложение моих взглядов по вопросам мира и разоружения в период, предшествовавший “перестройке”.)

Я неоднократно писал в этой книге об известном американском физике д-ре Сиднее Дрелле, о наших встречах с ним в Москве и Тбилиси. Я считаю его своим другом. На протяжении многих лет Дрелл был советником правительства США по вопросам ядерной политики и разоружения. В ряде статей и выступлений последних лет он сформулировал свою позицию по этим вопросам. Я полностью разделяю основные принципиальные тезисы Дрелла, но не во всем могу согласиться с теми утверждениями, которые относятся к ближайшим действиям, к оценкам существующей военной и политической ситуации, к путям достижения общей для всех разумных людей цели устранения опасности термоядерной войны. (Добавление в октябре 1983 г. Я получил от Дрелла письмо, в котором он обсуждает различия наших позиций. По-видимому, эти различия, по существу, меньше, чем я считал, когда писал статью.)

Так же, как Дрелл, я понимаю, что реальная стратегия Запада не соответствует сейчас тому принципу, который мы считаем столь важным – не использовать ядерного оружия, ядерного устрашения для каких-либо иных целей, кроме предупреждения ядерной же угрозы со стороны потенциального противника. Начиная с 1946 года и Европа, и США пытались компенсировать свою относительную слабость в обычных вооружениях превосходством в ядерном оружии. Эта стратегия, возможно, сыграла определенную сдерживающую роль, но она крайне опасна и постепенно привела к ситуации “ядерного тупика”. Нельзя угрожать, даже косвенно, применением ядерного оружия, если это применение принципиально недопустимо, – я в этом убежден. Превосходства же в ядерном оружии Запад теперь не имеет. Я на протяжении ряда лет высказывал мысль о необходимости восстановления равновесия в области обычных вооружений – с целью сделать возможным отказ от ядерного оружия, создающего непосредственную угрозу существованию человечества».

БА:

Два основных фактора, из-за которых стратегия ядерного сдерживания в 1970-е – начало 1980-х годов утратила свою эффективность и тем самым резко возросла угроза ядерной войны:

1. Появление техники РГЧ ИН (разделяющихся головных частей индивидуального наведения). Раньше, когда главная ядерная сила обеих сторон – тяжелые шахтные МБР (межконтинентальные баллистические ракеты) – имели по одной термоядерной боеголовке, упреждающий удар не мог их всех сразу уничтожить, оставшихся 10–20 % заведомо хватало для «наказания» агрессора. Поэтому никто такую войну и не начинал. Когда же появилась возможность оснащать одну МБР сразу десятью разделяющимися термоядерными боеголовками, эффективность таких МБР позволяла, согласно расчетам (и надеждам) стратегов, первым же неожиданным ударом уничтожить все МБР противника. При этом к 1983 г. по числу таких МБР СССР имел некоторое преимущество перед США.

Таким образом, массовое развертывание ракет с РГЧ ИН подталкивает конфликтующие стороны к агрессивным действиям, делая выгодным для каждой из сторон ударить первой, то есть создавая возможность для практически полной нейтрализации ядерного арсенала другой стороны превентивным ударом. Ввиду этого РГЧ ИН являются дестабилизирующим фактором.

2. Принятие СССР на вооружение ракет средней дальности (РСД) с термоядерными боеголовками и нестационарным мобильным стартом – на базе колесного или гусеничного шасси. В соответствии с Постановлением Правительства СССР от 28 апреля 1973 г. СССР приступил к испытаниям и в 1976 г. принял на вооружение ракетные комплексы «Пионер» (по классификации НАТО SS-20 – «гроза Европы») с мобильным грунтовым стартом, каждый оснащен ракетой с тремя разделяющимися термоядерными зарядами индивидуального наведения, дальность до 5500 километров, полетное время несколько минут. К 1983 г. на вооружении советской армии состояли РСД SS-20 с 1374 термоядерными боеголовками, каждая способна уничтожить Париж, Берлин или Лондон.

На вооружении армий стран НАТО в то время находились американские мобильные «однозарядные» «Першинги-1» и другие ракеты малой дальности (РМД) Англии и Франции. Таких ядерных РМД у СССР тоже было немало.

На Западе первым в 1977 г. забил тревогу канцлер ФРГ Гельмут Шмидт. После двухлетних обсуждений и согласований 12 декабря 1979 г. было принято известное «двойное решение» НАТО, предполагавшее:

1) в качестве симметричного ответа на советские SS-20 размещение в Европе евроракет: американских РСД «Першинг-2» (108 штук, дальность 1770 километров) и крылатых ракет «Томагавк» (464 ракеты, дальность 2500 километров), оснащенных термоядерными зарядами – по одной боеголовке на ракету; и

2) начать с СССР переговоры о ликвидации ядерных РСД.

На практике РСД стран НАТО начали размещаться в Европе еще через четыре года, в ноябре 1983 г. В эти четыре года на Западе развернулось гигантское протестное движение против «двойного решения» НАТО. Многотысячные «марши мира» прокатились по всей Европе; в октябре 1983 г. была образована живая цепочка из 200 тысяч человек, протянувшаяся на сотню километров от Штутгарта до Ульма, где должны быть развернуты «Першинги»; в Англии в районах расположения американских военных баз выросли более сотни женских «лагерей мира»; негативную позицию заняли многие оппозиционные политики и партии.

* * *

Конечно, возникает естественный вопрос: «Зачем? Зачем СССР стал вооружать армию этими мобильными РСД, направленными на города Западной Европы?» Егор Гайдар в книге «Гибель империи» утверждал, что главной причиной столь массового производства «Пионеров» были не военные соображения, а желание советского руководства загрузить промышленность. Но ведь хотелось бы понять, откуда возникло это необоримое желание советского руководства тратить немереные денежные, трудовые, материальные ресурсы страны на производство никому не нужных и чрезвычайно опасных «игрушек»? И тот же вопрос можно задать в отношении афганской войны, длившейся к началу 1983 г. уже более трех лет: кому была нужна эта кровь, эти мучения и афганцев, и наших солдат и офицеров? Какое такое архиважное стратегическое значение имел этот Афганистан для СССР?

Сахаров, ранее сам принадлежавший к военно-промышленной и военно-политической системе СССР, знавший ее изнутри, не имел иллюзий по поводу адекватности тех, кто «направляет». То есть они по-своему, конечно, были адекватны, только в каком-то другом – своем смысле, решали свои задачи, простым смертным непонятные (возможное «физическое» объяснение – «инерция» гигантского военно-промышленного «маховика», затормозить который практически невозможно). Сахаров знал, насколько сильны эти особые интересы, это «государство в государстве» в советской иерархии власти (подробнее об этом см. в главах 8, 18).

И как в такой, казалось бы, безнадежной ситуации побудить к реальным переговорам, к реальному сокращению вооружений две стороны этой безумной и смертельно опасной «шахматной партии»? Сахаров решал эту задачу: побудить к реальным переговорам (так потом и случилось). И Сахаров знал, что его голос, тем более голос, доносящийся из ссылки, звучит на весь мир, может влиять и на общественное мнение Запада, и на политику, на руководителей государств.

Сахаров написал письмо «Опасность термоядерной войны» в феврале 1983 г., когда полторы тысячи советских РСД SS-20 уже находились на боевом дежурстве, тогда как РСД НАТО были только в проекте и само их размещение было под вопросом из-за массовых протестов. И Сахаров понимал, что руководство СССР никогда не пойдет на реальное уничтожение собственных РСД в ситуации, когда Западу нечего сокращать и уничтожать, «нечего отдавать».

Сахаров, из открытого письма доктору Сиднею Дреллу «Опасность термоядерной войны» (февраль 1983 г., см. [23], с. 212–227):

«Дорогой друг!

…Я полностью согласен с Вашей оценкой опасности ядерной войны. Ввиду критической важности этого тезиса остановлюсь на нем подробнее, быть может, повторяя и хорошо известное.

…Большая термоядерная война – бедствие неописуемого масштаба и совершенно непредсказуемых последствий, причем вся неопределенность в худшую сторону.

…Я знаю, что на Западе очень сильны пацифистские настроения. Я глубоко сочувствую стремлениям людей к миру, к разрешению мировых проблем мирными средствами, всецело разделяю эти стремления. Но в то же время я убежден, что совершенно необходимо учитывать конкретные политические и военно-стратегические реалии современности, причем объективно, не делая никаких скидок ни той, ни другой стороне, в том числе не следует а priori исходить из предполагаемого особого миролюбия социалистических стран только в силу их якобы прогрессивности или в силу пережитых ими ужасов и потерь войны. Объективная действительность гораздо сложней, далеко не столь однозначна. Субъективно люди в социалистических и в западных странах стремятся к миру. Это чрезвычайно важный фактор. Но, повторяю, не исключающий сам по себе возможности трагического исхода.

Сейчас, как я считаю, необходима огромная разъяснительная, деловая работа, чтобы конкретная и точная, исторически и политически осмысленная информация была доступна всем людям и пользовалась у них доверием, не заслонялась догмами и инспирированной пропагандой. Необходимо при этом учитывать, что просоветская пропаганда в странах Запада ведется давно, очень целенаправленно и умно, с проникновением просоветских элементов во многие ключевые узлы, в особенности в масс-медиа.

История пацифистских кампаний против размещения евроракет очень показательна во многих отношениях. Ведь многие участники этих кампаний полностью игнорировали первопричину “двойного решения” НАТО – сдвиг в 70-х годах стратегического равновесия в пользу СССР – и, протестуя против планов НАТО, не выдвигали никаких требований, обращенных к СССР. Другой пример: попытка бывшего президента Картера сделать минимальный шаг в направлении равновесия обычных вооружений, а именно: провести регистрацию военнообязанных, встретила значительное сопротивление. Между тем равновесие в области обычных вооружений – необходимая предпосылка снижения ядерных вооружений. Для правильной оценки общественностью Запада глобальных проблем, в частности проблем стратегического равновесия как обычных, так и ядерных вооружений, жизненно необходим более объективный подход, учитывающий реальное стратегическое положение в мире.

Вторая группа проблем в области ядерного оружия, по которой я должен здесь сделать несколько дополнительных замечаний, – переговоры о ядерном разоружении. Запад на этих переговорах должен иметь, что отдавать! Насколько трудно вести переговоры по разоружению, имея “слабину”, показывает опять история с “евроракетами”. Лишь в самое последнее время СССР, по-видимому, перестал голословно настаивать на своем тезисе, что именно сейчас имеется примерное ядерное равновесие и поэтому все надо оставить, как есть. Теперь следующим прекрасным шагом было бы сокращение числа ракет, но обязательно со справедливым учетом качества ракет и других средств доставки (т. е. числа зарядов, доставляемых каждым носителем, дальности, точности, степени уязвимости – большей у самолетов, меньшей у ракет; вероятно, целесообразно использование Вашего критерия или аналогичных). И обязательно речь должна идти не о перевозке за Урал, а об уничтожении. Ведь перебазирование слишком “обратимо”. Нельзя также, конечно, считать равноценными советские мощные ракеты с подвижным стартом и несколькими боеголовками и существующие ныне “Першинг-1”, английские и французские ракеты, авиабомбы на бомбардировщиках ближнего радиуса действия – как это иногда в пропагандистских целях пытается делать советская сторона.

Не менее важна проблема мощных наземных ракет шахтного базирования. Сейчас СССР имеет тут большое преимущество. Быть может, переговоры об ограничении и сокращении этих самых разрушительных ракет могут стать легче, если США будут иметь ракеты MX (хотя бы потенциально, это бы было лучше всего)…

Мне кажется, в силу всего вышесказанного, что при переговорах о ядерном разоружении очень важно добиваться уничтожения мощных ракет шахтного базирования. Пока СССР является в этой области лидером, очень мало шансов, что он легко от этого откажется. Если для изменения положения надо затратить несколько миллиардов долларов на ракеты MX, может, придется Западу это сделать. Но при этом если советская сторона действительно, а не на словах пойдет на крупные контролируемые мероприятия сокращения наземных ракет (точней, на их уничтожение) – то и Запад должен уничтожить не только ракеты MX (или не строить их!), но осуществить и другие значительные акции разоружения. В целом, я убежден, что переговоры о ядерном разоружении имеют огромное, приоритетное значение. Их надо вести непрерывно – и в более светлые периоды международных отношений, но и в периоды обострений, – настойчиво, предусмотрительно, твердо и одновременно гибко, инициативно. Политические деятели при этом, конечно, не должны думать об использовании этих переговоров, как и всей ядерной проблемы в целом, для своего сиюминутного политического авторитета – а лишь в долгосрочных интересах страны и мира. Планирование переговоров должно входить важнейшей составной частью в общую ядерную стратегию, в этом пункте я вновь согласен с Вами!..

В заключение я еще раз подчеркиваю, насколько важно всеобщее понимание абсолютной недопустимости ядерной войны – коллективного самоубийства человечества. Ядерную войну невозможно выиграть. Необходимо планомерно – хотя и осторожно – стремиться к полному ядерному разоружению на основе стратегического равновесия обычных вооружений. Пока в мире существует ядерное оружие, необходимо такое стратегическое равновесие ядерных сил, при котором ни одна из сторон не может решиться на ограниченную или региональную ядерную войну. Подлинная безопасность возможна лишь на основе стабилизации международных отношений, отказа от политики экспансии, укрепления международного доверия, открытости и плюрализации социалистических обществ, соблюдения прав человека во всем мире, сближения – конвергенции – социалистической и капиталистической систем, общемировой согласованной работы по решению глобальных проблем.

2 февраля 1983 г.»

Сахаров:

«Я отдавал себе отчет в том, что моя точка зрения будет принята не всеми на Западе, в частности в тех кругах, в которых популярна идея “замораживания” ядерных вооружений. Я понимал также, что в СССР столь острое выступление будет использовано для новых нападок.

Моя статья была закончена 2 февраля 1983 г. Ее переправка оказалась очень сложным делом – сейчас не время об этом рассказывать».

Елена Боннэр (из эссе «Четыре даты»):

«И страх за меня. И “Люсенька, надо”, когда я весной 1983-го в третий раз ехала в Москву, чтобы переправить на Запад статью “Опасность термоядерной войны”. Дважды она по дороге пропадала».

БА:

Итак, Сахаров призвал Запад к развертыванию ядерных ракет, направленных на города нашей страны, и этот призыв был услышан, в 1983–1985 гг. «двойное решение» НАТО было реализовано. И как результат, Рональд Рейган, объявивший 8 марта 1983 г. СССР «империей зла», в мае 1988 г. оказался на Красной площади, а ранее, 8 декабря 1987 г., они с Михаилом Горбачевым подписали ДРСМД (Договор о ликвидации ракет средней и малой дальности), и (о, чудо!) эти ракеты действительно стали уничтожаться обеими сторонами. А заявленная Рейганом и поддержанная Сахаровым программа строительства американских МБР MX так и осталась на бумаге. Как написал Сахаров в цитированном выше письме Дреллу: «Это было бы лучше всего». Так и случилось, и он это предвидел!

Но ведь это снова «штопор Арцеулова»! Ранее в главе 17 в связи с «немыслимыми» заявлениями Сахарова на первой в его жизни пресс-конференции иностранным журналистам в Москве уже говорилось об аналогии его действий с подвигом русского летчика-испытателя Константина Арцеулова, который впервые в истории авиации нарочно свалил свой самолет в смертельный штопор и, следуя своему гениальному предвидению, вышел из штопора невредимым, создав тем самым методику, спасшую жизнь сотням летчиков. А Сахаров спасал человечество.

Сахаров многое предвидел и ясно видел этапы, шаги, ведущие к желаемой цели, – чтобы противники договорились, наконец. Как у детей: «Мирись, мирись и больше не дерись». ДРСМД вступил в силу 1 июня 1988 г. и фактически прекратил свое действие в августе 2019 г., что, конечно, очень опасно. Но это другая – новейшая история, увы, уже без Сахарова. А тогда, четверть века назад, на пути к заключению ДРСМД возникла еще одна непреодолимая преграда – американская программа «Звездных войн» (СОИ), преодолеть которую удалось благодаря Сахарову. Об этих событиях 1987 г. см. в главе 29.

Сахаров:

«В июне (1983 г.) статья была опубликована во влиятельном “солидном” американском журнале “Форин афферс”, затем последовали многочисленные перепечатки в США и других странах Запада. Я думаю, что статья была замечена мировой общественностью и, быть может, политическими деятелями. Я чувствую большое удовлетворение, сделав это дело, хотя у меня и были сомнения во время работы над статьей.

Вопрос слишком сложный и острый, чтобы быть уверенным в своей правоте до конца, но и молчать я не мог: это было бы еще хуже».

Хроника 1983 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

2 февраля. Завершает статью – открытое письмо американскому коллеге С. Дреллу «Опасность термоядерной войны». В мае Е. Боннэр передает статью на Запад.

15 февраля. Заканчивает восстановление текста своих «Воспоминаний», украденных в октябре 1982 г.

Выступает в защиту политзаключенной Т. Осиповой. Пишет предисловие к книге М. Хопкинса «Русская запрещенная пресса: Хроника текущих событий».

Хроника:

В начале года выходит третье издание книги Н. Н. Яковлева «ЦРУ против СССР» тиражом 200 тысяч экземпляров. В книгу добавлен раздел, посвященный А. Сахарову, Е. Боннэр, ряду правозащитников. Все представлены ничтожными, корыстолюбивыми, платными агентами иностранных разведок в провокационной игре «права человека», мечтающими уехать за рубеж.

19 апреля. Председатель КГБ СССР В. Чебриков (Председатель КГБ СССР с 17 декабря 1982 г. по 1 октября 1988 г.) направляет президенту АН СССР А. Александрову копию работы Сахарова «Опасность термоядерной войны» для использования «по своему усмотрению»

10 мая. В Москве у Е. Боннэр врачи констатируют инфаркт. Просит госпитализировать ее вместе с А. Сахаровым в больницу АН СССР и получает отказ.

20 мая. Е. Боннэр дает пресс-конференцию на улице.

Сахаров:

Июнь – июль. Отправляет телеграмму главе государства – председателю Президиума ВС СССР Ю. Андропову с призывом способствовать освобождению узников совести и прекращению практики повторных осуждений в местах заключения.

Выступает в защиту А. Смирнова, Т. Ходорович, Ю. Шихановича.

Хроника:

После публикации в июньском номере журнала “Foreign Affairs” (США) статьи А. Сахарова «Опасность термоядерной войны» газета «Известия» публикует 3 июля (2 июля статью опубликовала газета «Горьковская правда») ответную статью академиков А. Дородницына, А. Прохорова, Г. Скрябина, А. Тихонова «Когда теряют честь и совесть». Академики обвиняют Сахарова в подстрекательстве ядерного шантажа, «по существу… к войне против собственной страны».

В течение июня – июля почта доставила в квартиру Сахарова в Горьком 2418 возмущенных писем и телеграмм с осуждением «человеконенавистнической» позиции.

Июль. Журнал «Смена» (тираж 1 миллион 700 тысяч) публикует серию статей Н. Н. Яковлева о Сахарове и Боннэр – выжимки из книги «ЦРУ против СССР», где Сахаров – психически неуравновешенный человек, заложник сионистов, Боннэр – преступная авантюристка, «злой гений Сахарова».

Сахаров:

Сентябрь – декабрь. Пишет письмо участникам Сорбоннской конференции нобелевских лауреатов об ответственности ученых за создание прочного мира «на основе доверия, открытости общества, прекращения экспансии, плюрализации тоталитарного строя».

10 ноября. Посылает телеграмму главе государства Ю. Андропову с просьбой о разрешении поездки жены в Италию для лечения глаз.

Обращается к зарубежным коллегам-ученым и депутатам стортинга Норвегии за поддержкой своего обращения к главе советского государства о поездке Е. Боннэр за рубеж для лечения.

Хроника:

26 сентября. Е. Боннэр подает в суд Киевского района Москвы исковое заявление о защите чести и достоинства в связи с публикациями ответчика – Н. Н. Яковлева. Позже, в октябре, суд отказывает в рассмотрении дела.

12–14 октября. В столице Португалии Лиссабоне проходят Четвертые международные «Сахаровские слушания».

Октябрь. Журнал «Человек и закон» (тираж 8 миллионов 700 тысяч) в № 10 публикует новую статью Н. Н. Яковлева «ЦРУ против страны Советов». В разделе «Фирма Е. Боннэр энд чилдрен» Яковлев распространяет клевету на Боннэр (распутная девица, злобная мачеха, сионистский агент ЦРУ) и ее детей.

Травля в СМИ и в жизни

Сахаров:

«В июне 1983 г. в журнале “Форин афферс” было опубликовано мое открытое письмо доктору Сиднею Дреллу “Опасность термоядерной войны”.

20 июня американский журнал “Ньюсуик” опубликовал интервью своего корреспондента Р. Каллена с президентом АН Александровым… Александров высказался в конце интервью в том смысле, что я страдаю серьезным психическим расстройством. Люся написала прекрасное ответное письмо в связи с этим его “измышлением” – мне пришло в голову это слово из УК, тут оно вроде к месту…

В июле или августе утверждение о моем “психическом нездоровье” повторил Генеральный секретарь ЦК КПСС и глава государства Ю. В. Андропов. Это заявление он сделал во время беседы с группой американских сенаторов, которые приехали для “зондирования” возможности улучшения советско-американских отношений и задали вопрос о Сахарове. Возможно, что оба заявления (Александрова и Андропова) не были случайными, а отражают некую новую тенденцию в отношении меня…

3 июля в газете “Известия” появилась статья за подписью четырех академиков: А. А. Дородницына, А. М. Прохорова, Г. К. Скрябина и А. Н. Тихонова (запомните эти имена!), озаглавленная “Когда теряют честь и совесть”. Я предполагаю, что эта статья фактически написана кем-то из специалистов-международников АПН или КГБ, профессиональным журналистом и мастером пропагандистского манипулирования умами (типа Ю. Корнилова или Ю. Жукова – это пришедшие мне на ум возможные примеры). Академики же лишь подписали, что, конечно, не делает им чести. Читали ли они мою статью в “Форин аф-ферс” – малосущественно; думаю, что не читали.

Статья в “Известиях” – пример крайней журналистской недобросовестности. По существу, это провокация, цель которой – вызвать гнев людей против меня как врага мира и собственной страны, предателя, презирающего и ненавидящего народ. Характерно, что в “Известиях” не упомянуто название моей статьи “Опасность термоядерной войны”, – ведь это могло бы вызвать у людей сомнения, так ли я хочу термоядерной войны, гонки вооружений, такой ли я противник переговоров, как это изображается в “Известиях”. Слишком многие, видя подписи четырех академиков, не склонны подозревать их в умышленном обмане или в том, что они подписали написанное не ими, – но, увы, это действительно так.

Я получил за два месяца более 2300 писем и несколько десятков телеграмм с самым резким осуждением моей “человеконенавистнической” позиции; сегодня, 1 сентября (1983 г.), письма все еще продолжают поступать. При этом следует иметь в виду, что около половины писем – коллективные, так что общее число подписавших письма – несколько десятков тысяч человек.

(Добавление 24 октября 1983 г. Общее число писем составило 2418.) Вероятно, еще больше писем и телеграмм поступило в редакции газет и в адреса правительственных учреждений. При этом авторы писем составляют лишь малую долю общего числа обманутых (увы, не противившихся этому обману, слишком охотно на него пошедших).

Как это ни печально, следует признать, что на этот раз провокация оказалась более успешной, чем в предыдущие годы. При этом удар – подлый и жестокий! – пришелся – как и ранее! – не только по мне, но и в особенности по Люсе. Хотя Люся и не была явно названа в статье, подписанной четырьмя академиками (это было бы снижением их “высокого” уровня), но уже задолго до этого советская пропагандистская машина многими путями внедряла в податливые к этому умы представление о ней как о главной виновнице моего “падения”. Наряду с инсинуациями бульварного толка особую роль при этом играет подчеркивание Люсиной национальности – еврейской; конечно, армянская менее доходчива. Так что все было готово к тому, чтобы и мою статью в

“Форин афферс” приписать тому же тлетворному и коварному влиянию. (Мало кто задумывается, что все-таки я специалист по термоядерному оружию, а Люся – по микропедиатрии.)

* * *

В начале 1983 года вышло третье (дополненное и переработанное) издание книги Н. Н. Яковлева “ЦРУ против СССР”. В этом издании добавлен большой раздел, посвященный Люсе и мне. Очевидно, понадобилось (кому? – верней всего, КГБ). В иллюстрированном журнале “Смена”, рассчитанном на самого широкого читателя, появилась серия статей за подписью Яковлева, представляющих собой краткую, но весьма “сочную” выжимку из “диссидентских” разделов книги. Последняя из статей – “Путь вниз” – о Люсе и обо мне. Тираж книги – 200 тысяч экземпляров, тираж “Смены” – свыше 1 млн 700 тысяч, так что прочли эту сенсационную ложь миллионы читателей!

* * *

3 сентября, когда мы с Люсей собирались ехать куда-то на машине, к нам подошла женщина, скорее молодая, чем средних лет, с самыми резкими, истерическими нападками на меня и, в особенности, на Люсю, которая как еврейка меня подстрекает. На другой день Люся рано утром уезжала в Москву. Колесо оказалось спущенным – с корнем вырвана ниппельная трубка. Колесо я сменил на запасное – на поезд мы не опоздали. Люся грустно сказала:

– Посидим минутку в машине на дорогу. Это наш единственный дом.

Посадив ее на поезд, я вернулся в Щербинки. А Люсю ждало тяжелое, мучительное испытание. Как только поезд тронулся, пассажиры, ехавшие с ней в купе, начали кричать на Люсю, требуя немедленно высадить ее из поезда, так как она – предательница, поджигательница войны, сионистка, и они, честные советские люди, не могут ехать вместе с ней. К соседям по купе присоединились почти все остальные в вагоне – кто по доброй воле и охоте, начитавшись провокационных статей академиков и Яковлева, кто, вероятно, из страха остаться в стороне и попасть “на заметку”, кто просто по своей погромной склонности. Это действительно был настоящий погром, с истерическими выкриками, упреками, угрозами. Люся вначале односложно возражала, но, почувствовав, что это совершенно бесполезно и никто ее не слушает, замолчала. Уйти и так прекратить пытку криком в замкнутом пространстве вагона было некуда. В полученной мной фототелеграмме она написала:

“Это было очень страшно, и поэтому я была совершенно спокойна”.

Но чего стоило ей это спокойствие, к тому же после недавнего инфаркта! Мы предполагаем, что зачинщики погрома были гебисты, хотя утверждать с определенностью трудно. Если это так, то похоже, что ГБ просто в очередной раз убивало Люсю?

Наконец, после более чем часа криков и истерики, проводница сказала:

– Я не могу высадить пассажира с билетом, – и провела Люсю в служебное купе, где она наконец осталась одна.

Через некоторое время к Люсе заглянула средних лет женщина, русская, по виду учительница. Она поцеловала Люсю и сказала:

– Не обращайте на них внимания, они все такие погромщики.

Внутреннее напряжение, державшее Люсю, ослабло, и она заплакала. Увидев Люсино измученное лицо, заплакала и Бэла Коваль, наш друг, встречавшая Люсю на вокзале в Москве. На улице Чкалова Люсю уже ждал у дверей квартиры обычный милицейский пост. Обратная поездка в Горький и следующая в Москву прошли спокойно…

Добавление от 3 ноября 1983 г. Сегодня заместитель начальника почты (быть может, по поручению) принесла показать номер популярного журнала “Человек и закон” (в журнале печатаются очерки о судебных делах, детективные повести, даются юридические справки; тираж – 8 млн 700 тысяч!). В октябрьском номере напечатана новая статья Яковлева все на том же материале его книги. Статья называется “ЦРУ против Страны Советов”, а раздел о Люсе и обо мне – «Фирма “Е. Боннэр энд чилдрен”». Бросается в глаза, что все характеристики и эпитеты исходной статьи из “Смены” еще более обострены: Люся – уже не “распущенная”, а “распутная” девица, “сексуальная разбойница”; вдовцу Сахарову навязалась страшная женщина; я пишу под давлением чужой недоброй воли и т. д. Но важнее другое. Яковлев четко и недвусмысленно формулирует то, что раньше писалось “от третьего лица” (например, от имени неназванных “учеников физика” из “Русского голоса”) или не совсем явно. Цитирую (“Человек и закон”, 1983, № 10, стр. 105):

“В своих попытках подорвать советский строй изнутри ЦРУ широко прибегает к услугам международного сионизма. <…> Используется при этом не только агентурная сеть <…> и связанный с ними еврейский масонский (!) орган “Бнай Брит”, но и элементы, подверженные воздействию сионистской пропаганды. Одной из жертв сионистской агентуры ЦРУ стал академик А. Д. Сахаров”.

По контексту (буквально переписанному из прежних публикаций) очевидно, что, согласно Яковлеву (т. е. КГБ), сионистским агентом ЦРУ является Люся. Три месяца назад так определенно Яковлев еще не писал. Что-то сдвинулось за это время! (В той же статье он пишет о Синявском, не постеснявшись употребить выражение “безродный космополит” из эпохи погромных походов сталинских последних лет, – он не может этого не знать.)»

БА:

Через двадцать лет, в 2003 г., уже в новой России, в издательстве «ЭКСМО – Алгоритм» вышло переиздание книги Н. Н. Яковлева «ЦРУ против СССР», в которой «достается» не только Сахарову и Боннэр, но многим другим. Вот, например, что пишет автор об Александре Исаевиче Солженицыне: «Среди тысяч и тысяч авторов на службе ЦРУ вместе с изменником Родины американо-английским шпионом Пеньковским стоит рядом человек тех же моральных качеств – Солженицын. В 1957–1958 годах по Москве шнырял малоприметный человек, изъеденный злокачественной похотью прославиться. Он нащупывал, по собственным словам, контакты с теми, кто мог бы переправить на Запад и опубликовать пасквили на родную страну. Товар был самого скверного качества» (с. 207). О Сахарове: «Духовный отщепенец, провокатор Сахаров всеми своими подрывными действиями давно поставил себя в положение предателя своего народа и государства» (с. 317). И совсем грязно про Елену Боннэр.

Хвалебное предисловие к этому переизданию 2003 г. написал генерал Филипп Бобков, бывший начальник Пятого («по борьбе с идеологическими диверсиями») управления КГБ СССР (1969–1983 гг.), заместитель Председателя КГБ СССР (1983–1991 гг.), руководитель Аналитического управления холдинга АО «Группа “Мост”», принадлежавшего В. Гусинскому (1992–2001 гг.).

В сентябре 1983 г. АД и ЕГ решили подать на Яковлева в суд иск «О защите чести и достоинства». Были написаны и собраны все необходимые документы, друзья узнали адрес Н. Н. Яковлева, документы были поданы в Киевский районный суд г. Москвы – по месту жительства ответчика. В конце сентября дело неожиданно было принято к рассмотрению по распоряжению председателя суда.

Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):

«Председатель суда – крупное, усталое лицо, грузный, костюм на нем серый, много ношенный, на груди орденские планки. Встал из-за стола к шкафу, протез скрипит – без ноги, похоже, инвалид войны. Ну, посмотрим, что мне этот скажет. Взял бумаги и уселся так удобно – может, будет читать. Действительно, читает. Почти полчаса. Потом: “Значит так, Елена Георгиевна. Вы пройдите к судье снова, я распоряжусь, чтобы она приняла заявление”. Протянул руку. Я пожала и в состоянии некоего недоумения, так как ожидала опять отказа, пошла к судье…

Прошел октябрь. Шиханович в мой очередной приезд потребовал, чтобы я пошла к судье… Поднялись к Председателю суда…

Мы остались вдвоем, он достал из шкафа папку “ДЕЛО”, из которой торчал журнал “Смена”, положил к себе на стол и, прижав рукой, сказал: “Дело ваше к рассмотрению я принять не могу”.

– Почему? – Он пожал плечами и, как-то вобрав голову в плечи, сказал снова: “Не могу”.

– Тогда дайте письменный мотивированный отказ, ведь это положено, так написано в кодексе.

– Положено, но я не дам мотивированного отказа, не могу.

– Ну, а куда мне жаловаться, что нарушается закон?

– Жаловаться? Елена Георгиевна, вы женщина умная. Если вам не жаль сил и времени, то можете, конечно, жаловаться, но не советую.

Тогда я спросила:

– Скажите, а вам на высоком уровне приказали не принимать моего заявления в суд к рассмотрению?

Он посмотрел на меня вдруг другим, не мертвым, как было во все время разговора, а живым взглядом и сказал:

– На достаточно.

– Понятно, но ведь я пишу правду, а Яковлев врет, – разговор становился уже каким-то неофициальным.

– Я знаю, – ответил он. – Я кое-что проверял – вот не жили вы никогда в квартире Сахарова. И книжечку Всеволода Багрицкого прочел.

Мы оба замолчали. Потом я встала, чтобы уходить, и мне непроизвольно захотелось протянуть ему руку, когда он, скрипя протезом, вышел из-за стола, держа в руках мое “Дело”. Я протянула руку, он протянул мне “Дело”, потом понял мой жест, переложил его в другую руку и, пожимая мою, сказал:

– А хотите, я не буду вам возвращать ваше “Дело”, а положу к себе в сейф, у вас все равно, небось, есть копии. А у меня, может, и долежит. Может, снова начнут реабилитировать.

– Оставьте.

Мы пожали друг другу руки. Я вышла со странным смешанным чувством и уважения к этому человеку за то, что он мне, в общем, много сказал, и удивления, что он все понимает, и сожаления, что вот ведь может работать в этой системе. И сочувствия: “А что делать?”»

Из рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

5 марта 1983 г. Председатель КГБ СССР В. Чебриков информирует: «…в 1983 г. осуществлен комплекс предупредительно-профилактических, пропагандистских и оперативных мероприятий, позволивших несколько локализовать антисоветскую деятельность академика Сахарова А. Д., его жены Боннэр Е. Г. и ряда их единомышленников». Опубликованы статья советских ученых «Когда теряют честь и совесть», книга Н. Яковлева «ЦРУ против СССР» и отрывков из нее в журналах «Человек и закон» и «Смена».

Инфаркт Елены Боннэр и суд над Алексеем Смирновым. «Есть ли у власти план решения “проблемы Сахарова”?»

Сахаров:

«Я должен теперь рассказать о событиях последнего времени, произошедших после 15 февраля 1983 года: о болезни Люси, о новой волне клеветы против нее и меня, о нашем положении.

25 апреля у Люси произошел инфаркт. Это был уже, по-видимому, второй инфаркт – первый не был диагностирован на кардиограмме в поликлинике АН. Именно сразу после него был обыск в поезде, а потом ей пришлось идти с тяжелыми сумками по станционным путям и лестнице, она тогда потеряла сознание. Может, убить ее – и была главная цель обыска?

Инфаркт 25 апреля был обширным, тяжелым, а в последующие недели дважды произошли новые ухудшения, сопровождающиеся расширением пораженной зоны».

Елена Боннэр (из книги «Постскриптум» [28]):

«В Москве все было так плохо – седьмого апреля арестовали Сережу Ходоровича[112], ожидался какой-то дурацкий суд у Верочки Лашковой[113], было непонятно: за что? И как могут (дурацкий вопрос) ее выгонять из Москвы? А в Горьком вовсю шла весна. Я люблю весну, и Андрей тоже. И хоть все плохо, а душа как-то незаметно начинала отходить, оттаивать. Для нас было радостно, что дни длиннее и можно где-то на обочине дороги погулять. Тогда еще можно было ездить в Зеленый город (район Горького), где есть лес, расположено несколько санаториев, детских лагерей и дач. Можно было слушать радио. Теперь этот район для нас тоже стал запретным.

25 апреля утром, после завтрака, я убирала что-то в комнате, где мы спим. Андрей был у себя, работал. Вдруг меня как проткнули чем-то острым насквозь, так что я ничего сказать, двинуться, закричать не могла. Остановилась на вдохе и так стою, потом медленно, почти ползком, по кровати добралась до Андреевой половины – и дотянулась до его нитроглицерина, своего у меня тогда еще не было. Через некоторое время боль чуть-чуть отпустила, и я смогла позвать Андрея, смогла лечь; начался бесконечный нитроглицерин, мази, валидол, анальгин, но-шпа, папаверин, несколько раз инъекции атропина, один раз с промедолом, были рвота, слабость необычайная, давление низкое. Все себе сама делала – и больная, и врач. Испуганный Андрей помчался как угорелый в аптеку. Я все как проваливалась в небытие. На третий день небольшая температура – держалась два дня. Я уже поняла, что это инфаркт. Но, и поняв, подсознанием стремилась это опровергнуть. Первую неделю вставала только до ванной-уборной. Вторую – стала выползать и дальше и вообще понемногу начала приходить в себя.

Шло это все волнами – то лучше чуть, то совсем пропадаю, а тут пришла телеграмма, что начинается суд над Алешей Смирновым, и 10 мая я поехала в Москву. Встречал Ших. Идти до такси было трудно, но добрались. Вечером у меня были Маша Подъяпольская[114], Лена Костерина[115]и Любаня (мать и жена Алеши), сказали, что суд завтра в 10 утра в Люблино. Я мысленно представила себе лестницу на мост над путями – через него надо перейти, чтобы добраться до здания суда, там уже судили стольких: Буковский, Краснов-Левитин, Твердохлебов, Орлов, Таня Великанова, Таня Осипова и другие. И мне стало плохо – плохо реально, по-настоящему: закружилась голова, схватило сердце, посинели ногти. Маша спросила: “Что с тобой?” – “Плохо”. И потом: “Вы простите, я к суду не пойду. Пусть днем ко мне после перерыва кто-то приедет и расскажет. А я все расскажу коррам. И вечером тоже сделайте так”. Мне было очень неудобно перед Леной – у нее сын завтра предстанет перед судом, а я… Но я чувствовала, что иначе не выдержу».

Сахаров:

«В промежутке между 10 и 14 мая проходил суд над Алексеем Смирновым. Люся была занята этим. Алексей Смирнов – внук известного журналиста Костерина, проведшего много лет в заключении, реабилитированного и восстановленного в партии в 50-х годах, умершего в 60-х годах. Это на его похоронах П. Г. Григоренко произнес речь, вошедшую в нравственную и общественную историю страны. Тетя Смирнова – автор не менее известного “Дневника Нины Костериной”[116]».

Елена Боннэр:

«Суд продолжался два дня. Приговор – 6 лет лагеря и 4 года ссылки. 10 лет – десять. Какой Алешка молодец. Как он смог выдержать и битье, и давление следователя, и как безумно жаль его, Лену, Любу».

БА:

В академической поликлинике у Елены Георгиевны диагностировали обширный инфаркт, потребовали госпитализации. Она согласилась при условии, что вместе с ней в московскую больницу положат и ее мужа. Ей отказали, именно тогда ученый секретарь АН СССР академик Скрябин произнес свою бессмертную фразу: «Мы не дадим вам шантажировать нас своим инфарктом». 20 мая Елена Боннэр провела пресс-конференцию для иностранных журналистов.

Елена Боннэр:

«20 мая, в час, назначенный для пресс-конференции, я услышала на лестнице какую-то возню. Открыв дверь, я увидела милиционеров, заталкивающих корров в лифт. Тогда я вышла на улицу. Стоя у окна книжного магазина и держа в руке нитроглицерин, с которым теперь уже не расставалась ни на секунду, я рассказала коррам о нашем положении».

Сахаров:

«Есть ли у власти (конкретно – у КГБ) какой-либо общий, “генеральный” план решения “проблемы Сахарова”? Мы, вероятно, никогда не узнаем, существует ли такой план в записанном на бумаге виде, но многие действия в отношении меня и Люси за последние годы выявляют некие тенденции, носящие весьма зловещий характер. Время покажет, ошибаемся ли мы с Люсей в их оценке.

Прошло более полугода после инфаркта в апреле. Все это время Люсино состояние не нормализовалось: продолжались боли, не исчезла необходимость наряду с пролонгированными средствами усиленно применять нитроглицерин. Временами происходили ухудшения. Последнее, самое серьезное и длительное, произошло 16 октября. 17 октября Люся попросила меня не отлучаться из дома. В середине дня она сказала:

– По-видимому, нам надо поговорить.

Я присел на край кровати. Люся говорила о детях и внуках, о радости, которую они ей дали; дети принесли ей удовлетворение и счастье в жизни. Говорила о маме, обо мне. Она сказала, что не упрекает меня за последнее главное выступление (письмо Дреллу), – оно было необходимо. Но я должен отдавать себе отчет в том, чего оно ей стоило, не скрывая от себя правды. Потом она говорила о том давлении, которое мне предстоит в будущем…

Я ответил ей:

– Я никогда не предам тебя, себя самого, детей.

Люся:

– Да, это я знаю.

(Добавление. 17 ноября 1983 года арестован Юра Шиханович. Люся сообщила мне об этом в телеграмме. Ему предъявлено обвинение по 70-й статье – угрожает до 7 лет заключения и 5 лет ссылки. Это самый жестокий удар, нанесенный репрессивными органами по близким нам людям за последние годы.)»

Глава 27. Ссылка-4. 1984–1985

Задержание Елены Боннэр в горьковском аэропорту, неизбежность голодовки («Они хотят сделать меня живым трупом»), письмо Александрову. Между голодовками: «Сахаров прекратил голодовку, остальное население города продолжает голодать»

Задержание Елены Боннэр в горьковском аэропорту, неизбежность голодовки («Они хотят сделать меня живым трупом»), письмо Александрову

БА:

9 февраля 1984 г. в результате тяжелой болезни почек скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю. В. Андропов, его пост занял К. Ю. Черненко, в свою очередь ушедший из жизни 10 марта 1985 г. После него Генсеком стал М. С. Горбачев, объявивший на Пленуме ЦК КПСС 25 апреля 1985 г. «перестройку и ускорение». Но колесо истории крутится медленно. В 1984–1986 гг. Сахаров оставался в ссылке, причем, в отличие от предыдущих четырех лет ссылки, теперь это была полная изоляция от внешнего мира. За эти три года произошло немало и тяжелых, и удивительных событий.

Инфаркт, случившийся у Елены Георгиевны 25 апреля 1983 г., оставался главной неразрешимой проблемой. Столь же неразрешимой, как в 1974–1975 гг. проблема лечения «глазных» последствий фронтовой контузии или проблема выезда Лизы Алексеевой в 1978–1981 гг. Выход был уже апробирован – голодовка. А значит, принудительная госпитализация и множество неизвестностей.

Хроника 1984 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

Сахаров:

Январь – март. Борется за возможность поездки своей жены Е. Боннэр за рубеж для лечения и встречи с детьми и матерью.

14 января. Обращается «К друзьям во всем мире», сообщает о намерении провести голодовку.

Обращается за поддержкой к участникам Конференции в Стокгольме, к приезжавшим в Горький физикам ФИАНа, к председателю Президиума ВС СССР К. Черненко.

30 марта. Сахаров вызван в ОВИР Горьковской области; 2 мая обещан ответ на его заявление о поездке жены за рубеж для лечения.

Документы Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

13 апреля. Председатель КГБ СССР В. Чебриков информирует: «Боннэр подталкивает (Сахарова) к провокационным заявлениям с требованием разрешить ей поездку за границу на лечение… вовлекает в эту кампанию зарубежных государственных и политических деятелей, видных ученых… спекулируя на здоровье Сахарова…»

26 апреля. Министр иностранных дел СССР А. Громыко, председатель КГБ СССР В. Чебриков и Генеральный прокурор СССР А. Рекун-ков информируют: «…противником разработан комплекс специальных мероприятий по выезду Боннэр… на Запад…»

Информаторы предлагают: не допустить выезд Боннэр в Москву «путем возбуждения Горьковской областной прокуратурой уголовного дела по признакам преступления, предусмотренного статьей 190^1 УК РСФСР, и, не прибегая к аресту, избрать в качестве меры пресечения… подписку и невыезде из г. Горького».

28 апреля. Заседание Политбюро ЦК КПСС.

По вопросу «Об антиобщественной деятельности Боннэр и Сахарова и мерах по ее пресечению» Политбюро дает согласие с предложениями А. Громыко, В. Чебрикова и А. Рекункова о возбуждении против Боннэр уголовного дела.

29 апреля. Прокуратура Горьковской области возбудила против Е. Боннэр уголовное дело по статье 190^1 УК РСФСР.

Сахаров:

2 мая. Провожает Е. Г. Боннэр в аэропорт. Боннэр задержана на аэродроме перед посадкой на самолет «Горький – Москва». Ей предъявлено обвинение по статье 190^1 УК РСФСР, постановление об обыске, взята подписка о невыезде. В помещении аэропорта проходят обыск и первый допрос.

Сахаров начинает голодовку с требованием разрешения выезда жены Е. Боннэр за границу для лечения.

7 мая. Сопровождает Е. Боннэр на допрос в прокуратуру к Г. П. Колесникову – старшему помощнику прокурора Горьковской области по надзору за следствием в органах КГБ.

Из здания прокуратуры насильственно госпитализирован в областную больницу имени Семашко. Елене Боннэр запрещено близко подходить к больнице.

11–27 мая. Принудительное кормление: 11–15 мая – внутривенное вливание питательной смеси (при первом вливании теряет сознание, переносит спазм мозговых сосудов или инсульт); 16–24 мая – кормление через зонд, вводимый в ноздрю; 25–27 мая – через рот при туго зажатом носе.

27 мая. Не выдерживает и прекращает голодовку.

Документы Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

20 мая. В. Чебриков информирует об активизации антисоветской кампании на Западе: «…в отношении (Сахарова) применяется с помощью зонда принудительное питание без введения наркотических или седативных препаратов… Состояние здоровья Боннэр… также не вызывает каких-то опасений… По каналам КГБ до сведения Сахарова и Боннэр доводится соответствующая информация».

Хроника:

Июнь – август. Сахаров насильственно содержится в больнице. В отношении Е. Боннэр идет следственное разбирательство.

5 июня. Заведующий отделом внешнеполитической пропаганды ЦК КПСС Л. Замятин информирует: «…по каналам ТАСС на все страны мира распространен комментарий, опровергающий распространившиеся слухи по поводу смерти Сахарова».

9–10 августа. В здании областного суда г. Горький проходит суд над Е. Боннэр под председательством Воробьева – заместителя председателя областного суда, обвинитель – А. З. Перелыгин, заместитель прокурора Горьковской области. Е. Боннэр не признает себя виновной; осуждена на пять лет ссылки в г. Горьком.

9 августа. В. Чебриков информирует о мерах по разоблачению провокационной кампании на Западе с использованием имени Сахарова: «…КГБ СССР на основе негласных съемок подготовлен телематериал о позитивных сторонах жизни Сахарова и Боннэр в Горьком, который намечаем по каналам КГБ продвинуть на Запад».

Сентябрь – ноябрь.

7 сентября. В Горьком выездная сессия Верховного суда РСФСР рассматривает в кассационном порядке уголовное дело по обвинению Боннэр Е. Г по статье 190^1 УК РСФСР. Приговор Горьковского областного суда оставлен в силе.

Сахаров, находясь в больнице, решается возобновить голодовку.

8 сентября. Срочно выписан из больницы после четырехмесячной изоляции.

12 сентября. Заместитель председателя КГБ СССР Г. Цинев информирует: «…Боннэр остается на явно враждебных позициях. Она по-прежнему… продолжает изыскивать возможности для нелегальной передачи на Запад клеветнической информации, пытается связываться с единомышленниками…»

Сахаров:

15 октября. Заканчивает письмо президенту АН СССР А. П. Александрову и членам Президиума АН СССР об условиях содержания в больнице, методах принудительного кормления, о приговоре жены. Повторяет просьбу способствовать выезду жене за рубеж для лечения. Просит рассматривать письмо как заявление о выходе из АН СССР, если до 1 марта 1985 г. эти ходатайства не приведут к решению проблемы.

БА:

Итак, 2 мая Елену Боннэр не выпустили из Горького в Москву, в тот же день Сахаров начал голодовку. Мы в Москве узнали об этих событиях благодаря героическому поступку правозащитника Ирины Кристи, которая, ничего никому не сказав, 6 мая съездила в Горький и которой волею случая удалось повидаться с АД и ЕГ.

Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):

«6-го Андрей чувствовал себя еще вполне прилично, хотя это был уже четвертый день голодовки. Я решила сажать цветы. Андрюша начал вскапывать клумбу перед балконом, а я на балконе возилась с землей в ящиках. Это было часов около 12-ти, может, начало первого, когда к Андрею довольно близко подошла Ирина Кристи.

Она была одета в бежевый плащ, у нее в руках была сумка, а в сумке букетик цветов. Андрей – как всегда с ним бывает, если он не подготовлен, – не узнал ее. Я ее узнала сразу. И сразу начала говорить, что меня задержали на аэродроме, что против меня начато следствие и что Андрей голодает со 2-го числа. Я ей сказала, что следствие начато по 190-й статье, но одновременно меня пугают 70-й или даже 64-й. (А 70-я выплыла на допросах, потому что Колесников все говорил, что это не 190-я, это гораздо больше, это 70-я, 64-й он не называл ни разу – о 64-й говорил начальник КГБ.)

Все это я объяснить Ире не успела: набежали гебешники и Иру утащили, буквально уволокли в соседний дом, в помещение, которое они называют “опорным пунктом охраны порядка”. Когда ее оттуда вывели, мы не видели, хотя ждали у окна по очереди почти весь день. Я все жалела, что мы не успели взять у нее цветочки».

БА:

Иру Кристи, как положено, доставили самолетом обратно в Москву за государственный счет. В Москве она дала пресс-конференцию иностранным журналистам. Так стало известно о возбуждении уголовного дела против Е. Г. Боннэр и о голодовке Сахарова. После этого Иру несколько месяцев держали под домашним арестом (почти домашним: на работу в сопровождении милиционера, на прогулку с ребенком – тоже втроем). В таком же положении был Леонид Литинский: его все лето 1984 г. не выпускали из Троицка под Москвой, где он живет и работает. Но его «охраняла» не милиция, а люди в штатском. За Марией Гавриловной Петренко-Подъяпольской постоянно следовала, не скрываясь, «толпа» мужиков (бывало, более десяти). Вероятно, и за мной была слежка, но не так явно; я их не видел.

Но вот почему Ире Кристи не помешали дать интервью иностранным журналистам – это вопрос для будущих историков. Было тогда множество таких странных признаков, проявлений, как будто в стране две власти с четко разделенными сферами влияния, которые то ли конфликтуют друг с другом, то ли ведут общую игру, простым смертным непонятную. Ясно одно: разобраться в том, что же там в Кремле «под ковром» происходит, невозможно, а как начинаешь про это думать, так сразу голова начинает болеть. И я всегда вспоминаю слова Сахарова, сказанные мне в сентябре 1973 г. в ответ на эти вопросы: «Мы не должны об этом думать. Наше дело настаивать на своих принципах – открытости, демократизации, соблюдении прав человека. И результаты, возможно, последуют». Так что будем стараться говорить о фактах, а догадки и предположения оставим любителям гаданий на кофейной гуще.

А факт состоит в том, что поездка Иры Кристи – это последний всплеск живой достоверной информации из Горького. Таким образом, 6 мая 1984 г. – день образования «черной дыры». Целая армия «сотрудников» выполняла одну задачу: не допустить утечки информации от Сахарова и Боннэр из города Горького во внешнее пространство; в те четыре месяца, что Сахаров находился в больнице, не допускались также их контакты между собой.

7 мая Сахарова забрали в больницу, где началось принудительное кормление, в результате чего он перенес угрожающие жизни микроинсульт либо спазм сосудов, – он описывает эти мучения в письме президенту АН СССР, цитаты из которого приводятся ниже.

В мае вдруг все западные радиостанции передают о звонке Елены Боннэр знакомой в Италию. Разговор был прерван, но якобы Елена Георгиевна успела произнести слова: «Диссидента с нами больше нет». (Приехав в Москву через полтора года, она сказала, что никому, конечно, не звонила и звонить не могла. Может быть, КГБ воспользовался куском фразы из своего необъятного архива магнитозаписей подслушанных разговоров.)

Тогда же включаю радио и слышу, как диктор Би-би-си ясным неза-глушаемым голосом говорит: «По сообщениям западных корреспондентов из Москвы, вчера в горьковской областной больнице скончался лауреат Нобелевской премии мира академик Андрей Дмитриевич Сахаров».

Радиосообщение о смерти академика Сахарова я услышал далеко от Москвы, в Вологодской области, куда мы с семьей ездили на неделю. Никому я об услышанном не сказал и целые сутки жил под гнетом этой информации, до того момента как поймал интервью Тани Семеновой-Янкелевич. Она говорила, что это сообщение скорее всего «утка», пробный шар, пущенный КГБ. Но сам факт его появления означает, что состояние Сахарова действительно критическое. Я ей поверил, и она оказалась права.

В конце июня в Москву с государственным визитом прибывает президент Франции Ф. Миттеран и на официальном приеме поднимает тост за Сахарова.

А 10 июля прозвучало страшное сообщение. Радиостанции передавали: «Из врачебных кругов в Москве стало известно, что к Сахарову применяют психотропные средства и гипноз. Что к нему в обстановке особой секретности, специальным самолетом привозили из Москвы специалиста по гипнозу ведущего сотрудника московского Института усовершенствования врачей профессора Рожнова[117]. Цель визитов – попытка воздействия с тем, чтобы Сахаров прекратил голодовку». Эта информация – наша с Марией Гавриловной Петренко-Подъяпольской «работа», узнали мы обо всем этом от разных московских знакомых врачей, и, к великому сожалению, информация эта не была «уткой». В конце 1991 г. Елена Георгиевна нашла в почтовом ящике большой конверт без обратного адреса и без фамилии отправителя – в конверте 38 страниц воспоминаний врача горьковской больницы имени Семашко Ларисы Леонидовны (Мариничевой – фамилия есть на сайте больницы имени Семашко), участвовавшей в принудительном кормлении Сахарова; она пишет и про визиты Рожнова, и про препараты, «отключающие сознание», и т. п. ([3], т. III, с. 113–119).

27 мая Сахаров прекратил голодовку, не выдержав пытки принудительного кормления. Но из больницы его выписали только 8 сентября 1984 г. Елена Георгиевна рассказывала, что после выхода А. Д. из больницы сильнейший тремор сохранялся еще около месяца. Она говорила, что никогда не видела его в таком состоянии: он не подходил к письменному столу, не интересовался свежими препринтами, не мог работать. А потом, по-видимому, произошло очищение организма от больничной химии, и физики, приехавшие 12 ноября, нашли его в хорошей форме.

Елена Боннэр (из книги «Постскриптум» [28]):

«Когда Андрюша вернулся домой, у него состояние было довольно странное. С одной стороны, он очень радовался, что мы вместе: мы буквально ни на минуту не расставались, ходили друг за другом даже в ванную. А с другой – он почти с первого дня начал грызть себя за то, что не выдержал голодовки и что второй раз, когда он пригрозил начать голодовку, 7 сентября, его сразу выписали и он отказался продолжать голодовку, не в силах не видеть меня еще Бог знает сколько времени. В общем, настроение у него было сложное, скорее нерадостное. А когда я ему говорила, что надо учиться проигрывать, он говорил: “Я не хочу этому учиться, я должен учиться достойно умирать”. Он все время повторял: “Как ты не понимаешь, я голодаю не только за твою поездку и не столько за твою поездку, сколько за свое окно в мир. Они хотят сделать меня живым трупом. Ты сохраняла меня живым, давая связь с миром. Они хотят это пресечь”».

Сахарова Мария Ивановна (двоюродная сестра А. Д. Сахарова, гидробиолог, в книге [19], с. 442):

«Приходилось слышать разговоры, что она его “вовлекала” в протестное движение. Но это полная ерунда; во-первых, его первая брошюра написана была до их встречи, и, во-вторых, и это самое важное, ведь он был самостоятельно мыслящий человек… Какое могло быть “вовлечение”? Да и правозащитная его деятельность началась раньше. Они и встретились-то уже во время какого-то суда над диссидентами…

В чем-то другом, конечно, Елена Георгиевна влияла, не могут люди, живущие рядом, не влиять друг на друга… Любовь между ними была настоящая. Он ее сильно любил, была и крепкая дружба. Можно было только порадоваться за него…

– Как Вы отнеслись к голодовкам Андрея Дмитриевича за то, чтобы Елену Георгиевну выпустили лечиться на Запад?

Ей было необходимо сделать две операции: глазная и главная – на сердце, которую надо было делать в Америке. Дети ЕГ уже были в Америке… Я думаю, Андрей боялся, что здесь ее просто “зарежут”. И, конечно, для него было невозможно ее потерять, он руководствовался этим… Это было его решение, мы относились к этому с уважением, но и со страхом, и с тревогой…»

Сахаров (из письма Президенту Академии наук А. П. Александрову, октябрь 1984 г., [2], т. 2, с. 524–533):

«Глубокоуважаемый Анатолий Петрович!

Я обращаюсь к Вам в самый трагический момент своей жизни. Я прошу Вас поддержать просьбу о поездке моей жены Елены Георгиевны Боннэр за рубеж для встречи с матерью, детьми и внуками и для лечения болезни глаз и сердца. Ниже постараюсь объяснить, почему поездка жены стала для нас абсолютно необходимой. Беспрецедентный характер нашего положения, созданная вокруг меня и вокруг моей жены обстановка изоляции, лжи и клеветы вынуждают писать подробно; письмо получилось длинным, прошу извинить меня за это. <…>

С 11 мая по 27 мая я подвергался мучительному и унизительному принудительному кормлению… Способы принудительного кормления менялись – отыскивался самый трудный для меня способ, чтобы заставить меня отступить. 11–15 мая применялось внутривенное вливание питательной смеси. Меня валили на кровать и привязывали руки и ноги. В момент введения в вену иглы санитары прижимали мои плечи. 11 мая (в первый день) кто-то из работников больницы сел мне на ноги. 11 мая до введения питательной смеси мне ввели в вену какое-то вещество малым шприцем. Я потерял сознание (с непроизвольным мочеиспусканием). Когда я пришел в себя, санитары уже отошли от кровати к стене. Их фигуры показались мне страшно искаженными, изломанными (как на экране телевизора при сильных помехах). Как я узнал потом, эта зрительная иллюзия характерна для спазма мозговых сосудов или инсульта…

25–27 мая применялся наиболее мучительный и унизительный, варварский способ. Меня опять валили на спину на кровать, без подушки, привязывали руки и ноги. На нос надевали тугой зажим, так что дышать я мог только через рот. Когда же я открывал рот, чтобы вдохнуть воздух, в рот вливалась ложка питательной смеси или бульона с протертым рисом. Иногда рот открывался принудительно, рычагом, вставленным между деснами. Чтобы я не мог выплюнуть питательную смесь, рот мне зажимали, пока я ее не проглочу. Все же мне часто удавалось выплюнуть смесь, но это только затягивало пытку. Особая тяжесть этого способа кормления заключалась в том, что я все время находился в состоянии удушья, нехватки воздуха… 27 мая я попросил снять зажим, обещав глотать добровольно. К сожалению, это означало конец голодовки (чего я тогда не понимал). Я предполагал потом, через некоторое время (в июле или в августе), возобновить голодовку, но все время откладывал. Мне оказалось психологически трудным вновь обречь себя на длительную – бессрочную – пытку удушья. Гораздо легче продолжать борьбу, чем возобновлять.

В июне я обратил внимание на сильное дрожание рук. Невропатолог сказал мне, что это – болезнь Паркинсона… В беседе со мной главный врач О. А. Обухов сказал: “Умереть мы вам не дадим. Я опять назначу женскую бригаду для кормления с зажимом, у нас есть кое-что еще. Но вы станете беспомощным инвалидом…” Обухов дал понять, что такой исход вполне устраивает КГБ, который даже ни в чем нельзя будет обвинить (болезнь Паркинсона привить нельзя)».

Между голодовками: «Сахаров прекратил голодовку, остальное население города продолжает голодать»

БА:

Следующую, почти полугодовую, голодовку Сахаров начал 16 апреля 1985 г. Несколько месяцев между голодовками прошли под знаком, увы, безуспешных попыток как-то довести до мировой общественности текст письма Сахарова Александрову с описанием мучений (см. выше), которым подвергался АДС в больнице Семашко г. Горького в мае 1984 г.

Придя в себя после больницы, АДС дал телеграмму в ФИАН, что готов принять физиков. Ефим Самойлович Фрадкин и Борис Михайлович Болотовский привезли с собой массу продуктов, включая и передачу от друга Сахарова и Боннэр художника Бориса Георгиевича Биргера. Сумок с продуктами было так много, что заместитель заведующего Теоротделом Игорь Михайлович Дремин договорился в горьковском Институте химии, чтобы на вокзале Фрадкина и Болотовского встретил микроавтобус. Приехали они на проспект Гагарина очень рано и, чтобы не будить хозяев, оставили весь груз около милиционера у дверей и пошли погулять по городу Горькому.

Борис Болотовский (сотрудник Отдела теоретической физики ФИАН, о визите к Сахарову 12 ноября 1984 г. вместе с Е. С. Фрадкиным, из статьи «Один день в городе Горьком» в книге [5]):

«Щербинка – район массовой застройки на краю Горького. Вдоль проспекта Гагарина стоят кирпичные типовые дома, похожие друг на друга. Около часа мы бродили по микрорайону, заглядывая по дороге в попавшиеся продовольственные магазины. То, что мы увидели, нас не обрадовало. Сыра не было, сливочного масла не было, мяса не было. Вспомнился анекдот, который я слышал незадолго перед тем: “Как сообщают из Горького, академик Сахаров прекратил голодовку. Остальное население города продолжает голодать”.

К девяти часам утра мы вернулись к дому, где жили Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна. Позвонили в дверь. Нам открыл Андрей Дмитриевич, и сразу же из кухни в переднюю вышла Елена Георгиевна. Нас ждали.

Мы перетащили все, что привезли, из коридорчика в квартиру, сложили в передней, и Елена Георгиевна тут же отправила нас мыть руки к завтраку.

Уже с первых минут я увидел, к своей великой радости, что Андрей Дмитриевич остался самим собой – неторопливым, серьезным, добрым, внимательным. Он и внешне мало изменился. Я еще не знал, сколько ему пришлось перенести за время голодовки, но, очевидно, сыграло свою роль то обстоятельство, что я еще в Москве наслушался всяких ужасов и ожидал, что тюремщики если не согнули Андрея Дмитриевича, то сломали его. И я увидел: не согнули и не сломали. И был этому рад. И не сообразил тогда, что для немолодого и не очень крепкого здоровьем человека такие испытания не могли пройти бесследно.

Но если я не заметил больших перемен в Андрее Дмитриевиче, то изменения в облике Елены Георгиевны сразу бросались в глаза. Она страшно исхудала, и казалось, что она стала меньше ростом…

Среди первых впечатлений было еще одно, и о нем необходимо сказать. В квартире царила атмосфера несомненного счастья, не шумного, скорее спокойного, тихого счастья. Не знаю, как еще назвать то, что сразу можно было почувствовать. Трудно в это поверить, особенно если вспомнить, какое было тяжелое лето и для него, и для нее. Но я видел, как они разговаривают друг с другом, как они разговаривают с нами, и было ясно, что в этой охраняемой квартире, где каждое слово подслушивалось и записывалось на магнитофонную ленту, где, наверное, каждый угол просматривался, куда никого не допускали за малым исключением, – в этой квартире жили два счастливых человека. Они опять были вместе после нескольких месяцев насильственной разлуки…

Мы сели завтракать. За завтраком Андрей Дмитриевич заговорил пpежде всего об Афганистане – об афганской войне… С афганской войны разговор переключился на проблемы разоружения. Эти вопросы всегда были интересны Андрею Дмитриевичу, и он был великий знаток многих сторон этой проблемы. Гонка обычных и ядерных вооружений, ракетное оружие, противоракетная оборона, баланс разных видов оружия у великих держав – он все это знал в цифрах… Я спросил у Андрея Дмитриевича, насколько, по его мнению, реально достижение договоренности по вопросам разоружения. Он сказал, что, пока Советский Союз не является демократической страной, пока остается закрытым обществом, нельзя рассчитывать, что такое соглашение может быть заключено, а если оно все-таки будет заключено, то нельзя рассчитывать, что мы будем его соблюдать.

Я его спросил:

– Вы думаете, что мы хотим войны?

Он ответил, как всегда очень четко:

– Мы не хотим войны, но мы хотим давить своей силой.

Тут я спохватился, что не удержался и начал обсуждать вопросы, которые обсуждать не следовало. Я тогда сказал:

– Андрей Дмитриевич, мы имеем возможность доставлять вам научную информацию и по мере сил помогать в бытовых делах. Но если мы будем обсуждать не связанные с этим вопросы, то я боюсь, что мы лишимся этой возможности.

Эти слова были рассчитаны на тех, кто прослушивал нашу беседу. Я хотел, чтобы они это услышали. Андрей Дмитриевич ничего на это не сказал, немного помолчал и продолжил разговор так, как будто я ничего не говорил. Больше мы его не перебивали – ни я, ни Ефим. И он говорил все, что думал, все, что хотел сказать. Он был более свободен, чем мы, его гости, потому что свобода – это внутреннее состояние, а не внешние признаки. Он был более свободен, чем его гонители и тюремщики…

Из-за разговоров завтрак затянулся, мы встали из-за стола уже в одиннадцатом часу. Поблагодарили хозяйку и пошли в большую комнату, где Андрей Дмитриевич сел за круглый стол, мы сели напротив, и начались научные обсуждения.

Андрей Дмитриевич с жадностью и величайшим интересом выслушивал всю ту информацию, которую привез Ефим. Разговор шел о наиболее существенных работах в тех областях, которые были интересны Андрею Дмитриевичу. Андрей Дмитриевич задавал много вопросов, комментировал, спорил. Потом Е. Фрадкин стал рассказывать о своих работах. Андрей Дмитриевич и тут не был пассивным слушателем. Стараясь уяснить постановку задачи, он засыпал Ефима вопросами. Разъяснения Ефима его не удовлетворяли. Ефим несколько раз хотел перейти от слов к формулам, вынимал ручку, придвигал к себе чистый лист бумаги. Он надеялся, что формулы будут для Андрея Дмитриевича убедительнее слов. Но Сахаров каждый раз говорил:

– Погодите, Фима!

И задавал новые вопросы, высказывал новые возражения. Наконец Ефим взмолился:

– Андрей Дмитриевич, давайте я вам формулу напишу, тогда все станет ясно.

– Нет, Фима, – возразил Андрей Дмитриевич, – вы мне на словах растолкуйте постановку задачи. Может быть, я после этого на ваши формулы и смотреть не захочу.

Андрей Дмитриевич и Ефим в конце концов все выяснили “на словах”, пришли к согласию, и Ефим стал выписывать формулы – всего несколько строчек, потому что Андрею Дмитриевичу все было ясно и без формул. Ефим писал и говорил, а Андрей Дмитриевич слушал и молчал.

Потом Ефим стал рассказывать о другой работе, и спор возобновился. Точнее говоря, это был не спор, а дискуссия, обсуждение. Ефим с великим вниманием выслушивал все замечания Андрея Дмитриевича, и было видно, что эти замечания для Ефима столь же важны, сколь для Андрея Дмитриевича было важно узнать новости, хотя бы на короткое время пообщаться со знатоком.

Несколько часов продолжалась беседа, а Андрей Дмитриевич был все так же ненасытен. Ефим устал, или сделал вид, что устал, и обсуждения были прерваны на короткое время…

За обедом Елена Георгиевна рассказала о некоторых подробностях их жизни в Горьком. Жили они в полной изоляции, в квартиру разрешалось входить только работницам почты для доставки писем. Елена Георгиевна похвалила их, сказав:

– Хорошие женщины, симпатичные. К Новому году я им подарки подарю. Я ту ветчину в банке, которую Боря Биргер прислал, разделю, часть себе оставлю, а остальное – им.

Больше никто в квартиру Сахаровых не допускался.

– А когда мы едем в машине по городу, иногда кто-нибудь голосует, просят подвезти. Особенно часто это бывает, когда мы едем с рынка. Подходит старушка и просит подвезти. Мы не можем отказывать, берем ее в машину. Но буквально через десять-двадцать метров машину останавливают и бабушку вытаскивают.

Рассказав об этом, Елена Георгиевна добавила:

– А вы знаете, какие у них руки?

Она знала. И те старушки, которых вытаскивали из машины Сахарова, тоже знали…

Мы пошли на кухню пить чай. К чаю был пирог, испеченный моей женой Наташей. Мне удалось довезти его в целости и сохранности. Хозяйка похвалила пирог, и я был очень рад этому.

После чая опять начались обсуждения. Ефим рассказывал, Андрей Дмитриевич расспрашивал, спорил, соглашался, потом сам рассказывал. Я мало что понимал и быстро потерял интерес к их беседе…

На столе лежал программируемый калькулятор фирмы Хьюлетт-Паккард. Это был подарок Сахарову от американских математиков. Несмотря на малые размеры, эта вычислительная машинка обладала довольно большими возможностями. Руководство к пользованию этой машинкой представляет собой довольно толстую книгу (несколько сот страниц). Без руководства, как я думал, этой машинкой овладеть невозможно. Но я нигде поблизости не видел руководства. В один из кратких перерывов я спросил у Андрея Дмитриевича, есть ли у него руководство.

– Есть, а зачем оно нужно? – сказал Андрей Дмитриевич. – Свою голову надо иметь.

Пока я переваривал этот поразительный ответ, Андрей Дмитриевич и Ефим возвратились к обсуждению.

Через некоторое время я посмотрел на часы и увидел, что скоро нам с Ефимом пора будет собираться в обратный путь и ехать на вокзал. Но Ефим и Андрей Дмитриевич продолжали обсуждение. Они разговаривали на бумаге. Андрей Дмитриевич писал уже не формулы, а слова.

Ефим отвечал либо кивком головы, либо жестом, либо тоже что-то писал. Как раз в тот момент, когда я поглядел, Андрей Дмитриевич дописал большими буквами очередную фразу, я ее прочел: “Скажите Боре”. Боря – это я. Я все понял и вышел из комнаты, чтобы не мешать их разговору…

Мы быстро поели и стали одеваться – мы с Ефимом и Андрей Дмитриевич, он хотел нас проводить до автобусной остановки. В прихожей на полу стояла сумка-термос, в которой мы привезли продукты. Сумка была пуста, если не считать, что на дне ее была постлана газета, а под газетой было положено письмо. Андрей Дмитриевич поднял сумку, держа ее руками за концы ремня вблизи от точек закрепления. Глядя мне прямо в глаза, он протянул мне эту сумку, как вручают награду. Я тоже взял сумку двумя руками и повесил ее на плечо. Мы попрощались с Еленой Георгиевной и вышли на улицу. Какие-то тени метнулись в темноте перед подъездом. Мы выбрались на проспект Гагарина. Проспект в этот вечерний час был пустой и безлюдный. Ни людей, ни машин, только одна черная “Волга” стояла у обочины. Мы пошли к остановке. Сpазу же “Волга” тронулась с места и медленно поехала вслед за нами, не отставая и не обгоняя. Мы подошли к остановке, и почти сразу же показался автобус. Андpей Дмитpиевич попpощался с нами. Войдя в пустой автобус, мы оглянулись и увидели сутулую спину Сахарова.

Ефим сел у окна, я – рядом, ближе к проходу. Сумку-термос поставил в проходе рядом с нашим сидением. Портфель держал на коленях, и Ефим свой портфель поставил на колени перед собой.

В пути автобус постепенно наполнялся. На следующей остановке вошла шумная компания – четыре или пять молодых и плечистых парней. Они сели по другую сторону прохода рядом с нами. Парни смеялись, шутили, не обращая на нас внимания, и только изредка поглядывали на нас. Может быть, они за нами следили, а может быть и нет.

Мысли у меня были самые неутешительные. Я видел, как огромная тупая безликая сила всей своей мощью обрушивается на великого физика, великого гражданина, великого человека и украшение человечества. То, что происходило, создавало впечатление полнейшей безнадежности. Восхищение, которое внушал Андрей Дмитриевич, смешивалось с чувством боли за него и ощущением, что в будущем легче не будет.

Мои товарищи, которые раньше ездили к Андрею Дмитриевичу, рассказывали мне, что уезжали от Сахарова потрясенные и подавленные».

БА:

Теоретики посетили Сахарова в период между голодовками дважды: 12 ноября 1984 г. – Е. С. Фрадкин и Б. М. Болотовский; 25 февраля 1985 г. – Д. С. Чернавский и А. Д. Линде. Тогда это была единственная связь Сахарова с внешним миром. Понимая предельную важность, необходимость того, чтобы его письмо Александрову все-таки увидело свет, Сахаров к каждому приезду коллег готовил его копии. Две копии в конверте для начальника Теоротдела В. Л. Гинзбурга с просьбой одну передать письмо адресату – Президенту АН СССР А. П. Александрову, а вторую оставить себе. А еще копия в другом конверте для близкого друга Бориса Биргера; в этот конверт, предназначавшийся для переправки детям в Бостон, Сахаров, помимо письма Александрову, вкладывал много чего еще: правку листов «Воспоминаний», кардиограммы Елены Георгиевны, личные письма.

Фрадкин и Болотовский сделали все точно так, как просил Сахаров. Пустую сумку-термос со спрятанным в ней под газетами конвертом для Биргера завезли прямо с вокзала – отдали открывшей дверь женщине, ничего не поясняя, будучи уверены, что все обговорено заранее. И конверт для В. Л. Гинзбурга ему передали, как только пришли на работу. Виталий Лазаревич, конечно, сразу же отвез письмо АД Президенту АН СССР и передал ему лично в руки – как и просил Сахаров. Никаких последствий это, увы, не имело. Безрезультатно оказалось и письмо, вывезенное на дне сумки: полгода оно вместе с этой злополучной сумкой провалялось в кладовке, в мае 1985 г. отдельные листки этого письма все-таки попали на Запад. Но это было не полно, случилось через год после описываемых в письме страшных событий мая 1984 г. и не привлекло должного внимания. А Сахаров тогда уже, начиная с 16 апреля 1985 г., снова голодал, находился в больнице на принудительном кормлении.

В феврале 1985 г. Д. С. Чернавский привез от Сахарова для В. Л. Гинзбурга запечатанный конверт, в котором, наряду с прежним, было еще одно письмо А. П. Александрову и снова пакет для Биргера. Письмо Александрову Виталий Лазаревич снова ему отвез и отдал лично в руки, а конверт «для Биргера» руководство отдела решило не передавать, полагая, что это может поставить под удар весь Отдел теоретической физики ФИАНа. Евгений Львович Фейнберг отдал мне его под великим секретом в декабре 1985 г. – уже после победы Сахарова, когда Елена Георгиевна Боннэр уже вылетела в США. С помощью цепочки друзей, конечным звеном которой был Наум Натанович Мейман и его жена Инна Мейман, оно все-таки попало в США в январе 1986 г.; Елена Боннэр включила письмо Александрову с описанием мучений Сахарова в больнице в мае 1984 г. в свою книгу «Постскриптум», написанную в Америке после операции на открытом сердце. Книга эта тогда же была издана во многих странах на многих языках – внимание мира к судьбе Сахарова было колоссальное.

Подробнее об эпопее с этими письмами Сахарова см. в статьях В. Л. Гинзбурга, Е. Л. Фейнберга и в моей в книге «Он между нами жил» [5].

26 февраля, на следующий день после возвращения физиков от Сахарова, я, как обычно, пришел в ФИАН на «вторничный» семинар и, встретив случайно на лестнице Д. С. Чернавского, естественно, задал вопрос: «Как там?» «Андрей Дмитриевич намерен снова голодать и собирается выйти из Академии, если Елене Георгиевне до 10 мая не дадут разрешения на поездку за рубеж для лечения… Все это безумие, ужас какой-то», – почти с отчаяньем ответил Дмитрий Сергеевич. Да, это действительно был ужас. Но ужас был и в том, что об этом ужасе никто не знал. Наш разговор был один на один, и это была единственная конкретная информация из Горького за очень долгий срок. Из разговора с Чернавским я понял, что Сахаров открыто, вслух и очень настойчиво говорил о своих планах. А раз А. Д. не скрывает это от КГБ, значит, он очень заинтересован, чтобы мир о его намерениях узнал.

Я пошел к человеку, с которым мы в течение ряда лет вместе принимали решения по этим чрезвычайно ответственным вопросам, – к Маше, Марии Гавриловне Петренко-Подъяпольской. Мы сочинили короткий текст: «Из кругов правозащитников в Москве стало известно…» – и не сразу, а недели через три (чтобы никто не подумал на фиановцев) Маша забросила его в прессу. Было это тоже не просто. Но попало оно вовремя – к Пятым международным «Сахаровским слушаниям» в Лондоне, 10–11 апреля 1985 г., на открытии которых Симон Визенталь сказал, что поступившее из Москвы сообщение о намерении академика Сахарова выйти из Академии и снова объявить голодовку означает, что он не сломлен, что он продолжает борьбу.

Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):

«Это был короткий, пасмурный, с мокрым снегом день. Чего можно ждать от погоды в конце ноября? (1984 г.) У меня сильно болела спина. Мы доехали до кинотеатра – билеты были только на 19 часов, а было около 17-ти. Вернулись в кафе на площади. Что-то там поели – когда вышли, машина была как мертвая. Что они успели с ней сделать? Мы не сомневались, что это был первый ответ на разговор Андрея с коллегами, на то, что он снова собирается действовать, чтобы решить проблему моего лечения. Мы оставили машину, где стояла. Назавтра Андрей привезет ее. На такси доехали до кинотеатра. Смотрели фильм “Чучело” Ролана Быкова: плакали, ужасались, страдали. Этот фильм – одно из больших событий советской жизни последних лет. Вышли потрясенные. А я не могу идти – спина отказала. Я стояла, прислонясь к стене, Андрей ловил такси, гебешники злились, что из-за нас торчат под мокрым снегом. Наконец, машина есть. Водитель – женщина. Когда Андрей сказал, куда ехать, спросила: “Это там, где живет Сахаров?” – “А это он и есть”, – ответила я. Мы разговорились, и неожиданно, после всех погромов и угроз, спровоцированных Яковлевым, она – эта женщина – была другая, и отношение ее к нам другое, и меня она до слез растрогала, сказав: “Да ведь видно, как вы друг друга любите. Мне самой скоро 60 – пенсионерка уже, это я свои два законных месяца отрабатываю, и я сразу вижу, что по-хорошему все у вас”. Я часто эти годы вспоминаю ее “по-хорошему”.

С этой поездки началось мое зимнее 1984–85 гг. ухудшение с сердцем. После нее же я (как ссыльная) получила предупреждение, чтобы не выходила из дому после восьми вечера.

Из письма Сахарова в Ньютон (пригород Бостона, США) 15 января 1985 г.: “…Как мы живем? Трагически (трагично). Заживо погребенные. И в то же время, как это ни странно звучит – счастливо. 7-го отметили 13-летие официальной свадьбы, все было честь-честью, угощение на двоих – Люся постаралась (торт и ватрушка, “гусь” (т. е. курица) с яблоками, наливка), 13 свечей красивым углом. Каждая открытка Руфь Григорьевны, каждый снимок – большая радость для нас. Целуем вас. Будьте здоровы. Целуйте от нас младших. Люся каждый день перед сном 11 раз стучит по дереву, с мыслью о вас, поименно вспоминая и желая добра. Целую. Андрей”».

Раздел V. Перестройка. 1985–1988

Глава 28. Ссылка-5. 1985–1986

Последняя голодовка: апрель – октябрь 1985 г. Победа! Полгода в «одиночке», визиты физиков, «Испарение черных мини-дыр». Письмо Горбачеву об освобождении узников совести. Чернобыль. Горький, июнь – декабрь 1986 г.: возвращение Елены Боннэр («мышеловка захлопнулась»), Миша Левин, гибель Анатолия Марченко, звонок Горбачева и конец ссылки

Последняя голодовка: апрель – октябрь 1985 г. Победа!

Хроника 1985 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

14 февраля. В. Чебриков информирует о продолжающихся попытках Сахарова добиться разрешения на выезд за границу для Е. Г. Боннэр.

Чебриков рекомендует «ограничиться информированием членов Президиума АН СССР о заявлении Сахарова».

Сахаров:

Январь – март. Отправляет президенту АН СССР А. П. Александрову копию своей надзорной жалобы по делу жены, копию прошения Боннэр о помиловании. В сопроводительном письме подтверждает свое решение о выходе из Академии 15 апреля при отсутствии разрешения поездки.

Пишет начальнику теоротдела ФИАН В. Л. Гинзбургу с просьбой передать свое письмо А. Александрову адресату.

16 апреля. Начинает новую голодовку.

Регулярно предпринимает попытки передать информацию о себе через разных людей. Одно письмо было озвучено в мае по западному радио.

Е. Боннэр ведет переписку. Все ее письма и телеграммы после подделок КГБ дезинформируют адресатов.

Хроника:

10–11 апреля. В Лондоне проходят Пятые международные «Сахаровские слушания».

13 апреля. Председатель КГБ В. Чебриков информирует о намеченной на 16 апреля новой голодовке Сахарова.

Чебриков рекомендует: «…поместить (Сахарова) в больницу, изолировав от Боннэр, и взять под контроль опытных, уже знающих особенности его организма врачей. Учитывается при этом, что третью длительную голодовку за последние годы Сахаров в силу возраста и общего состояния здоровья будет переносить сложнее».

21 апреля. Сахаров насильственно помещен в областную больницу имени Семашко, продолжает там голодовку, к нему применяют принудительное кормление с добавлением психотропных веществ.

27 мая. Заведующий Отделом информации МИД СССР Ю. Кашдев подробно сообщает о прошедших 10–11 апреля в Лондоне Пятых международных «Сахаровских чтениях».

21 июня. Президент АН СССР А. П. Александров и главный ученый секретарь Г. К. Скрябин информируют о запланированном визите дважды лауреата Нобелевской премии Л. Полинга, о его желании встретиться с М. Горбачевым и А. Сахаровым.

26 июня. Заведующий отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС В. Медведев и заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС А. Черняев соглашаются с предложением АН СССР о целесообразности приема Л. Полинга в ЦК КПСС, а в отношении Сахарова – дачей разъяснений «с учетом единодушной поддержки советскими учеными мер советского правительства по пресечению его антисоветской деятельности».

3 июля. Л. Полинг отменил свой приезд и перенес его на неопределенное время.

20 июля. В. Чебриков информирует: Сахаров прекратил голодовку 11 июля, охотно проходил ежедневное медицинское обследование, выполнял процедуры общеукрепляющего характера. Боннэр ни разу не навестила мужа. 11 июля удовлетворена просьба Сахарова о выписке. «В целях публичного разоблачения распространяемых на Западе инсинуаций о Сахарове… оперативным путем был создан документальный видеофильм, объективно отражающий пребывание Сахарова в больнице…»

Сахаров:

11 июля. Прерывает голодовку на две недели, «не выдержав пытки полной изоляцией от Люси». Срочно выписан из больницы.

25 июля. Возобновляет голодовку. Посылает телеграмму М. Горбачеву.

27 июля. Насильственно помещен в ту же больницу, продолжает голодовку.

29 июля. Пишет из больницы письма М. Горбачеву и А. Громыко с просьбой поддержать прошение Е. Г. Боннэр о выезде за границу, обещает «прекратить открытые общественные выступления (кроме “исключительных ситуаций”)».

Е. Боннэр прекращает переписку с родственниками и друзьями.

10 августа. Генеральный секретарь ЦК КПСС М. Горбачев поручает председателю КГБ СССР В. Чебрикову и члену Политбюро Э. Шеварднадзе «еще раз (с учетом нынешней обстановки) все внимательно обдумать и высказать свои соображения» по поводу письма А. Д. Сахарова.

28 августа. В. Чебриков и Э. Шеварднадзе направляют М. Горбачеву записку с рекомендацией: «…принимая во внимание… заявления (Сахарова) об отказе от антиобщественной деятельности… разрешить Боннэр выезд в Италию сроком до трех месяцев… в порядке исключения разрешить ей покинуть место ссылки».

29 августа. Заседание Политбюро по вопросу удовлетворения просьбы Сахарова о поездке его жены за рубеж (секретная рабочая запись).

29 августа – 12 сентября. В Вашингтоне у советского посольства проводит голодовку сын Е. Боннэр Алексей Семенов, требуя разрешения посетить Сахаровых.

10 сентября. Сенат и палата представителей принимают совместную резолюцию, выражают «солидарность с семьей Сахаровых».

Сентябрь – декабрь.

5 сентября. Сахаров отпущен домой на три часа после визита представителя КГБ С. И. Соколова. Пишут с Е. Боннэр заявления на имя Генерального секретаря ЦК КПСС М. Горбачева и председателя КГБ СССР В. Чебрикова. В связи с рассмотрением вопроса о поездке жены за рубеж для лечения признает обоснованность отказа ему в разрешении выезда за пределы СССР по причине осведомленности в государственных секретах. Е. Боннэр дает обещание не встречаться за рубежом с представителями прессы, радио, телевидения, не давать интервью, не участвовать в пресс-конференциях.

12 октября. В. Чебриков докладывает о проведенной беседе с Сахаровым. «Заявление Сахарова дает полное основание для отказа ему в выезде из страны даже в случае возникновения вопроса воссоединения семьи. Заявление же Боннэр не вызывает к себе доверия… Вместе с тем представляется возможным разрешить выезд Боннэр за границу…»

21 октября. Е. Боннэр вызвана в ОВИР, заполняет от руки анкеты для поездки в Италию и США.

23 октября. Сахаров выписан из больницы, не зная о полученном разрешении на поездку Е. Боннэр за рубеж.

25 ноября. Е. Боннэр едет в Москву, 2 декабря – вылетает в Италию, 7 декабря – в США.

БА:

16 апреля 1985 г. Сахаров начал новую голодовку; 21 апреля его принудительно, сделав укол, увезли в больницу. Через несколько дней после госпитализации АДС сумел незаметно написать письмо по единственному почтовому адресу, который он помнил (записные книжки у него изъяли), и так же незаметно выкинул этот конверт из окна больницы на тротуар. И случилось чудо: случайный прохожий подобрал письмо и опустил его в почтовый ящик. И письмо дошло. Адресатом был Максим Франк-Каменецкий, биофизик, сын коллеги АД по работе на объекте Давида Альбертовича Франк-Каменецкого и сосед по подъезду в «атомном» доме на Щукинском проезде. В письме Сахаров кратко сообщает о новой голодовке и госпитализации; в начале мая эта информация прозвучала в передачах западного радио[118]. Это была единственная информация о Сахарове, поступившая во внешний мир за полгода голодовки, если не считать снятых скрытой камерой фильмов, поставляемых КГБ на Запад. Летом 1985 г. ООН официально объявило А. Д. Сахарова в розыск.

16 мая президент США Рональд Рейган лично обращается к Генеральному секретарю ЦК КПСС Михаилу Горбачеву с призывом прекратить внутреннюю ссылку всемирно известного защитника мира и прав человека и выдать его жене разрешение на поездку для лечения. И в тот же день, 16 мая, представитель США в ООН оглашает и передает в секретариат ноту с требованием прекращения ссылки Сахарова, выдаче его жене разрешения на поездку для лечения и 20 тысяч писем от частных лиц и общественных организаций о том же. А над Оттавой, где в эти майские дни проходило совещание по правам человека в рамках Хельсинкского соглашения, летал самолет с плакатом: «Путь к миру лежит через Горький».

После смерти К. У. Черненко на Пленуме ЦК КПСС 11 марта 1985 г. по предложению А. А. Громыко Генеральным секретарем ЦК КПСС избирают М. С. Горбачева, занимавшего этот пост до 24 августа 1991 г. По мнению самого Горбачева, ему покровительствовал Юрий Андропов, способствовавший его переводу из Ставропольского края в Москву в декабре 1978 г. По независимым оценкам, Горбачеву в большей степени симпатизировали Михаил Суслов, Андрей Громыко, а также и сам Леонид Брежнев. 17 сентября 1978 г. на станции Минеральные Воды Северо-Кавказской железной дороги состоялась получившая впоследствии некоторую известность так называемая «встреча четырех генсеков»: встретились ехавшие проездом в Баку Леонид Брежнев и сопровождавший его Константин Черненко с Михаилом Горбачевым, как «хозяином» Ставрополья, и находившимся там на отдыхе в то же время Юрием Андроповым. Историки акцентируют, что 47-летний Михаил Горбачев был самым молодым партфункционером, кандидатуру которого Брежнев одобрил в качестве Секретаря ЦК КПСС; сам Горбачев упоминал о нескольких своих встречах с Брежневым еще до переезда в Москву. В мемуарах бывшего первого заместителя председателя КГБ СССР Ф. Д. Бобкова упоминается, что еще в начале 1985 г. из-за болезни Черненко на Политбюро председательствовал Горбачев, из чего автор делает вывод, что Михаил Сергеевич уже тогда был вторым лицом в государстве и преемником на посту генсека.

На апрельском 1985 г. Пленуме ЦК КПСС вновь избранный Генеральный секретарь изложил концепцию новой политики «ускорения и перестройки». Необходимость серьезных реформ тогда была очевидна всем правящим советским элитам по причине кризисных застойных явлений как в экономике, так и в военно-политической сфере.

В экономике из года в год снижался прирост промышленной продукции и рост производительности труда, усилилась скрытая инфляция в виде товарного дефицита, все больше регионов страны превращались в зоны социально-экономической катастрофы, где не хватало ни денег, ни самого элементарного товарного обеспечения, В начале 1980-х СССР, по сути, лишился союзников: экономический кризис ударил по странам СЭВ еще больнее, чем по Советскому Союзу. Эмбарго Запада, введенное после ввода советских войск в Афганистан в декабре 1979 г., нанесло советскому «народному хозяйству» сильнейший удар, да и сама война выпивала последние экономические соки.

В военно-политической сфере реализация в 1983–1985 гг. «двойного решения» НАТО ликвидировала зримое преимущество советских вооруженных сил в сфере ядерных ракет средней дальности. Также СССР безнадежно увяз в Афганистане. А тут еще Рейган, объявивший 23 марта 1983 г. программу космической противоракетной обороны (СОИ), которая угрожала превратить в ненужный металлолом весь советский ракетно-ядерный арсенал. Когда после возвращения из полной изоляции 1984–1986 гг. Сахаров снова обрел голос, он не раз критиковал СОИ, заявлял также о нереалистичности этой программы и оказался прав: в 1994 г. СОИ благополучно скончалась. Но за десять лет до того бесславный конец СОИ был еще далеко, а угроза превращения советские ядерных ракет в куски металла советским военно-политическим руководством рассматривалась всерьез.

В общем было ясно, что нужен мощный научно-технический рывок, на который старая система была неспособна. Поэтому все тогда и поддержали Горбачева с его программой «ускорения и перестройки». Другое дело, что потом, по мере логического развития реформ, неизбежно возникло все усиливающееся им сопротивление: твердокаменная система вместо того, чтобы прогнуться (реформироваться), сломалась, развалилась на куски вместе со всей страной. Однако «куски» эти – в России, Украине, Белоруссии, Казахстане – сохранили свою бюрократическую твердокаменность, что закономерно угрожает новыми смутами и нестабильностями.

А весной 1985 г. «проблема Сахарова» по причине огромного к ней внимания во всем мире была серьезным препятствием в реализации нового курса. Судя по всему, вскоре после апрельского Пленума Горбачев поручил ее решить. Но ведомственные интересы КГБ длительное время оказывались сильнее поручений Генерального секретаря ЦК КПСС.

Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):

«1 июня (1985 г.) вечером меня вызвали в КГБ. Пришел молодой, красивый, элегантно одетый гебешный порученец и сказал, чтобы в полдесятого утра я была готова и что меня повезут в КГБ. И он очень вежливо говорит: “Вы не возражаете?” На что я ему ответила: “Какой мне смысл возражать? Если я буду возражать, вы меня не повезете? Все равно повезете, раз вам надо”. С этим он ушел.

И вдруг ни с того, ни с сего через полчаса или через час после его ухода я подумала, что меня вызывают в КГБ, потому что Андрей умер.

Это было ни на чем не основано, просто так. Вот я подумала, и все. И думала так уже до самого приезда в КГБ. Я не плакала, я просто была в некоем ступоре.

Привезли меня в КГБ, где меня, улыбаясь, чуть не с распростертыми объятиями встретил некто со знакомым лицом, в элегантном сером костюме, приблизительно моего возраста, ухоженный, плотный мужчина, который сказал: “Елена Георгиевна, мы с вами уже встречались, помните, во время следствия по дневникам Кузнецова? Моя фамилия Соколов”.

Я совершенно его не помнила в лицо, не узнала бы, но фамилию помнила, помнила о встрече, которая была до того, как я стала общаться со следователем. В первый вызов в Лефортово со мной довольно долго беседовал Соколов. В этот раз Соколов тоже долго беседовал, часа два. Но прежде, чем он начал разговор, я начала реветь, по выражению его лица я поняла, что Андрей Дмитриевич жив, что с ним ничего не случилось такого, о чем я думала целую ночь. Я стала плакать. Я плакала и плакала, а он меня спрашивал: “Что с вами?” И, в общем, не очень понимал. Я ему сказала, что я думала, что Андрей умер. Он, этак радушно улыбаясь, сказал:

– Да что вы! С Андреем Дмитриевичем все в порядке, все в порядке. Все очень хорошо.

Я говорю: “Чего ж хорошего, – сквозь слезы, – он голодает”.

– Какая голодовка? Никакой голодовки нет. – Я продолжаю плакать, но уже понимаю, что… – И вообще никаких голодовок не было. И в прошлом году, вы напрасно думали, никакой голодовки тоже не было. Так, три дня каких-то.

Я начала понимать, что они, в частности, считают, что если есть насильственное кормление, то никакой голодовки нет. И так им удобно представлять и всему миру, и начальству своему, Горбачеву или еще кому-нибудь. Никакой голодовки нет, все это выдумки западной пропаганды – есть насильственное кормление, но об этом можно и не говорить…

Теперь я думаю, что, когда приезжал Соколов, и встречался со мной, и пугал меня, и встречался с Андреем, Горбачев уже дал указание КГБ разобраться с нашим делом. Но ГБ говорило: “Никакой голодовки нет, и ничего нет” – и вело свою политику. Так что у них шла своя борьба, в которой было не ясно, кто сильней – Горбачев или КГБ.

* * *

Я продолжаю жить дальше. Радио я слушаю и понимаю, что весь мир очень волнуется о Сахарове. В плохие дождливые дни – а лето в том году было не очень ясное, и много дождей было – я старалась находить себе работу по дому. Я сделала стеллажи в кладовке, при кухне, разобрала все наши хозяйственные принадлежности, там размещенные, всякую химию, стиральные порошки, мыло и т. п. На производство этих стеллажей и разного прочего хозяйства у меня ушло около двух недель. Потом я сделала большую, во всю длину комнатки, полку под потолком в самой маленькой, шестиметровой комнате. Полка для журналов с подпорками, упирающимися в шкаф, занимает в длину почти два с половиной метра. Там разместила все “Успехи физнаук”, “Сайен-тифик американ”, “Физике леттерс” – таким образом, я отчасти разгрузила Андрееву рабочую комнату. Раньше там эти журналы лежали стопками на полу и на шкафу.

Пилила и строгала доски я обычно на балконе. Отношение горьковских жителей к этой моей работе было весьма отрицательным – во всяком случае, однажды бабы, проходящие мимо, довольно громко, специально, чтобы я услышала, сказали: “Жена Сахарова гроб себе мастерит”.

Доски для этих работ я собирала вдоль дорог, благо у нас разбрасывают деревянные отходы, пиломатериалы в таком количестве, что, мне кажется, можно собрать на дом. Сбор этих материалов почему-то вызывал озлобление у сопровождавших меня гебешников. Я потом эти доски отмывала в ванной, сушила на балконе, и дальше они поступали у меня в работу.

Много занималась цветами… На балконе сидела иногда до часу ночи, ложилась поздно и еще долго читала. Прочла много научно-популярных книг по физике. Эта же тема была у меня основной при чтении летом 84-го года. Английских книг не читала – не было, прочла много интересных вещей в советских толстых журналах. Прочла поразившую какими-то параллелями с нашим тогдашним положением книгу Эйдельмана “Герцен против самодержавия”. Прочла книгу “Императорский безумец”[119], которая вообще столько ассоциаций вызывала, что было ощущение, как будто она написана специально про нас и автор думал о нас, когда писал эту книгу».

Сахаров («Горький, Москва, далее везде» [2]):

«11 июля 1985 года я, не выдержав пытки полной изоляцией от Люси, мыслей о ее одиночестве и физическом состоянии, написал главному врачу больницы им. Семашко О. А. Обухову письмо с заявлением о прекращении голодовки. Через несколько часов меня выписали из больницы и привезли к Люсе. Несомненно, мое решение было “подарком” для ГБ, и, как описано у Люси, они хорошо воспользовались им. Но почти сразу же я решил возобновить голодовку с тем, чтобы встретить Хельсинкскую годовщину (1 августа) уже в больнице и дальше продолжать борьбу, насколько хватит сил и воли.

Две недели мы с Люсей вели обычную нашу жизнь: ездили по разрешенному нам маршруту, собирали грибы, ходили в кино и на рынок, смотрели по вечерам телевизор – вспоминая памятную по 50-м годам книгу Ремарка “Время жить и время умирать” – у нас было “время жить”…»

Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):

«Так мы жили до 25-го. Это было очень светлое время. Каждый день мы ездили слушать радио. Мы много услышали за это время. Мы купили маленький приемник “Россия” и решили, что Андрей попытается взять его с собой, когда его будут вновь госпитализировать.

У нас были длинные-длинные утренние часы. Мы завтракали буквально часами, потому что это было время, когда мы больше всего рассказывали друг другу, как жили один без другого. Андрей рассказал мне о своих попытках передать какую-то информацию. Я ему – о своих…

Днем мы много были на улице. Уезжали на машине в какие-нибудь перелесочки, где была тень и какой-нибудь намек на природу, и даже собирали грибы в одной из узких полосок лесопосадок. Кстати, кинокадры, где Андрей стоит спиной, и те, где мы собираем грибы или грибы на капоте лежат, – сделаны именно в эти дни.

Погода была, в общем, хорошая – даже если и не чересчур теплая, то почти все дни были ясные. Гебешники ездили за нами вплотную, на двух машинах, ходили между деревьями. На самом деле наедине мы не были ни минуты, и это тоже доказывают те кадры, которые вошли в фильмы, показанные на Западе.

25-го прошло две недели с тех пор, как Андрей вышел из больницы. Вечером он снова начал голодовку, то есть снова принял слабительное, сделал клизму, послал телеграмму Горбачеву. 27-го был день рождения Алеши. Андрей еще раньше, когда вышел, спросил, послала ли я поздравительную телеграмму ко дню рождения Ремки 25 июня. Я сказала, что не послала, что с тех пор, как я поняла, что телеграммы подделываются, я перестала их посылать в Москву и детям. Но Андрей считал, что Алеше все-таки надо послать. Я сказала что-то вроде “перебьется”, и Андрей пытался меня уговорить, что это уже чрезмерная жестокость – не послать поздравления ему в день рождения».

Сахаров:

«В отличие от 1984 года, я нашел некую форму сосуществования с кормящей бригадой, дававшую мне возможность неограниченно продолжать голодовку. Я обычно сопротивлялся в начале кормления, а последние несколько ложек ел добровольно (эти моменты использованы в гебистских киномонтажах). Если кормящая бригада приходила не в полном составе, я говорил: “Сегодня у вас ничего не получится”. Они молча ставили еду на столик и уходили. Я, конечно, к ней не притрагивался, а чтобы вид еды не беспокоил меня, накрывал ее салфеткой. Иногда, чтобы подчеркнуть, что я хозяин положения, я сопротивлялся в полную силу, выплевывал пищу и “сдувал” ее из поднесенной ко рту ложки. В этом случае “кормящие” применяли болевые приемы (особенно в апреле и июне), кожа щек оказывалась содранной, а на внутренних сторонах щек возникали кровоподтеки, которые потом “заботливые” врачи мазали зеленкой.

В августе мой вес начал быстро падать и к 13 августа достиг минимального значения – 62 кг 800 г (при предголодовочном весе 78–81 кг). С этого дня мне стали делать подкожные (в бедра на обеих ногах) и внутривенные вливания в дополнение к принудительному питанию. Всего мне было сделано в августе и сентябре 25 вливаний. Каждое вливание длилось несколько часов, ноги болезненно раздувались; весь этот, а иногда и следующий день, я не мог ходить – ноги не сгибались».

Рабочая запись заседания Политбюро ЦК КПСС 29 августа 1985 г.[120]

«Сов. секретно

Экз. единственный

Рабочая запись

Председательствовал тов. Горбачев М. С.

Присутствовали т.т. Алиев Г. А., Воротников В. И., Рыжков Н. И., Чебриков В. М., Шеварднадзе Э. А., Демичев П. Н., Долгих В. И., Кузнецов В. В., Соколов С. Л., Ельцин Б. Н., Зайков Л. Н., Зимянин М. В., Капитонов И. В., Никонов В. П.

Горбачев. Теперь несколько слов на другую тему. В конце июля с. г. ко мне с письмом обратился небезызвестный Сахаров. Он просит дать разрешение на поездку за границу его жены Боннер [так в записи – не Боннэр] для лечения и встречи с родственниками.

Чебриков. Это старая история. Она тянется вот уже 20 лет. В течение этого времени возникали разные ситуации.

Применялись соответствующие меры как в отношении самого Сахарова, так и Боннер. Но за все эти годы не было допущено таких действий, которые нарушали бы законность. Это очень важный момент, который следует подчеркнуть.

Сейчас Сахарову 65 лет, Боннер – 63 года. Здоровьем Сахаров не блещет. Сейчас он проходит онкологическое обследование, так как стал худеть.

Что касается Сахарова, то он как политическая фигура фактически потерял свое лицо и ничего нового в последнее время не говорит. Возможно, следовало бы отпустить Боннер на 3 месяца за границу. По существующему у нас закону можно на определенный срок прервать пребывание в ссылке (а Боннер, как известно, находится в ссылке). Конечно, попав на Запад, она может сделать там заявление, получить какую-нибудь премию и т. д. Не исключено также, что из Италии, куда она собирается поехать на лечение, она может поехать и в США. Разрешение Боннер на поездку за границу выглядело бы гуманным шагом.

Возможны два варианта дальнейшего ее поведения. Первый – она возвращается в Горький. Второй – она остается за границей и начинает ставить вопрос о воссоединении семьи, то есть о том, чтобы Сахарову было дано разрешение на выезд. В этом случае могут последовать обращения государственных деятелей западных стран, да и некоторых представителей коммунистических партий. Но мы Сахарова не можем выпустить за границу. Минсредмаш против этого возражает, поскольку Сахаров в деталях знает весь путь развития наших атомных вооружений.

По мнению специалистов, если Сахарову дать лабораторию, то он может продолжить работу в области военных исследований. Поведение Сахарова складывается под влиянием Боннер.

Горбачев. Вот что такое сионизм.

Чебриков. Боннер влияет на него на все 100 процентов. Мы рассчитываем на то, что без нее его поведение может измениться. У него две дочери и один сын от первого брака. Они ведут себя хорошо и могут оказать определенное влияние на отца.

Горбачев. Нельзя ли сделать так, чтобы Сахаров в своем письме заявил, что он понимает, что не может выехать за границу? Нельзя ли у него взять такое заявление?

Чебриков. Представляется, что решать этот вопрос нужно сейчас. Если мы примем решение накануне или после Ваших встреч с Миттераном и Рейганом, то это будет истолковано как уступка с нашей стороны, что нежелательно.

Горбачев. Да, решение нужно принимать.

Зимянин. Можно не сомневаться, что на Западе Боннер будет использована против нас. Но отпор ее попыткам сослаться на воссоединение с семьей может быть дан силами наших ученых, которые могли бы выступить с соответствующими заявлениями. Тов. Славский прав – выпускать Сахарова за границу мы не можем. А от Боннер никакой порядочности ожидать нельзя. Это – зверюга в юбке, ставленница империализма.

Горбачев. Где мы получим большие издержки – разрешив выезд Боннер за границу или не допустив этого?

Шеварнадзе. Конечно, есть серьезные сомнения по поводу разрешения Боннер на выезд за границу. Но все же мы получим от этого политический выигрыш. Решение нужно принимать сейчас.

Долгих. Нельзя ли на Сахарова повлиять?

Рыжков. Я за то, чтобы отпустить Боннер за границу. Это – гуманный шаг. Если она там останется, то, конечно, будет шум. Но и у нас появится возможность влияния на Сахарова. Ведь сейчас он даже убегает в больницу для того, чтобы почувствовать себя свободнее.

Соколов (министр обороны СССР). Мне кажется, что эту акцию нужно сделать, хуже для нас не будет.

Кузнецов. Случай сложный. Если мы не разрешим поехать Боннер на лечение, то это может быть использовано в пропаганде против нас.

Алиев. Однозначный ответ на рассматриваемый вопрос дать трудно. Сейчас Боннер находится под контролем. Злобы у нее за последние годы прибавилось. Всю ее она выльет, очутившись на Западе. Буржуазная пропаганда будет иметь конкретное лицо для проведения разного рода пресс-конференций и других антисоветских акций. Положение осложнится, если Сахаров поставит вопрос о выезде к жене. Так что элемент риска тут есть. Но давайте рисковать.

Демичев. Прежде всего я думаю о встречах т. Горбачева М. С. с Миттераном и Рейганом. Если отпустить Боннер за границу до этого, то на Западе будет поднята шумная антисоветская кампания. Так что сделать это, наверное, лучше будет после визитов.

Капитонов. Если выпустим Боннер, то история затянется надолго. У нее появится ссылка на воссоединение с семьей.

Горбачев. Может быть, поступим так: подтвердим факт получения письма, скажем, что на него было обращено внимание и даны соответствующие поручения. Надо дать понять, что мы, мол, можем пойти навстречу просьбе о выезде Боннер, но все будет зависеть от того, как будет вести себя сам Сахаров, а также от того, что будет делать за рубежом Боннер. Пока целесообразно ограничиться этим».

Алексей Семенов (сын Е. Г. Боннэр, из книги [19], с. 461):

«Были моменты полной изоляции, когда мы вообще не знали, что там происходит. В 1985 году мы не знали, где находится мама, вышел ли Андрей Дмитриевич из госпиталя. Перед тем, как я начал голодовку в Вашингтоне 29 августа 1985 года, неизвестность длилась шесть месяцев. Главное требование голодовки – узнать, живы ли они, и получить возможность контакта с ними. Голодовка продолжалась 15 дней и проводилась около резиденции советского посла – это в деловом центре, много народа и место удобное.

Во время голодовки мы провели несколько пресс-конференций, было проявлено довольно много внимания: ко мне несколько раз приходили конгрессмены и сенаторы, и мы устраивали митинг у дверей резиденции. Их – но не меня – после этого принимал посол. Потом из Бостона приехала бабушка и присутствовала в Сенате, когда там приняли резолюцию поддержки и поручили госдепу добиваться решения проблемы. На основе этой резолюции меня пригласил заместитель государственного секретаря по правам человека и сообщил, что вопрос внесен в повестку для встреч на высшем уровне и что они получили положительную реакцию со стороны советского министерства иностранных дел (в чем это выразилось – не сказали). На основе этого я прекратил голодовку: я уже согласился со всеми – с бабушкой, Лизой, Таней, Ремой, – что надо кончать, и мы только ждали подходящей точки… Через месяц с лишним был звонок мамы, она сказала, что они с Андреем Дмитриевичем снова вместе, и что ее вызвали в ОВИР по заявке на поездку для лечения!

Думаю, голодовка не помешала, а может быть, и подтолкнула сов-власть. Момент, по-видимому, был подходящий для некоторого послабления…»

Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):

«А дни шли, шел август. День рождения мамы. Телеграмма от Лени Литинского с просьбой сообщить, когда ее день рождения. Я ему не ответила. Маме телеграмму я не послала. По радио все больше и больше слышала о нас и понимала, что моя тактика не посылать телеграмм даже в такие дни, как день рождения мамы, правильная. Раз все подделывается, значит, мы должны молчать.

Очень медленно шло время. Очень медленные были дни, и очень быстро пришла осень. В августе уже стало холодно.

5 сентября днем я была дома, по радио я уже слышала о голодовке Алеши. О ней говорили каждый день, и передач этих становилось все больше; о нас говорили много. Я сидела дома, это было около 3-х часов, я хотела выехать слушать радио к четырем часам, вдруг вошел Андрей. Я бросилась к нему, а он как-то сразу очень настороженно сказал мне: “Не радуйся, я только на три часа”. Видимо, у меня было такое недоуменное выражение лица, что он сразу же объяснил: “Ко мне вновь приезжал Соколов, он просит написать некоторые бумаги”. Я, не слушая дальше, сразу взвилась и закричала: “КГБ – на три буквы!” Андрей очень спокойно и как-то очень тихо сказал: “Да ты послушай”. И я смолкла.

Он сказал: “От тебя просят написать, что если тебе будет разрешена поездка для встречи с матерью и детьми и для лечения, то ты не будешь устраивать пресс-конференций, общаться с корреспондентами, то, другое, третье”. Когда я поняла, что от меня только требуется закрыть рот от прессы, я сказала: “Да ради Бога!” Спросила: “А что от тебя?” – “А от меня – тоже”. И я как-то отвлеклась от содержания того, что от него требуется, – мы стали друг другу рассказывать, что с нами происходило.

Андрей сказал, что к нему сегодня утром приехал Соколов. Он-то и потребовал такую бумажку, сказал, что Горбачев дал указание разобраться в ситуации с Сахаровым».

Сахаров:

«5 сентября утром неожиданно приехал представитель КГБ СССР С. И. Соколов. На этот раз Соколов с Люсей не захотел встретиться, а со мной был очень любезен, почти мягок. Разговор шел в присутствии Обухова[121]. Соколов сказал: “Михаил Сергеевич (Горбачев) прочел ваше письмо (о Громыко упоминания не было. – А. С.). М. С. поручил группе товарищей (Соколов, кажется, сказал “комиссии”. – А. С.) рассмотреть вопрос о возможности удовлетворения вашей просьбы”. На самом деле, я думаю, что в это время вопрос о поездке Люси уже был решен на высоком уровне, но КГБ, преследуя свои цели, оттягивал исполнение решения. Мы неоднократно сталкивались с такой тактикой, например в 1975 году[122]; возможно, гибель Толи Марченко в декабре 1986 года – тоже результат подобной “игры”.

* * *

Я вернулся в больницу и переслал через Обухова Соколову конверт с нашими заявлениями. Опять начался длительный, мучительный период ожидания – может, самый трудный для нас обоих за этот год».

Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):

«А у меня шла осень. Я вдруг ощутила такую усталость, что, уже казалось, больше не выдержу. Но каждый день я говорила себе: “Ну, еще день-два, и все решится” – и с этим жила. В первые дни после этого трехчасового нашего общения, после того, как ему Соколов сказал, что Горбачев велел разобраться, мне казалось, что Андрей скоро будет дома, что скоро все решится и все будет хорошо, но дни шли…

Снова пошел снег. Стаял. В доме было очень холодно. Еще не топили, а ветер выдувал тепло. В большой комнате было 12° по Цельсию, а там, где я спала, бывало и меньше. Я уже не шила, не штопала, не мыла окна и двери. Сидела, накрутив на себя все теплое, иногда даже и одеяло, и ждала. Чего? Сердце болело то ли от спазмов, то ли от тоски, то ли от холода. Утро 21 октября такое темное, что не поймешь, рассвело уже или нет, – опять идет мокрый снег. Вставать в такую холодину очень не хотелось. Вдруг звонок. Натянула халат, открыла. Один из самых хамских наших охранников. Они, между прочим, различаются между собой по степени хамства. “Вам велено в управление МВД явиться к 11 часам дня”. – “Я к 11-ти не успею, сейчас уже 10”. – “Ничего не знаю, этаж 2, комната 212 (или другая, сейчас забыла), к Гусевой Евгении Павловне, и чтоб обязательно к 11-ти”».

БА:

Елену Георгиевну вызвали в ОВИР для заполнения анкет. Велели на следующий день принести фотографии. Чиновники настаивали, что она должна уехать через два дня, но ЕГ настояла на месячной отсрочке, чтобы побыть с Андреем Дмитриевичем. А также настояла, чтобы в выездной анкете стояло не только «Италия», но и «США». Горьковский ОВИР долго согласовывал это с Москвой. 22 октября ЕГ опять в ОВИРе – сдала окончательно все документы.

Елена Боннэр («Постскриптум» [28]): «Гусева взяла мои анкеты и сказала: “Вас вызовут”. И я помчалась домой. Андрея не было. Я опять почти не спала ночь.

Утром еле встала и ходила в халате (а больше лежала), не собираясь ни одеваться, ни куда-либо выходить. Около трех часов звонок в дверь. Медсестра Валя. Просит одежду для Андрея Дмитриевича. Он ведь как был в тренировочном костюме, так в нем и есть, а на дворе зима уже. Я собрала куртку, ушанку, ботинки, брюки, свитер, все отдала, спросила: “А когда они думают его выписать?” – “Я его сейчас привезу, вот только вещи отвезу, он оденется, и привезу”. Она ушла. И тут я поверила, что, может, мужа мне отдадут и что детей и маму я, может, увижу. Ну, а что еще и сердце снова станет работать, про это я не думала. Мне кажется, я одновременно делала не два, а все сто дел: хватала нитроглицерин, накрывала на стол, пекла яблочный пирог и варила курицу, мылась и натягивала розовое платье. Все сделала и даже свечи на столе зажгла.

Еще не было пяти часов, когда в дверях появился Андрей. В меховой шапке и куртке – все это казалось большим, ему не по росту. Очень похудевшее маленькое лицо, какого-то серого цвета. Он даже не поцеловал меня, а… “Что происходит?” – “Ты ничего не знаешь? Меня вызывали в ОВИР”, – и вдруг его лицо преобразилось, собственно, лица не стало, одни глаза живые и сияющие (я и сейчас, спустя пять месяцев, когда пишу это, не могу удержаться от улыбки, вспоминая это лицо и эту сцену целиком). И вдруг он так вильнул попочкой, как будто танцует, – никогда не видала, чтобы Андрюша делал такое движение. “Ну что, мы опять победили?” – “Победили!” И в нарушение всех норм – сразу из больницы за стол. И начались наши разговоры».

Сахаров:

«Наконец, 23 октября я вышел из больницы. Люся встретила меня фразой: “Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой” – из “Фауста” Гёте, памятный для нас эпиграф к “Размышлениям”. За два дня до этого Люсю вызвали в ОВИР для заполнения документов, а 25-го нам сообщили, что Люсе разрешена поездка!

Итак, трехлетняя наша борьба за Люсину поездку завершилась победой (сейчас я думаю, что эта победа предопределила в какой-то мере и многое дальнейшее – в том числе наше возвращение в Москву через год). Впервые за долгое время у меня возникло ощущение психологического комфорта – я считал, что сделал все, что от меня зависело».

Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):

«Теперь три слова о хорошем. Если откинуть (на самом деле – никогда!) главное в нашей с Андреем жизни: “Ты – это я”, то его, “хорошего”, так мало в этой книге. 23 октября вечером, а может, это уже была ночь с 23 на 24-е, я вышла во двор вынести мусор. Было ясно и морозно. Снег, который шел в этот день с утра, кончил валить. Эта первая белизна засыпала все вокруг и даже прекрасно прикрыла лужу – совершенно гоголевскую, которая царствует над всем нашим пейзажем этого конца проспекта Гагарина. Засыпало и стоящие у дома машины. И на ветровом стекле нашей крупно по снегу было написано: “БИС![123]Поздравляем!” Еще ничего не говорилось по радио, еще, кроме нас, милиционеров и кагебешников, никто не знал, что меня вызывали в ОВИР.

Никто, кроме одного из них, не мог подойти к машине и написать это. Я теперь всегда буду глядеть в их лица и думать: “Этот? Нет, этот”.

* * *

Прошел месяц. И вот 25 ноября – последний вечер с Андреем – и он тоже прошел. В этот вечер было очень скользко, и мне не хотелось, чтобы Андрей ехал один ночью домой на своей машине. Мы поехали на такси. Когда подъехали к вокзалу – мы не были там два года, – вся площадь вдруг оказалась перерытой: в Горьком заканчивают строительство первой очереди метро. Такси остановилось очень далеко. Вещи довольно тяжелые. Андрей тащил их, часто останавливаясь, мне он тащить не давал, но я и без вещей еле двигалась – чувствовала себя плохо. За нами шло пять или шесть гебешников. Когда мы остановились передохнуть, я сказала одному: “Хоть бы помогли”. – “Нет, что вы, не положено, да вы справитесь, вы люди здоровые!” – с издевкой сказал один из них. Мы дошли до вагона, Андрей внес вещи, в моем купе сидела мелкая женщина с противно знакомым лицом, в заднем тамбуре виднелось столь же противное лицо знакомого гебешника. Потом я их увидела в очередном фильме. Нас опять снимали. И Андрей один на снежном перроне – и в моей памяти, и в фильме.

Мне кажется, нам обоим страшно опять. “Кто может знать при слове расставанье – какая нам разлука предстоит?” Опять надо выдержать – обоим разлуку, ему одиночество, мне мои болячки и их лечение. Но это все под знаком победы, в ауре победы. Два дня назад в телефонном разговоре Горький – Ньютон на мой вопрос: “Как ты?” – Андрей ответил: “Живу настроением победы”. И я вспоминала осень 1984 года. Тогда я говорила: “Андрей, надо учиться проигрывать”. А он мне на это: “Я не хочу этому учиться, лучше я буду учиться достойно умирать”.

Утром (в ноябре семь утра – это еще ночь) я приехала в Москву. Я не была здесь почти двадцать месяцев. Много? Мало? Встретили меня Боря Альтшулер и Эмиль Шинберг. Дома ждала Маша с горячими капустными пирогами. И милиция. Три человека у двери в квартиру на седьмом этаже и целая машина внизу у подъезда. Ну, ладно – они меня ждали, и это понятно, хотя зачем на одну меня так много? Но оказалось, что они были здесь, на этаже, все 20 месяцев – и днем и ночью, – у них тут даже раскладушка стояла, чтобы по очереди отдыхать.

А что было в квартире! В первую осень ветром там распахнуло окно. Квартира так и стояла открытая всем ветрам (и пыли, и грязи, и дождю, и снегу) все это время. Друзей пустили туда убраться (хоть поверхностную грязь смахнуть) за два дня до моего приезда. Сколько они вытащили оттуда сгнившего и погибшего, не описать. Там ведь даже в холодильнике оставалась еда. Он сломался, и все это сгнило. Страшно представить. И, по описанию, очень похоже на войну, на то, что заставали выжившие – вернувшиеся из эвакуации или из армии. Мне этот рассказ напомнил, что я застала в нашей квартире и комнате в после-блокадном Ленинграде, когда вошла туда в августе 1946 года. Интересно – друзья хотели пригласить для уборки кого-нибудь из фирмы “Заря” (там есть такой вид обслуживания), но им не разрешили, и из друзей поработать в этой “клоаке” пустили только Машу[124], Галю[125]и Лену[126]. Они очень просили, чтобы пустили хоть одного мужчину: надо было что-то двигать и, главное, много выбрасывать – выносить во двор, на помойку, но… “мужчинам нельзя”. И вот я в доме».

Полгода в «одиночке», визиты физиков, «Испарение черных мини-дыр»

Сахаров:

«Люся уехала в Москву 25 ноября. 2 декабря в Италии она увидела Алешу и Рему – они ее там встречали, а еще через 5 дней, 7 декабря, встретилась с остальными в США. 13 января 1986 года Люсе была произведена операция на открытом сердце с установкой 6 шунтов (байпас-сов). 2 июня Люся вернулась в СССР, 4 июня – в Горький. В этих нескольких строчках – потрясающие события нашей жизни.

* * *

Годы, проведенные мной в Горьком, ознаменовались важными событиями в физике высоких энергий: возникла надежда, что теория так называемых “струн”, разрабатывавшаяся ряд лет небольшой группой энтузиастов, может стать адекватным описанием всех известных взаимодействий и полей, а может даже вообще описанием “всего на свете” – всех основных физических закономерностей (по-английски TOE – Theory of Everything)…

Я поставил своей задачей изучить теорию струн и примыкающие теории, а также изучить теоретические работы на стыке космологии и физики высоких энергий. Я не очень надеюсь на личный творческий успех, но понимать сущность того, что, возможно, является очередной революцией в физике, – должен стремиться!!!

В декабре 1985-го – мае 1986 года я усиленно занимался этим; к сожалению, наличие серьезных пробелов в моих знаниях помешало мне достичь желаемой цели. Я старался в этот период не отвлекаться ни на что постороннее, в частности совсем не слушал западное радио.

Это привело меня к крупным промахам, о чем я пишу ниже[127].

* * *

Продолжу хронику моей жизни. Приезды физиков из Теоротдела ФИАНа в декабре 1985-го – мае 1986 года возобновились. В середине декабря приехали Е. Л. Фейнберг и Е. С. Фрадкин – я узнал некоторые подробности о том, что происходило в Москве во время голодовки, и понял (но не принял) причину исчезновения одного из моих документов».

Евгений Фейнберг (о визите к Сахарову 16 декабря 1985 г., из статьи «Для будущего историка» в книге [5]):

«Мой последний приезд вместе с Е. С. Фрадкиным в декабре 1985 г. Это было после третьей голодовки, когда Елена Георгиевна уже уехала в США, где ей должны были сделать операцию на сердце…

В самом конце нашего с Е. С. Фрадкиным визита, поздно вечером, когда мы опаздывали на поезд, и Фрадкин уже вышел, А. Д. узнал от меня, что мы не выполнили его просьбу, которую он, в отличие от нас, считал очень важной. Общее (четырех человек) решение поступить именно так (мы считали, что иначе возникнет серьезная опасность, по крайней мере для двух ни в чем не повинных семей с детьми) было для нас нелегким. Но мы были убеждены в его правильности. Конечно, в тогдашних исключительно сложных обстоятельствах было трудно избежать какого-либо поступка, допускающего полярно противоположные оценки. Удивительно скорее то, что это был единственный такой случай. Впоследствии А. Д. написал в своих воспоминаниях сухо и очень кратко: “Я понял (но не принял) причину исчезновения одного из моих документов”. Непосредственная же его реакция в тот момент была остро эмоциональной… Позже ни сам А. Д., ни кто-либо из нас не возвращался к обсуждению с ним этого вопроса. Первый наш личный контакт после этого эпизода имел место лишь через год, когда в день своего возвращения в Москву А. Д. приехал в Отдел и провел с нами такие теплые и радостные шесть часов. Пережевывать старое расхождение никому уже не хотелось».

БА:

В главах 24 и 27 Е. Л. Фейнберг и Б. М. Болотовский красочно описывают, как Сахаров в его многочасовых беседах с Ефимом Самойловичем Фрадкиным вгрызался в интересующую его теорию струн. О визите 16 декабря 1985 г. Сахаров вспоминает: «Фрадкин оставил мне важные препринты работ по струне, его и Цейтлина. Следующий приезд физиков состоялся неожиданно для меня в конце января 1986 года. Были интересные научные беседы с Д. А. Киржницем и А. Д. Линде».

К этому визиту, 27 января 1986 г., относится воспоминание Давида

Абрамовича Киржница.

Давид Киржниц (из доклада «Посланец далекого времени» на «Сахаровских чтениях» в январе 1990 г., о визите к Сахарову 27 января 1986 г., [6], с. 59):

«Три раза довелось ездить к А. Д. и мне. Я ограничусь рассказом об одном смешном эпизоде, связанном с этими поездками, который характеризует отношение А. Д. к работе. Мы приехали вместе с молодым сотрудником Андреем Линде (значительно уступающим А. Д. в росте и объеме) и засели за работу. Потом А. Д. сказал, что ему холодно, ушел в переднюю и вернулся одетый в куртку. Мне вроде бы показалось, что куртка сидит на нем как-то странно, но мы просидели за работой добрых несколько часов. А потом, когда мы собрались уходить, мой спутник говорит: “А. Д., верните мне мою куртку”. Когда А. Д. работал, физические неудобства отходили для него на задний план, он их просто не замечал».

Сахаров (отчет в Теоротдел ФИАНа за 1986 г., [13], с. 319):

«Я написал в этом году заметку “Испарение черных мини-дыр и физика высоких энергий” (опубликована “Письма в ЖЭТФ”, том 44, вып. 6, с. 295–298).

В работе обсуждаются возможности проверки представлений физики высоких энергий, связанных с наблюдением при испарении черных мини-дыр – если они будут обнаружены.

Указано, что изучение температуры испускаемых частиц в функции времени и их спектра может дать сведения о существовании “теневого мира” и о характерных чертах теории при самых высоких энергиях, включая энергию “великого объединения” и планковскую.

Дана оценка образования частиц с конечной массой, а также обсуждается образование монополей и струн. Отмечено, что траектория с равным нулю относительным моментом устойчива…

В настоящее время изучаю работы по струнам. Пытался разрабатывать триангуляционную аппроксимацию мирового листка, но оказалось, что это уже сделано, причем получены важные результаты. Собираюсь в следующем году продолжить изучение этого круга проблем».

Письмо Горбачеву об освобождении узников совести

Сахаров:

«В феврале 1986 г. я написал один из самых важных своих документов – письмо на имя М. С. Горбачева с призывом об освобождении узников совести. Толчком явилось интервью Горбачева французской коммунистической газете “Юманите”, опубликованное 8 февраля. В этом интервью Горбачев говорил о положении евреев в Советском Союзе, о деле Сахарова и – что в особенности привлекло мое внимание – о политзаключенных (то, что касалось меня и моей жены, конечно, тоже привлекло внимание, но тут я не считал необходимым отвечать). Горбачев заявлял, что в СССР нет политических заключенных и нет преследований за убеждения. В своем письме я, отправляясь от этого тезиса, детально показал, что арест и осуждение людей по статьям 70 и 190-1

Уголовного кодекса РСФСР фактически всегда являются преследованиями за убеждения, так же как, нередко, осуждение по “религиозным” статьям 142 и 227, заключение в психбольницу по политическим мотивам и использование с теми же целями фальсифицированных обвинений в уголовных преступлениях. Я кратко рассказал в качестве примера о деле и судьбе некоторых лично известных мне узников совести – всего я перечислил 13 человек – и призвал к безусловному освобождению всех узников совести. Первым среди названных мною был Толя Марченко. 19 февраля я по почте отправил письмо адресату.

3 сентября по моей просьбе оно было опубликовано за рубежом (через 6 месяцев после даты извещения о доставке). Я предполагаю, что, возможно, начавшееся в первые месяцы 1987 года освобождение узников совести в какой-то мере было инициировано этим письмом – в условиях провозглашенной гласности и моего и Люсиного возвращения в Москву. Мне хотелось бы так думать».

Из письма Сахарова Горбачеву:

«Я особо – даже при отсутствии общего принципиального решения – прошу Вас способствовать освобождению всех названных мною узников совести… Узников совести в обществе, стремящемся к справедливости, не должно быть вообще!.. Так освободите их, снимите этот больной вопрос (это тем проще, что их так мало в государственных масштабах, и в то же время решение этого вопроса имело бы существенное гуманистическое, нравственное, политическое и, я осмелюсь сказать, историческое значение)!.. А в семьи узников пришло бы счастье после многих лет незаслуженных страданий…»

БА:

В этом письме Горбачеву Сахаров говорит о трагической судьбе (перечислю все имена) Анатолия Марченко, Татьяны Осиповой, Ивана Ковалева, Юрия Орлова, Виктора Некипелова, Анатолия Щаранского, Татьяны Великановой, Алексея Смирнова-Костерина, Юрия Шихано-вича, Сергея Ходоровича, Мустафы Джемилева, Марта Никлуса, Мера-ба Коставы.

В телефонном разговоре с Сахаровым 16 декабря 1986 г. Горбачев подтвердил, что еще в феврале получил и прочитал это письмо и дал соответствующие поручения. Ниже видно, насколько эти поручения были недостаточны для решения проблемы.

Хроника 1986 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:

11 мая. Председатель КГБ СССР В. Чебриков информирует «о мероприятиях по противодействию враждебной западной пропаганде, связанной с именем Сахарова»: создан очередной видеофильм «Сахаров говорит»; Боннэр предпринимает шаги к изданию в США автобиографической книги мужа.

17 июня. В. Чебриков информирует М. Горбачева о выполненном поручении – рассмотрении письма Сахарова А. Д.: «…утверждения Сахарова (о нарушениях прав человека, уголовном преследовании за убеждения, наличии в СССР политзаключенных) являются явно несостоятельными… Поднятые Сахаровым вопросы обусловлены, видимо, заблуждениями, которые усиливаются постоянным негативным влиянием его жены Боннэр».

Чебриков рекомендует: «…письменный ответ Сахарову не давать… поручить ответственному работнику прокуратуры СССР провести с ним разъяснительную беседу…»

3 октября. Сахаров в Горьком вызван в областную прокуратуру к заместителю Генерального прокурора СССР Андрееву по поводу февральского письма к Горбачеву.

Сахаров:

«В начале октября я получил повестку с просьбой явиться в областную прокуратуру к зам. Генерального прокурора СССР Андрееву, как там было написано, “в связи с Вашим заявлением”. Мы поняли, что речь идет о моем февральском письме Горбачеву об освобождении узников совести. 3 октября Люся отвезла меня на встречу с Андреевым. Она осталась ждать у кафе “Дружба” (в 1984 году, когда Люся ездила на допросы, она тоже оставляла там машину), а я пошел в прокуратуру.

Андреев действительно приехал по моему письму Горбачеву об узниках совести. “Ответом на письмо”, однако, его сообщение назвать было трудно. Он сказал, что прокуратуре было поручено разобраться и что все упомянутые мною лица осуждены совершенно законно (он упомянул также о проверке медицинских экспертиз, видимо в связи с психиатрическими делами). На все мои вопросы, которые я задавал с целью что-то конкретизировать или уточнить, он отвечал крайне расплывчато и неоднозначно. В частности, он так и не сказал, видел ли мое письмо Горбачев. Лишь в телефонном разговоре с М. С. Горбачевым я узнал, что на самом деле видел. Я упоминал в своих вопросах Марченко, но Андреев ушел от обсуждения. В конце часовой беседы я выразил неудовлетворенность его ответом, сказал, что по моему письму было необходимо общее политическое решение об освобождении всех узников совести, исправляющее несправедливость (я повторил заключительную формулировку письма)».

БА:

«3 сентября по моей просьбе оно было опубликовано за рубежом (через 6 месяцев после даты извещения о доставке)» – за этой короткой фразой Сахарова из приведенного выше отрывка его воспоминаний – весьма драматические события детективного свойства. А приведенные выше цитаты рассекреченных документов ЦК КПСС однозначно говорят о том, что, не будь письмо Сахарова опубликовано на Западе, эффект его был бы нулевой.

АД прекрасно понимал, что письмо это станет политически значимым фактором, только если оно в нужный момент будет предано гласности. Что такое нужный момент? Историческая встреча Михаила Горбачева и президента США Рональда Рейгана в Рейкьявике по вопросам ядерного разоружения была назначена на 11 октября 1986 г., Сахаров в сопроводительной записке к письму, адресованной Елене Боннэр, ее детям и Ефрему Янкелевичу, просил опубликовать это его письмо Горбачеву за месяц до встречи, в начале сентября. Что и было сделано! И конечно, вопрос о политической амнистии в СССР стал одним из центральных в переговорах в Рейкьявике. Тем самым Сахаров в очередной раз заставил политиков сделать то, к чему он так ясно призвал в Нобелевской лекции: увязать вопросы международной безопасности с соблюдением прав человека. И продуманная им «конструкция» сработала: вскоре, в начале 1987 г., в СССР началась реальная массовая политическая амнистия.

Понимать-то все это Сахаров понимал, но как передать копию письма на Запад, тем более что для КГБ такая передача, очевидно, была крайне нежелательна? Сахаров в эти полгода в Горьком живет один в полной изоляции. Никаких контактов ни с кем не допускалось. Только «Здравствуйте» с милиционером у двери. Единственные исключения – визиты теоретиков.

Письмо Горбачеву вывез из Горького Владимир Яковлевич Файн-берг, посетивший Сахарова на его день рождения, в среду 21 мая 1986 г. В следующий вторник, 27 мая, после семинара Владимир Яковлевич отозвал меня в соседнюю комнату и отдал пакет с письмом Горбачеву, дав понять (иносказательно, так как у стен уши), что это для Елены Боннэр. 2 июня Елена Георгиевна вернулась в Москву после полугодовой поездки в США, я сразу ее с этим пакетом посетил. И за те сутки, что она была в Москве (она выехала в Горький вечером 3 июня) она сумела отправить пакет детям в Бостон. А в пакете, кроме самого письма Горбачеву, была инструкция Сахарова – опубликовать письмо в начале сентября. Что и было сделано и, как говорилось, имело глобальные последствия.

В. Я. Файнберг (из статьи «Основатель новой нравственности» в книге [5]):

«Последняя моя поездка в Горький состоялась 21 мая 1986 г. вместе с А. Цейтлиным в день 65-летия А. Д. Сахарова. Новая волна писем и обращений хлынула в адрес М. С. Горбачева с призывами освободить А. Д. При входе в квартиру Андрея Дмитриевича у нас уже не проверяли паспорта. Андрей Дмитриевич встретил нас очень приветливо. Мы вручили ему подарки от сотрудников отдела. Затем после завтрака состоялись многочасовые (до обеда) обсуждения научных вопросов.

А. Д. очень любил отдыхать на Откосе – очень красивом месте на берегу одного из рукавов Волги. И в этот приезд он попросил нас вместе с ним поехать на его машине на Откос отдохнуть и там обсудить со мной (по традиции) некоторые политические вопросы. Поскольку все в квартире не только прослушивалось, но и просматривалось, то “ненаучную” информацию мы писали обычно на клочках бумаги. Перед выходом из квартиры А. Д. написал мне записку с просьбой отвезти в Москву копию его письма М. С. Горбачеву. Я (также на бумаге), как “опытный” конспиратор, ответил, что лучше всего отдать мне письмо в машине, что и было весьма демонстративно проделано Андреем Дмитриевичем, когда мы (А. Д., А. А. Цейтлин и я) сели в его машину и поехали на Откос.

Хорошо помню, как, вернувшись в Москву, со всяческими предосторожностями я передал письмо по назначению».

БА:

Поступок В. Я. Файнберг был неординарным: друзья-теоретики говорили мне, что сотрудники КГБ приходили в Отдел теоретической физики накануне визитов физиков к Сахарову и предупреждали ничего ненаучного от Сахарова в Москву не привозить.

Чернобыль

Сахаров:

«26 апреля произошла ужасная катастрофа в Чернобыле. Я узнал об этом с большим запозданием из клочка газеты двухдневной давности с кратким (и не точным) сообщением ТАСС (вероятно, это было 6 мая).

В те дни я не только не слушал западное радио (таков был мой “режим” все 6 месяцев Люсиного отсутствия – я уже об этом писал), но и не читал регулярно газет. К моему стыду, я усиленно поддерживал в себе ощущение, что ничего особенно ужасного не произошло. Это было позорной ошибкой! Одной из причин ее явилось то, что опубликованные в советской прессе данные были (умышленно?) занижены в сто или более раз! Другой причиной было отсутствие у меня правильной информации. К сожалению, была и третья причина – известная предубежденность, инертность мышления, нежелание посмотреть в глаза ужасным фактам.

21 мая на мой день рождения приехали физики из Москвы (В. Я. Файнберг и А. А. Цейтлин) и рассказали кое-что об аварии. Но в двухнедельный период до этого ГБ сумело полностью использовать мое заблуждение. Ко мне с 7 по 19 мая подходили на улице люди, якобы случайные прохожие, и расспрашивали о Чернобыле, и я (хотя и с оговорками о недостатке информации) говорил им успокоительные вещи. Все это тайно записывалось, снималось на пленку и передавалось на Запад (уже без оговорок). ГБ записало и опубликовало на Западе сказанные мной 15 мая в телефонном разговоре с Люсей неумные слова: “Это – не катастрофа, это – авария!..”

В высшей степени потрясли меня те новые для меня факты, которые Люся сообщила о Чернобыльской катастрофе. Она рассказала, что узнала о катастрофе, когда была на ежегодном собрании Национальной Академии наук США, т. е. гораздо раньше, чем появились первые сообщения в советской прессе. В США по телевизору показывались сделанные со спутника снимки, на которых был виден горящий реактор. Подъем уровня радиации был зарегистрирован во всех европейских странах. В первые дни после аварии Чехословакия, Швеция, Польша и Венгрия требовали от советских властей объяснения, что произошло в СССР, но долго не получали никакого ответа. В Польше населению выдавали содержащие йод таблетки, чтобы ускорить вывод радиоактивного изотопа йода (вставал вопрос: а что делали в СССР, где, конечно, радиоактивность была больше?). На Украине и в Белоруссии беременным женщинам советовали делать аборты! Все это было ужасно, в корне меняло ту относительно благополучную картину, которую я составил себе и которая частично сохранялась в моем воображении даже после визита физиков.

Мне хотелось бы верить, что я сумел извлечь уроки из своей ошибки. Во всяком случае, последующие месяцы я много думал о том, как же я мог так ошибаться. Но еще важней было решить, сначала для себя, что же вообще надо делать с ядерной энергетикой…»

Горький, июнь – декабрь 1986 г.: возвращение Елены Боннэр («мышеловка захлопнулась»), Миша Левин, гибель Анатолия Марченко, звонок Горбачева и конец ссылки

Сахаров:

«2 июня Люся вернулась в СССР. Последнюю неделю своего пребывания на Западе она побывала в Англии и Франции, встречалась с премьер-министром Маргарет Тэтчер, с президентом Миттераном и премьером Жаком Шираком, продолжая ту же линию за мое возвращение в Москву, как в США (т. е. что следует добиваться моего возвращения в Москву, а не эмиграции).

В Москве прибытие Люсиного багажа задерживалось, и она решила поехать на 10 дней в Горький, повидать меня после полугодовой разлуки. Однако, как только она ступила на горьковскую землю, мышеловка захлопнулась, и больше она уже не смогла поехать в Москву до самого нашего освобождения в декабре. Уже на вокзале КГБ продемонстрировал свои неограниченные возможности, запретив носильщикам вынести Люсины вещи из вагона. Через несколько дней ее вызвали в ОВИР и потребовали сдать заграничный паспорт (который остался в Москве) и встать на учет ссыльной».

Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):

«Я прилетела в Москву в сопровождении двух конгрессменов, Барни Франка и Дана Лангрена, и двух наших молодых друзей, Боба Арсенала и Ричарда Соболя, так по-человечески волновавшихся: вдруг меня плохо встретит отечество. Милиционеров, бессменно дежуривших в машине у подъезда и на лестничной площадке дома на улице Чкалова с 20 мая 1983 – три года с небольшим, – не было, хотя еще за два часа до моего прибытия они были. Мои американские провожатые – все четверо – спокойно вошли в дом вместе со мной. А мы так готовились к тому, что их не пустят… Я почувствовала себя вроде как обманщицей – вот наговорила: милиция, пост, слежка. Бог знает что, а ничего этого нет. Барни Франк и Дан Лангрен вскоре ушли: им надо было отдохнуть, наутро они улетали домой. А ко мне собралось несколько друзей. Я чувствовала себя усталой, надо было сделать еще много, и я заранее боялась, как наберусь сил.

Я решила, что пробуду в Москве дней 5–6. Меня раздирали противоречивые чувства: нестерпимо хотелось к Андрею. Наутро – солнце и сверкающее небо, потом июньский дождь, так счастливо звенящий, ударяя в стекла окон и подоконники, а я совсем в депрессии и уже не хочу и не могу что-то делать. Скорей за билетом, потом дать телеграмму в Горький. Ведь к делам можно вернуться и потом.

В скоропалительном моем отъезде, кроме того, что хотелось к Андрею, что не могла ни за что взяться, сыграло свою роль и отсутствие милиционеров, какая-то иллюзия свободы.

Еще из окна поезда я увидела Андрея, он показался мне растерянным и одетым как-то нелепо. И эта растерянность и нелепость были такими своими. Носильщика не было. Андрей сказал, что он пытался найти, даже разговаривал с одним. Тот объяснил, что им не велели обслуживать пассажиров из одиннадцатого (моего) вагона: “Там кто-то из Америки приехал, так вот нельзя”. Андрей схватился за чемоданы, но я рявкнула на весь вагон, что если они хотят (они – это “они”), чтобы он, дождавшись меня, умер, таская какое-то дерьмо, то пусть они и подавятся моими чемоданами. “Пошли”. И мы вышли на вокзальную площадь и сели в нашу машину. Рядом, задним стеклом к нашему ветровому, стоял какой-то фургон, вроде санитарного, и оттуда, раздвинув шторки и ничуть не стесняясь, нас начали снимать. Все стало на свои места. Ко мне вернулось реальное представление о действительности. И мы взахлеб начали разговор, который продолжался, с перерывами на сон, не одну неделю. Так мы стояли, то есть машина стояла, а мы-то сидели, поболее часа, потом к нам подошел какой-то железнодорожник и позвал опознавать вещи, которые ему якобы сдали как забытые. Видимо, обыск кончился. Я не пошла. Опознавать вещи, которые он никогда не видел, пошел Андрей, ведь все это была игра. Еще минут через сорок очень вежливый носильщик привез багаж. И мы поехали домой. Где мы – там и дом!»

Сахаров:

«Люся многое рассказала мне в первые же часы нашей встречи: о детях, внуках и Руфи Григорьевне, об операции и других медицинских делах, о написанной ею книге, о выступлении в Конгрессе США, о многочисленных действиях с целью способствовать изменению моего положения. Она рассказала также о появившихся на Западе гебистских фильмах (снимавшихся скрытой камерой на протяжении многих лет до голодовок, во время и после голодовок, в том числе на улице и в кабинетах д-ра О. А. Обухова и его жены, кардиолога д-ра А. А. Обуховой, на вокзале в Горьком, на почте и в других местах). Во время наших телефонных разговоров в декабре – мае Люся неоднократно пыталась рассказать о фильмах, но каждый раз, как она затрагивала эту тему, связь прерывалась.

* * *

Жизнь наша после Люсиного приезда потекла своим чередом.

Люсин багаж привезли в Горький с полным нарушением всех формальных правил. Из пришедших вещей Люся собрала 15–20 посылок с подарками для родных и друзей, и мы разослали их по адресам. Никакого общения с кем-либо у нас не было, почти как во время голодовки. Единственным радостным исключением явилась встреча 15 августа с моим однокурсником Мишей Левиным и его женой Наташей. Они были в Горьком проездом и прошлись перед нашими окнами. Я случайно вышел на балкон и, увидев их, выбежал на улицу. Потом мы провели с ними полдня, и ГБ нам не препятствовало. Но пытаться провести их в квартиру я не решился – их могли бы сразу схватить. Я глубоко благодарен Мише за эту и предыдущие встречи».

Михаил Левин (однокурсник по физфаку МГУ, из статьи «Прогулки с Пушкиным» в книге [5]):

«Через пять лет, летом 1986 года, нас с женой снова пригласили провести часть отпуска под Горьким. За эти годы положение круто изменилось. Прошли голодовки. Несмотря на поездку для операции в Штаты, Люся оставалась ссыльной, и все каналы связи были наглухо перекрыты. Поэтому в день отъезда Наташа и я с утра поехали в Щербинки, надеясь на удачу. День был пасмурный, моросило. Улица и двор были пусты. Мы постояли около лоджии, обошли дом, понимая, что на втором круге нас скорее всего засекут из окна опорного пункта. И удача нам улыбнулась! Оса запуталась в веточках домашнего цветка, и Андрей вышел в лоджию, чтоб выпустить ее на волю. Наташа окликнула: “Андрей Дмитриевич!..” Он махнул рукой, и мы отошли под навес соседней почты, куда он выбежал в одной домашней куртке.

Минут сорок мы простояли незамеченные, беспорядочно разговаривая обо всем сразу. Андрей опасался, что нас могут растащить, и начал расспрашивать про Чернобыль. У него была лишь официальная информация. Я мало что мог добавить к ней.

Было сыро и зябко. Андрей пошел за теплой курткой и, вернувшись, сказал, что Люся, несмотря на нездоровье, сейчас выйдет. Но еще раньше появилась “обслуга”. Они прошмыгивали около нас, некоторые с фото– и киноаппаратами, и не таясь, в открытую щелкали и жужжали.

Обслуга не унималась, и Люся предложила попытаться сесть в машину и уехать. Нас не задержали, хотя плотно проводили до машины. Поехали в Зеленый Город – главную зону отдыха горьковчан. По дороге на маленьком рынке купили огурцы и помидоры, в магазине, кроме хлеба, нашлись и сметана с творогом, дождь кончился. Сахаровы утром не успели поесть, и Андрей с удовольствием предвкушал “завтрак на траве”. “Трава” обернулась грубо сколоченным столом с двумя лавками, такие столы заботами горсовета были раскиданы по роще Зеленого Города, слава Богу, на большом расстоянии друг от друга.

Наружное наблюдение утратило прежнюю наглость. В ближних кустах и за деревьями Андрей засек пару “статистиков”. Время от времени мимо нас медленной походкой проходили какие-то штатские. Может быть, и обыкновенные прохожие. Парень приволок велосипед со спущенной камерой, выпросил у Люси автомобильный насос и, расположившись у нашего стола, полчаса “накачивал” камеру в режиме воздух-воздух.

В этой роще мы и провели несколько часов. Им было что рассказать о пяти прошедших годах… Сейчас обо всем этом можно прочитать в двух книгах воспоминаний Андрея и в Люсином “Постскриптуме”. Настроение шло по синусоиде. Радость встречи чередовалась с глухой тоской от нынешней безнадеги. У меня и сейчас звучат в ушах Люсины слова:

– Нас тут уморят до смерти, а на Западе все еще будут крутить проданные Луем кагэбиные фильмы. И зрители возрадуются – вот как хорошо живется Сахаровым в Горьком!

– Да и вас с Наташей могут теперь показать на американском экране. Так что и тебе недалече до Луевых гор[128]! – добавил Андрей, и я обрадовался отсылу к Пушкину. Значит, не сломали его эти годы.

Напоследок покатались в дозволенных режимом границах. Прощание было долгим и трудным.

Мы сидели в машине, говоря какие-то последние отчаянные слова. Андрей опять, как при первой нашей встрече, повторял пушкинские строки к Пущину. У Наташи в глазах стояли слезы. У меня сорвалось: “Промчится год, и с вами снова я”, но тогда в это не верилось.

Мы пересекли улицу, прошли сквозь арку. Сахаровская машина оставалась на месте…»

Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):

«Стояло лето. Мы ездили по своему разрешенному кругу, как белки в колесе. Я терла витамин из смородины и варила варенья – много, чтобы хватило на всю долгую зиму. Слушали радио, по-прежнему чаще у кладбища. Так и называли его – “наше кладбище”, и мне казалось, что оно и будет нашим. Ни с кем, ни разу не разговаривали. Никого не видели, кроме прохожих на улице да вечных, казалось, своих топтунов. А они за эти годы если не состарились, то тоже как-то отяжелели, заматерели на своей безработной работе.

Все это время я очень много читала. Андрей сохранил все “Литературные газеты” за те месяцы, что я отсутствовала. Очерки и статьи о судах, Чернобыле, дискуссии о театре, съезд кинематографистов, съезд писателей, обещания всех редакторов всех толстых журналов напечатать Набокова, Ходасевича, Бека, Пастернака, Нарбута, уже опубликованная “Плаха”, “Карьер”, Астафьев. Я как будто вернулась в какую-то новую для меня страну (правда, это касалось только печатной продукции – остальное-то было как раньше). К моменту начала подписки на 1987 год я составила грандиозный список. Получалось, что надо выписывать все журналы, даже “Огонек”, который мы сроду не читали. Это в нашем затворничестве обещало какую-то новую жизнь. Прямо-таки “вита нуова”. Я не очень-то понимала, что означает слово “перестройка” для всей страны в целом (да и сейчас понимаю не больше), но что будет, что читать, – в это поверила сразу.

В конце лета мы были в кино. Смотрели прекрасный французский фильм “Бал”, а в ноябре выбрались на фильм Лопушанского “Письма мертвого человека”. Потом как-то сразу ударили морозы, и я намертво закупорилась в доме, но предвидела войну нервов с районным ОВД за мои явки (верней, неявки) на отметку. Я еще в октябре подала заявление туда, что не смогу во время морозов являться на отметку, так как после операции на сердце мне запрещено выходить на улицу при температуре ниже 9 градусов. Ответа я не получила».

Сахаров:

«Мы с Люсей часто ездили на машине в разрешенных узких пределах (как мы говорили – по “малому” или по “большому” кольцу; последнее включало небольшой участок Казанского шоссе и выезд к Волге), читали книги, смотрели по вечерам телевизор, а по утрам подолгу сидели за утренним чаем-кофе и болтали, выясняя спорные вопросы истории и литературы с помощью энциклопедического словаря. В общем оказалось, что мы хорошо выдерживаем испытание на психологическую совместимость в условиях изоляции от внешнего мира. Можно сказать, что мы были счастливы…»

БА:

В октябре (1986 г.) Сахаров направил письмо Горбачеву с просьбой об освобождении из ссылки.

Сахаров:

«Я долго колебался, следует ли мне писать такое письмо или ждать, пока решение об освобождении “созреет” без моего участия… Но я также чувствовал, что мое пребывание в Горьком или, наоборот, возвращение в Москву – это не только мое личное дело или наше с Люсей, а нечто, определяющее “стандарт” во всей проблеме прав человека в СССР. В конце концов я решил, что должен сделать все возможное для своего освобождения, прибавив свои усилия к усилиям столь многих людей, в расчете, что мое обращение, быть может, как-то повлияет на неизвестный нам баланс сил “там, наверху”. Когда наше освобождение стало фактом, взаимосвязь моего освобождения с судьбами других людей, с правами человека и гласностью, и трудности для меня, и ответственность московской жизни проявились даже с большей силой, чем я мог то предполагать.

23 октября я отправил письмо на имя Генерального секретаря… Письмо я окончил словами: “Я надеюсь, что Вы сочтете возможным прекратить мою изоляцию и ссылку жены”. Отправив письмо, я больше о нем не вспоминал в течение ближайших полутора месяцев.

* * *

Вечером 9 декабря Люся, как всегда, крутила ручку приемника. Помехи (глушение) в этот день были очень сильными, и поймать что-либо было трудно. Как всегда в доме, мы пользовались наушниками, чтобы не привлекать внимания наших индивидуальных “глушителей”. Один из сдвоенных наушников она протянула мне. Через треск в какой-то момент Люся и одновременно я услышали фамилию “Марченко”. На мгновение нам показалось, что речь идет о том, что Толя Марченко освобожден. Дней за 10 до этого мы слышали, что Ларисе Богораз предложили заполнить анкеты на выезд в Израиль. Она ответила, что должна сначала поговорить с мужем (и стала добиваться свидания). Мы рассматривали предложение властей как признак того, что дело Марченко “сдвинулось”, – Люся послала Ларе радостную открытку. С 4 августа Марченко держал голодовку в Чистопольской тюрьме, требуя облегчения участи политзаключенных и внимания к их судьбе, прекращения репрессий. Сам Толя был лишен свиданий 2 года 8 месяцев, много раз подолгу находился в карцерах и ПКТ. Я хочу напомнить, что в перерыве между его предпоследним и последним заключениями ГБ неоднократно предлагало Марченко эмигрировать “в Израиль в порядке воссоединения семьи”. Но он отказывался, не желая уезжать из страны, где он жил и сумел стать человеком (в высоком смысле этого слова), и не желая принимать участия в гебистских “играх” и обмане. После его отказа последовал арест.

Теперь, на грани гибели Толи, Ларисе предлагали то же самое.

Через несколько минут, однако, мы поняли, что речь идет не об освобождении. Ларисе Богораз сообщили, что ее муж умер. Она с сыновьями и невесткой в тот же вечер выехала в Чистополь. Ей не разрешили увезти тело мужа для похорон дома. Толю похоронили в Чистополе. Почти никаких подробностей обстоятельств Толиной смерти и его последних дней ей не сообщили. Известно лишь, что он до вечера 8-го находился в камере. Подошел к двери и попросил врача. Его перевезли в больницу в безнадежном состоянии. На теле Толи во время похорон были видны следы побоев, возможно полученных при принудительном кормлении. Продолжал ли он голодовку до момента смерти или прекратил ее за несколько дней до этого, неизвестно. Непосредственная причина смерти – якобы инсульт. Толе было 48 лет.

Смерть Толи потрясла нас, так же как очень многих во всем мире. Это был героический финал удивительной жизни, трагической и счастливой. Сейчас мы понимаем, что это также финал целой эпохи правозащитного движения – у истоков которого стоял Марченко с его “Показаниями”!

В воскресенье мы с Люсей случайно включили телевизор днем – чего мы обычно не делаем. Показывали пьесу Радзинского “Лунин, или смерть Жака” – о декабристе Лунине. Нас поразило совпадение основных линий в пьесе и в судьбе и трагедии Марченко. Лунин в камере перед смертью – он знает, что скоро придут убийцы, – вспоминает всю свою жизнь, сопоставляя ее с жизнью другого бунтаря из прочитанной им когда-то книжки. Он вспоминает, как Константин (брат царя) предлагал ему бежать, чтобы избежать ареста, а он не воспользовался предложением, и думает словами из книги: “Хозяин думает, что раб всегда убегает” (если у него есть такая возможность). И далее: “Но всегда в Империи находится человек, который говорит: Нет!” Это Лунин! И это – Марченко!

Из моего дневника тех дней: “Все время мысли возвращаются к этой трагедии, ко всей его (Толи) жизни, к судьбе Лары и Павлика. Все время чувство вины (и у меня, и у Люси)”.

По случаю Дня прав человека 10 декабря Люся (по призыву Эмне-сти) установила на окнах свечи – символ призыва к освобождению узников совести. На одном из окон свечей было три – в знак скорби по Толе (три свечи ставят на похоронах)».

Рабочая запись заседания политбюро ЦК КПСС 1 декабря 1986 г.[129]

«Сов. секретно

Экз. единственный

Рабочая запись

Горбачев. Теперь о Сахарове и Боннэр. У меня есть такой документ (зачитывает[130]). Видно, голова у него соображает и вроде бы в интересах страны. Этот момент меня больше всего заинтересовал. Давайте попробуем. (Зачитывает дальше.)

Он хочет вернуться в Москву. Надо воспользоваться этим и поговорить с ним. Обеспечить квартирой здесь.

Лигачев. Может быть, для начала пусть к нему поедет Марчук?

Горбачев. Да, надо послать т. Марчука к нему и сказать, что академики поговорили с советским руководством и оно поручило переговорить с ним, чтобы он включился в нормальную жизнь. Сказать, что все старое надо закрыть, страна включилась в огромную созидательную работу. Спросите, как он смотрит на то, чтобы свои знания, энергию отдать служению Родине, народу.

Громыко. Это хорошо, принципиально.

Горбачев. Если есть движение души, надо использовать. Как, Виктор Михайлович, не возникает осложнений?

Чебриков. Будем работать. Насчет квартиры. По улице Чкалова у него имеется хорошая двухкомнатная квартира. Они жили там вдвоем. Она полностью оборудована. Вторая квартира есть, где он жил с первой супругой. Это – четырехкомнатная квартира. Там первое время жили дети, потом они съехали. Но Боннэр там не хочет жить.

Горбачев. Ну, это их дело.

Чебриков. В Жуковке есть дача, где живут академики – Александров, Зельдович и другие атомщики. Там есть дача, которая построена государством. Она также свободная. Так что квартирный вопрос решен.

Горбачев. Так и сказать ему: квартира за Вами сохранена, дача тоже. Если у Вас есть какие-то другие вопросы, – пожалуйста. Но давайте включайтесь в работу. Вся страна сейчас энергично работает, и Вы тоже должны включиться.

Чебриков. Но он сказал в одном из писем: я обязуюсь вести себя лучше, но не смогу молчать тогда, когда нельзя будет молчать.

Горбачев. Пусть и говорит. Если же будет выступать против народа, то и расхлебывает пусть сам. Как, товарищи, не возникает ни у кого никаких вопросов в связи с этим?

Члены политбюро. Это даст нам выигрыш.

Горбачев. Тогда поручим т.т. Лигачеву и Чебрикову пригласить академика Марчука и сказать, чтобы он действовал.

Чебриков. Но надо и указ Президиума Верховного Совета СССР по этому вопросу принять.

Горбачев. Да. Может быть, мы сейчас импровизируем, но Вы вместе с т. Лигачевым проработайте этот вопрос, а потом пригласите т. Марчука и скажите ему все, что нужно сделать. Если бы мы раньше поговорили с Сахаровым, то, может быть, и не было бы такой ситуации. В общем, надо его приглашать.

Члены политбюро. Правильно.

Горбачев. Пусть едут корреспонденты, пусть разговаривают.

Чебриков. У нас есть некоторый опыт работы с ними.

Громыко. Только не допускать такую тематику, которая не желательна.

Чебриков. Должен сказать, что у нас не было повода, чтобы привлечь Сахарова за разглашение тайны. Он это понимает.

Горбачев. Виктор Михайлович, надо сказать т. Марчуку, что все нужно сделать так, чтобы это не было неожиданностью для общественности. Может быть, следует собрать Президиум Академии наук и сказать об этом. Пусть т. Марчук расскажет, что был в ЦК и беседовал по этому вопросу. А то получается, что ученые в свое время высказались за его выезд из Москвы, а теперь их даже не поставят в известность о другом подходе к этому вопросу.

Громыко. Я думаю, что ученые поступят правильно.

Горбачев. Тогда на этом закончим?

Члены политбюро. Да.

Постановление принимается».

Документы Политбюро ЦК КПСС:

9 декабря 1986 г. Секретарь ЦК КПСС Е. Лигачев, председатель КГБ СССР В. Чебриков и президент АН СССР Г. Марчук представляют в ЦК КПСС для согласования «предложения в отношении Сахарова А. Д.».

Лигачев, Чебриков, Марчук рекомендуют: 1) решить вопрос о возвращении Сахарова в Москву: «…возвращение обойдется в настоящее время меньшими политическими издержками, нежели продолжение его изоляции в Горьком»; 2) принять решение о досрочном освобождении из ссылки Боннэр путем ее помилования.

Сахаров:

«15 декабря исполнилось 25 лет со дня смерти папы. Вечером мы с Люсей, как обычно, смотрели телевизор, сидя рядом в креслах, Люся что-то штопала. В 10 или в 10.30 неожиданный звонок в дверь. Для почты слишком поздно, а больше никто к нам не ходит. Может, обыск? Это были два монтера-электрика, с ними гебист. “Приказано поставить вам телефон”. (У нас возникла мысль, что это какая-то провокация; может, надо отказаться? Но мы промолчали.) Монтеры сделали “перекидку”. Перед уходом гебист сказал: “Завтра около 10 вам позвонят”.

Мы с Люсей строили всякие предположения, что бы это могло быть. Может, попытка взять интервью для газеты? До этого было две попытки: в сентябре письмо из “Нового времени” и в начале ноября из “Литературной газеты” – предложение, переданное Гинзбургом в его письме. Я отказался, так как не хотел давать интервью в условиях, когда я никак не могу проконтролировать точность передачи моих слов, вообще не могу давать “интервью с петлей на шее” – это перефраз названия книги Фучика. В этот раз я также собирался отказаться.

До 3 часов дня 16 декабря мы сидели, ждали звонка. Я уже собирался уйти из дома за хлебом. Далее – на основе записи из моего дневника, с некоторыми комментариями.

В три часа позвонили. Я взял трубку. Женский голос: “С вами будет говорить Михаил Сергеевич”. – “Я слушаю”. (Люсе: “Это Горбачев”. Она открыла дверь в коридор, где происходил обычный “клуб” около милиционера, и крикнула: “Тише, звонит Горбачев”. В коридоре замолчали.) “Здравствуйте, это говорит Горбачев”. – “Здравствуйте, я вас слушаю”. – “Я получил ваше письмо, мы его рассмотрели, посоветовались”. Я не помню точных слов Горбачева, с кем посоветовались, но не поименно, и без указаний, в какой инстанции. “Вы получите возможность вернуться в Москву, Указ Президиума Верховного Совета будет отменен. (Или он сказал – действие Указа будет прекращено. – А. С.). Принято также решение относительно Елены Боннэр”. Я – резко: “Это моя жена!” Эта моя реплика была эмоциональной реакцией не столько на неправильное произношение фамилии Боннэр (с ударением на последнем слоге), сколько, главным образом, на почувствованный мной оттенок предвзятого отношения к моей жене. Я доволен своей репликой! Горбачев: “Вы сможете вместе вернуться в Москву. Квартира в Москве у вас есть. В ближайшее время к вам приедет Марчук. Возвращайтесь к патриотическим делам!”

Я сказал: “Я благодарен вам! Но несколько дней назад в тюрьме убит мой друг Марченко. Он был первым в списке в письме, которое я вам послал. Это было письмо с просьбой об освобождении узников совести – людей, репрессированных за убеждения”. Горбачев: “Да, я получил ваше письмо в начале года. Многих мы освободили, положение других облегчено. Но там очень разные люди”. Я: “Все осужденные по этим статьям осуждены незаконно, несправедливо, они должны быть освобождены!” Горбачев: “Я не могу с вами согласиться”. Я: “Я умоляю вас еще раз вернуться к рассмотрению вопроса об освобождении людей, осужденных за убеждения. Это – осуществление справедливости. Это – необычайно важно для всей нашей страны, для международного доверия к ней, для мира, для вас, для успеха всех ваших начинаний”. Горбачев сказал что-то неопределенное, что именно – не помню. Я: “Я еще раз вас благодарю! До свидания!” (Получилось, что я, а не он, как следовало по этикету, прервал разговор. Видимо, я не выдержал напряжения разговора и боялся внутренне, что будет сказано что-то лишнее. Горбачеву не оставалось ничего другого, как тоже окончить разговор.) Горбачев: “До свидания”».

БА:

8 января 1980 г. Президиум Верховного Совета СССР, кроме открытого – опубликованного в «Ведомостях» – указа «О лишении Сахарова А. Д. государственных наград СССР», принял также секретный указ «О выселении Сахарова А. Д. в административном порядке из города Москвы».

17 декабря 1986 г., на следующий день после звонка М. С. Горбачева, Президиум принял два указа: «О прекращении действия Указа Президиума Верховного Совета СССР от 8 января 1980 года о выселении Сахарова А. Д.» (с грифом «Секретно») и «О помиловании Боннэр Е. Г.» (с грифом «Не подлежит опубликованию»).

Вопрос об отмене Указа о лишении наград возник в 1988 г., но заглох по причине отсутствия интереса самого АД и в целом загрузки другими действительно важными и неотложными делами.

Погибший от COVIDа 29 ноября 2020 г. академик Владимир Евгеньевич Фортов говорил мне незадолго до кончины, что рассматривается вопрос об официальной отмене к 100-летию Сахарова 21 мая 2021 г. Указа Президиума Верховного Совета СССР от 8 января 1980 г. № 1390 «О лишении Сахарова А. Д. государственных наград СССР» (Российская Федерация как правопреемник СССР вправе это сделать).

Сахаров:

«Через три дня состоялась встреча с президентом АН Марчуком, о которой говорил Горбачев (не в квартире, а в Институте физики, куда меня привезли на директорской машине). Разговор происходил с глазу на глаз. Я впервые видел недавно избранного президента…

Марчук сказал, что он хочет обсудить мое возвращение к активной научной работе, мою общественную позицию. “Я хотел бы понять ваше кредо в общественных делах. Вы обладаете большим авторитетом, к вашему мнению многие прислушиваются”. Я ответил ему довольно развернуто – Марчук внимательно слушал. В некоторых пунктах он подчеркнул свое несогласие, в частности это касалось линии действий СССР в так называемых горячих точках (я сказал, что политика СССР иногда объективно является провоцирующей), проблемы Афганистана и принципа “пакета”, связывающего соглашения по вопросам межконтинентальных и евроракет с соглашением по СОИ.

Я особо выразил свою заинтересованность в судьбе узников совести. Марчук сказал: “Учитывая, что вы поднимали этот вопрос, мне сообщили из Президиума Верховного Совета следующее. Многие из интересовавших вас осужденных освобождены, или условно освобождены, или переведены на ссылку, некоторые получили разрешение на выезд за границу. Сейчас продолжается рассмотрение дел некоторых других лиц. Необходимым условием освобождения является, как мне сообщили, заявление об отказе от продолжения антиобщественной деятельности”. Я резко возразил: “Это посягательство на свободу убеждений, ломка человека, это неправомерно и несправедливо”. Марчук сказал: “Излишняя концентрация на негативных явлениях, которые сейчас изживаются, может привести к вашей изоляции в академической среде – это мнение многих академиков, с которыми я говорил”. Он упомянул о предстоящем в Москве Форуме по проблемам разоружения – я обещал подумать о своем участии. Я также высказал мысль о целесообразности моей встречи с Эдвардом Теллером. Это была бы встреча двух независимых и авторитетных людей для выяснения разных принципиальных подходов к проблемам разоружения, СОИ и т. п. Заключительная часть беседы касалась моего участия в МТР, проблем безопасности ядерной энергетики и предупреждения землетрясений. Я сказал о желательности привлечения к работе в ФИАНе Б. Л. Альтшулера.

Вечером того же дня (19 декабря) на телевизионной пресс-конференции в МИДе, посвященной мораторию на ядерные испытания, замминистра Петровский, отвечая на (инспирированный, конечно) вопрос, сказал: “Некоторое время тому назад академик Сахаров обратился с просьбой разрешить ему перебраться (!?) в Москву. Эта просьба рассмотрена, в частности в АН СССР, с учетом того, что Сахаров длительное время находился вне Москвы. Одновременно принято решение о помиловании гражданки Боннэр Е. Г. Таким образом, Сахаров получает возможность вернуться к научной работе – теперь на Московском направлении” (почти точная, на слух, запись телепередачи). Стиль бесподобен, так же как “фигуры умолчания”! Обращают на себя внимание ссылка на Академию и на длительность “нахождения вне Москвы” как на причину возвращения. Об указе в отношении меня – ни слова.

У нас с Люсей в те дни вовсе не было ощущения счастья или победы. Нас глубоко мучила гибель Толи. Кроме того, у меня было смутное, но неприятное чувство, вызванное моим письмом М. С. Горбачеву от 23 октября, – хотя умом я и понимал, что ни в коей мере себя не унизил и не взял на себя никаких юридических обязательств, ограничивающих свободу моих выступлений в важных вопросах, когда я “не могу молчать”. Более того, я и по существу не обманывал Горбачева в отношении своих действий – я действительно хотел ограничиться только важными общественными делами. Тем не менее я очень хорошо понимаю узников совести, для которых нелегко написать в качестве условия освобождения, что они не будут заниматься “антиобщественной деятельностью” (многие не написали требуемого и остались в заключении[131]). Но вскоре все мои “рефлексии” отошли на задний план – неумолимый поток “свободной” жизни захлестнул нас, требуя ежедневных усилий и готовности принять на себя новую ответственность. Сил же у нас обоих сейчас гораздо меньше, чем 7 лет назад.

22 декабря мы, наскоро собрав несколько сумок и оставив в квартире большую часть вещей, выехали из Горького. Впервые за семь лет мы с Люсей вдвоем сели в поезд – до этого я только провожал ее, пока и она не “застряла” вместе со мной».

Глава 29. 1987–1988

Возвращение в Москву и первые признаки первого чуда перестройки: освобождения узников совести, противоречия и «зигзаги» перестройки. Второе чудо перестройки: отказ от принципа «пакета» и Договор о ликвидации ядерных РСМД. Встречи на высшем уровне, семинар по квантовой гравитации: Джон Уилер и Стивен Хокинг, окончательный переезд в Москву. Немецкий пилот-любитель на Красной площади и отставка руководства Минобороны СССР. «Неизбежность перестройки», ужасы погромов и непонятное бездействие центральной власти. Гравитационная конференция в Ленинграде, поддержка создания «Мемориала» и публикации в «Новом мире» «Архипелага ГУЛАГ». Впервые за рубеж: Рейган, Теллер, Миттеран. Поездка в Азербайджан, Армению, Нагорный Карабах, в зону землетрясения; Армянская АЭС

Возвращение в Москву и первые признаки первого чуда перестройки: освобождения узников совести, противоречия и «зигзаги» перестройки

БА:

Во вторник 23 декабря 1986 г. рано утром Андрей Сахаров и Елена Боннэр прибыли в Москву на Ярославский вокзал. С вокзала на двух машинах: Юрия Роста и моего среднего брата Александра – мы приехали на улицу Чкалова. В тот же день, точно так же, как почти семь лет назад, 22 января 1980 г., АДС вызвал академическую машину, и мы с ним поехали к трем часам на вторничный семинар в ФИАН. Доехали благополучно, никто на Большом Каменном мосту машину не задержал. А в дороге, в ответ на мои сумбурные вопросы об их с Еленой Георгиевной жизни в Горьком в полной изоляции от внешнего мира, Андрей Дмитриевич сказал: «Мы с Люсей выдержали испытание на психологическую совместимость в этой сурдокамере» (для несведущих поясню, что такая проверка – важный этап подготовки команды космонавтов перед длительным космическим полетом).

Сахаров:

«23-го утром мы вышли на перрон Ярославского вокзала, запруженного толпой корреспондентов всех стран мира (как потом оказалось, там были и советские). Около 40 минут я медленно продвигался к машине в этой толпе (Люся оказалась отрезанной от меня) – ослепляемый сотнями фотовспышек, отвечая на непрерывные беглые вопросы в подставляемые к моему рту микрофоны. Это неформальное интервью было прообразом многих последующих, а вся обстановка – как бы “моделью” или предвестником ожидающей нас беспокойной жизни. Я говорил об узниках совести, призывая к их освобождению и называя много имен, о необходимости вывода советских войск из Афганистана, о своем отношении к СОИ[132]и к принципу “пакета” (ниже, в связи с Форумом, я объясню все это подробней), о перестройке и гласности и о противоречивости и сложности этих процессов.

В конце декабря и в январе (с меньшей интенсивностью и в последующие месяцы) я давал интервью газетам, журналам и телекомпаниям Англии, Бельгии, Греции, Индии, Италии, Испании, Канады, Нидерландов, Норвегии, Швеции, Финляндии, ФРГ, Югославии, Японии и других стран – по нескольку раз в день. На меня и на Люсю легла в эти первые месяцы почти непереносимая нагрузка – но делать нечего, приходилось тянуть… Наша жизнь в Москве. Подготовка в письменной форме ответов почти к каждому большому интервью, иначе я не умею, печатанье их Люсей. В доме непрерывно люди – а мы так хотим остаться вдвоем, у Люси заботы по кухне – и не на двоих, как в Горьком, а на целую ораву. Кроме интервью, еще масса всяких дел: письмо Горбачеву, о котором я пишу ниже, предисловие к книге Марченко, напряженная работа подготовки к Форуму и люди, люди, люди… Когда началось массовое освобождение политзаключенных, о чем я пишу ниже, Люся стала вести списки освобожденных, сообщая о новых освобожденных в агентства (естественно, сразу в два-три), а также сообщая о запинках на этом пути.

Может, у меня мания величия, но мне хочется надеяться, что все же это не вовсе бесполезная суета и не игра в свои ворота, а оказывает – пусть с очень малым КПД – реальное воздействие на два ключевых дела: освобождение узников совести и сохранение мира и разоружение…

В середине января появились первые признаки того, что многие узники совести будут освобождены (интервью советского представителя в Вене и др.). Одновременно возникло опасение, что этот процесс будет далеко не таким, как мы все мечтали, – не полным и не безусловным освобождением. Я помнил также о своих беседах с прокурором Андреевым и Марчуком, они говорили о необходимости “отказа от антиобщественной деятельности”…

Между тем долгожданный процесс массового освобождения узников совести начался. Сейчас, когда я пишу эти строки (апрель 1987), освобождено около 160 человек. Много это или мало? По сравнению с тем, что происходило до сих пор (освобожденных и обмененных можно пересчитать по пальцам), по сравнению с самыми пылкими нашими мечтами – очень много, невероятно много. Но это только 20–35 % общего числа узников. (Дополнение, ноябрь 1988 г. Сейчас освобождено большинство известных узников совести. Лиц, известных мне по фамилиям, в заключении осталось лишь несколько человек. Но все еще многие не известные мне узники совести находятся в психиатрических больницах и в заключении по неправомерным обвинениям – таким, как отказ верующих от службы в армии, незаконный переход границы, фальсифицированные уголовные обвинения и др.). Принципиально важно: это – НЕ безусловное освобождение узников совести, не амнистия. Тем более это – не реабилитация, которая подразумевает признание несправедливости осуждения[133]. Мои опасения оправдались. Судьба каждого из заключенных рассматривается индивидуально, причем от каждого власти требуют письменного заявления с отказом от якобы противозаконной деятельности. Т. е. люди должны “покупать” себе свободу, как бы (косвенно) признавая себя виновными (а ведь многие могли это сделать много раньше – на следствии и на суде – но отказались). То, что фактически часто можно было написать ничего не содержащую бумажку, существенно для данного лица, но не меняет дела в принципе. А совершившие несправедливое, противоправное действие власти полностью сохраняют “честь мундира”. Официально все это называется помилованием. Никаких гарантий от повторения беззакония при таком освобождении не возникает, моральное и политическое значение смелого, на самом деле, шага властей в значительной степени теряется как внутри страны, так и в международном плане. Возможно, такая процедура есть результат компромисса в высших сферах (скажем, Горбачева и КГБ, от поддержки которого многое зависит; а может, Горбачева просто обманули? или он сам не понимает чего-то?). Компромисс проявляется и на местах: как я писал, заключенные часто имеют некоторую свободу в выборе “условных” формулировок. Много лучше и легче от этого не становится.

Но на большее в ближайшее время, видимо, рассчитывать не приходится.

В эти недели я, Люся, Софья Васильевна Каллистратова, разделяющая нашу оценку реальной ситуации, предприняли ряд усилий, чтобы разъяснить ее стоящим перед выбором заключенным, облегчить им этот выбор. Мы всей душой хотим свободы и счастья всем узникам совести. Широкое освобождение даже в таком урезанном виде имеет огромное значение. Наши инициативы, однако, далеко не всеми одобрялись. Однажды, в первых числах февраля, к нам приехали Лариса Богораз и Боря Альтшулер. Произошел трудный, мучительный разговор. Нам пришлось выслушать обвинения в соглашательстве, толкании людей на капитуляцию, которая будет трагедией всей их дальнейшей жизни. В еще более острой форме те же обвинения были предъявлены Софье Васильевне. Очень тяжело слышать такое от глубоко уважаемых нами с Люсей людей, близких нам по взглядам и нравственной позиции.

Но в той объективно непростой ситуации, в которой мы все оказались, возникновение подобных расхождений неизбежно. Все же, мне кажется, эти расхождения носят временный характер, уже сейчас они несколько смягчились. <…>

* * *

Еще в Горьком мы видели поразительные изменения в прессе, кино и телевидении. В “Литературной газете” в репортаже А. Ваксберга о пленуме Верховного суда можно было прочитать такие вещи, за “распространение” которых совсем недавно давались статьи 190-1 или 70, – в том числе документальная справка, согласно которой на семидесяти процентах поступивших в Прокуратуру ходатайств о пересмотре судебного дела, получивших стандартную резолюцию “Оснований для пересмотра нет”, отсутствует пометка о том, что дело затребовано, – т. е. ответы Прокуратуры просто штамповались, или дело о 14 людях, сознавшихся в убийстве, осужденных и казненных, которые потом оказались полностью непричастными к преступлению, – т. е. их показания явно были даны в результате избиений или других пыток. Гласность действительно захватывает все новые области, и это производит сильнейшее впечатление, обнадеживает! Наибольшее развитие гласность получила в журналистике. Но опубликование какого-либо материала, информации или идеи не означает, что последуют реальные действия (сейчас еще в большей степени, чем в прежний период)».

БА:

«Гласность есть! А слышимость?» – эта точная летучая фраза возникла несколько позже, в начале 1990-х, когда воздействие журналистских публикаций на решения властей любых уровней свелось к абсолютному нулю.

Сахаров:

«Наряду с гласностью чрезвычайно важны другие аспекты новой политики: в социальной области, в экономике – повышение самостоятельности предприятий, в децентрализации управления, в укреплении роли местных советских органов (которые сейчас оттеснены на задний план партийными органами)…

В целом следует сказать, что реальных, а не словесных проявлений новой политики все еще мало. В них еще сильней, чем в области гласности, проявилась известная незавершенность, половинчатость, даже определенная противоречивость политики…

Какова же моя общая оценка? В 1985 году, слушая в больнице им. Семашко одно из первых выступлений Горбачева по телевизору, я сказал моим соседям по палате (гебистам – больше я ни с кем не мог тогда общаться): “Похоже, что нашей стране повезло – у нее появился умный руководитель”. Я рассказал об этой своей оценке в декабрьском интервью-телемосте из студии в Останкино – она отражает мою первую реакцию, в основном сохранившуюся с тех пор. Мне кажется, что Горбачев (как и Хрущев) – действительно незаурядный человек в том смысле, что он смог перейти невидимую грань “запретов”, существующих в той среде, в которой протекала большая часть его карьеры. Чем же объяснить непоследовательность, половинчатость “новой политики”? Главная причина, как я думаю, в общей инерционности гигантской системы, в пассивном и активном сопротивлении бесчисленной армии бюрократических и идеологических болтунов – ведь при реальной “перестройке” большинство из них окажется не у дел. Горбачев в некоторых своих выступлениях говорил об этом бюрократическом сопротивлении – это звучало почти как крик о помощи.

Но дело даже глубже. Старая система, при всех своих недостатках, работала. При переходе к новой системе неизбежны “переходные трудности” (из-за недостатка опыта работы по-новому, отсутствия кадров руководителей нового типа). И вообще: старая система создавала психологический комфорт, гарантированный, хотя и низкий, уровень жизни, а новая – кто знает! И последнее – не могу исключить, что и Горбачев, и его ближайшие сторонники сами еще не полностью свободны от предрассудков и догм той системы, которую они хотят перестроить.

Добавление 1988 г. Перестройка сложившейся в нашей стране административно-командной структуры экономики крайне сложна. Без развития рыночных отношений и элементов конкуренции неизбежно возникновение опасных диспропорций, инфляция и другие негативные явления. Фактически наша страна уже испытывает экономические трудности. Повсеместно ухудшилось снабжение населения продовольствием и промышленными товарами первой необходимости. У меня особое беспокойство вызывают “зигзаги” на пути демократизации. Создается впечатление, что Горбачев пытается овладеть контролем над политической ситуацией путем компромиссов с антиперестроечными силами, а также укрепляя свою личную власть недемократическими реформами политической системы. И то, и другое чрезвычайно опасно! Демократизация невозможна без широкой общенародной инициативы. Но “верхи” оказались к этому не готовы. Отражением этого явились, в частности, антиконституционные законы, направленные против свободы митингов и демонстраций[134]. Все это вызывает у меня большую настороженность!»

Второе чудо перестройки: отказ от принципа «пакета» и Договор о ликвидации ядерных РСМД

БА:

Помимо освобождения политзаключенных, другим великим достижением перестройки стал Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (ДРСМД), заключенный Михаилом Горбачевым и Рональдом Рейганом 8 декабря 1987 г. Роль Сахарова в достижении этого соглашения была ключевой.

На момент 1987 г. наибольший риск возникновения ядерной войны исходил от размещенных в СССР и в европейских странах НАТО ракет средней дальности (РСД) с термоядерными боеголовками, нацеленных на города двух противостоящих сторон. Таких ракет было на вооружении армий очень много, тысячи, и вероятность случайного катастрофического запуска была огромна.

Но на пути договоренности о ликвидации РСД встала американская программа космической противоракетной обороны (ПРО) – Стратегическая оборонная инициатива (СОИ), или, как это назвали журналисты, программа «звездных войн», объявленная президентом США Рональдом Рейганом 23 марта 1983 г. Сахаров всегда возражал против ПРО, считая эти системы дестабилизирующим фактором, увеличивающим риск начала термоядерной войны. Он не раз резко критиковал эту программу СОИ, в том числе во время личных встреч в США в ноябре 1988 г. с ее инициаторами Рональдом Рейганом и Эдвардом Теллером. В подтверждение своей негативной позиции он говорил о нереалистичности программы, о технической невозможности стопроцентного перехвата ракет атакующей стороны. Конечно, Сахаров опять оказался прав, и в 1994 г. американская программа СОИ была прекращена именно по причине непреодолимых технических трудностей.

Но за семь лет до того, в 1987 г., военно-политический истеблишмент СССР воспринимал программу СОИ как серьезную потенциальную угрозу советской ракетно-ядерной мощи. Поэтому на встрече Горбачева и Рейгана в Рейкьявике 11 октября 1986 г. обсуждение вопросов ядерного разоружения зашло в тупик из-за принципа «пакета». СССР требовал, чтобы одновременно («в пакете») с ликвидацией РСД и РМД США отказались от программы СОИ. А Рейган категорически отказывался пожертвовать своим любимым детищем. Сахаров оказался в СССР единственным экспертом, который призвал руководство СССР отказаться от принципа «пакета», приведя при этом убедительную аргументацию, что СОИ – мертворожденный проект и бояться СОИ не следует.

Горбачев вернул Сахарова из Горького в конце декабря 1986 г., и вскоре Андрей Дмитриевич получил приглашение выступить на трех секциях огромного форума «За безъядерный мир, за выживание человечества», состоявшегося в Москве в феврале 1987 г. Форум длился три дня. Сахаров выступал трижды. В своем выступлении по вопросам стратегической ядерной безопасности Сахаров подверг критике американскую программу СОИ, а также резко возразил главным советникам Горбачева, которые настаивали на сохранении принципа «пакета», заведшего в тупик переговоры по сокращению МБР и ликвидации РСД и РМД.

Сахаров, вернувшись домой после того доклада на форуме 15 февраля 1987 г., рассказал, что Анатолий Добрынин (ранее много лет бывший послом СССР в США, а в перестройку – советник Горбачева по международным вопросам) ушел с форума сразу после того, как Сахаров закончил свое выступление. Горбачева, очевидно, интересовало мнение Сахарова по непростому вопросу «пакета», и он последовал совету АДС. Интересно вспомнить, что 19 годами раньше, в 1968 г., Брежнев тоже прислушался к предложениям «Размышлений» Сахарова в сфере ядерной безопасности.

Сахаров:

«Я сказал, что в вопросе разоружения возникла тупиковая ситуация. Что соглашения о разоружении, в частности о значительном сокращении баллистических межконтинентальных ракет, и о ракетах средней дальности и поля боя должны быть заключены как можно скорей независимо от СОИ в соответствии с линиями договоренности, наметившимися в Рейкьявике.

Компромиссное соглашение по СОИ может быть, по моему мнению, заключено во вторую очередь. Таким образом опасный тупик в переговорах был бы преодолен.

Я постарался проанализировать соображения, приведшие к принципу “пакета”, и показать их несостоятельность. Я также попытался показать несостоятельность доводов сторонников СОИ.

* * *

Через две недели после Форума СССР отказался от принципа “пакета” в отношении ракет средней дальности, затем выступил с предложением относительно ракет малой дальности и оперативно-тактических ракет. Я считаю эти шаги чрезвычайно важными и продолжаю надеяться на разрыв “пакета” также в отношении стратегического межконтинентального оружия. Такое действие СССР вместе с положительной реакцией США изменили бы лицо мира.

(Дополнение 1988 г. Сейчас, после заключения договора о ракетах средней и меньшей дальности и других обнадеживающих событий, есть, по-видимому, основания для более оптимистических прогнозов. Возникли новые возможности разоружения. Я надеюсь, что они будут использованы.) <…>

Сразу после окончания Форума состоялась специально для меня организованная пресс-конференция… Через час все было кончено, и я поспешил домой, где уже собрались за праздничным столом гости: 15 февраля – день Люсиного рождения, впервые за 8 лет мы с Люсей встречали его в Москве…»

Встречи на высшем уровне, семинар по квантовой гравитации: Джон Уилер и Стивен Хокинг, окончательный переезд в Москву

Сахаров:

«В первые месяцы после возвращения из Горького нас посетили послы большинства западных стран. Принимали мы их, так же как других гостей, в комнате Руфи Григорьевны (самой просторной в квартире, но сильно нуждавшейся в ремонте после семи лет безнадзорности). Люся устраивала вполне приличный, на мой взгляд, чай-кофе с печеньем.

Очень интересной и содержательной была встреча с группой государственных деятелей США – с Киссинджером, Киркпатрик, Вэнсом, Брауном и другими. Мои собеседники произвели на меня сильное впечатление – это несомненно острые, умные, четкие во взглядах и позициях люди, далеко не “беззубые”. Сам факт их визита ко мне был нетривиальным проявлением уважения ко мне и к моему международному авторитету. Они, в основном, спрашивали и слушали меня – а я пытался наиболее четко выразить свою позицию в вопросах о горбачевской “перестройке” и о том, как к этому следует подходить Западу, о разоружении, о СОИ, о правах человека и гласности…

В марте и мае состоялись встречи с премьерами Великобритании и Франции, Тэтчер и Шираком, посетившими СССР с официальными визитами…

В мае (1987 г.) важным событием для меня был международный семинар в Москве по проблемам квантовой гравитации. Я вновь (впервые после памятной встречи в Тбилиси в 1968 году) увидел Джона Уилера, познакомился с Дезером. Оба они были у нас дома. Люся в прошлом году встречалась с Дезером в Бостоне, с Уилером же она до сих пор не была знакома. Мне кажется, что наша встреча была не пустой, запоминающейся и теплой – благодаря Люсе и, конечно, благодаря нашим замечательным гостям. Мы говорили и об общественных, и о научных проблемах. Среди первых, как обычно, о СОИ. Уилера глубоко волнуют принципиальные проблемы интерпретации квантовой механики и вообще философские, эпистемологические проблемы, приобретшие такую остроту благодаря революционному развитию физики и космологии в двадцатом веке. Я, вероятно, не всегда его понимал и не во всем был с ним согласен. Но общее вдохновляющее впечатление от его необыкновенно яркой научной индивидуальности, от его личности вообще – очень сильное. Уилер сказал, что собирает книги и статьи об интерпретации квантовой механики. Оказалось, что он не знает лекций Л. И. Мандельштама о косвенных измерениях. По моей просьбе Е. Л. Фейнберг выслал ему их.

Я также встретился со Стивеном Хокингом. Я знал его работы, в том числе о квантовом излучении черных дыр (знаменитое хокингское излучение), о его болезни, о действиях в мою защиту. Сейчас, мне кажется, между нами возникла какая-то внутренняя связь, что-то более глубокое, чем просто беглое знакомство и обмен научными сентенциями…

Я не знаю медицинской квалификации болезни Хокинга, но вижу ее ужасные проявления – сильнейшую миопатию, приковавшую его к креслу-каталке, лишившую речи. Общение Стивена с другими людьми осуществляется с помощью компьютерного устройства. Сила духа этого человека поразительна, он сохранил дружелюбие к людям, чувство юмора и неистощимую любознательность, огромную научную активность. Хокинг ездит по всему миру, участвуя в многочисленных научных семинарах. Я несколько раз разговаривал с Хокингом, когда он с помощью своего механического кресла выезжал из зала заседаний, и один раз присутствовал при общей беседе его с 10–15 участниками семинара – это было нечто вроде пресс-конференции по основным вопросам интерпретации квантовой механики и в особенности – введенной Хокингом (вместе с Хартли) “волновой функции Вселенной”».

Леонид Литинский (друг семьи Сахарова – Боннэр, в книге [5]):

«Через пару недель после возвращения Сахаровых из Горького в Москву мы, под руководством Елены Георгиевны, начали приводить квартиру на Чкалова в порядок. И хорошо, что не затянули с этим, – через некоторое время Сахаровых так закрутило общественной деятельностью, что уже в апреле 1987 года они буквально удрали в Горький: вообще говоря, действительно надо было собрать и перевезти оттуда вещи в Москву, но они провели там целый месяц, работая в более спокойной обстановке. А квартира на Чкалова требовала, чтобы к ней приложили руки, – семь лет ветшали обои, стирался пол и приходила в упадок обстановка, семь лет накапливался различный хлам и чужие вещи. (Вернувшийся из лагеря Алеша Смирнов увез по весне два огромных тюка самиздата, до того хранившегося на антресолях.) В этот период мне (в числе других друзей дома из тех, кто помоложе) часто приходилось приезжать на квартиру для разборки вещей и книг, для вытаскивания мусора и проведения мелкого ремонта. В один из таких приездов я застал Елену Георгиевну в мрачном расположении духа. В ответ на расспросы она отвечала в том смысле, что чему радоваться-то? Мы, дескать, здесь, в тепле и уюте, а люди в лагерях сидят. В телефонном разговоре Горбачев как бы пообещал Сахарову выпустить диссидентов, но что-то КГБ пока не шевелится (разговор происходил во второй половине января, а освобождение политзаключенных началось в феврале). “Знаешь, пока были там, в Горьком, ну, вроде, ты никому ничего не должен: что мог, то сделал – обратился к мировой общественности, письма написал в защиту конкретных людей. Что еще можно сделать? Сам сидишь под колпаком… А сейчас надо ведь что-то делать, торопить начальство…”»

Сахаров:

«В феврале – мае 1987 г. Люся и, в меньшей степени, я были вынуждены уделять много сил и внимания переезду из Горького: разбору тысяч – без преувеличения – препринтов, книг, журналов, писем, упаковке вещей, ремонту двух квартир. Мне через Академию, явно по указанию высоких инстанций, дали квартиру! Вместе с квартирой Руфи Григорьевны, в которой также прописана Люся (а я до сих пор – с 1971 года – был “захребетником”), у нас две двухкомнатные квартиры на одной лестнице. Если бы у нас была такая благодать 10–12 лет назад! Как писал Межиров, “все приходит слишком поздно”…»

Елена Боннэр (из статьи «Памяти Андрея Малишевского (1943–1997)» в книге [19]):

«В декабре 1986 г., проведя в Горьком день в день шесть лет и одиннадцать месяцев, после телефонного звонка М. С. Горбачева, Андрей Дмитриевич получил возможность вернуться в Москву. Мы приехали налегке с теми же двумя дорожными сумками, с которыми улетали туда. Разница была только в том, что при возвращении не было конвоя. Спустя какое-то время мы возвратились в Горький, чтобы собрать вещи. На помощь к нам на несколько дней приехали Андрей Малишевский и Леонид Литинский. Вместе с Андреем Дмитриевичем они напаковали 53 ящика книг и бумаг – поразительно, как мы сумели ими обрасти! Это были очень хорошие дни! Трое мужчин занимались упаковкой багажа, я крутилась на кухне, кормила их и катала по-весеннему и уже не кажущемуся столь неприветливым городу».

Немецкий пилот-любитель на Красной площади и отставка руководства Минобороны СССР. «Неизбежность перестройки», ужасы погромов и непонятное бездействие центральной власти

БА:

28 мая 1987 г. 18-летний немецкий пилот-любитель Матиас Руст на летящем на малой высоте легкомоторном самолете пересек границу СССР с Финляндией, беспрепятственно долетел до Москвы и приземлился на Васильевском Спуске Красной площади. Это был День пограничных войск СССР, и «все перепились» потом звучало в числе объяснений этой до сих пор не очень понятной истории. Как тогда сообщалось, Михаил Горбачев, который в этот день был с визитом в Берлине вместе с Министром обороны СССР Сергеем Соколовым, получив сообщение об инциденте, задал маршалу Соколову вопрос, возможно ли такое, что иностранный самолет смог долететь до Москвы и приземлиться на Красной площади. Министр обороны, конечно, заверил, что это абсолютно исключено. После чего он был отправлен в отставку вместе практически со всем высшим комсоставом Минобороны.

Так Горбачев одним махом избавился от противников перестройки в руководстве армии. Правда, новый министр обороны Дмитрий Язов через четыре года стал участником антиперестроечного путча ГКЧП.

* * *

В марте 1988 г. в издательстве «Прогресс» под редакцией Юрия Афанасьева (ректор РГГУ) вышел острый проперестроечный сборник «Иного не дано» с большой статьей Сахарова «Неизбежность перестройки», где он анализирует причины перестройки и заключает: «Такова общая картина тупика, застоя, как она вырисовалась к середине 80-х годов. К счастью, в СССР нашлись здоровые силы, осознавшие, что дальше так продолжаться не может. Лозунги перестройки, ее идеология известны. Это экономическая реформа, гласность, демократизация, в особенности новые принципы выдвижения руководителей, социальная справедливость, новое политическое мышление, провозглашающее приоритет общечеловеческих целей выживания и общемирового развития над всеми государственными, классовыми, национальными, ведомственными и частными интересами. Реальна ли программа перестройки? Этот вопрос волнует сейчас всех. Прежде всего я хочу подчеркнуть, что убежден в абсолютной исторической необходимости перестройки. Это как на войне. Победа необходима». В этой статье Сахаров снова призвал к двукратному сокращению срока службы в армии и к выводу советских войск из Афганистана. Начиная с 15 мая 1988 г. и затем в течение девяти месяцев СССР полностью вывел из Афганистана свой «ограниченный контингент». Но все было очень трудно и неоднозначно.

Сахаров:

«Мы как раз за эти месяцы марта – июня 1988 года почувствовали с большой остротой не только поступательный ход перестройки, в первую очередь гласности, но и противоречивый, внутренне опасный характер происходящих в стране процессов. Появилась знаменитая сталинистская статья Нины Андреевой[135], в конце февраля произошла Сумгаитская трагедия».

БА:

Хорошо помню это чувство отчаяния, в том числе по причине неадекватно вялой реакции на эту кровь федерального центра, лично Михаила Горбачева. Почему-то не предпринимались своевременные меры чрезвычайного характера. Понять это по-человечески было невозможно тогда, непонятно это до сих пор. Войска вводились, но с большим опозданием, со строгими приказами «держать нейтралитет» и зачастую без оружия, из-за чего многие военнослужащие сами становились жертвами разъяренных толп погромщиков. По оперативным сводкам, в ходе подавления беспорядков в Сумгаите пострадало более 270 военных.

Сахаров:

«В конце ноября (1988 г.) вновь обострились азербайджанско-армян-ские проблемы. Начались погромы и насилия в Кировабаде (ныне Гянджи). Ситуация там была ужасающей – сотни женщин и детей скрывались в церкви, которую с трудом обороняли солдаты, вооруженные лишь (так писалось в сообщениях) саперными лопатками. Солдатам действительно было трудно, и вели они себя героически. Среди них были погибшие».

БА:

6 января 1989 г., примерно через десять месяцев после Сумгаитского погрома, в Москве проходила встреча Горбачева с интеллигенцией, на которой, среди прочих, выступил с критикой указов о митингах и демонстрациях писатель Виктор Астафьев. Горбачев стал ему возражать, ссылаясь на Сумгаит, а Сахаров очень эмоционально возразил Горбачеву.

Сахаров:

«Виктор Астафьев говорил о том, что указы о митингах и демонстрациях и полномочиях специальных войск антидемократичны, содержат возможность расширенного толкования, расправ над мирными демонстрациями и митингами – как это произошло в Минске, в Куропатах, в Красноярске и других местах. Это было одно из наиболее важных выступлений на встрече. Оно “задело за живое” Горбачева. Он стал возражать Астафьеву, приводя в пример события в Сумгаите, как доказывающие необходимость быстрого и решительного реагирования. “Мы опоздали в Сумгаите на 3 часа, и произошла трагедия. Рабочие требуют от нас, чтобы мы не допускали анархии”. Как мне было ясно, Горбачев смешивал две совершенно различные вещи – преступные акты убийств, насилий, зверств в Сумгаите и конституционные мирные демонстрации и митинги, в которых находит свое выражение мнение народа. Без демократического движения снизу перестройка невозможна, и бояться этого нельзя. Ссылка на рабочих явно была придумана. Я стал пробираться к трибуне со своего места, расположенного в самом заднем ряду, надеясь получить слово. Но, когда я услышал, что “в Сумгаите мы опоздали на 3 часа”, я не выдержал и громко крикнул: “Не на 3 часа, а на 3 дня. На автовокзале стоял батальон, но не имел приказа вмешиваться. До Баку полчаса езды…” Горбачев явно был недоволен моей репликой и воскликнул: “Вы, видимо, наслушались этих демагогов”».

Гравитационная конференция в Ленинграде, поддержка создания «Мемориала» и публикации в «Новом мире» «Архипелага ГУЛАГ»

Сахаров:

«Часть июня (1988 г.) мы провели в Ленинграде, жили и работали в огромной квартире Ленинградского дома приезжающих ученых. Там не было столовой, и мы пытались купить полуфабрикаты в кулинарии при одном из самых фешенебельных ресторанов Ленинграда. К Люсиному потрясению, ей удалось купить только полусъедобную кашу – “шрапнель”: мы оба ни разу не видели ее со времен войны. В целом в Ленинграде, как и во всей стране, уже тогда было плохо с продуктами, за год положение не стало лучше».

БА:

В Ленинграде в эти дни, 22–26 июня 1988 г., проходила конференция, посвященная 100-летию А. А. Фридмана, на которой Сахаров сделал обзорный доклад о барионной асимметрии Вселенной.

Сахаров:

«При подготовке доклада я многое понял. Выступление, как мне кажется, получилось интересным и даже, в каких-то деталях, содержало новые идеи. Но в основном вопросе – за счет какого именно конкретного процесса образовалась барионная асимметрия Вселенной – все еще нет ясности…

В те же месяцы я оказался вовлеченным в другую общественную организацию, гораздо более массовую, с драматической историей становления и с неясными, но, возможно, большими перспективами влияния на общественную жизнь и сознание. Речь идет о “Мемориале”. Группа молодых людей, в их числе Пономарев, Самодуров, Игрунов, Леонов и Рогинский, выступила с инициативой создания мемориального комплекса жертвам незаконных репрессий – сначала, кажется, речь шла только о памятнике, потом о целом комплексе, включающем также музей, архив, библиотеку и т. п. С большой быстротой идея распространилась по всей стране. В Москве и во многих других местах сформировалось общественное движение, ставящее своей целью поддержку создания мемориального комплекса, причем не только в Москве, а и в других местах, в том числе и там, где были расположены основные сталинские лагеря рабского труда и уничтожения. Движение стало ставить перед собой не только историко-просветительские цели, но и помощь оставшимся в живых жертвам репрессий – юридическую и моральную. На XIX партконференции Афанасьевым было передано обращение движения с несколькими тысячами подписей. Конференция приняла постановление о создании памятника жертвам репрессий (только памятника, т. е. фактически это было просто подтверждение не выполненного за 27 лет решения XXII партийного съезда). Движение стало принимать организационные формы, к нему примкнули так называемые творческие союзы – Союз кинематографистов, Союз архитекторов, Союз дизайнеров и другие, а также “Литературная газета”. Они стали именоваться “члены-учредители”, что, конечно, не совсем правильно, лучше бы – коллективные члены. Был открыт счет “Мемориала”, на него стали поступать взносы от граждан и перечисления от концертов, лекций, демонстраций фильмов. Наконец, с помощью письменного опроса на площадях Москвы был создан Общественный совет “Мемориала”. Прохожих просили назвать тех, кого они хотят видеть в

Общественном совете, – любое число кандидатур. Набравшим наибольшее число голосов было предложено войти в Общественный совет.

В их числе оказался я и согласился, так же как большинство тех, кто получил доверие людей».

БА:

Далее Сахаров пишет, какое сопротивление оказал ЦК КПСС проведению учредительной конференции «Мемориала», открытию банковского счета, печатанью «Вестника “Мемориала”», регистрации. Очевидно, что для руководящей партии было неприемлема сама мысль о какой-то независимой от нее общественной инициативе. Это была трудная борьба. Учредительная конференция «Мемориала» состоялась 26–28 января 1989 г.

Сахаров:

«Накануне конференции меня вызвал в ЦК В. А. Медведев[136]. Обсуждались те же темы, но в гораздо более дружеском тоне. Вернувшись домой, я узнал, что по указанию ЦК остановлено печатание “Вестника «Мемориала»” – издания, предназначенного для раздачи участникам конференции. Причина – наличие там двух “крамольных” материалов: сообщения с требованием вернуть советское гражданство А. И. Солженицыну и опубликовать “Архипелаг ГУЛАГ”, а также моей предвыборной программы[137]. Я позвонил по телефону сначала Дегтяреву (член ЦК), затем Медведеву, говорил необычайно для меня резко (Люся утверждает, что она впервые такое от меня слышала). Я спрашивал: “Это запрет или рекомендация? Если запрет, то вы принимаете на себя большую ответственность. Если рекомендация – то мы вправе с нею не считаться”. Медведев отвечал, что “мы не запрещаем вам печатать, что вы хотите, это не наша функция, но от того, как вы поступите, будет зависеть наше отношение к «Мемориалу»”. Я говорю: “Мы все это уже учли, решили печатать все, как подготовлено, дайте указание отменить запрет на печатание!” Медведев: “Мы не давали такого запрета”. Я: “Вы прекрасно знаете, что это не так! Отмените запрет!” Медведев ничего не ответил. Но через 20 минут печатание было возобновлено. Однако оказалось, что Афанасьев еще накануне согласился снять материал о

Солженицыне, и на этом месте в газете появилось белое пятно. Учредительная конференция подтвердила ранее принятое решение».

Пояснение редакторов-составителей книги [2]:

Во время прощания руководителей страны с А. Д. Сахаровым во дворе Президиума АН СССР 18 декабря 1989 г. М. С. Горбачев сказал Елене Георгиевне: «После похорон мы подумаем, как увековечить память Андрея Дмитриевича». Елена Георгиевна ответила: «Не надо думать! Зарегистрируйте “Мемориал” – вот и будет увековечение». Через месяц, 16 января 1990 г., был зарегистрирован «Московский мемориал». Всесоюзный «Мемориал» был зарегистрирован фактически только 12 апреля 1991 г. в форме «межреспубликанской организации».

Сахаров:

«Осенью 1988 года ко мне дважды обращалась редакция “Нового мира” (редактор С. П. Залыгин) с просьбой о поддержке.

В первый раз это был вопрос о публикации “Чернобыльской тетради” Григория Медведева. Я написал предисловие к этой волнующей документальной повести, написанной специалистом-атомщиком, ранее работавшим в Чернобыле и находившимся там сразу после аварии. Публикация встречала очень большое сопротивление со стороны ведомств, причастных к аварии. Я подписал составленное С. П. Залыгиным письмо к М. С. Горбачеву с просьбой о разрешении публиковать повесть. Я обычно редко подписываю документы, составленные не мной, но тут отступил от этого правила, хотя стиль письма был мне совершенно чужд.

Другой раз это было еще более громкое дело – о публикации в “Новом мире” “Архипелага ГУЛАГ” А. И. Солженицына. Залыгин добился разрешения публиковать это главное произведение Солженицына в журнале начиная с январского номера 1989 года. На обложке одного из осенних номеров при этом предполагалось напечатать соответствующее объявление. Но политическая конъюнктура “в верхах” в который раз изменилась, и от ЦК поступила команда отменить публикацию. Залыгин отказался. Тогда команда была передана непосредственно в типографию, где уже печатали обложки. Большая часть тиража обложек была уничтожена. Таковы нравы “телефонного права”. Я тогда подписал совместное письмо от имени Залыгина и моего, адресованное, конечно, опять Горбачеву.

В обоих случаях был, правда далеко не сразу, положительный результат. Произошло ли новое изменение конъюнктуры или сработало наше письмо, вряд ли мы когда-нибудь узнаем».

БА:

«Архипелаг ГУЛАГ» был впервые напечатан в нашей стране в «Новом мире» («главы из книги») в № 8–11 за 1989 г.

Впервые за рубеж: Рейган, Теллер, Миттеран

Сахаров:

«20 октября Политбюро ЦК КПСС отменило запрет на мои поездки за рубеж. Юлий Борисович Харитон дал письменное поручительство за меня (кажется, он потом повторил его устно на заседании Политбюро 20 октября). Я не знаю, что именно написал Ю. Б. в своем поручительстве – то ли что я не могу знать ничего, что представляет интерес после 20 лет моего отстранения от секретных работ, то ли что я человек, которому безусловно можно доверять и который никогда ни при каких условиях не разгласит известных ему тайн. Во всяком случае, поручительство возымело свое действие. Это необычное действие Харитона безусловно было актом гражданской смелости и большого личного доверия ко мне.

6 ноября я впервые в своей жизни выехал за рубеж.

Сразу по прибытии в Нью-Йорк, а затем в Бостон меня встретили толпы корреспондентов с лампами-вспышками и микрофонами. На пресс-конференции в Бостоне я говорил о противоречивом характере происходящих в нашей стране процессов, об июльских указах[138], о дефектах реформы Конституции и выборной системы. Я также говорил о крымских татарах, о Нагорном Карабахе, об оставшихся в заключении узниках совести – Мейланове, Кукобаке (теперь они на свободе).

В моих встречах с государственными деятелями – Рейганом, Бушем (тогда вновь избранным, но еще не вступившим в должность президентом), Шульцем, Маргарет Тэтчер – тоже было много вопросов о правах человека. Похоже, что я пожинаю плоды собственной активности в семидесятые – восьмидесятые годы.

Рейган произвел на меня впечатление обаятельного человека. Я пытался говорить с ним о проблеме СОИ в широком аспекте проблем международной стратегической стабильности и общих перспектив разоружения. Мне кажется, что Рейган как-то отключался от моих аргументов и повторял то же самое, что он всегда говорит, – что СОИ сделает мир более безопасным.

К сожалению, то же самое я услышал от Теллера. Я встречался с ним в Вашингтоне в день его 80-летнего юбилея. Минут тридцать мы поговорили с ним до начала торжественного заседания в огромном зале, где множество людей в парадных туалетах уже собрались за столиками, готовые слушать ораторов. Теллер сидел в глубоком мягком кресле в полумраке. Я сказал несколько слов о параллелях в нашей судьбе, о том уважении, которое я чувствую к нему за занимаемую им принципиальную позицию, вне зависимости от того, согласен я с ним или нет. Потом я это повторил в публичном выступлении другими словами. Теллер заговорил о ядерной энергетике – тут у нас не было разногласий, и мы быстро нашли общий язык. Я навел разговор на СОИ, поскольку именно ради выяснения глубинных основ его позиции в этом вопросе я приехал. Как я понял, основное, что им движет, – принципиальное, бескомпромиссное недоверие к СССР».

БА:

Как уже говорилось, по поводу СОИ Сахаров оказался прав: программу в 1994 г. закрыли из-за непреодолимых технических трудностей.

«Людоед Теллер» – известный штамп советской пропаганды. Родина Эдварда Теллера – Венгрия, в 1919 г. в возрасте 11 лет он стал свидетелем красного террора в те четыре месяца, когда у власти в Венгрии находился соратник Ленина Бела Кун. Воспоминания об этом ужасе определили твердое недоверие Теллера к коммунистам; в США среди ученых-атомщиков он действительно слыл «ястребом», тогда как многие из его коллег были левых или даже прокоммунистических убеждений. В связи с этим Оппенгеймер, долгие годы возглавлявший Манхэттенский проект и считающийся отцом американской атомной бомбы, был в 1954 г. отстранен от допуска к государственным секретам. Теллер, который ранее не раз вступал в спор с Оппенгеймером по стратегическим вопросам (в том числе после войны Оппенгеймер возражал против программы создания водородной бомбы), поддержал это решение госорганов США, за что был подвергнут пожизненному остракизму со стороны американского научного сообщества.

Сахаров в первом томе «Воспоминаний» [1]:

«На основании своего личного опыта, отталкивавшегося от впечатлений венгерских событий 1919 года, Теллер с большим недоверием относился к социалистической системе; по существу, он утверждал, что только американская военная мощь может удержать социалистический лагерь от безудержной экспансии, угрожающей цивилизации и демократии, удержать от развязывания третьей мировой войны.

Тогда, в сороковых – пятидесятых годах, моя позиция, скорей, была очень похожей на позицию Теллера, являясь ее “отражением” – с соответствующей заменой слов и понятий (СССР – вместо США, мир и безопасность страны – вместо защиты от коммунистической экспансии и террора и т. п.). Защищая позицию Теллера, я одновременно защищаю и свои действия в тот период жизни, действия моих товарищей по работе. При этом, в отличие от Теллера, мне не надо было идти против течения, и остракизм коллег мне не угрожал…

Отношение американских коллег к Теллеру представляется мне несправедливым (и даже – неблагородным). Теллер исходил из принципиальных позиций в очень важных вопросах. А то, что он при этом шел против течения, против мнения большинства, говорит в его пользу.

Ирония судьбы: в 1945 году Теллер вместе со Сциллардом считал, что нужна демонстрация атомной бомбы, а не ее военное применение, а Оппенгеймер убеждал, что решение этого вопроса следует предоставить военным и политикам (Теллер пишет, что Оппенгеймер слишком легко дал себя переубедить)».

БА:

Вспомним тост Сахарова 22 ноября 1955 г.: «…за то, чтобы наши изделия также успешно взрывались над полигонами и никогда не взрывались над городами». Оказывается, «людоед Теллер» тоже был против атомной бомбардировки японских городов.

Эдвард Теллер (в книге «Он между нами жил» [5]):

«Мое краткое общение с Сахаровым утвердило меня в мысли о том, что он был оптимистом. Себя я тоже считаю оптимистом. По-моему, оптимизм – это необходимая добродетель.

Пессимист – это человек, который всегда прав, но не находит в этом никакой радости. Оптимист же верит, что будущее не предопределено, и старается всячески его улучшить. В условиях, в которых жил Сахаров, для сохранения оптимизма нужна была огромная духовная сила. У Сахарова она была. Он много сделал для разрешения конфликта между Востоком и Западом, и мы с благодарностью будем его помнить».

Сахаров:

«У меня уже не было времени отвечать Теллеру – нас позвали в зал. Теллеру было трудно идти, кто-то его поддерживал. В зале меня ждала Таня, она сказала: “У вас на выступление только 15 минут, иначе мы опоздаем на последний шаттл[139]”. Я действительно уложился в 15 минут: 5 минут о судьбе и принципиальности, вспомнил, что Теллер поддерживал Сцилларда в вопросе о Хиросиме (т. е. высказался против атомной бомбардировки городов); 5 минут о роли идеи гарантированного взаимного уничтожения; 5 минут о военно-экономической и технической бесполезности СОИ, о том, что она только поднимает порог стратегической стабильности в сторону больших масс оружия.

Я также сказал, что СОИ провоцирует переход неядерной войны в ядерную, что она увеличивает неопределенность стратегической и научно-технической ситуации и тем способствует возможности трагически опасных действий – от авантюризма или от отчаяния, что она затрудняет переговоры о разоружении. По окончании выступления Таня и Рема схватили меня под руки и буквально выволокли из зала. Я только успел попрощаться с Теллером и помахать рукой залу. Потом какая-то газета писала, что Сахарова уволокли приставленные к нему агенты КГБ. При выходе из зала меня приветствовал военный в парадной форме, весь в орденах и аксельбантах, пожелал успеха. Я чуть было не ответил ему тем же. Это был генерал Абрахамсон, руководитель программы СОИ.

При встрече с Бушем я говорил о том, как важно, если США примут доктрину отказа от применения ядерного оружия первыми. СССР при этом тоже должен будет подтвердить в законодательном, конституционном порядке свой прежний отказ. При этом возникнет гораздо большее доверие и создадутся предпосылки для достижения стратегического равновесия в области обычных вооружений. Буш достал из кармана групповую семейную фотографию – люди разных поколений на каких-то скалах на берегу моря. Он сказал: “Вот гарантия того, что мы никогда не применим ядерное оружие первыми. Это – моя семья: жена, дети, внуки. Я не хочу, чтобы они погибли. Такого не хочет ни один человек на Земле”. Я: “Но, если вы исходите из того, что не будете первыми применять ядерное оружие, об этом необходимо официально заявить, закрепить в законе”. Буш промолчал.

Я не перечисляю всех других встреч и бесед в Вашингтоне и Нью-Йорке – их было много. Вторую часть своего срока пребывания в США я пытался избегать официальных встреч, поочередно жил в домах Тани-Ремы и Лизы-Алеши в Ньютоне и Вествуде (около Бостона), общался с детьми и внуками. Я впервые увидел дочь Лизы и Алеши Сашу. Она мне очень понравилась – живая, умная, смелая и в то же время ласковая. Появление Саши, напомню читателю, стало возможным в результате борьбы за приезд к мужу ее будущей мамы (можно ли так сказать? будущей ведь была Саша).

Я за эту вторую (“тихую”) часть своего пребывания в США много работал над книгой воспоминаний – я надеюсь, что в какой-то мере приблизил ее затянувшийся выход в свет. Встречался с людьми из Эмнести, дал им телеинтервью о смертной казни.

В первые дни декабря в США приехал М. С. Горбачев. Он выступил на Генеральной Ассамблее с большой речью, в которой сообщил о решении советского правительства сократить свои вооруженные силы на 10 % и вывести часть войск из Восточной Европы. Это, конечно, было необычайно важное заявление, акт большой государственной смелости. Вместе с тем я продолжаю думать и настаивать, что вполне возможно гораздо большее сокращение армии (с несравненно большими внешне-и внутриполитическими последствиями) – на 50 %, причем реальное сокращение такого масштаба возможно лишь в результате уменьшения срока службы в армии.

7 декабря, в дни пребывания Горбачева в США, произошло ужасное несчастье – катастрофическое землетрясение в Армении, сопровождавшееся огромными человеческими жертвами и разрушениями.

Горбачев прервал свою поездку и вскоре из Москвы вылетел в район бедствия.

В те же дни, а именно 8 декабря, я должен был по приглашению Миттерана лететь в Париж, на торжественную встречу, посвященную 40-летию Всеобщей Декларации прав человека. Я заранее, еще 7-го числа, узнав от Люси по телефону о землетрясении, написал обращение с призывом о международной помощи Армении, раздавал его корреспондентам в аэропортах и зачитывал на пресс-конференциях. Я прилетел в Париж утром 9 декабря (вместе с Эдом Клайном и его женой Джилл). Вечером туда же прилетела Люся из Москвы по приглашению жены президента Даниэль Миттеран…

На следующий день была большая официальная программа. Мы с Люсей имели содержательные, неформальные беседы с премьером Франции и президентом. Нас принимали как гостей Республики – так нам объяснили – с исполнением “Марсельезы” и великолепием церемониала. Трудно было сохранить достаточно важный вид, когда нас вели между двумя рядами гвардейцев в парадной форме, с обнаженными палашами, опущенными к нашим ногам. Основными темами бесед были – трагедия Армении и важность международной помощи, проблема Нагорного Карабаха, вопрос о судьбе иракских курдов. Последний вопрос мы считали необходимым обсуждать, так как знали, что Ирак направил часть своих военных сил, освободившихся после прекращения военных действий ирано-иракской войны, против курдов. В особенности нас волновали сообщения о применении против курдских деревень отравляющих веществ. Мы говорили о курдской проблеме во Франции, учитывая ее тесные связи с Ираком. Премьер-министр Рокар и президент Миттеран подтвердили, что правительство Франции озабочено событиями в иракском Курдистане.

Еще до приезда Люси я вместе с Эдом и Джилл и приставленными ко мне сотрудниками французских сил безопасности совершил небольшую поездку по Парижу. Мы видели Собор Парижской богоматери, зашли внутрь. Это действительно удивительное создание человеческого труда и духа. Можно представить себе, что чувствовал человек XII или XIII века, входящий под эти великолепные, вознесенные ввысь своды, так отличающиеся от того, что окружает его в повседневной жизни. Конечно, мы все в детстве читали Гюго, и образы его книги тоже присутствуют в нашем воображении.

11 декабря мы с Люсей продолжили осмотр Парижа. Люся в 1968 г. провела в Париже около месяца, она была одна и свободно ходила, где хотела. Сейчас у нас не было и малой доли тех возможностей, больше же всего сковывало наличие “секьюрити”. Все же мы поднялись на Монмартр, посмотрели церковь Сакре-Кэр и видели знаменитых уличных художников.

Проезжая по улице, где расположены секс-магазины и кинотеатры, демонстрирующие картины соответствующего содержания, мы вдруг увидели в окно машины мирно идущую по тротуару знакомую пару. Это были Булат Окуджава с женой. Потребовалось приехать в Париж, чтобы их увидеть…

Вечером мы встретились с нашими друзьями – французскими учеными (в основном математиками и физиками) в доме одного из них, не помню кого именно. Приехал также Юра Орлов. Вероятно, французы больше других помогали нам в наши трудные годы – я глубоко им благодарен. Квартира, в которую нас привезли, находилась на пятом или шестом этаже старого парижского дома. Было приятно оказаться там среди друзей. Мы очень интересно поговорили “за жизнь”, т. е. о положении в Советском Союзе и “куда мы идем”».

БА:

Сахаров вернулся в Москву во вторник 13 декабря и в тот же день к 15:00 пришел в ФИАН на «вторничный» семинар. Коллеги попросили его рассказать о зарубежной поездке, и он стал так интересно рассказывать, что пришлось извиниться перед основным докладчиком, перенести его доклад на неделю позже. Два часа Андрей Дмитриевич рассказывал о своих впечатлениях – в основном то, что он потом написал в «Воспоминаниях» (см. выше). Я здесь отмечу лишь два момента.

Когда Сахаров говорил о встрече с Рейганом, кто-то из теоретиков спросил: «Андрей Дмитриевич, как Вы почувствовали, понимал ли Рейган то, что Вы ему говорили про СОИ?» Сахаров ответил: «Это не имеет значения. Я специально говорил медленно, чтобы успевали записывать референты. Потому что потом анализируется только то, что записано».

И такая картинка про встречу во Франции. Когда Сахаров с женой подъехали к Елисейскому дворцу, их снизу у парадной лестницы встречал президент Миттеран с супругой. Огромная лестница была покрыта красным ковром, вдоль нее стояли два ряда гвардейцев с палашами, а в тот момент, когда Сахаров и Миттеран с супругами ступили на эту лестницу, все эти гвардейцы вдруг взметнули вверх свои палаши. Сахаров сказал, что впечатление было очень сильное, он спросил Президента Франции, зачем это? И тот ответил: «Вы Гость Республики!»

Поездка в Азербайджан, Армению, Нагорный Карабах, в зону землетрясения; Армянская АЭС

Сахаров:

«13 декабря (1988 г.) мы вылетели в СССР. В Москве к нам пришла группа ученых, имея на руках проект разрешения армяно-азербайджанского конфликта. Это, конечно, сильно сказано, но, действительно, у них были интересные, хотя и далеко не бесспорные идеи. Они – это три сотрудника Института востоковедения (Андрей Зубов и еще двое, фамилии которых я не помню). Вместе с ними пришла уже знакомая нам Галина Васильевна Старовойтова, сотрудница Института этнографии, давно интересующаяся межнациональными проблемами».

БА:

Сахаров написал краткое изложение предложенного компромиссного плана, позвонил А. Н. Яковлеву (член Политбюро, правая рука Горбачева в деле перестройки), попросил о встрече, которая состоялась в тот же день. По телефону в ней принял участие и Горбачев. Оба лидера сказали, что какие-либо территориальные изменения в данный момент невозможны и опасны. И предложили Сахарову съездить в Азербайджан и Армению.

Сахаров:

«В состав группы, которой предстояла поездка в Азербайджан и Армению, вошли Андрей Зубов, Галина Старовойтова и Леонид Баткин от “Московской трибуны”, Люся и я. Встреча с А. Н. Яковлевым состоялась в понедельник. Во вторник мы оформили командировки и получили билеты в кассе ЦК и уже вечером в тот же день (или, может, все же на следующий?) вылетели в Баку, где в ноябре были введены особое положение и комендантский час.

По дороге до гостиницы более 12 раз нас останавливали патрули. Это были стоящие напротив друг друга, один на 5–10 метров дальше другого, танки или боевые машины пехоты, около каждой – группы солдат с автоматами и офицеров, все в касках и в бронежилетах. Офицеры подходили к нам, тщательно проверяли пропуска, потом махали рукой, давая проезд. Солдаты молча стояли рядом. У всех – усталые русские лица, странно много белобрысых парней средней полосы России».

БА:

Переговоры по проблеме Нагорного Карабаха в Баку, затем в Ереване и в самом Карабахе – в армянском Степанакерте и азербайджанской Шуше – были безрезультатны. Как это всегда бывает при кровавых межнациональных конфликтах, ни одна из сторон не готова на компромисс, а эмоции зашкаливают.

Сахаров:

«Вся жизнь в Ереване проходила под знаком случившейся страшной беды. Уже в гостинице все командированные были прямо или косвенно связаны с землетрясением. Только накануне уехал Рыжков[140]– он руководил правительственной комиссией и оставил по себе добрую память. Все же, как мы вскоре поняли, в начальный период после землетрясения было допущено много организационных и иных ошибок, которые очень дорого обошлись. Конечно, не один Рыжков в том повинен.

Утром мы вылетели в район бедствия…

В Спитаке; участники спасательных работ все с горечью говорили, что, если бы помощь была организована раньше и правильно, тысячи людей были бы спасены… В Спитаке мы опустились на окраине города. У разрушенного дома работали на разборке студенты-добровольцы из Москвы. Они жили тут же в вагончике. Метрах в ста от них работали солдаты. Они доставали трупы из-под развалин, делая глубокие подкопы. Шел 17-й день после катастрофы. Большая часть засыпанных оставалась еще под развалинами; вероятно, большинство из них погибли сразу, другие еще несколько дней подавали голос, потом голоса затихли. Ужасная смерть. В воздухе чувствовался трупный запах. Солдаты и некоторые студенты работали в защитных масках-фильтрах. Все же несколько дней назад одному из солдат удалось найти живую женщину.

Еще с вертолета мы увидели яркие пятна – разбросанные детские вещи, разноцветные пальтишки, рукавички, портфели и ранцы, школьные тетрадки. Ветер шевелил листки тетрадей, мы прочли в одной из них отметку 5 под домашней или классной работой и дату – 5 декабря 1988 г. Смотреть на это без слез было невозможно. А в нескольких шагах дальше лежали куклы и другие игрушки и опять детские разноцветные вещи. Нам сказали, что в школе и в детском саду, которые тут находились, погибли почти все дети. Люся потом говорила в Ереване, что необходимо собрать эти детские вещи и тетради и, может, устроить что-то вроде музея, а не оставлять их гнить под снегом. Люся зашла в палатку, в которой жили муж и жена. Жену и сына спасли в первые дни грузины из части гражданской обороны, прибывшие под командованием инициативного полковника в первые часы катастрофы. Этого полковника поминают многие добрым словом. Дочь у них погибла. Сына отправили в Грузию для лечения. Все – и жители, и спасатели – жалуются на плохое снабжение, даже воду подвозят с большими перебоями. Денег (обещанные 50 или 100 рублей компенсации – не помню) еще никому не выплатили.

На аэродроме, куда мы вернулись из Спитака, удручающее впечатление произвела на нас плохая организация распределения и хранения предметов помощи пострадавшим, которые поступают со всего мира. В этом было что-то барское и безнравственное…

На другой день перед отлетом в Москву мы с Люсей были у зам. председателя Совета Министров Армении. Мы рассказали ему о том, что мы видели в деревне и Спитаке, предлагали ряд мер по исправлению положения. В частности, мы настаивали на том, чтобы в деревни были посланы толковые люди из институтов и с предприятий, лучше всего студенты старших курсов, которые могли бы на местах организовать составление списков нуждающихся и распределять помощь. Это нормализовало бы весь конвейер помощи, которая сейчас в значительной степени или попадает не в те руки, или вовсе пропадает. Зампред слушал нас внимательно. Но боюсь, что из наших советов мало что было реализовано.

* * *

Одна из проблем, в которую мне нужно было в какой-то степени войти: что делать с Армянской АЭС? Проблема эта была техническая, сейсмологическая, экономическая – поскольку АЭС играла, к сожалению, важную роль в энергетическом балансе республики и ее энергоподаче в соседнюю Грузию. Это также было острейшей психологической проблемой. Армянский народ находился в состоянии шока, стресса, почти что массового психоза – в результате страшной трагедии землетрясения, на фоне предыдущих драматических событий. Страх аварии АЭС в огромной степени усиливал этот стресс, и его совершенно необходимо было устранить… Я позвонил академику А. П. Александрову и просил при решении вопроса об Армянской АЭС учесть мое мнение о необходимости ее остановки».

БА:

Сахаров пишет также о сейсмологической угрозе разрушения Армянской АЭС.

Сахаров:

«Честное слово, надо быть безумцем, чтобы в таком месте строить АЭС! Но это далеко не единственное безумство ведомства, ответственного за Чернобыль…

В конце декабря я выступал на общем собрании Академии наук СССР, посвященном вопросам экологии. Я говорил о всевластии ведомств как основной причине неблагополучного экологического положения в нашей стране и о двух конкретных проблемах: о необходимости закрытия Армянской АЭС и о прекращении строительства и финансирования канала Волга – Чограй. О первой проблеме и своем участии в ней я уже писал. Как раз в эти дни на заседании специальной комиссии вопрос о закрытии Армянской АЭС был решен – я хотел бы думать, что и мое вмешательство сыграло тут роль. Во всяком случае, в перерыве общего собрания ко мне подошел Александров и сказал, что он полностью передал мое мнение, хотя он сам и придерживается другой точки зрения».

Раздел VI. Сахаров – публичный политик: уроки на настоящее и будущее. 1989–1921

БА:

Сегодня приходится слышать обвинения в адрес Сахарова-политика в развале «работоспособной» государственной системы СССР, в наступившем из-за этого хаосе и даже в распаде СССР, случившемся ровно через два года после его смерти. Приведенные в этом разделе документы и факты говорят о нелепости этих обвинений. Более того, они показывают, насколько ясно Сахаров сознавал нависшие над страной угрозы, с какой энергией он пытался преодолеть безволие М. С. Горбачева, не желавшего эти угрозы замечать.

Глава 30. Январь – май 1989 года

Политика перестройки: установка на полновластие Советов народных депутатов и анархия двоевластия на местах. Съезд народных депутатов – новый высший орган власти СССР. Бездарность экономики перестройки. Что делал Сахаров в этой ситуации. «Народ оказался живым. Не дай Бог обмануть эти надежды». Актуальные на сегодня экономические пункты предвыборной программы Сахарова. «В Академии или нигде!» Тбилиси, 9 апреля 1989 г.: «Кто отдал приказ?» – вопрос без ответа

Политика перестройки: установка на полновластие Советов народных депутатов и анархия двоевластия на местах. Съезд народных депутатов – новый высший орган власти СССР

БА:

С 28 июня по 1 июля 1988 г. по инициативе М. С. Горбачева состоялась очередная XIX Всесоюзная конференция КПСС, на которой были приняты пять резолюций: «О демократизации советского общества и реформе политической системы», «О борьбе с бюрократизмом», «О межнациональных отношениях», «О гласности» и «О правовой реформе». Конференция стала важнейшим событием в продвижении идей перестройки, ее решения способствовали коренному изменению политической системы государства.

Из резолюций конференции:

«Решающее направление реформы политической системы – обеспечение полновластия Советов народных депутатов как основы социалистической государственности и самоуправления в нашей стране».

«Восстановление авторитета и влияния Советов нуждается в существенном обновлении действующей избирательной системы. Конференция считает необходимым обеспечить неограниченное выдвижение кандидатур, широкое и свободное их обсуждение, включение в избирательные бюллетени большего числа кандидатов, чем имеется мандатов, строгое соблюдение демократической процедуры выборов, регулярную отчетность депутатов и возможность их отзыва».

«Сохраняется напряжение в снабжении продовольствием, товарами народного потребления, не удовлетворяется спрос населения на услуги. Продолжает оставаться острой жилищная проблема».

На основании решений XIX партийной конференции в октябре 1988 г. Верховный Совет СССР принял проект конституционной реформы. Была восстановлена (по образцу Конституции 1918 г.) двухуровневая система представительных органов: Съезд народных депутатов и Верховный Совет, избираемый из депутатов Съезда. 1 декабря 1988 г. после всенародного обсуждения был принят новый закон СССР «О выборах народных депутатов СССР» и внесены необходимые изменения в три главы Конституции СССР 1977 г., касающиеся избирательной системы и связанные с учреждением нового органа власти – Съезда народных депутатов.

В начале 1989 г. состоялись выборы Съезда народных депутатов СССР, первая сессия которого (I Съезд) проходила с 25 мая по 9 июня 1989 г.

Выборы народных депутатов РСФСР, основанные на новых электоральных принципах и процедурах, состоялись 4 марта 1990 г., по их результатам был сформирован Съезд народных депутатов РСФСР, а затем и Верховный Совет РСФСР, состоящий из двух палат: Совета Республики и Совета Национальностей.

Декларация о государственном суверенитете РСФСР была принята Съездом народных депутатов 12 июня 1990 г., она провозгласила приоритет республиканских законов над союзными, но при этом подтвердила намерение России остаться в составе Советского Союза. Этот день справедливо считается Днем России. Также этот день стал «второй ласточкой» «парада суверенитетов» и приближающегося распада СССР. «Первая ласточка» – аналогичное решение Съезда народных депутатов Литовской ССР 11 марта 1990 г.

Эхо многих событий бурного 1989 г. – последнего года жизни Сахарова, включая и действия самого Андрея Дмитриевича, через десятилетия отзывается сегодня – важным уроком, а в некоторых случаях тревожным предупредительным набатом. Настолько все это похоже, несмотря на прошедшие тридцать с лишним лет.

Цитированные выше декларации XIX партконференции о «полновластии Советов народных депутатов» и о новых избирательных законах, предусматривающих в том числе – страшно вымолвить – «включение в избирательные бюллетени большего числа кандидатов, чем имеется мандатов» (действительно революция после десятилетий «выборов без выбора») во многом оставались на бумаге. Заявив на словах о замене полновластия райкомов партии полновластием местных советов, Кремль «забыл» оформить это законодательно и ничего не сделал для реального утверждения новых органов власти. Результат – двоевластие, то есть безвластие, по сути, анархия на местах.

Избирательный закон был таков, что только колоссальными усилиями общественности удалось избрать на Съезд небольшое число прогрессивных «перестроечных» депутатов, включая Сахарова. Ниже подробнее об этих фантастических событиях начала 1989 г., так, увы, напоминающих сегодняшние предвыборные битвы с «избирательным засилием» аппаратчиков.

Местные Советы народных депутатов, будучи при советской власти бесправными придатками райкомов партии, никак не могли сразу, вдруг стать «полновластной» местной властью. Не было для этого ни кадров, ни опыта, ни необходимой нормативно-правовой базы. Да и статью 6 Конституции СССР о руководящей роли КПСС никто в 1988 г. отменять не собирался – какое уж тут «полновластие» советов? Отменил ее Горбачев еще через полтора года – в результате массовых выступлений. Случилось это вскоре после смерти Сахарова, который, прекрасно понимая, насколько важно освободить местные советы – органы народовластия – от партийного диктата, бился за отмену статьи 6 до последнего. Этот пункт («Статья 6 Конституции СССР отменяется») – первый в «Декрете о власти», который Сахаров зачитал 9 июня, в заключительный день работы I Съезда народных депутатов СССР. И с тем же требованием он инициировал 11 декабря, за три дня до кончины, Всесоюзную двухчасовую политическую забастовку.

Почему же Сахаров спешил? Вот Горбачев все время повторял, как мантру, что «недопустима излишняя поспешность, перескакивание через необходимые промежуточные этапы», – и настолько не спешил, что дело кончилось путчем (август 1991 г.), распадом СССР (декабрь 1991 г.), криминальным хаосом 1990-х, а теперь – угрозой реставрации в России полицейского государства с его зажимом критики начальства и несменяемостью этого начальства. А Сахаров, выступая на Съезде 9 июня 1989 г., говорил иное:

«Если мы будем плыть по течению, убаюкивая себя надеждой постепенных перемен к лучшему в далеком будущем, нарастающее напряжение может взорвать наше общество с самыми трагическими последствиями… Необходимы политические решения, без которых невозможно укрепление власти советских органов на местах и решение экономических, социальных, экологических, национальных проблем».

Почему он так беспокоился?

Первая причина – политическая. Он сказал на съезде: «Постройка государственного дома началась с крыши, что явно не лучший способ действий». Он ясно видел, насколько непрочны все эти новости с демократией при отсутствии работоспособных демократических структур на низовом местном уровне. И он точно знал, что и как надо быстро сделать, чтобы реальная местная власть заработала в полную силу.

Для нас сегодня тоже не секрет, что и как надо сделать, чтобы демократическая, ответственная перед населением местная власть России стала фактором, определяющим жизнь людей на местах. Но вот беда: за 30 лет существования новой России такую местную власть создать не удалось, и нас мотает между криминальными «кущевками» и встраиванием местной власти в вертикаль исполнительной власти.

Для принятия реальных мер по обеспечению «полновластия советов народных депутатов» Сахарову была нужна поддержка высшего органа власти СССР – Съезда народных депутатов. Вот он и старался их – депутатов – убедить. И он пишет в «Воспоминаниях», что, продлись съезд еще на неделю, так, возможно, и случилось бы. Но Горбачев не только не продлил съезд, а даже сократил его работу на один день из-за страшной железнодорожной катастрофы в Башкирии.

* * *

Вторая причина настойчивости, с которой Сахаров добивался от съезда конкретных и срочных решений по укреплению власти Советов, – экономическая ситуация в стране.

Бездарность экономики перестройки

БА:

Скажем тут об экономической ситуации в стране в период перестройки, в значительное мере опираясь на статью Евгения Трифонова «Катастрофа перестройки» (август 2019 г.).

В цитированной выше резолюции XIX партконференции июля 1988 г. сказано: «Сохраняется напряжение в снабжении продовольствием, товарами народного потребления». Но это очень мягко сказано. Паралич производства и как результат дефицит самого необходимого – главный признак экономики СССР 1980-х гг., ставший одной из важных причин перестройки, а потом и ее гибели.

В 1986 г. мировые нефтяные цены упали сразу в шесть раз – до семи долларов за баррель. Большая часть советской нефтедобычи сразу стала нерентабельной. Нельзя не упомянуть, что в крушении советской финансовой системы огромную роль сыграла антиалкогольная кампания 1985 г. «Пьяные» деньги, до этого пополнявшие бюджет, хлынули в карманы самогонщиков и перекупщиков спиртного, обогащая коррупционеров и мафию. Буквально за год бюджет страны рухнул.

Уже в конце 1986 г. об «ускорении» пришлось забыть. Зато – от безысходности – вспомнили о косыгинской реформе. Плюс перед глазами «кремлевских мечтателей» уже был пример Китая: с 1978 по 1985 г. ВВП Поднебесной вырос вдвое. Суть китайских реформ на том этапе полностью копировала инициативу И. Худенко[141]в сельском хозяйстве плюс косыгинскую реформу в промышленности.

В СССР были проведены реформы, подобные тем, что обеспечили невиданный рывок экономики Китая:

• 19 ноября 1986 г. был принят Закон СССР «Об индивидуальной трудовой деятельности»;

• 13 января 1987 г. Совет Министров СССР принял Постановление

№ 48, разрешившее создание совместных предприятий с участием советских организаций и фирм капиталистических и развивающихся стран;

• 5 февраля 1987 г. Совет Министров СССР издал постановление

«О создании кооперативов по производству товаров народного потребления»;

• 11 июня 1987 г. было принято Постановление ЦК КПСС и Совета

Министров СССР № 665 «О переводе предприятий и организаций отраслей народного хозяйства на полный хозрасчет и самофинансирование»;

• 30 июня 1987 г. был принят Закон СССР «О государственном предприятии (объединении)», перераспределивший полномочия между министерствами и предприятиями в пользу последних.

Продукция, произведенная после выполнения госзаказа, могла реализовываться производителем по свободным ценам. Сокращалось количество министерств и ведомств, хозрасчет внедрялся во все отрасли народного хозяйства;

• 26 мая 1988 г. был принят Закон СССР «О кооперации в СССР», разрешивший кооперативам заниматься любыми не запрещенными законом видами деятельности, в том числе торговлей.

Все новации того времени – в теории – были совершенно правильными. Они уже работали в Китае, и работали отлично. А в СССР привели к экономической катастрофе. Почему? Потому что свобода без ответственности равно безграничному безобразию. В Китае руководители госпредприятий, получивших экономическую свободу, равно как и вышестоящие чиновники, оставались под жестким контролем правоохранителей и парторганов и отвечали за рост экономики вверенного им участка.

В СССР экономические реформы начались со страшного хаоса. По сути, ни финансовая, ни производственная деятельность предприятий всех форм собственности в перестроечные времена никак и никем не контролировалась. Не контролировались, в первую очередь, доходы начальства. Хуже того: разрешили снимать со счетов оборотные средства (и по проекту Н. Косыгина 1960-х гг., и в Китае предприятия могли использовать только доходы и кредитные средства). А у нас в перестройку оборотные средства, без которых останавливается производство, руководство предприятий сразу же начало обналичивать и закачивать в новые фирмы-однодневки. Колхозы начали торговать компьютерами, заводы – ширпотребом. Для советского начальства всех типов и уровней – от директора колхоза до союзного министра – началось золотое времечко: пали ненавистные оковы хоть какого-то контроля с чьей бы то ни было стороны. И деньги потекли в их карманы рекой.

При этом, напринимав очень хороших реформаторских законов, советское руководство подкрепило их рядом подзаконных актов, аннулирующих их суть. В частности, на открытие любого частного, кооперативного или совместного предприятия, на экспортно-импортные операции, на операции с валютой, вообще на любую деятельность нужно было получить официальное разрешение «тройки» – представителей советского, партийного и хозяйственного руководства. То есть сохранялась разрешительная система, а не вводилась, как в том же Китае, система заявительная, при которой, если человек правильно составляет документы на открытие предприятия или те или иные разрешенные законом операции, чиновник не имеет права ему отказать, он обязан просто выдать соответствующие документы, причем в строго обозначенный срок. А разрешительная система предполагает выдачу разрешений либо «своим человечкам», либо за взятку.

Более того: в то время как в СССР принимались законы о предпринимательской деятельности, в Уголовном кодексе – аж до 1993 г. – сохранялись статьи, предусматривавшие наказание за предпринимательство! О них что, забыли? Ни в коем случае. Они использовались для того, чтобы бизнесом могли заниматься только свои люди. Для них – новые законы об экономической деятельности, а для чужих – карательные статьи УК (невольно вспоминается фраза генералиссимуса Ф. Франко: «Своим – все, остальным – закон!»).

Поскольку во время перестройки возникли легальные каналы конвертации рублей в валюту и вывоза валюты за рубеж, деньги стали огромными массами уходить из страны. Их недостачу компенсировали непрерывной работой печатного станка. На этом фоне возник хоть и нелегальный, но огромный черный рынок валюты, и курс рубля стремительно покатился вниз. Если в 1986 г. на черном валютном рынке, тогда еще очень узком, за доллар давали два-три рубля, то летом 1990 г. – уже восемь, через год – тридцать, а в дни, когда Советского Союза не стало, – в декабре 1991 г. – доллар достиг психологического барьера в 100 рублей.

Покупательная способность рубля обнулилась, товарный дефицит стал тотальным, а черный рынок – практически легальным. Карточки, стыдливо называвшиеся талонами, распространились на всю страну, но уже к осени 1990 г. отоварить их было почти невозможно. Во многих районах столицы (что уж говорить о провинции!) в продуктовых магазинах можно было купить только хлеб, картошку и консервы, да и то отстояв очередь. В Кузбассе в 1989 г. исчезли из продажи чай и мыло – и шахтеры забастовали, причем не только в Кемеровской области, а по всей стране (об этих знаменитых шахтерских забастовках лета 1989 г. потом, в 1990-е, забыли, а зря!). В Москве в августе 1990 г. напрочь исчезли табачные изделия, москвичи собирали окурки и, как в гражданскую войну, крутили самокрутки – дело кончилось «табачными бунтами».

Конечно, все это были еще цветочки в сравнении с тем расхищением национальных богатств, которое произошло в 1990-е гг. Но цветочки достаточно болезненные. И главная проблема была в том, что в эту вакханалию коррупционного рынка оказались вовлечены правоохранительные органы, призванные по долгу службы с этим воровством бороться, начиная с КГБ СССР. О милиции, прокурорах и судьях и говорить не приходится. Открылось золотое дно – и как тут устоишь. («”Бранзулетка! Бранзулетка!” – закричали румынские пограничники, увидев Остапа Бендера, увешенного драгоценностями».)

Массовое расхищение средств оформлялось по-разному. Например, большую известность получило прогремевшее в 1990 г. дело кооператива АНТ, созданного 500 крупными предприятиями машиностроения при поддержке КГБ СССР и Министерства обороны. Его директором стал бывший сержант (!!!) Девятого управления КГБ СССР. Попался кооператив на попытке под видом тягачей экспортировать танки, но дело замяли, так как в число учредителей АНТа входили Председатель Совета Министров СССР Н. И. Рыжков и министр финансов СССР В. С. Павлов.

Бессилие Горбачева, неспособность навести в стране порядок были очевидны. Более того, в условиях указанного тотального дефицита всего самого необходимого руководство страны пыталось решать бюджетные проблемы за счет населения: принудительное изъятие из обращения в кратчайшие сроки 50– и 100-рублевых купюр образца 1961 г. (Указ Горбачева от 22 января 1991 г.), троекратное повышение цен (денежная реформа апреля 1991 г.).

Чиновники и преступники от реформы не пострадали, так как они знали об этой реформе заранее. А сколько пострадало тех, кто копил деньги на машину, мебель, одежду, наконец, на похороны! Сколько пенсионеров умерло в очередях, пытаясь получить свои кровные, тоже неизвестно.

Следует, однако, заметить, что названные перестроечные экономические свободы, разрушительные по указанным причинам для государственного сектора экономики, одновременно открыли возможности для развития малого и среднего бизнеса (то, что метафорически называется «ленинский НЭП»). И это давало надежду. К сожалению, все эти надежды были перечеркнуты в 1992 г. так называемыми гайдаровскими реформами, отдавшими практически всю экономику страны в руки тех или иных монополистов («красных директоров» и выскочек-олигархов) и одновременно уничтожившими зачатки свободной рыночной конкуренции, а заодно и «горбачевский» малый бизнес. Об убивающем экономику монополизме – от 1990-х до сегодняшнего дня – см. ниже в пункте эпилога «Сахаров и наше непростое сегодня…».

Что делал Сахаров в этой ситуации. «Народ оказался живым. Не дай Бог обмануть эти надежды». Актуальные на сегодня экономические пункты предвыборной программы Сахарова. «В Академии или нигде!»

БА:

К началу 1989 г. все эти экономические и политические проблемы перестройки были налицо. Добро на перестройку Горбачев получил у партии на Пленуме ЦК КПСС 25 апреля 1985 г., у КГБ СССР и, возможно, у армии. Все допущенные к более-менее реалистической информации понимали, что страна в глубоком кризисе и нужны кардинальные реформы.

Но если так, то установкой на постепенную отмену диктата КПСС Горбачев рубил сук, на котором сидел. А бесконтрольные «рыночные свободы» для любого начальства разрушали экономику и сделали неработоспособной всю правоохранительную систему СССР.

Сахаров понимал, насколько опасна эта ситуация безвластия, понимал, что все прежние структуры власти СССР проблему наведения в стране порядка не решат, что нужны новые политические силы. Судя по всему, и Горбачев это хорошо понимал – отсюда инициированная им и его соратниками XIX партконференция июля 1988 г., провозгласившая и «полновластие советов народных депутатов», и совсем новый высший орган власти – Съезд народных депутатов СССР. Надо было лишь быстро довести это до ума – чтобы заработало. И Сахаров наверняка добился бы этого, если бы ему не помешали две вещи: 1) какая-то патологическая нерешительность Горбачева и 2) безвременная кончина 14 декабря 1989 г.

Впрочем, «патологическая нерешительность» – это, возможно, внешне так казалось. Михаил Сергеевич Горбачев не раз доказал свою способность к решительным и неординарным действиям. А его «нерешительность», «торможение» в какие-то ключевые моменты перестройки могли быть обусловлены объективными непреодолимыми трудностями, известными только ему и ближайшему окружению: А. Н. Яковлеву, А. И. Лукьянову… Например, постоянно нависавшей угрозой антипе-рестроечного военного переворота. Ниже мы увидим, что военно-политическое руководство армии всегда оставалось противником перестройки. И, конечно, смертно ненавидело Сахарова.

Сахаров:

«Теперь я, кажется, выхожу на финишную прямую этой главы и воспоминаний в целом – к выборам на Съезд народных депутатов и к самому Съезду. Сначала – летом и осенью 1988 года – я отказался от предложений стать кандидатом на выборы в Верховный Совет (это было еще до принятия поправок к Конституции). Потом, в январе, когда в очень многих институтах моя кандидатура была выдвинута на Съезд, причем часто с наибольшим числом голосов, я решил, что не могу отказываться. Возможно – я этого не помню – я согласился даже несколько раньше. Не помню же я потому, что в то время я был уверен, что выдвижением моей кандидатуры все и ограничится и я не буду допущен не только на Съезд, но к выборам. В последнем я как в воду глядел, но всего хода событий предугадать не мог. В моем согласии стать кандидатом присутствовала также мысль, что участие в Съезде может оказаться реально важным для поддержки прогрессивных начинаний.

Принятый в декабре 1988 г. закон о выборах очень сложен.

Все же мне придется кое-что разъяснить, иначе многое в дальнейшем будет непонятно. Из 2250 делегатов на Съезд треть (750 человек) выбирается по территориальным округам, треть – по национально-территориальным округам и треть – от так называемых общественных организаций, к которым в числе прочих причислены КПСС (100 мест) и Академия наук СССР (30 мест). Формально выдвижение кандидатов происходит на собраниях трудовых коллективов, но на самом деле закон составлен так, что кандидатом человек становится только после утверждения его окружным собранием в случае территориальных и национально-территориальных округов и так называемым Пленумом центрального органа в случае общественных организаций. Этот пункт закона весьма реакционен, дает возможность аппарату, местным партийным и советским органам осуществлять во многих случаях “селекцию” (отбор) нежелательных кандидатов. К счастью, им это удалось не всегда. Все же очень важно добиться отмены этого пункта[142]. Что такое “Пленум” – из закона о выборах неясно».

БА:

Сахаров пишет, что в состав Пленума АН СССР руководство Академии выбрало себя (членов Президиума и руководство всех отделений Академии). Эти академические аппаратчики ожидаемо забаллотировали 18 января всех прогрессивных кандидатов, выдвинутых научными институтами.

Сахаров:

«Не получили большинства голосов, в частности, все пользующиеся общественной известностью кандидаты, в их числе я, Сагдеев, Лихачев, Попов и другие, выдвинутые наибольшим числом институтов (я был выдвинут почти 60 институтами). Сообщение о результатах Пленума вызвало во всех институтах Академии бурю негодования. Сотрудники Академии справедливо считали, что Пленум проявил неуважение к мнению институтов (по закону Пленум обязан “учитывать” мнение трудовых коллективов, в данном случае институтов, но он проигнорировал это мнение). На собраниях в институтах высказывалось мнение, что результаты Пленума – проявление общего бюрократического отрыва руководства Академии, ее Президиума, от “рядовых” работников научных учреждений, от тех, кто реально делает науку.

В общем, возникло общественное движение, переросшее породившую его проблему (как это часто бывает). В московских институтах возникла Инициативная группа, которая взяла на себя координацию всех усилий, связанных с выборами от Академии. От Физического института туда вошли, в частности, Анатолий Шабад и Александр Собянин».

БА:

Об этих фантастических событиях пробуждения к активной общественной деятельности многих тысяч научных сотрудников академических институтов Москвы и всей страны см. яркие воспоминания их активного участника, сотрудника Института химической физики Людмилы Вахниной в статье «История избрания Сахарова…» [29]: от первого шока, вызванного решением руководства Академии 18 января, к неформальными встречам, «безумной» идее подать заявку на митинг перед зданием Президиума АН СССР, образованию 25 января межинститутской Инициативной группы – и до полного нокаута академической бюрократии.

Людмила Вахнина [29]:

«Собрание нашего актива 25 января. На нем была заложена основа основ нашей дальнейшей жизни – кустовая система связей, определены координаторы “физического”, “химического”, “биологического”, “геологического”, “гуманитарного” кустов, позже к ним прибавился “информационный”… Телефон продолжал надрываться, теперь спрашивали, есть ли разрешение на митинг. Заявка была подана на 500 человек, но стало очевидно, что будет гораздо больше. Организаторы почувствовали некоторую растерянность, но – с очередным звонком пришло спасение. Чуть сипловатый голос, столь знакомый мне впоследствии, объяснил, что его обладателя зовут Николай Францевич Санько, работает он в ИКИ[143]и имеет огромный опыт организации массовых сборищ, а именно слетов Клуба самодеятельной песни. “Ой, как нам нужен такой человек!” – воскликнула я, и 30 января мы с Колей встретились у ворот Президиума. Забыть ли, как мы с ним в темноте мерили шагами площадку между ступеньками Президиума и клумбой, как рыскали вокруг, ища места для предварительного сбора институтов».

Сахаров:

«Такие же драматические события, как в Академии, происходили в других общественных организациях и почти во всех территориальных и национально-территориальных округах. Кроме работников аппарата и выбранных ими “послушных” кандидатов почти всюду были выдвинуты альтернативные кандидаты, обладающие собственной программой, яркой и независимой позицией. Завязалась, впервые за долгие годы в нашей стране, острая политическая предвыборная борьба. И тут выявилось то, на что даже мы, ведшие в предшествующую эпоху одинокую и внешне безнадежную борьбу с очень ограниченными целями, не решались, не смели надеяться.

Многократно обманутый, живущий в условиях всеобщего лицемерия и развращающей коррупции, беззакония, блата и прозябания народ оказался живым. Свет возможных перемен только забрезжил, но в душах людей появилась надежда, появилась воля к политической активности. Именно эта активность народа сделала возможным избрание тех новых, смелых и независимых людей, которых мы увидели на Съезде. Не дай Бог обмануть эти надежды. Исторически никогда не бывает последнего шанса. Но психологически для нашего поколения обман надежд, вспыхнувших так ярко, может оказаться непоправимой катастрофой.

На Съезд прошла, конечно, лишь малая часть прогрессивных кандидатов. Аппарат, опомнившись от неожиданности первых недель, стал применять все находившиеся в его распоряжении средства – вплоть до подлогов, подмены бюллетеней, не говоря уж о регулировании допуска к средствам массовой информации. Зато те, кто прошел, были уже закаленные борцы.

После 18 января меня (и некоторых других не прошедших в Академии кандидатов) стали выдвигать по территориальным и национально-территориальным округам. У меня нет полного списка этих округов… Физический институт АН СССР выдвинул меня “по месту работы” в Октябрьском территориальном округе г. Москвы, мое выдвижение поддержали другие расположенные в этом районе институты.

20 января я выступал на предвыборном собрании в ФИАНе… Перед собранием в ФИАНе я, как и все кандидаты, написал предвыборную программу, потом ее несколько раз уточнял».

БА:

Эта встреча была событием для многотысячного коллектива ФИАНа. После программного выступления Андрею Дмитриевичу было задано множество вопросов, в том числе и такой: «Верите ли вы в Бога?»

Ответ Сахарова: «Это вопрос очень интимный и личный, но я все-таки на него постараюсь ответить. Я не являюсь формально верующим какой-либо религии. Это для меня чуждо и неприемлемо. Я глубоко уважаю верующих, право людей верить, так же как и право быть атеистом. Это внутреннее дело людей, и люди находят моральные и душевные силы и в религии, а также и не будучи верующими. Что касается меня, то мне трудно охарактеризовать вполне однозначно мою позицию. Я все-таки считаю, что какой-то внутренний смысл во всем бытии, во всем, что существует, есть. Полная неосмысленность, отсутствие какой-то духовной теплоты в мире для меня также неприемлемы. То есть в какой-то мере это, наверное, религиозное чувство, но оно не выливается ни в какую религиозную систему, ни в веру в какие-либо догматы. Вот такая у меня довольно сложная и неопределенная позиция»[144].

Три «экономических» пункта предвыборной программы Сахарова

(январь – февраль 1989 г.), актуальные и сегодня (2021 г.)

Сахаров: 1. «Разукрупнить крупные предприятия с целью стимулировать конкуренцию и не допустить монопольного ценообразования».

БА:

Послевоенное японское «экономическое чудо» стало результатом именно таких государственных антимонопольных мер: государство на бюджетные средства восстанавливало до определенного уровня разрушенную войной отрасль народного хозяйства, а потом приватизировало эту отрасль, соблюдая при этом жесточайшие антимонопольные правила: отрасль передается не одному новому владельцу-олигарху (опыт убийственных для экономики российских «рыночных реформ» 1990-х гг.), а достаточно большому числу владельцев примерно в равных ценностных долях и при соблюдении примерно одинаковых стартовых позиций. Вот тогда «пирог частной конкуренции» начинает расти как на дрожжах, – результат – экономическое чудо.

О такой истинно рыночной экономике мы можем только мечтать. В 11-м докладе Федеральной антимонопольной службы (ФАС) России от 31 октября 2017 г. говорится о всеобщей картелизации российской экономики, об участии в этих картелях государственных органов со всеми признаками ОПГ и ОПС и о бездействии правоохранителей в отношении этих ОПГ. О картелизации российской экономики говорится также в новейшем, октября 2020 г., исследовании ФАС России (см. подробнее в эпилоге, пункт «Сахаров и наше непростое сегодня…»).

Сахаров: 2. «Отказ от экстенсивного развития народного хозяйства – от роста объемов добычи полезных ископаемых».

БА:

Возьмем для примера газопровод «Сила Сибири», экспортная мощность которого 38 миллиардов кубометров газа в год. Бесценные природные богатства России передаются Китаю для целей его технологического развития. О том, как в России используются средства, вырученные от продажи этого богатства, лучше не спрашивать.

Сахаров: 3. «Снятие всех ограничений на личные доходы. Единственный регулятор – прогрессивный подоходный налог».

БА:

Сколько раз, в том числе в связи с пандемией коронавируса, предлагалась, обсуждалась идея прогрессивного налога. И ничем это не кончалось, поскольку в сложившейся в РФ системе власти последнее слово в принятии такого рода решений за олигархами – за теми, на чьи доходы прогрессивный налог покушается. Сегодня у нас одинокая мама, которая кормит своих детей своим малым семейным бизнесом, платит столько же (в проценте к доходу), сколько и миллиардер. Вот это социальная несправедливость!

Обращаю внимание, что все три названных пункта программы Сахарова так или иначе затрагивают интересы олигархов-монополистов, сращенных с коррумпированной государственной бюрократией. Преодолеть эту сверхсилу было трудно 30 лет назад, трудно это и сейчас. Прямой путь к решению этой непростой задачи – наличие антикоррупционного, антиолигархического, антимонопольного большинства на Съезде народных депутатов тогда и в Государственной Думе сейчас. Сегодня, как и в предыдущие десятилетия, это кажется несбыточной мечтой. Но времена меняются, и, может быть, «еще не вечер» (В. Высоцкий). Если только подойти к выборам в Государственную Думу с такими энергией и целенаправленностью и, что самое важное, с таким вниманием к людям, к избирателю, какими обладал Сахаров.

Сахаров:

«2 февраля состоялся беспрецедентный митинг сотрудников научных учреждений Академии наук. Митинг был организован Инициативной группой по выборам в Академии. Группа добилась в Моссовете разрешения на проведение митинга перед зданием Президиума, в большом сквере, где собралось более 3000 человек (по некоторым оценкам более 5000). На ступеньках старого дворцового здания Президиума были установлены микрофоны, перед которыми выступали ораторы и организаторы митинга.

Президент Марчук, председатель избирательной комиссии академик Котельников и некоторые другие находились на втором этаже здания и изредка выглядывали из окна, отодвинув занавеску. Мы с Люсей приехали на академической машине, я прошел вперед и встал вблизи трибуны, но не выступал. Люся стояла вдалеке от меня. Цель митинга, как она была сформулирована Инициативной группой, – выразить отношение научной общественности к решениям Пленума Президиума Академии от 18 января, к позиции Президиума АН и руководства Академии в целом, довести до людей возможность и необходимость исправления создавшегося нетерпимого положения.

Сотрудники институтов приходили целыми колоннами, неся транспаранты с лозунгами. Чувствовалась удивительная раскованность, радостное возбуждение тысяч людей, которые вдруг осознали себя некоей мощной силой. Это была атмосфера освобождения! В начале митинга Толя Шабад стал читать лозунги на транспарантах, а собравшиеся – громко повторять последние ключевые слова. “На съезд – достойных депутатов!” – Депутатов! “Бюрократам из Президиума – позор!” – Позор! “Сахарова, Сагдеева, Попова, Шмелева – на съезд!” – На съезд! “Президиум – в отставку!” – В отставку! “Президента – в отставку!” – В отставку! “Академии – достойного президента!” – Президента! На митинге было принято несколько обращений, было решено добиваться срыва выборов академических депутатов 21 марта, с тем чтобы были назначены новые выборы (первоначально предлагалось бойкотировать выборы, затем была принята тактика призвать голосовать против всех кандидатов).

После митинга, еще в машине, Люся сказала: “Я была уверена, что ты выступишь и объявишь, что будешь добиваться выдвижения своей кандидатуры в Академии и откажешься от всех выборов по территориальным и национальным округам, чтобы поддержать митинг”. Я ответил: “Я понимаю, что очень важно поддержать борьбу в Академии, поддержать резолюцию митинга (мы оба знали, что и в прессе, и на собраниях говорят: зачем беспокоиться о том, что Сахарова и Сагдеева нет в списках кандидатов от Академии? – их уже выдвинули по территориальным округам). Но я чувствую ответственность также и перед теми, кто меня выдвигает и поддерживает по территориальным округам. Поэтому мне трудно принять то решение, о котором ты говоришь”. Еще несколько дней я колебался в ту или иную сторону, даже устроил панику в Канаде, куда мы должны были вскоре ехать, отказавшись от поездки, чтобы принять участие в предвыборной кампании. Все фиановцы – Шабад, Файнберг, Фрадкин, Пономарев[145], а также и некоторые другие просили меня не отказываться от территориальных округов. Лишь 4 февраля, за сутки до отъезда на Запад, я принял окончательное решение, согласившись с Люсей, и написал письмо в “Московские новости”, где сообщал об отказе избираться по территориальным и национально-территориальным округам».

БА:

Заявление Сахарова: «В Академии или нигде» – об отказе баллотироваться по округам было опубликовано в «МН» 19 февраля, когда Сахаров и Боннэр уже две недели находились за рубежом. А 5 февраля утром, в день их отлета, я им позвонил, и Елена Георгиевна мне говорит: «Ты знаешь, Андрей Дмитриевич сегодня ночью плакал». И пояснила, как мучительно для него было нарушить слово – свое согласие баллотироваться по территориальным округам, подвести людей, которым он уже обещал. Но необходимость баллотироваться от Академии была очевидна, ученые научных институтов по-настоящему нокаутировали руководящую академическую бюрократию, ее январская фальшивка была отменена. В марте Сахарова выдвинули уже 200 институтов, и на Общем собрании Академии 19–20 апреля он, как и ряд других прогрессивных академических кандидатов, был избран депутатом Съезда.

Но путь к этому был труден. Провалить избрание в депутаты «бюрократических» кандидатов Пленума АН СССР 18 января могли только демократически настроенные выборщики (представители), которые, в свою очередь, избирались трудовыми коллективами научных институтов по всей стране. Организовать избрание таких выборщиков, победить академическую бюрократию на местах было непросто.

Людмила Вахнина (продолжение, см. [29]):

«19 марта мы проводили собрание выборщиков в ФИАНе. На этот раз участвовали все выборщики – от Питера до Владивостока. На это собрание пришел Сахаров, только что вернувшийся из Америки. Он вошел где-то через полчаса после начала, и был встречен аплодисментами, сел в 3-м или 4-м ряду у прохода и… заснул. Шабад говорил, что он еще не привык к смене дня на ночь. Но вообще-то Сахаров часто засыпал на разных собраниях, иногда даже в президиуме… Перед концом собрания кто-то сказал: “Андрей Дмитриевич, завтра у нас трудный день. Скажите нам что-нибудь”. А. Д. вышел к микрофону и очень будничным голосом: “…Что сказать… То, что я видел на митинге и сейчас… Очень изменилась обстановка, настроения… Раньше было совсем, совсем другое настроение…” И он неожиданно, с коротким восклицанием “А! ” взмахнул руками… Мне был так понятен этот его жест, я так почувствовала накопившееся в нем за эти годы ожидание – что когда-нибудь будут вот такие лица, такие слова, такие голоса, что очнутся люди, перестанут бояться… Ожидание – уже как будто невозможного, и вдруг – вот оно…

Накануне голосования выборщиков, 20 марта, все еще в легкой тревоге по поводу возможной отмены выборов, я подходила к Дворцу молодежи. У входа уже было заметно некое шевеление. Митинг не митинг, а пикеты есть. Среди плакатов – один метров 5 длиной – коронный – “Свободу академику Михалевичу, отсидевшему 2 срока в Верховном Совете” (автор – Дмитрий Юрьев). Забегая вперед, скажу, что плакат оказался убийственным: Михалевич получил минимум голосов тем более, что в своем выступлении не нашел ничего лучшего, чем всерьез возмущаться и спорить: “Я не сидел, я работал…” Кроме плакатов висели газеты, юмористические листки, привезенные из институтов…

И вот настал решающей день. В фойе были установлены кабины для голосования. А на стенах появились красивым казенным шрифтом написанные контр-плакаты Президиума: “Нет экстремистам, организаторам бАйкота”. Наши оппоненты начинали брать на вооружение наши методы…

Приехал Сахаров и мгновенно был окружен корреспондентами. Со всех сторон на него были уставлены микрофоны, объективы, телекамеры, все вокруг щелкало и вспыхивало, а он стоял поразительно спокойно, как если бы ничего этого не было, и говорил что-то корреспонденту, будто знакомому, встреченному на улице. Вот он направился к кабине для голосования, оставался там долго (честно всех вычеркивал, отмечали мы с неким удовольствием), а все ждали, когда он выйдет, и снова – щелчки, вспышки.

Легенда: в день голосования академики решили сыграть в тотализатор – сколько человек пройдет из 20 назначенных Пленумом Президиума АН кандидатов. Сахаров молча подошел, послушал, понял, о чем речь, и сделал ставку, назвав число 8. Сахаров оказался точен.

Вечером в опустевшем огромном дворце осталась только счетная комиссия и наша команда. В комнате для подсчета голосов установили большой стол, счетчики сидели за столом, а наши наблюдатели – в смежной комнате, наблюдали через дверь. Приближаться к счетчикам им не полагалось. В числе наблюдателей была Л. Г. Мягченкова. Для нее такие условности никогда препятствием не являлись. Не успел никто оглянуться, как Лида проникла в святая святых и обнаружила в портфеле под столом стопку “белых” бюллетеней. Тут же она стала громогласно разоблачать махинаторов. К такому же выводу пришел и Саша Собянин, он тогда уже начал применять статистику к оценке честности выборов: в одной пачке бюллетеней “белых” оказалось значительно выше среднего.

Сахаров, когда об этом узнал, возмутился: “Что ж вы их за руку не поймали, куда вы годитесь?”

Мы получали сведения по пачкам и взволнованно подсчитывали, прогнозировали, сидя в закутке неподалеку от счетной комнаты. Все шло к тому, что больше половины кандидатов были провалены! И вот, когда уже всем все было ясно, мы продолжали галдеть в том закутке. У нас не было четко выраженного чувства победы – впереди еще было самое главное… Я, правда, помню свое удивление: надо же – добились своего! Неужели это возможно? И тут мимо нас, галдящих, прошел академик Логачев. Не могу забыть его лицо. Глаза несколько навыкате и выражение крайнего удивления, даже в большей степени, чем неприязни. “Вот эти? Эти меня и других членов Президиума провалили?” – было написано на его лице…

Действия Инициативной группы, широкая поддержка в институтах, сочувствие части академического корпуса – привели к выдающемуся успеху. 21 марта в первом туре на 20 мандатов было избрано лишь 8 депутатов, причем избраны были, в основном, кандидаты, наиболее приемлемые с точки зрения научной общественности. Наиболее реакционные представители академической номенклатуры были отвергнуты.

22 марта Избирком АН ушел в отставку, сформирован его новый состав из 80 человек. После этого Президиум АН постановил провести выдвижение кандидатов в депутаты на заседании 6 апреля (реально это произошло 10 апреля), а повторные выборы народных депутатов от Академии назначил на 19–20 апреля. Тогда Сахаров и ряд других “перестроечных” кандидатов были избраны делегатами 1-го Съезда народных депутатов».

БА:

Позже Инициативная группа была преобразована в КИАН – Клуб избирателей Академии наук, который в мае, накануне I Съезда, сыграл важную роль в объединении демократически настроенных депутатов, а после Съезда – в создании Межрегиональной группы депутатов (МГД); см. [29].

Тбилиси, 9 апреля 1989 г.: «Кто отдал приказ?» – вопрос без ответа

БА:

Тема «правоохранители и народ», «силовики и народ» проходит красной нитью через десятилетия истории нашей страны. В том числе события в Тбилиси 9 апреля 1989 г. так жутко перекликаются с задержаниями и избиениями мирных демонстрантов в наши дни. Но есть и отличия – пока еще, к счастью, «в нашу пользу».

Сахаров:

«Я должен рассказать о событиях в Грузии, которые также вошли в нашу судьбу. В первых числах апреля в Тбилиси проходили митинги, поводом для которых послужили требования абхазцев об отделении Абхазии от Грузии (и, по-видимому, переходе в состав РСФСР)… В данном случае наиболее существенно, что проходившие в Тбилиси митинги носили мирный и конституционный характер. Тем не менее они стали объектом необычайной по своей жестокости акции. Хочу также отметить, что, по утверждениям многих, лозунги митингов далеко не сводились к абхазской проблеме и отошли от нее в сторону. Главный тезис свелся к слову “суверенитет” (как нас уверяли, не в смысле выхода Грузии из СССР, а в смысле культурной и экономической независимости). Но даже призыв к выходу из СССР не противоречит Конституции… И вот в ночь на 9 апреля произошли потрясшие весь мир события… Как известно, утром 8 апреля по улицам Тбилиси прошли прибывшие в город накануне ночью воинские части, с танками, в устрашающей боевой форме. Этот парад привел к результату, быть может, противоположному замыслу его устроителей – на площадь вечером вышло более 10 тысяч человек, ранее было менее тысячи. В 4 часа утра войска напали на митингующих, разделили толпу на части и начали экзекуцию. Людей били саперными лопатками по голове и спине, нанося тяжелые рваные раны, были также применены отравляющие вещества. Особенно сильно пострадали девушки, голодавшие “за суверенитет”. При этой акции был убит или получил смертельные повреждения или отравление 21 человек, из них 16 девушек. Среди погибших большинство имели поражение дыхательных путей отравляющими веществами; у двоих, по крайней мере, не было никаких внешних повреждений – таким образом, отравление было единственной причиной их смерти. На предвыборном собрании Академии приехавший в Москву академик Гамкрелидзе спросил меня, согласен ли я принять участие в организованной в Грузии Общественной комиссии по расследованию событий 9 апреля. Я согласился. Вскоре я получил сообщения, что находящиеся в больнице люди объявили голодовку, требуя, чтобы военные назвали, какое отравляющее вещество было против них применено, а также требуя приезда делегации Красного Креста. Я позвонил А. Н. Яковлеву и, рассказав ему об этих требованиях, естественно, спросил, кто распорядился вызвать войска. Яковлев ответил, что войска вызвал Патиашвили, бывший первый секретарь ЦК Грузии, так как он паникер, и что наряду со слезоточивым газом “Черемуха” был применен газ Си-Эс, “неизвестно каким образом попавший из Афганистана”.

Я передал сообщение о Си-Эс через брата Гамкрелидзе, но, видимо, никто в те дни не придал моему сообщению значения.

* * *

4 мая мы с Люсей вылетели в Тбилиси. Там нас, как я уже писал, поместили в апартаменты над Курой. Справа нам был виден Метех-ский замок и нависший над водой головокружительный обрыв. Перед революцией в этом замке, превращенном в тюрьму, сидел отец Люси Геворк Алиханов. Ему удалось бежать из заключения, спустившись по канату в ожидавшую внизу лодку. Большевики, действительно, были отчаянные люди. Но сейчас вся страна стоит перед гораздо более страшным обрывом…

Мы посетили заседание Общественной комиссии и комиссии Президиума Верховного Совета Грузии. Слышали много ужасных рассказов очевидцев событий 9 апреля. Врач скорой помощи показал, что беременную женщину, медсестру, дежурившую в санитарной машине (с красным крестом, конечно), солдаты вытащили из машины и избили до смерти. Она даже не была участницей митинга, просто присутствовала на случай, если кому-либо станет плохо. Мать этой женщины, узнав о гибели дочери, умерла в тот же день от инфаркта. После заседания мы беседовали с бывшим участником афганской войны, который присутствовал при расправе на площади. Он рассказал, что один из солдат, пытаясь оказать помощь двум избитым девушкам, донес их до ограды и перебросил. Офицер крикнул ему: “Андреевский, назад!” Солдат вернулся – его тут же сбили с ног и начали избивать.

Министр внутренних дел Грузии рассказал, что он возражал против вызова войск, обещал справиться с ситуацией собственными силами. Но Патиашвили и его замы, в том числе Никольский (второй секретарь ЦК Грузии; во всех союзных республиках эту должность занимает “человек Москвы”), не согласились.

Мы посетили одну из больниц, где содержались пострадавшие от отравления и избиений. Состояние многих было тяжелое. У многих, конечно, если не у всех, большую роль играл при этом психогенный фактор. Но в основе лежало реальное отравление, реальные травмы. Мы вошли в палату девушки, лежащей с капельницей. Это была одна из наиболее тяжелых больных. Доктор рассказала ее историю. Ее сильно ударили солдаты, но она частично пришла в себя и полубессознательно поползла в их сторону. Тогда они закричали “Ты еще жива, стерва” и стали бить ее ногами, особенно в живот. Один из солдат приложил баллончик с газом прямо к ее лицу и опрыскал в упор. В больнице мы встретились также со студентами, которые в качестве “заместителей” больных продолжали их голодовку. Была угроза распространения голодовки на другие города Грузии. Мы сумели уговорить больных и студентов прекратить голодовку, обещав приложить все усилия для удовлетворения их просьб – в особенности, присылки врачей с Запада. Еще в первую половину дня по Люсиной инициативе мы дозвонились в посольство США и попросили посла США Мэтлока навести справки о газе Си-Эс. Через 2 дня от посла поступила информация. Люся хорошо знала французских врачей из организации “Медицина без границ”, которые выезжают во все районы мира, где происходит какое-нибудь бедствие. Через Иру Альберти она связалась с ними. Я позвонил в МИД СССР помощнику Шеварднадзе, и он обещал помочь с оформлением поездки. Конечно, все в нашем бюрократическом мире происходит совсем не гладко, и нам (главным образом, Люсе) пришлось еще много раз звонить Ире, в МИД, в грузинское постпредство. Не менее сложно было организовать приезд американских врачей аналогичного профиля (среди них были крупные специалисты-токсикологи), тоже по Люсиной инициативе. Приезд этих двух групп врачей (а кроме них, независимо от нас, приехали врачи из Красного Креста) был очень полезным, успокоил людей и тем значительно разрядил атмосферу. Американские врачи подтвердили применение отравляющих веществ. Наряду с ранее идентифицированными они предполагают применение хлорпикрина.

Перед отъездом из Тбилиси мы имели встречу с патриархом Илией и новым первым секретарем ЦК Грузии Гумбаридзе, сменившим Пати-ашвили.

Патриарха я спросил, правильны ли сведения – их также повторил Горбачев 3 мая, – что, когда он пришел на площадь уговаривать митингующих разойтись, они оскорбляли его. Патриарх категорически это отрицал.

Я задал Гумбаридзе вопрос, кто ответствен за то, что события 9 апреля приняли такой трагический оборот. Он ответил: “Читайте материалы пленума”. Он говорил об апрельском пленуме ЦК и тем самым давал понять, что ответственны консервативные члены ЦК, ушедшие в отставку. Мне тогда этот ответ казался искренним, теперь все для меня не так однозначно».

БА:

Пленум ЦК КПСС 25 апреля 1989 г. произвел большие кадровые перемены в руководстве: отставка (по причине возраста) 74 членов ЦК, 24 кандидатов в члены ЦК и 12 членов Центральной ревизионной комиссии и перевод из кандидатов в члены ЦК 24 человек.

Сахаров:

«На заседании Съезда 30 мая обсуждались грузинские события. Первый оратор, Гамкрелидзе, сказал: “Безнаказанность виновных будет воспринята общественностью как всевластие высшего партийного аппарата и военного командования. Планируемая акция такого масштаба, с такими политическими последствиями должна быть заранее известна высшему руководству страны”. Потом выступал Родионов, командующий войсками Закавказского военного округа. Он утверждал, что события в Тбилиси были вовсе не мирными – они создавали огромную угрозу стабильности в стране. Родионов отрицал применение химических веществ, кроме “Черемухи”, обосновывая это тем, что в толпе были “переодетые работники милиции и КГБ” и они не пострадали. Родионов утверждал, что все действия солдат были сугубо оборонительными, вызванными неожиданно сильным вооруженным сопротивлением экстремистов. “Мы киваем на 37-й год, а сейчас тяжелее, чем в 37-м году. Сейчас могут о тебе говорить, что вздумается, и оправдаться нельзя”. Выступление Родионова было встречено частью депутатов и “гостей” продолжительной овацией, многие аплодировали стоя. Другие кричали: “Позор!”, “Долой со Съезда!”. В бюллетене стыдливо: “Продолжительные аплодисменты”.

Одним из самых драматичных моментов Съезда было выступление Патиашвили, бывшего первого секретаря ЦК Грузии. Он сказал: “Я лично не уходил и не ухожу от ответственности. Большой ошибкой посчитали (он не сказал, кто “посчитали”), что мы поручили командование операцией генералу Родионову. Но это было сделано после того, как 8 апреля утром лично генерал-полковник Родионов вместе с первым заместителем министра обороны СССР генералом Кочетовым пришли ко мне и сказали, что руководство (операцией) возложено на генерала Родионова” (я помню, что Патиашвили также упомянул в своем выступлении, что до этого был звонок из Москвы Чебрикова, – в бюллетене этой фразы нет). Патиашвили сказал в другом месте, что он (первый секретарь ЦК Грузии!) не знал (утром 7 апреля) о прибытии в Тбилиси Родионова и Кочетова, хотя последний находился в Тбилиси уже более суток. Цитирую далее по памяти: “Я (т. е. Патиашвили), к сожалению, не спросил тогда, кем возложено…” В бюллетене же написано очень странно. После слов “возложено на генерала Родионова” в тексте многоточие… и далее: “Я знал, что вы этот вопрос зададите (непонятно, какой вопрос). К сожалению, я этот вопрос не задал, а этот вопрос я задаю сегодня… Когда в 5 часов утра сообщили, что два человека погибли, я собрал бюро и подал в отставку, так как считал себя не вправе возглавлять партийную организацию. В этот момент я не подозревал об использовании лопат и химических веществ, иначе, я прямо, искренне заявляю, ни в коем случае не подал бы в отставку. Может, и наверняка, после этого больше был бы наказан, но ни в коем случае не ушел бы (сам) в отставку… Товарищ Родионов категорически отрицал использование лопат. Даже после пребывания в республике членов Политбюро товарищи не признавались. Только на третий день они признались (до этого центральная пресса и телевидение сообщали, что люди погибли в давке. – А. С.). А насчет газов – это позднее было, в конце апреля… Это было неправильно, что по программе “Время” прошло, что командующий отказывался” (в бюллетене многоточие; на самом деле речь шла о том, что якобы Родионов отказывался возглавить операцию; об этом говорил сам Родионов и – кажется, но я не уверен – Шеварднадзе, выступая по грузинскому телевидению). Далее в бюллетене совсем непонятно.

В действительности произошла предельно драматическая сцена. Патиашвили явно решился в конце выступления, в состоянии эмоционального стресса, перед лицом всей страны сказать что-то очень важное. Но в это же время на него крайне усилился психологический нажим зала, в особенности его правого крыла. Патиашвили не давали говорить, выкрикивали оскорбительные вопросы (это выглядело как попытка заткнуть рот). Он был вынужден сойти с трибуны, прошел несколько шагов, остановился в мучительной растерянности и повернул обратно к трибуне. Шум в зале многократно возрос, перерастая в рев. Патиашвили дошел до трибуны, опять остановился. Потом весь как-то сжался, повернулся и почти бегом спустился в зал.

Итак, остался один требующий ответа вопрос, сформулированный в депутатском запросе, – кто отдал приказ об избиении мирных демонстрантов и применении отравляющих веществ, о проведении по существу карательной акции?

В первые дни после 9 апреля в Тбилиси получил распространение слух, что Горбачев якобы звонил в Москву из Англии и настаивал на мирном разрешении конфликтной ситуации в Тбилиси. Мне неизвестны какие-либо подтверждения справедливости этого слуха. Сам Горбачев, отвечая на вопросы накануне выборов на пост председателя Верховного Совета, ничего об этом не сказал».

БА:

Может быть, сегодня, через 30 с лишним лет после событий, Михаил Сергеевич Горбачев расскажет о реальной подоплеке трагической активности силовиков в Тбилиси и, наоборот, их не менее трагической пассивности в Сумгаите и т. п. И как эти «темноты» похожи на «темные», до сих пор не проясненные места в действиях спецназовцев в Беслане и «Норд-Осте»!

На тему событий в Тбилиси случился и мой последний разговор с Андреем Дмитриевичем днем 14 декабря 1989 г., за восемь часов до его кончины. Я ему позвонил из дома под впечатлением только что прочитанной в «Советской России» беседы с генерал-майором юстиции Васильевым по материалам расследования событий в Тбилиси. Генерал, в частности, говорил, как солдаты-десантники отбивались саперными лопатками от нападавших молодчиков. Говорил, как в последующие дни после 9 апреля заинтересованные лица нарочно «подтравливали» территорию какими-то особыми веществами, чтобы потом обвинить армию в применении этих веществ. Я позвонил Андрею Дмитриевичу под впечатлением прочитанного, суть ему кратко пересказал. Для него позиция военной прокуратуры была вообще-то ясна и без этого моего звонка, но сам факт публикации его заинтересовал. Голос бодрый, уверенный…

Глава 31. I Съезд народных депутатов СССР

(25 мая – 9 июня 1989 г.)

Перед Съездом, «нет альтернативы Горбачеву», Ельцин и прямая трансляция Съезда, митинги в Лужниках. Из выступления Сахарова в день открытия Съезда. Драматические события Съезда. Программное выступление (9 июня 1989 г.). Итоги Съезда: «трагический оптимизм». Забастовки шахтеров

Перед Съездом, «нет альтернативы Горбачеву», Ельцин и прямая трансляция Съезда, митинги в Лужниках

Сахаров:

«Еще до академических выборов, с конца марта, в Доме политпросвещения на Трубной площади стала собираться группа депутатов Москвы и Московской области. Первоначально их было человек 20–30. После выборов в Академии я тоже (с некоторым запозданием) примкнул к этой группе. В группу вошли многие радикальные экономисты (Попов, Шмелев, Емельянов, Тихонов, Петраков и другие). Они пытались подготовить для делегатов Съезда документы, содержащие концепцию экономических и социальных реформ и предложения по неотложным экономическим и социальным шагам с целью предотвратить надвигающуюся экономическую катастрофу. Другие депутаты занимались разработкой проекта повестки дня Съезда, предложений по конституционным правилам Съезда и Верховного Совета, порядку выборов депутатов Верховного Совета и по другим процедурным и концептуальным вопросам, которые необходимо будет обсудить на Съезде.

* * *

В Москве продолжались предсъездовские совещания. Меня выбрали так называемым представителем, т. е. я вошел в число 1/5 всех депутатов, которые должны были обсуждать повестку Съезда, – до самого последнего дня не было ясно, когда это произойдет, и эта неясность заставила меня отказаться от давно намеченной поездки во Францию на конференцию по нарушению СР-инвариантности. Поездка хотя бы на один день была бы хоть каким-то знаком вежливости по отношению к пригласившим меня французским ученым (они больше многих заступались за нас в горьковские дни). Что нельзя поехать на всю конференцию, стало ясно, как только была назначена дата начала Съезда. Потом, конечно, оказалось, что аппарат Президиума Верховного Совета

СССР “обошел” нас в вопросе о повестке и сумел навязать без обсуждения разработанную им еще давно повестку дня Съезда, начинавшуюся с выборов Председателя Верховного Совета. Заранее этого предугадать было нельзя.

* * *

Я скажу кратко о моем отношении к Горбачеву и Ельцину. Я считал (и продолжаю считать), что нет альтернативы Горбачеву на посту руководителя страны в этот ответственный период ее истории. Именно Горбачев был инициатором многих решений, которые за 4 года совершенно изменили всю обстановку в стране и в психологии людей. Конечно, к этим решениям нашу страну неумолимо подтолкнула история, но все же нельзя не учитывать роль Горбачева. При этом я совершенно не идеализирую личность М. С. Горбачева, не считаю, что он делает все необходимое. Я считаю очень опасным сосредоточение в руках одного человека ничем не ограниченной власти. Но все это не отменяет того факта, что Горбачеву нет альтернативы. Я говорил об этом неоднократно на многих собраниях. Лицо М. С. Горбачева осветилось радостью и торжеством победы, когда я повторил эти слова в его присутствии на собрании представителей (я стоял при этом лицом к Горбачеву).

Теперь о Ельцине. Я отношусь к нему с уважением. Но это фигура, с моей точки зрения, совсем другого масштаба, чем Горбачев. Популярность Ельцина – это, в некотором смысле, “антипопулярность Горбачева”, результат того, что он рассматривался как оппозиция существующему режиму и его “жертва”. Именно этим объясняется, главным образом, феноменальный успех Ельцина (5 или 6 млн человек – 87 % голосов) на выборах в Московском национально-территориальном округе.

Ельцин принимал участие в работе группы, собиравшейся в Доме политпросвещения. Правда, он большей частью молчал. Но иногда его замечания были вполне разумными. Ельцин, возможно, сыграл определенную роль в том, что заседания Съезда транслировались по телевидению (причем непосредственно, без записи, прямо в эфир). Такая трансляция была обещана Горбачевым 3 мая на встрече с депутатами Москвы. Однако Ельцин во время одной из последних предсъездовских встреч в присутствии Лукьянова и Зайкова встал и сказал: “Здесь передо мной газета с программой телевизионных и радиопередач на ближайшую неделю. В ней не предусмотрена прямая трансляция из зала Съезда – только информация о работе Съезда и беседы с депутатами. Нас, всю страну, пытаются обмануть. Если это произошло по вине К-о (он назвал фамилию – я ее забыл), то он должен быть наказан. Необходимо обязать Комитет по телевидению и радио немедленно принять меры по исправлению ошибки”. Лукьянов стал тут же звонить по разным телефонам. На другой день он заверил нас, что недоразумение исправлено».

БА:

21 мая 1989 г. (день рождения Сахарова), накануне открытия Съезда в Лужниках, по инициативе «Московской трибуны» был организован массовый (150–200 тысяч человек) митинг в поддержку демократических делегатов Съезда и их предложений по ускорению демократических преобразований. Среди выступавших Борис Ельцин, Андрей Сахаров, Гавриил Попов. Следующий такой, но еще более массовый митинг прошел опять же в Лужниках на третий день работы Съезда.

Сахаров:

«На митинге 28 мая было более 200 тысяч человек; я говорил там в ключе своего первого выступления на Съезде 25 мая…

Итак, Съезд! Он открылся 25 мая в 10 утра в Кремлевском Дворце съездов.

В начале Съезда выступил депутат Толпежников от Латвии. Он предложил почтить память погибших в Тбилиси (все встали) и внес депутатский запрос: “Требую сообщить, кто отдал приказ об избиении мирных демонстрантов в городе Тбилиси и применении против них отравляющих средств?” На этот запрос ответа так и не было дано. С самой первой минуты Съезд принял предельно драматический характер и сохранил его до конца.

После того, как было зачитано предложение по повестке дня, основанное на проекте аппарата Президиума, я попросил слова. Горбачев тут же дал мне его… Исправленная стенограмма текста моего выступления в день открытия Съезда:

“Уважаемые депутаты, я хочу выступить в защиту двух принципиальных положений, которые стали основой проекта повестки дня, составленного группой московских депутатов в результате длительной работы. Этот проект был поддержан также рядом депутатов страны.

Мы исходим из того, что данный Съезд является историческим событием в биографии нашей страны. Избиратели, народ избрали нас и послали на этот Съезд для того, чтобы мы приняли на себя ответственность за судьбу страны, за те проблемы, которые перед ней стоят сейчас, за перспективу ее развития…

Я предлагаю принять в качестве одного из первых пунктов повестки дня Съезда Декрет Съезда народных депутатов СССР. Мы переживаем революцию, перестройка – это революция, и слово “декрет” является самым подходящим в данном случае. Исключительным правом Съезда народных депутатов СССР является принятие законов СССР, назначение высших должностных лиц СССР, в том числе Председателя Совета Министров СССР, Председателя Комитета народного контроля СССР, Председателя Верховного Суда СССР, Генерального прокурора СССР, Главного государственного арбитра СССР. В соответствии с этим должны быть внесены изменения в те статьи Конституции СССР, которые касаются прав Верховного Совета СССР. Это, в частности, статьи 108 и 111.

Второй принципиальный вопрос, который стоит перед нами, – это вопрос о том, имеем ли мы право избирать главу государства – Председателя Верховного Совета СССР – до обсуждения, до дискуссии по всему тому кругу политических вопросов, определяющих судьбу нашей страны, которые мы обязаны рассматривать. Всегда существует порядок: сначала обсуждение, сначала представление кандидатами их платформ, а затем уже выборы. Мы опозорим себя перед всем нашим народом – это мое глубокое убеждение, если мы поступим иначе. Этого мы сделать не можем. (Аплодисменты.)

Я неоднократно в своих выступлениях выражал поддержку кандидатуре Михаила Сергеевича Горбачева. (Аплодисменты.) Этой позиции я придерживаюсь и сейчас, поскольку я не вижу другого человека, который мог бы руководить нашей страной. Но такие люди могут появиться. Моя поддержка носит условный характер. Я считаю, что необходимо обсуждение, необходимы доклады кандидатов, потому что мы должны иметь в виду альтернативный принцип всех выборов, в том числе и выборов Председателя Верховного Совета СССР. Кандидаты должны представить свою политическую платформу. Михаил Сергеевич Горбачев, который был родоначальником перестройки, с чьим именем связано начало процесса перестройки и руководство страной на протяжении четырех лет, должен сказать о том, что произошло в нашей стране за эти четыре года. Он должен сказать и о достижениях, и об ошибках, сказать об этом самокритично. И от этого тоже будет зависеть наша позиция. Самое главное, о чем он и другие кандидаты должны сказать, – что они собираются делать в ближайшем будущем, чтобы преодолеть то чрезвычайно трудное положение, которое сложилось в нашей стране, что они будут делать в перспективе”. (Обструкция в зале достигла предела.)

Горбачев М. С.: “Давайте договоримся, что если кто хочет в порядке обсуждения высказаться, то – до 5 минут максимум. Заканчивайте, Андрей Дмитриевич”.

“Сейчас я закончу. Я не буду перечислять все вопросы, которые считаю нужным обсудить. Они содержатся в нашем проекте. С этим проектом, я надеюсь, депутаты ознакомлены”. Громко, пытаясь перекричать шум в зале: “Я надеюсь, что Съезд окажется достойным той великой миссии, которая перед ним стоит, что он демократически подойдет к стоящим перед ним задачам”».

Драматические события Съезда

Сахаров:

«В дальнейшем сама логика драматических дискуссий и событий в этот и в последующие дни Съезда привела к радикализации позиции многих депутатов. В течение Съезда непрерывно увеличивалось число депутатов, голосовавших “как наши” по острым, принципиальным вопросам, разделявшим Съезд на две противостоящие группировки. Конечно, была большая группа консервативных депутатов, на которых никакие аргументы и факты не могли подействовать. Но очень многие оказались способны к пересмотру своей позиции. Если бы Съезд продлился еще неделю, то не исключено, что “левое” меньшинство превратилось бы в большинство. Еще гораздо важнее, что подобная же эволюция происходила по всей стране, прильнувшей в эти дни к экранам телевизоров. Интерес к передачам со Съезда был огромным. Люди смотрели дома и на рабочих местах, некоторые брали отпуска, чтобы иметь возможность смотреть передачи. Всюду, где собирались люди, – на работе, в транспорте, в магазинах – происходило оживленное обсуждение событий Съезда.

Каков же главный политический итог Съезда? Он не решил задачи о власти, оказался по своему составу и по позиции Горбачева неспособен к этому. Поэтому он не мог также заложить основ кардинального решения политико-экономических, социальных и экологических проблем. Все это – дело ближайшего будущего, жизнь нас торопит. Но Съезд полностью разрушил для всех людей в нашей стране все иллюзии, которыми нас и весь мир убаюкивали и усыпляли. Выступления ораторов со всех уголков страны, не только “левых”, но и “правых”, за 12 дней сложились в сознании миллионов людей в ясную и беспощадную картину реальной жизни в нашем обществе – такой картины не могли создать ни личный опыт каждого из нас, каким бы трагическим он ни был, ни усилия газет, телевидения и других средств массовой информации, литературы и кино за все годы гласности. Психологические и политические последствия этого огромны и будут сказываться длительное время. Съезд отрезал все дороги назад. Теперь всем ясно, что есть только путь вперед или гибель».

Далее на основе стенографического отчета Съезда (Москва, 1989 г., том 1):

26 мая, во второй день Съезда, Сахаров, выступая в дискуссии, заявил: «Я присоединяюсь к предложению депутата Заславского – на время Съезда отменить действие антидемократических законов о митингах и демонстрациях…»

27 мая о том же подробнее. Сахаров (при обсуждении кандидатуры А. И. Лукьянова на пост заместителя председателя Верховного Совета):

«В течение последнего года в нашей стране был принят ряд законов и указов, которые вызывают большую озабоченность общественности. Мы не вполне знаем механизм выработки этих законов и вообще того, как шла законотворческая деятельность в нашей стране. Многие юристы даже писали, что они не знают, на каком этапе, в каких местах формулируется окончательный вид законов. Но законодательные акты, о которых идет речь, действительно вызвали очень большую озабоченность общественности. Это указы о митингах и демонстрациях, об обязанностях и правах внутренних войск при охране общественного порядка, которые были приняты в октябре прошлого года.

По моему мнению, эти указы представляют собой шаг назад в демократизации нашей страны и шаг назад по сравнению с теми международными обязательствами, которые приняло наше государство. Они отражают страх перед волей народа, страх перед свободной демократической активностью народа, и в них был заложен тот взрывчатый материал, который проявился в Минске, в поселке Ленино в Крыму, в Красноярске, Куропатах и многих других местах, и апогеем всего были трагические события в Тбилиси, о которых мы говорим. Я хотел бы знать, какова роль товарища Лукьянова в разработке этих указов, санкционировал ли он их, каково его личное отношение к этим указам. Это первый вопрос.

Второй вопрос. Указ Президиума Верховного Совета СССР, принятый 8 апреля. На мой взгляд, он тоже противоречит принципам демократии».

Справка:

11 апреля 1989 г. в газете «Правда» публикуется Указ Президиума Верховного Совета СССР «О внесении изменений и дополнений в Закон СССР “Об уголовной ответственности за государственные преступления” и некоторые другие законодательные акты СССР» от 8 апреля 1989 г.

В документе, одним из инициаторов которого стал сам Михаил Горбачев, на тот момент Председатель Президиума Верховного Совета СССР, предлагались четыре поправки, в том числе в статью 74.1.

В ней, несмотря на официально провозглашенную политику открытости и гласности, предлагалось пресекать оскорбления и дискредитацию госорганов:

«Оскорбления или дискредитация государственных органов и общественных организаций, публичные оскорбления или дискредитация высших органов государственной власти и управления СССР, иных государственных органов, (…) либо должностных лиц (…) – наказываются лишением свободы на срок до трех лет или штрафом до двух тысяч рублей».

Сахаров (продолжение выступления 27 мая, см. также [2]):

«Есть важнейший принцип, который сформулирован и во Всеобщей декларации прав человека, принятой в 1948 году, и такой международной организацией, как Международная амнистия. Принцип заключается в том, что никакие действия, связанные с убеждениями, если они не сопряжены с насилием и с призывом к насилию, не могут служить предметом уголовного преследования. Это ключевой принцип, лежащий в основе демократической правовой системы. И этого ключевого слова “насилие” в формулировке указа от 8 апреля нет. Поэтому он представляется мне неудовлетворительным… Я говорю об этом сейчас – это требование многих избирателей, многих групп избирателей – поэтому я имею право об этом говорить. Но я опять же хотел спросить – это мой вопрос товарищу Лукьянову: как он относится к этим указам и участвовал ли он в их разработке?»

БА:

В конце Съезда А. И. Лукьянов выступил с сообщением о решении Президиума Съезда существенно скорректировать статьи УК, принятые 8 апреля, в том числе установить, что наказуемыми являются только насильственные действия. Это была важная победа. Сахаров: «Депутаты, я в том числе, стали аплодировать, многие встали. Конечно, такое нельзя было не показать по телевидению».

Сахаров:

«30 мая на Съезде произошло в высшей степени драматическое событие. Депутат от Каракалпакской АССР Каипбергенов говорил о трагедии Приаралья. Она по своим масштабам и затяжным последствиям сопоставима с последними мировыми катастрофами. На один гектар земли Каракалпакии, Хорезмии и Ташаузской области ежегодно выпадает 540 килограммов песка с солью, выносимых с высохшей бывшей акватории Аральского моря. Наука еще не сумела ни одного клочка земли в Каракалпакии очистить от гербицидов, пестицидов и ядохимикатов, которые вываливались тоннами на каждый гектар. В Приаралье люди умирают неестественной смертью – они обречены на вымирание. Резко возрос процент уродов среди новорожденных. Из каждых трех обследованных в АССР двое больны брюшным тифом, раком пищевода, гепатитом. Среди больных – большинство дети. Врачи не рекомендуют кормить детей материнским молоком… Оратор сказал: “Первое – я требую создать депутатскую группу Съезда народных депутатов с чрезвычайными полномочиями (пока этот трагический призыв повис в воздухе, как и многое другое на Съезде!). Второе – быстро и резко сократить посевы хлопчатника. Торговать хлопком – это в прямом смысле торговать здоровьем своих сограждан. Надо официально объявить Приаралье зоной экологического бедствия и призвать на помощь мировое сообщество. Но пока берега Арала – засекреченная территория”.

Это выступление было одним из самых страшных на Съезде, наравне с выступлениями, рассказывающими о бедствиях Узбекистана и вымирающих северных народов, о бедствиях зон радиационного поражения от Чернобыльской аварии, об отравлении воздуха и воды в центрах большой химии и металлургии. В области экологии положение в нашей стране трагично. Эта беда в значительной мере связана с эгоизмом и безнаказанностью гигантских сверхмонополий – ведомств так же, как и другие трудности нашей жизни.

* * *

31 мая во время перерыва (заседаний Съезда) ко мне подошли несколько военных. Они сказали, что многие обеспокоены моим канадским интервью, в котором я утверждал, что в Афганистане советские вертолеты расстреливали оказавшихся в окружении советских солдат, чтобы те не попали в плен. Если бы такие факты имели место, о них знала бы вся армия. Но они служили в Афганистане и никогда ничего подобного не слышали. Они убеждены, что я был введен в заблуждение. “Мы хотим предупредить вас, что вскоре хотят потребовать публичного обсуждения и осуждения на Съезде вашего заявления”. Я сказал, что моя позиция вполне ясная – я готов ее обсуждать с кем угодно и в любой форме…

На заседании Съезда 2 июня выступил участник афганской войны, секретарь ЛКСМ г. Черкассы Сергей Червонопиский, против меня было выдвинуто обвинение в клевете в связи с публикацией в канадской газете. Червонопиский – инвалид афганской войны (он лишился обеих ног). Значительная часть его выступления была посвящена материальным и моральным проблемам ветеранов афганской войны, действительно очень серьезным. Но далее он упомянул “политиканов из Грузии и Прибалтики, которые сами уже давно занимаются тем, что готовят свои штурмовые отряды”, вспомнил “злобные издевательства лихих ребят из передачи “Взгляд” и безответственные заявления депутата Сахарова”. Он зачитал обращение воинов-десантников по поводу моего интервью и присоединился к нему. Кончил он словами: «Три слова, за которые, я считаю, всем миром нам надо бороться, я сегодня назову: это – “Держава, Родина, Коммунизм”». (В бюллетене написано: “Аплодисменты. Все встают”. Что касается меня, то я не стал бы соединять эти три слова. “Люблю отчизну я, но странною любовью”, – писал Лермонтов. Мне кажется, что соединение слов “Держава” и “Коммунизм” неприемлемо также и для убежденного коммуниста.) В момент, когда Червонопиский кончал свое выступление, я уже пробрался к трибуне, чтобы ему возразить. Уже первые мои слова вызвали, как деликатно написано в бюллетене, шум в зале. Сказал же я:

“Я меньше всего желал оскорбить Советскую армию. Я глубоко уважаю Советскую армию, советского солдата, который защитил нашу Родину в Великой отечественной войне. Но когда речь идет об афганской войне, то я опять же не оскорбляю того солдата, который проливал там кровь и героически выполнял приказ. Не об этом идет речь. Речь идет о том, что сама война в Афганистане была преступной. (Крики возмущения в зале, шум, захлопывания). – Преступной авантюрой, предпринятой неизвестно кем! Неизвестно кто несет ответственность за это огромное преступление нашей родины.

И это преступление стоило жизни почти миллиону афганцев. Против которых, против целого народа, велась война на уничтожение. Миллион человек погиб. И это то, что на нас лежит страшным грехом, страшным упреком. Мы должны с себя снять именно этот позор, этот страшный позор, который лежит на нашем руководстве! Вопреки народу, вопреки армии руководство СССР совершило этот акт агрессии! (Зал бесновался. Сзади, из президиума, раздавался звон регламентного колокольчика, “Андрей Дмитриевич, Андрей Дмитриевич”, – повторял Председатель заседания А. И. Лукьянов. Но Сахаров, обращаясь к залу, продолжал) – Я выступал против введения советских войск в Афганистан! И за это был сослан в Горький. Именно это послужило главной причиной. И я горжусь этим! Горжусь этой ссылкой в Горький, как наградой, которую я получил…” (В бюллетене: Аплодисменты, шум в зале.)

* * *

На самом деле – пять минут перед лицом миллионов телезрителей бушевала буря, большинство депутатов и “гостей” вскочили с мест, кричали: “Позор! Долой!”, топали. Другая, меньшая, часть аплодировала. Потом были другие выступления с осуждением – очевидно, это была запланированная кампания. Казакова Т. Д., учительница средней школы, г. Газалкент: “Товарищ академик! Вы одним своим поступком перечеркнули всю свою деятельность. Вы нанесли оскорбление всей армии, всему народу, всем нашим павшим <…> И я приношу всеобщее презрение Вам <…>” (Аплодисменты.)

В конце заседания я подошел к Горбачеву. Он с досадой сказал: “Зря вы так много говорили”. Я сказал: “Я настаиваю на предоставлении мне слова в порядке обсуждения вашего доклада”. Горбачев посмотрел на меня с удивлением. Он только спросил: “Вы записаны?” – “Да, очень давно”».

БА:

Это очень интересный и необычный психологический момент: все, кто видел эти пять минут воочию (как Горбачев, например) или по телевизору, очень испугались за Сахарова, выдержит ли сердце. Некоторым зрителям стало дурно дома у телевизора. Испугалась и Елена Боннэр. Единственный человек, сохранивший в этой ситуации полную невозмутимость и ясность мысли, – это сам АД. И когда после выступления к нему приблизился Горбачев, Сахаров, воспользовавшись этим моментом личного разговора, сразу переключился на главный волновавший его вопрос, дадут ли ему возможность выступить с программной речью (про декрет о власти и т. п.): «Я настаиваю на предоставлении мне слова в порядке обсуждения вашего доклада». Конечно, Горбачева удивило это его спокойствие после страшной бури.

Сахаров:

«На всех тех, кто смотрел передачу по телевидению или был в зале, эта сцена произвела сильное впечатление. В один час я приобрел огромную поддержку миллионов людей, такую популярность, которой я никогда не имел в нашей стране. Президиум Съезда, редакции всех газет, радио и телевидение, ФИАН и Президиум Академии получили в последующие дни десятки тысяч телеграмм и писем в поддержку Сахарова. В нашем же доме телефон не умолкал ни на минуту почти круглые сутки, почтальон и доставщик телеграмм (с которыми у нас прекрасные отношения) буквально сбились с ног и завалили нас целыми кипами».

БА:

Шабаш большинства депутатов Съезда 2 июня 1989 г. был точной копией, например, травли лета 1983 г. («А нам угрожают на рынке, и когда выходишь на балкон, на улице скандалы – было все. Кажется, только не били»). И травля на Съезде в 1989 г. тоже не была стихийной.

Виталий Лазаревич Гинзбург, который тоже был депутатом Съезда, говорил мне в те дни, как безумно трудно и страшно было оставаться сидеть в кресле и молчать, когда все соседи вскочили и что-то исступленно кричали, указывая пальцем на Сахарова. Говорил он также, что во все дни Съезда шум во время выступлений Сахарова всегда начинался с одного из балконов и подхватывался рассредоточенными по залу нужными людьми. А потом уже «заводилась» вся толпа. Так что обе кампании 1983 и 1989 гг., очевидно, были хорошо срежиссированы.

Принципиальное отличие 1989-го от 1983 г. в том, что теперь шла прямая трансляция, миллионы людей своими глазами видели все, и их реакция была достаточно однозначной. Третьего июня я отправлял на Съезд телеграмму «в защиту» Сахарова. Телеграфистка, усталая средних лет женщина, вдруг начала говорить, а я, имея в руках авторучку, записал: «Куда? На Съезд? Про Сахарова, что ли? Много таких телеграмм. А я вам так скажу. Человек столько прожил и, скажем прямо, получает немало. На фига ему врать? А наши эти понаехали, быдло. Как они орали, у меня аж мурашки по коже. Хоть зови его в гости, приглашай к честным людям. Чтоб он хоть немного отошел, очухался от этого дерьма». В эти дни из Президиума Съезда в Отдел теоретической физики ФИАНа приходили для передачи Сахарову огромные пакеты с сотнями телеграмм со всех концов страны. И в каждой – те же чувства.

Наверно, среди тех, кто кричал и показывал пальцем на Сахарова, были и люди, которых искренне возмутило заявление Андрея Дмитриевича по поводу сообщений мировой печати о случаях сознательного уничтожения командованием наших солдат, попавших в окружение, – о так называемых «мерах по избежанию пленения». Как будто никогда не было ни заградительных отрядов, ни СМЕРШа, ни сталинской формулы «пленный равно предатель».

В этой связи полезно напомнить, что в течение 23 лет (1962–1985 гг.) Начальником Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота (ГлавПУР СА и ВМФ), имевшего статус Военного отдела ЦК КПСС и осуществлявшего партийный контроль над армией, был генерал армии А. А. Епишев – человек еще бериевско-сталинской команды (см. о нем в главе 18). Курировал он в первые пять лет (1980–1984 гг.) и военные действия в Афганистане, летом 1980-го А. А. Епишев пишет в «Правде», что ни пяди афганской земли мы врагу не отдадим, будем защищать ее, как свою собственную. Именно к этому периоду, к первым годам афганской войны относятся те самые сообщения западных информационных агентств о «мерах по избежанию пленения», о которых сказал Сахаров канадской газете «Оттава ситизен». Сахаров правильно сказал на Съезде, что эти сообщения требуют расследования.

Отношение А. А. Епишева и его соратников по ГлавПУРу к Сахарову сомнений не вызывает. Сам Алексей Алексеевич скончался в 1985 г. Но вот в конце 1989 г.; в двух номерах (№ 11, 12 – ноябрь, декабрь 1989 г., № 12 вышел уже после смерти АДС) органа Министерства обороны «Военно-исторический журнал» опубликована статья Владимира Бушина «Мы не рабы. Рабы не мы», вся состоящая из той же клеветы и грязи про Сахарова и других диссидентов, как это было в писаниях Н. Н. Яковлева за семь лет до того; в 1990 г. статья эта удостоилась премии Министерства обороны СССР. Казалось бы, на дворе давно перестройка, гласность, реформы, Сахаров возвращен из ссылки, депутат Съезда. Но нет, «вечно вчерашние» все равно сильны и показывают зубы.

Сахаров:

«До окончания Съезда оставалась одна неделя. Я и многие считали крайне желательным продолжение Съезда. Но этого, по-видимому, не хотели Горбачев и другие члены Президиума. Более того, Съезд даже оказался сокращен на один день в связи с объявленным после катастрофы в Башкирии днем траура. Это действительно была ужасная трагедия – два поезда были сожжены в результате воспламенения нефтепродуктов, проникших наружу из неисправного трубопровода. Сотни пассажиров, среди них много детей, погибли.

* * *

В последние дни Съезда “левые” депутаты провели несколько совещаний с целью оформить организацию Межрегиональной группы народных депутатов. Эти совещания проходили, в основном, вечерами, по окончании работы Съезда, в одном из залов гостиницы “Москва”, где жило большинство приезжих депутатов. Обсуждения Декларации группы были бурными, но в конце концов нашли приемлемые для всех формулировки. Эту декларацию подписало около 150 депутатов. Задачей Межрегиональной группы является выработка предложений и принципов по основным проблемам, стоящим перед страной и Съездом, и способствование свободной дискуссии по этим проблемам на Съезде и вне его, а также консолидация усилий депутатов в достижении этих целей. Было принято решение, что у Группы не должно быть ни председателя, ни устава.

* * *

Наступил последний день Съезда… Депутаты настояли на продолжении прений по итоговому документу с регламентом 5 минут на выступление. В проходе выстроилась длинная очередь депутатов – многие из них еще ни разу не выступали. В коротких, энергичных выступлениях они сообщали о бедах своих регионов, остро и обоснованно критиковали отдельные тезисы документа (предложенного Президиумом проекта итогового постановления Съезда), вносили очень важные дополнения и конкретные предложения по экономическим и, особенно, по социальным проблемам. Одним из последних к трибуне подошел Владислав Шаповаленко, депутат от Оренбурга. Совершенно неожиданно для Горбачева и Президиума он зачитал Декларацию об образовании Межрегиональной независимой группы.

* * *

Съезд подходил к концу. Я продолжил свои попытки добиться выступления, и наконец, уже под занавес, Горбачев дал мне слово. Он пытался ограничить мое выступление 5 минутами – я возражал, требуя 15 минут, т. к. мое выступление носит принципиальный характер. Я ссылался на то, что был записан в прениях по его докладу, и на свое положение в обществе. Горбачев не соглашался. Я начал говорить, не имея подтверждения права на пятнадцатиминутное выступление и рассчитывая добиться этого просто упорством. Фактически я говорил 13–14 минут».

Программное выступление (9 июня 1989 г.) Выдержки из выступления Сахарова 9 июня (на основании видеозаписи в YouTube и его воспоминаний «Горький, Москва, далее везде» [2]):

Горбачев: «Слово имеет депутат Сахаров. Пожалуйста, Андрей Дмитриевич, 5 минут».

Сахаров: «Как получится, товарищи, это не всегда удается. Я концептуально не выступал. Мое положение все-таки исключительное. Я чувствую на себе ответственность. Поэтому я буду говорить, как собрался говорить.

Уважаемые народные депутаты!

Я должен объяснить, почему я голосовал против утверждения итогового документа Съезда. В этом документе содержится много правильных и очень важных положений, много принципиально новых и прогрессивных идей. Но я считаю, что Съезд не решил стоящей перед ним ключевой политической задачи, воплощенной в лозунге: “Вся власть Советам!”. Съезд отказался даже от обсуждения “Декрета о власти”.

До того, как будет решена эта политическая задача, фактически невозможно реальное решение всего комплекса неотложных экономических, социальных, национальных и экологических проблем.

Съезд народных депутатов СССР избрал Председателя Верховного Совета СССР в первый же день без широкой политической дискуссии и, хотя бы символической, альтернативности. По моему мнению, Съезд совершил серьезную ошибку, уменьшив в значительной степени свои возможности влиять на формирование политики страны, оказав тем самым плохую услугу и избранному Председателю.

По действующей конституции Председатель Верховного Совета СССР обладает абсолютной, практически ничем не ограниченной личной властью. Сосредоточение такой власти в руках одного человека крайне опасно, даже если этот человек – инициатор перестройки. В частности, возможно закулисное давление. А если когда-нибудь это будет кто-то другой?

Постройка государственного дома началась с крыши, что явно не лучший способ действий. То же самое повторилось при выборах Верховного Совета. По большинству делегаций происходило просто назначение, а затем формальное утверждение Съездом людей, из которых многие не готовы к законодательной деятельности. Члены Верховного Совета должны оставить свою прежнюю работу “как правило” – нарочито расплывчатая формулировка, при которой в Верховном Совете оказываются “свадебные генералы”. Такой Верховный Совет будет – как можно опасаться – просто ширмой для реальной власти Председателя Верховного Совета и партийно-государственного аппарата.

В стране в условиях надвигающейся экономической катастрофы и трагического обострения межнациональных отношений происходят мощные и опасные процессы, одним из проявлений которых является всеобщий кризис доверия народа к руководству страны. Если мы будем плыть по течению, убаюкивая себя надеждой постепенных перемен к лучшему в далеком будущем, нарастающее напряжение может взорвать наше общество с самыми трагическими последствиями.

Товарищи депутаты, на вас сейчас – именно сейчас! – ложится огромная историческая ответственность. Необходимы политические решения, без которых невозможно укрепление власти советских органов на местах и решение экономических, социальных, экологических, национальных проблем. Если Съезд народных депутатов СССР не может взять власть в свои руки здесь, то нет ни малейшей надежды, что ее смогут взять Советы в республиках, областях, районах, селах. (Горбачев: “1 минута, Андрей Дмитриевич”). Но без сильных Советов на местах невозможна земельная реформа и вообще какая-либо эффективная аграрная политика, отличающаяся от бессмысленных реанимационных вливаний нерентабельным колхозам. Без сильного Съезда и сильных, независимых Советов невозможны преодоление диктата ведомств, выработка и осуществление законов о предприятии, борьба с экологическим безумием. Съезд призван защитить демократические принципы народовластия и тем самым – необратимость перестройки и гармоническое развитие страны. Я вновь обращаюсь к Съезду с призывом принять “Декрет о власти”».

БА:

Сахаров зачитывает «Декрет о власти», основные положения которого, «исходя из принципов народовластия»: отмена статьи 6 Конституции СССР о руководящей роли КПСС[146]и исключительное право Съезда (т. е. парламента) – назначение Председателя Правительства, Председателя Верховного Суда, Генерального прокурора, Председателя КГБ и др.

При этом почти непрерывно гремит колокольчик председателя Съезда (Горбачева) и зал стремится захлопать оратора. Однако Сахаров, понимая, что его видит вся страна, повышает голос и, перекрикивая досадные шумовые помехи, продолжает.

Сахаров:

«Я обращаюсь к гражданам СССР с просьбой поддержать Декрет в индивидуальном и коллективном порядке, подобно тому как они это сделали при попытке скомпрометировать меня и отвлечь внимание от вопроса об ответственности за афганскую войну….».

Горбачев: «Андрей Дмитриевич, два срока, кончайте, пожалуйста».

Бурные захлопывающие аплодисменты зала.

Сахаров: «Мое выступление имеет принципиальное значение.

Продолжаю. Уже давно нет опасности военного нападения на СССР. У нас самая большая армия в мире, больше, чем у США и Китая вместе взятых. Я предлагаю создать комиссию для подготовки решения о сокращении срока службы в армии (ориентировочно в два раза для рядового и сержантского состава, с соответствующим сокращением всех видов вооружения, но со значительно меньшим сокращением офицерского корпуса), с перспективой перехода к профессиональной армии. Такое решение имело бы огромное международное значение для укрепления доверия и разоружения, включая полное запрещение ядерного оружия, а также огромное экономическое и социальное значение…»

Горбачев: «Андрей Дмитриевич, уважайте Съезд».

Сахаров: «Я уважаю Съезд, но я уважаю народ, который нас избрал…

Важнейшим политическим вопросом является утверждение роли советских органов и их независимости. Необходимо осуществить выборы советских органов всех уровней истинно демократическим путем. В избирательный закон должны быть внесены уточнения, учитывающие опыт выборов народных депутатов СССР. Институт окружных собраний должен быть уничтожен и всем кандидатам должны быть предоставлены равные возможности доступа к средствам массовой информации.

Съезд должен, по моему мнению, принять постановление, содержащее принципы правового государства. К этим принципам относятся: свобода слова и информации, возможность судебного оспаривания гражданами и общественными организациями действий и решений всех органов власти и должностных лиц в ходе независимого разбирательства, демократизация судебной и следственной процедур (допуск адвоката с начала следствия, суд присяжных, следствие должно быть выведено из ведения прокуратуры: ее единственная задача – следить за исполнением Закона). Я призываю пересмотреть законы о митингах и демонстрациях, о применении внутренних войск и не утверждать Указ от 8 апреля.

Съезд не может сразу накормить страну. Не может сразу разрешить национальные проблемы. Не может сразу ликвидировать бюджетный дефицит. Не может сразу вернуть нам чистый воздух, воду и леса. Но создание политических гарантий решения этих проблем – это то, что он обязан сделать. Именно этого от нас ждет страна! Вся власть Советам!

Сегодня внимание всего мира обращено к Китаю. Мы должны занять политическую и нравственную позицию, соответствующую принципам интернационализма и демократии. В принятой Съездом резолюции нет такой четкой позиции. Участники мирного демократического движения и те, кто осуществляет над ними кровавую расправу, ставятся в один ряд. Группа депутатов составила и подписала Обращение, призывающее правительство Китая прекратить кровопролитие.

Присутствие в Пекине посла СССР сейчас может рассматриваться как неявная поддержка действий правительства Китая правительством и народом СССР. В этих условиях необходим отзыв посла СССР из Китая! Я требую отзыва посла СССР из Китая!»

БА:

События в Пекине на площади Тяньаньмэнь 1989 г., также известные как бойня на площади Тяньаньмэнь, – жестокое подавление армией 4 июня 1989 г. акции протеста, главными участниками которой были студенты. Во время так называемой резни на площади Тяньаньмэнь войска с автоматами и танками открыли огонь по демонстрантам и тем, кто пытался блокировать продвижение военных на площадь Тяньаньмэнь. Оценки числа погибших варьируются от нескольких сотен до нескольких тысяч и тысячи раненых.

Итоги Съезда: «трагический оптимизм». Забастовки шахтеров

Сахаров:

«Я считаю, что мое выступление имело значение не только в силу его фактического содержания и включенных в него предложений, – но и оказалось очень важным в психологическом и политическом смысле. Вместе с заявлением Межрегиональной группы, победой в вопросе о Комитете Конституционного надзора и дискуссией двух последних дней оно завершило Съезд более радикально, более конструктивно и в более вселяющем надежду духе, чем это рисовалось еще незадолго до этого. Поэтому в этот вечер мы все чувствовали себя победителями. Но, конечно, это чувство соединялось с ощущением трагичности и сложности положения в целом, с пониманием всех трудностей и опасностей ближайшего и более отдаленного будущего. Если наше мироощущение можно назвать оптимизмом, то это – трагический оптимизм».

БА:

Летом 1989 г. в СССР в условиях проводимой в стране перестройки поднялась волна открытого многотысячного забастовочного движения. В июле 1989 г. массовые забастовки начались в шахтерских регионах Печорского угольного бассейна, в Кузбассе, Донбассе, Карагандинском бассейне. Прекратив работу, оставив необходимое количество работников для сохранения жизнедеятельности шахт, рабочие вышли на улицы и площади городов. Порядок поддерживался силами бастующих, образовались забастовочные комитеты. Многотысячные митинги шахтеров продолжались по многу часов. Стали появляться новые рабочие лидеры, выдвигаться кандидатуры в забастовочные комитеты.

Перечень требований бастующих шахтеров (есть в «Википедии») начинался с сугубо политических пунктов в сфере строительства демократического государства. И эти пункты во многом повторяли положения «Декрета о власти», который Сахаров зачитал в прямом эфире в своем программном выступлении на заключительном заседании I Съезда народных депутатов 9 июня 1989 г., за месяц до начала кузбасских забастовок. Это совпадение не случайно – ведь шахтеры видели и слышали Сахарова! Председатель Съезда Михаил Горбачев дал Сахарову пять минут, а он говорил 14 минут, зал его захлопывал, а он говорил, перекрикивая этот шум. Потому что он знал, что идет прямая трансляция, что его видит вся страна, и он, пользуясь этой уникальной возможностью, говорил: «Я обращаюсь к гражданам СССР».

Глава 32. Июнь – декабрь 1989 года

Поездка в Европу и США, хроника «Последние полгода», окончание воспоминаний. Снова Сахаров – политик. Слово прощания с Софьей Васильевной Каллистратовой. Последний раз в ФИАНе. Двухчасовая политическая забастовка. Последние дни: против продления срока предварительного следствия, «Формула оппозиции». Неожиданная смерть

Поездка в Европу и США, хроника «Последние полгода», окончание воспоминаний

БА:

Через несколько дней после окончания Съезда, 15 июня, Сахаров и Боннэр вылетели в Европу. Эта поездка включала в себя посещение Голландии, Великобритании, Швейцарии, Италии, Норвегии. 28 июня в Осло состоялся торжественный прием, устроенный Норвежским Нобелевским комитетом в честь А. Д. Сахарова – через 14 лет после присуждения ему Нобелевской премии мира.

В это время мы всей семьей (с женой Ларисой Миллер и сыновьями) были в Норвегии, где мы познакомились с замечательным норвежским физиком и правозащитником Кристоффером Йоттерудом (Kristoffer Gjotterud), которому в течение восьми лет был запрещен въезд в СССР в наказание за его активные действия в защиту советских правозащитников и еврейских отказников. И надо же такому случиться, что именно в эти дни Осло посетили А. Д. Сахаров и Е. Г. Боннэр. Для Андрея Дмитриевича это был первый в жизни визит в Норвегию, а для Елены Георгиевны – второй, через 14 лет после того, как она в декабре 1975 г. получала здесь Нобелевскую премию Сахарова. Я, как и Кристоффер, был на этом очень теплом торжественном приеме 28 июня 1989 г. Помню выступления А. Д. и Е. Г. – в основном на острые кровоточащие темы текущего дня в СССР. А на банкете они сидели напротив Аасе Лионнес (Aase Lionaes), бывшей в 1975 г. председателем Нобелевского комитета парламента Норвегии (ее голос оказался решающим в вопросе, присуждать ли Сахарову Нобелевскую премию мира). И Андрей Дмитриевич, поднимая тост в ее честь, сказал, к восхищению присутствующих, что Аасе напоминает ему его бабушку. Хотя, конечно, понять, насколько это высокая оценка, можно, только зная, каким человеком была Мария Петровна Домуховская-Сахарова.

Хроника. «Последние полгода» (Елена Холмогорова, Юрий Шиханович, редакторы-составители книг [1], [2]):

«I съезд народных депутатов СССР закончился 9 июня 1989 г. Зарубежная поездка Андрея Дмитриевича началась 15 июня.

Меньше чем за месяц – Голландия (присуждение звания иностранного члена и почетной медали Голландской Академии наук и почетной докторской степени в Гронингенском университете), Великобритания (прямо из аэропорта телеграмма главам государств – членов Совета Безопасности ООН с требованием прекратить казни в Китае, присуждение почетной докторской степени в Сассекском и Оксфордском университетах), Норвегия (вручение диплома Академии науки и литературы, членом которой Андрей Дмитриевич был избран 13 марта 1986 г., присуждение почетной докторской степени в университете Осло), Швейцария (участие в работе физического семинара в Женеве, осмотр ускорителя) и Италия (избрание в Венецианскую академию).

С 7 июля по 21 августа – США.

26 июля Андрей Дмитриевич выступил на 39-й Пагуошской конференции (Кембридж) с призывом осудить репрессии в Китае (в ответ китайская делегация покинула конференцию).

(В июле Андрея Дмитриевича заочно избрали одним из сопредседателей Межрегиональной группы депутатов – МГД.)

12 августа Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна выступили на Международном конгрессе по правам человека, перестройке и гласности (Сан-Франциско).

Затем Андрей Дмитриевич участвовал в работе физического семинара и во встрече “Ученые за разоружение” (Стенфорд).

В США он закончил “Горький, Москва…” и начал писать Конституцию.

Перед возвращением в Москву – неделя во Франции. Там Андрей Дмитриевич закончил – вчерне – Конституцию.

28 августа – возвращение в Москву.

12 сентября по докладу Андрея Дмитриевича Президиум АН СССР утвердил структуру и состав Научного совета по комплексной проблеме “Космология и микрофизика”; председателем Совета был назначен он.

В середине сентября (15–17) Андрей Дмитриевич посетил Свердловск (участие в Сибирско-Уральском совещании депутатов, встреча с коллективом Уралмаша) и Челябинск (встреча с “Мемориалом”, участие в церемонии перезахоронения жертв массовых репрессий).

В конце сентября (24–30) – поездка во Францию. 27 сентября в университете Клода Бернара (Лион) состоялась церемония присуждения Андрею Дмитриевичу звания доктора “honoris causa”. В тот же день на ежегодном конгрессе Французского физического общества он прочитал лекцию “Наука и свобода” (“Лионская лекция”).

В сентябре – декабре Андрей Дмитриевич участвует в работе МГД и общественного объединения “Московская трибуна”.

В октябре – ноябре Андрей Дмитриевич как народный депутат СССР активно участвовал в работе 2-й сессии Верховного Совета (выступал 2, 9, 10, 16, 17, 18, 23, 24 октября и 13, 14, 15, 23, 28 ноября[147]), хотя и не был его членом.

19 октября Андрей Дмитриевич обратился в ООН с письмом о положении курдов.

С 25 октября по 8 ноября – поездка в Японию на Форум нобелевских лауреатов. Присуждение почетной степени доктора в университете Кэйо-Гидзюку.

17 ноября – встреча в МГУ со студентами во время Всесоюзного студенческого форума (эта встреча официальной программой не предусматривалась и состоялась по просьбе студентов).

27 ноября – первое заседание Конституционной комиссии; Андрей Дмитриевич передал свой проект председателю Комиссии М. С. Горбачеву (его проект был единственным).

29 ноября – первое заседание Научного совета по космомикрофи-зике.

30 ноября на заседании Координационного совета МГД Андрей Дмитриевич выдвинул идею проведения 11 декабря, в день открытия II Съезда народных депутатов СССР, двухчасовой всеобщей политической предупредительной забастовки с требованием включить в повестку дня Съезда обсуждение законов о земле, собственности, предприятии и обсуждение 6-й статьи Конституции СССР.

1 декабря Андрей Дмитриевич, В. А. Тихонов, Г. Х. Попов, А. Н. Мурашов и Ю. Д. Черниченко подписали соответствующее Обращение (очень скоро Ю. Д. Черниченко свою подпись снял, а отсутствовавший 1 декабря Ю. Н. Афанасьев ее добавил).

8 декабря Андрей Дмитриевич выступил на похоронах С. В. Каллистратовой.

11 декабря во время проведения двухчасовой забастовки Андрей Дмитриевич выступил на митинге в ФИАНе. Затем – собрание депутатов от Академии наук, собрание депутатов-старейшин от Москвы и выступление в “Мемориале”.

12 декабря Андрей Дмитриевич выступил на Съезде.

13 декабря Андрей Дмитриевич закончил эпилог к книге “Воспоминания” и предисловие к книге “Горький, Москва, далее везде”.

14 декабря Андрей Дмитриевич дал интервью студии “Казахфильм” (впоследствии оно вошло в фильм “Полигон”), выступил на собрании МГД, составил набросок речи, с которой он собирался выступить на Съезде 15 декабря. Вечером умер.

* * *

Разумеется, это – всего лишь сухая и краткая хроника. Из письма Елены Георгиевны нам (когда она прочитала первоначальный проект этого дополнения): “Дополнение угнетает меня своей скудостью.

Жизнь была загружена беспросветно, по 18 часов в сутки. Чего только стоило самому редактировать английский текст научной части “Воспоминаний”, кончать, а где и заново писать книгу! Он кончил ее в ночь с 13 на 14 декабря! Участие в заседании Совета по космомикро-физике? Да он же после смерти Зельдовича[148]руководил этой микрофизикой в масштабе Академии и фактически все организовал по новой! А президиум и Координационный совет Межрегиональной? А устав “Мемориала” и его нерегистрация? А амнистия афганцам? Поиск адвокатов воркутинцам?”

Находясь в США, Сахаров заканчивает вторую книгу воспоминаний».

Сахаров:

«Конечно, окончание работы над книгой создает ощущение рубежа, итога. “Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?” (А. С. Пушкин). И в то же время – ощущение мощного потока жизни, который начался до нас и будет продолжаться после нас.

Это чудо науки. Хотя я не верю в возможность скорого создания (или создания вообще?) всеобъемлющей теории, я вижу гигантские, фантастические достижения на протяжении даже только моей жизни и жду, что этот поток не иссякнет, а, наоборот, будет шириться и ветвиться.

Судьба страны. Съезд переключил мотор перемен на более высокую скорость. Забастовка шахтеров – это уже нечто новое, и ясно, что это только первая реакция на “ножницы” между стремительно растущим общественным сознанием и топчущейся на месте политической, экономической, социальной и национальной реальностью. Только радикализация перестройки может преодолеть кризис без катастрофического откатывания назад. Съезд наметил в выступлениях “левых” контуры этой радикализации, но главное все же еще нам предстоит коллективно создать.

Глобальные проблемы. Я убежден, что их решение требует конвергенции – уже начавшегося процесса плюралистического изменения капиталистического и социалистического общества (у нас это – перестройка). Непосредственная цель – создать систему эффективную (что означает рынок и конкуренцию) и социально справедливую, экологически ответственную.

Люся, моя жена. На самом деле, это – единственный человек, с которым я внутренне общаюсь. Люся подсказывает мне многое, чего я иначе по своей человеческой холодности не понял бы и не сделал. Она также большой организатор, тут она мой мозговой центр. Мы вместе. Это дает жизни смысл.

Ньютон – Вествуд

Июль – август 1989 г.»

Сахаров (из «Лионской лекции», 27 сентября 1989 г.):

«Мое глубокое ощущение (даже не убеждение – слово “убеждение” тут, наверно, неправильно) – существования в природе какого-то внутреннего смысла, в природе в целом. Я говорю тут о вещах интимных, глубоких, но когда речь идет о подведении итогов и о том, что ты хочешь передать людям, то говорить об этом тоже необходимо».

Снова Сахаров – политик

Участие в работе 2-й сессии Верховного Совета СССР (25 сентября – 28 ноября 1989 г.)[149]:

Из газетных сообщений

«Известия». 16 октября 1989 г. «Депутат А. Д. Сахаров настаивал: нельзя изменять Закон о кооперации – первое, как он выразился, детище перестройки. По мнению депутата, надо поставить в равные условия кооперативы и государственные предприятия, действовать экономическими, а не запретительными мерами».

Там же. 18 октября 1989 г. «Депутат А. Д. Сахаров настаивал на публикации разных вариантов спорных статей законопроекта (о собственности)».

Там же. 19 октября 1989 г. «По мнению депутата А. Д. Сахарова, внесенный на обсуждение законопроект (“Об общих началах местного самоуправления и местного хозяйства в СССР”) не реален без решения проблемы соотношения советской и партийной власти, чему мешает, на его взгляд, 6-я статья Конституции СССР».

«Красная звезда». 19 октября 1989 г. «Академик А. Д. Сахаров, поддерживая мысль, высказанную в докладе и некоторыми выступающими, что Закон о самоуправлении необходимо принимать вместе с рядом законов, имеющих основополагающее значение для общества, – о собственности, о земле, о единой налоговой системе и др., предложил включить в этот пакет Закон о национальной конституционной реформе. Мы не можем уклониться от обсуждения соотношения власти партийной и советской, продолжил он. На местах двоевластие. Это анахронизм. Поэтому 6-я статья Конституции СССР, считает он, должна быть отменена. „Мы стоим на пороге многопартийной системы, – сказал академик. – Коммунистическая партия имеет право на существование, как и любая другая партия, как и любая церковь”».

«Известия». 29 октября 1989 г. «Обострил спор народный депутат А. Д. Сахаров, который сказал, что хотя сам он и избран от общественной организации, но решительно поддерживает противников такой практики. И даже готов пройти новый тур выборов, если Съезд поставит под сомнение его полномочия».

БА (на основании статьи Владимира Долгого «Народный депутат Андрей Сахаров. 1989 год», https://www.sakharov-archive. ru/nardep.htm):

Помимо названных выше законодательных инициатив, Сахаров предлагал принять:

• закон о порядке разрешения коллективных трудовых споров

(о праве на забастовку);

• закон о языках народов СССР;

• об основах законодательства о судоустройстве (об участии и правах адвоката в ходе предварительного следствия, сроках содержания под стражей обвиняемого, выделении следствия из органов прокуратуры).

А также выступал:

• по проекту Декларации о полной политической реабилитации народов, подвергшихся насильственному переселению;

• о неотложных мерах по экологическому обновлению страны;

• об амнистии бывших военнослужащих советских войск в Афганистане, совершивших преступления;

• о внесении изменений и дополнений в статью 34 уголовного судопроизводства (о первоочередности решения вопросов, связанных с тяжелыми условиями предварительного заключения; о недопустимости увеличения предельного срока (девять месяцев) нахождения под следствием и под стражей; о безоговорочном освобождении тех, для кого этот срок уже превышен);

• о необходимости принятия до 1 января 1990 г. минимума основополагающих законов, обязательно – законов о земле и собственности.

17 ноября

Из интервью на Всесоюзном студенческом форуме («Комсомольская правда», 16 декабря 1989 г.):

Вопрос: «Могут ли нынешние забастовки привести к введению военного или чрезвычайного положения на всей территории страны?»

А. Д. Сахаров: «Опасность чрезвычайного положения существует. Но и консервативный аппарат должен понимать, что это для него самоубийственная идея. Он не сможет защитить себя такими методами. Чрезвычайное положение перехлестнет через голову консервативного аппарата и создаст еще более консервативные структуры, которые его же и уничтожат».

29 ноября

Участвует в общем собрании Совета АН СССР по космомикрофи-зике.

Декабрь

Участвует в выработке текста резолюции Межрегиональной группы «О национально-конституционной реформе».

Завершает работу над проектом Конституции «Союза советских республик Европы и Азии».

1 декабря

Выступает в Межрегиональной группе, призывая ко всеобщей политической забастовке 11 декабря с требованием отмены 6-й статьи Конституции.

Обращение группы народных депутатов СССР:

«Дорогие соотечественники!

Перестройка в нашей стране встречает организованное сопротивление.

Откладывается принятие основных экономических законов о собственности, о предприятиях и важнейшего Закона о земле, который дал бы наконец крестьянину возможность быть хозяином. Верховный Совет не включил в повестку дня Съезда обсуждение статьи 6 Конституции СССР.

Если не будет принят Закон о земле, пропадет еще один сельскохозяйственный год. Если не будут приняты законы о собственности и предприятии, по-прежнему министерства и ведомства будут командовать и разорять страну. Если статья 6 не будет изъята из Конституции, кризис доверия к руководству государства и партии будет нарастать.

Мы призываем всех трудящихся страны – рабочих, крестьян, интеллигенцию, учащихся – выразить свою волю и провести 11 декабря 1989 года с 10 до 12 часов по московскому времени ВСЕОБЩУЮ ПОЛИТИЧЕСКУЮ ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНУЮ ЗАБАСТОВКУ с требованием включить в повестку дня II Съезда народных депутатов СССР обсуждение законов о земле, собственности, предприятии и 6-й статьи Конституции.

Создавайте на предприятиях и в учреждениях, колхозах и совхозах, учебных заведениях комитеты по проведению этой забастовки!

СОБСТВЕННОСТЬ – НАРОДУ!

ЗЕМЛЯ – КРЕСТЬЯНАМ!

ЗАВОДЫ – РАБОЧИМ!

ВСЯ ВЛАСТЬ – СОВЕТАМ!

Москва, 1 декабря 1989 года

Подписали народные депутаты СССР:

Сахаров А. Д.

Тихонов В. А.

Попов Г. Х.

Мурашев А. Н.

Афанасьев Ю. Н.»

Слово прощания с Софьей Васильевной Каллистратовой

5 декабря

Скончалась Софья Васильевна Каллистратова.

8 декабря

А. Д. Сахаров выступает на гражданской панихиде:

«У нас большое горе сейчас, мы осиротели, потому что мы чувствовали, что отношения наши с Софьей Васильевной – это не формальные отношения, а отношения старшего человека, умудренного жизнью и опытом и юридическими знаниями и человеческими, с более молодыми.

Я впервые услышал имя Софьи Васильевны Каллистратовой почти 20 лет тому назад в связи с ее защитой Петра Григорьевича Григоренко. <…>

Софья Васильевна на протяжении нескольких лет отвечала на письма, которые целыми горами приходили ко мне. Это были письма трагические, письма – просьбы о помощи, и Софья Васильевна отвечала, составляла советы. И житейский опыт, и юридические знания давали ей возможность это делать. Вообще Софья Васильевна умела находить правильные безошибочные ходы в том “законном беззаконии”, в котором мы и вы должны были действовать и в котором она действовала. <…>

Если попытаться в двух словах определить главное, доминантное в ее натуре, то, по-моему, это должны быть два слова: справедливость, стремление к справедливости, и доброта, стремление по-человечески помочь человеку, помочь ему, может быть, в самый трудный момент его жизни. <…> Я думаю, что именно они: доброта и справедливость, чувство, стремление к справедливости – сделали ее адвокатом, настоящим, как это уже сказано было, адвокатом по призванию.

И это уже потом свело ее с инакомыслящими: и Петром Григорьевичем, и со многими другими, и сделало ее главным адвокатом этого мира. Причем на этом пути от Софьи Васильевны требовалось еще одно качество: удивительная смелость и качество борца. Качество – умение бороться за праведное дело и интеллектуально, и не жалея физических сил, которых у нее становилось с годами все меньше и меньше. Но она продолжала делать гораздо больше, чем на самом деле можно было, чем могла она делать по своим физическим силам, но она через “не могу” делала так, как велело ее сердце.

Мы сейчас прощаемся с ней.

Я хочу выразить свое соболезнование дочери, всем ее близким.

Спи спокойно, дорогая, любимая Софья Васильевна!»

[Магнитофонная запись]

Последний раз в ФИАНе.

Двухчасовая политическая забастовка

11 декабря, 10:00

Выступление в ФИАНе во время проведения двухчасовой предусмотрительной забастовки.

БА, «Последний раз в ФИАНе» ([5], с. 902):

«Утром 11 декабря 1989 г., за три дня до кончины, Андрей Дмитриевич последний раз в жизни приехал в ФИАН. На митинге в конференц-зале А. Д. Сахаров выступил с 20-минутной речью, которая публикуется ниже. Этому выступлению предшествовали и его сопровождали весьма драматические события.

1 декабря А. Д. Сахаров и еще несколько народных депутатов СССР выступили с призывом к 2-часовой политической забастовке с требованием отмены Статьи 6 Конституции СССР о руководящей роли КПСС (см. Обращение выше).

……..

Сразу замечу, что очень скоро, через 3 месяца после смерти Сахарова, на III Съезде народных депутатов СССР (12–15 марта 1990 г.) были приняты законы о собственности и земле (хотя и очень половинчатые), а главное, была изменена 6-я статья Конституции СССР. После этого “страшные”, “антисоветские” (по старым меркам) слова “приватизация” и “многопартийность” стали открыто употребляться в печати и по телевизору. Но в декабре 1989 г. была еще другая эпоха, и вышеприведенное Обращение о политической забастовке вызвало очень острую негативную реакцию аппарата, а также некоторых академиков – членов Межрегиональной группы депутатов, которые в своих выступлениях на собраниях группы (последний раз – 14 декабря) называли этот призыв к забастовке провокацией. Это же нехорошее слово (не сосчитать, сколько раз применяли его к Сахарову на протяжении всей его общественной деятельности) гуляло тогда по газетам – огромная пропагандистская машина пришла в движение в связи с призывом пяти депутатов. Впрочем, только благодаря этому об Обращении, которое, конечно, само по себе нигде не было опубликовано, узнала вся страна.

“Подписантов” пригласил для беседы заместитель М. С. Горбачева

А. И. Лукьянов. Анатолий Иванович в основном не возражал против содержания документа, но резко осудил призыв к забастовке как дестабилизирующий и провокационный. Вопрос о забастовке во всей этой истории был ключевым.

11 декабря в 10 часов утра я встретил Сахарова в фойе ФИАНа, и мы вместе поднимались по лестнице на третий этаж. “Ну как, в яблочко?” – спросил я его. “Да”, – ответил он и с большим удовлетворением заметил, что чрезвычайно сердитая реакция властей – это лучшее подтверждение того, что сделан правильный шаг. “Если бы там не было слова “забастовка”, то о нашем призыве никто бы не узнал”, – примерно так он сказал.

* * *

Конференц-зал, вмещающий около 800 человек, был полон. Митинг-забастовку открыл Анатолий Шабад, он зачитал Обращение и предоставил слово А. Д. Сахарову. Я сидел близко, в третьем ряду, и, конечно, не думал, что вижу Андрея Дмитриевича в последний раз. Было несколько корреспондентов. Они, по-видимому, пришли заранее; директор Института академик Л. В. Келдыш дал устное распоряжение охране: прессу впускать беспрепятственно. Но вскоре после начала митинга случилось нечто, что многое проясняет в ситуации того времени. Или, может быть, еще в большей степени ставит вопросы. Андрей Дмитриевич говорил уже минут 10, когда в зал неожиданно ввалилась толпа иностранных корреспондентов. Красные, взмыленные, с теле– и видеоаппаратурой.

Что случилось? Почему они опоздали к началу? Потом выяснилось, что в проходной ФИАНа, помимо обычной охраны, вдруг появились некие молодые люди, которых никто из сотрудников ФИАНа никогда раньше не видел и которые корреспондентов не пустили. Возникла конфликтная ситуация, которая минут через пятнадцать неожиданно разрешилась чисто силовым образом. Чтобы пропустить подъехавшую машину, были открыты широкие фиановские ворота. И корреспонденты, со всеми своими ящиками и штативами, встав за машиной, сделали “свинью” (клин) и, смяв стенку отнюдь не научных сотрудников, устремились в главный корпус на третий этаж. Вероятно, “ненаучные сотрудники” были и в зале во время митинга. Точно известно, что один из них пришел в аппаратную, и поэтому выступление Сахарова не было записано на фиановский магнитофон. Позже эту, по-моему, замечательную речь удалось полностью восстановить по частной магнитоза-писи и по видеозаписи компании ABC».

Выступление А. Д. Сахарова во время проведения предупредительной политической забастовки. ФИАН, Москва, 11 декабря 1989 г.

«Я благодарен тем, кто пришел в этот зал и тем самым поддержал наш призыв. Я благодарен всем тем, кто по всей стране откликнулся на этот призыв в той или иной форме. Их много. Но еще в течение нескольких дней будут поступать сведения из более отдаленных районов.

Сейчас наша страна переживает уже не в первый раз, конечно, но опять критический период в своей истории. Судьба ее находится на развилке. Или, как можно сказать в этом зале, в точке бифуркации. Процессы перестройки в нашей стране явно замедлились, явно наблюдается контрнаступление реакции, причем под знаменем реакции объединяются разные силы. Объединяется сталинистского типа партийный и государственный аппарат… К сожалению, позиция высшего руководства в этом имеет неопределенный, нерешительный характер. И зачастую представляет собой тоже блокирование с правыми силами или, во всяком случае, потакание им.

Нам нужен Закон о собственности и Закон о предприятии с тем, чтобы были все типы собственности, все формы предприятий, находящихся в равных условиях, чтобы нельзя было говорить, что кооперативы находятся в привилегированном положении и поэтому они разрушают экономику. В одинаковых условиях самостоятельности должны быть все предприятия, всех типов ассоциации. Должна быть сломлена сверхмонополия ведомств, которая стала силой, работающей сама на себя и разрушающей хозяйство, грабящей народ. Нигде такой большой процент национального дохода не отбирается у трудящихся. Если в форме зарплаты во всех развитых капиталистических странах идет 2/3 совокупного национального дохода, то у нас только 1/3. То есть у нас такая степень эксплуатации рабочей силы, которой нет ни в одной из развитых капиталистических стран. И эта высокая степень эксплуатации не приводит к быстрому росту общественного производства, к повышению производительности труда, потому что ведомства фактически работают на ведомственные массовые интересы этого класса управляющих людей. Именно эту систему необходимо сломать, и именно она вместе с парто-кратией сопротивляется этому.

Когда я говорю “партократия”, я имею в виду тот партийный аппарат, огромный, конечно, разветвленный, который представляет собой реальную власть в стране и опирается на КГБ, называющий себя вооруженной рукой партии, и на армию. Отмена 6-й статьи Конституции, некоторые говорят, не будет иметь никакого реального значения в изменении общей структуры. Но именно то, как сопротивляется партократия этой отмене, показывает, что это вовсе не так…

Именно для того, чтобы руководство страны определилось наконец и перестало вести аппаратные игры, нужно это волеизъявление. Мы должны защищать перестройку, если нужно, защищать ее от тех или от того, кто был ее инициатором. Честно говоря, мы все еще надеемся на спокойный, эволюционный ход развития, и он возможен именно при волеизъявлении народа. Именно поэтому мы решили обратиться с этим призывом к забастовке. Почему именно забастовка? Потому что никакая другая форма не имеет такой полной определенности, именно потому, что аппарат ее боится, а боится потому, что забастовка имеет реальную силу. Забастовка не разрушает экономику, а наоборот. Вчера мы слышали на собрании Межрегиональной группы пример директора шахты Кузбасса. Он сказал, что забастовка приводит к изменению психологии работающих. Они начинают чувствовать себя хозяевами, и одно это приводит к тому, что работа идет лучше, она лучше организована и дает больше реальных результатов. И не случайно именно те шахты, которые бастовали, быстрее всего выполнили план этого года. Это показывает колоссальное значение этого психологического и политического фактора. Я думаю, что забастовка не может быть разрушительной для экономики, в особенности потому, что она как раз предназначена разрушить ту систему в нашей стране, административно-командную систему, которая привела нас на грань гибели.

Та забастовка, которая сейчас происходит, не была никак подготовлена. Поэтому масштабы ее будут, вероятно, незначительны (в процентном отношении, во всяком случае). Но она уже началась, и люди поняли, что они могут сказать свое слово в политической истории нашей страны. И это сознание важно и для людей, для трудящихся масс, оно важно и для аппарата. Аппарат должен понять, что он должен идти в русле перестройки, иначе он просто будет заменен другим. Такова историческая линия, которая намечается именно этим актом. Забастовка названа предупредительной. Это означает, что она есть как бы проба сил, она как бы этап для того, чтобы действительно сформировались уже те организационные структуры, забастовочные комитеты, которые со временем проведут реальную забастовку в случае, если это понадобится…»

БА:

Вскоре после своего выступления Андрей Дмитриевич ушел, а митинг продолжался до двенадцати. Сахаров ушел в Президиум АН СССР, где в двенадцать часов состоялось предсъездовское собрание академических депутатов, а в шесть часов вечера ему предстояло выступать в «Мемориале», где ему вручили пачки с 50 тысячами подписей под его июньским Декретом о власти. В эти дни на имя Андрея Дмитриевича в ФИАН приходили огромные пакеты (их пересылали из Президиума Съезда) с телеграммами о митингах и забастовках в связи с Обращением депутатов. «Мы, моряки сейнера… решили провести двухчасовую политическую забастовку… в поддержку…» – это с Северного Ледовитого океана. Немало было проведено забастовок, а многие трудовые коллективы телеграфировали о митингах в поддержку Обращения, но сообщали, что от забастовки решили воздержаться. Сахаров говорил тогда, что теперь это уже не имеет большого значения – забастовка или только митинг; важно, что разбужена активность народа. А если вспомнить, что все это происходило за три месяца до выборов в республиканские и местные Советы, станет ясно, насколько практически важен для будущего страны (для состава будущих органов власти) был этот инициированный Сахаровым призыв.

* * *

12 декабря телевидение транслировало открытие II Съезда, и все могли видеть, как А. Д. Сахаров сказал М. С. Горбачеву о тысячах телеграмм, о подписях в поддержку отмены 6-й статьи Конституции и как Горбачев ему резко ответил. Народная молва связала смерть Андрея Дмитриевича с этим эпизодом: мол, он так расстроился, что сердце не выдержало. На самом деле Андрей Дмитриевич, случалось, расстраивался совсем от другого – когда не удавалось сделать то, что он считал необходимым.

А в этом деле – с призывом к политической забастовке – все как раз удалось. Сахаров снова создал стрессовую ситуацию для тоталитарной системы, снова оказался для нее неразрешимой проблемой. Теперь уже, увы, в последний раз.

12 декабря. На II Съезде народных депутатов СССР:

А. Д. Сахаров: «…я предлагаю обсудить вопрос об исключении из Конституции СССР тех статей, которые препятствуют принятию в Верховном Совете законов о собственности и земле.

А что касается статьи 6, передаю телеграммы, которые я получил (прерывают)… А у меня их 60 тысяч…»

[Второй съезд народных депутатов СССР. Бюллетень № 1. М., 1989. С. 28.]

Последние дни: против продления срока предварительного следствия, «формула оппозиции»

В связи с принятием на 2-й сессии Верховного Совета СССР закона о продлении срока предварительного следствия до 18 месяцев А. Д. Сахаров готовит выступление, которое не успевает произнести на съезде:

«28 ноября Верховный Совет СССР рассмотрел представленный Генеральным прокурором Союза ССР проект Закона “О внесении изменений и дополнений в статью 34 Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик”. При первом голосовании закон был принят в Совете Союза, но не прошел в Совете Национальностей. В таком случае должна быть создана согласительная комиссия (так и разъяснил Анатолий Иванович (Лукьянов. – Сост.) членам Верховного Совета), а переголосование проводится в обеих палатах. Однако председательствующий объявил, что Совет Союза больше голосовать не будет. После перерыва Совет Национальностей голосовал вторично. И Анатолий Иванович объявил, что закон принят. Это серьезное формальное нарушение. Мы должны быть внимательны в Верховном Совете и на Съезде, чтобы подобные инциденты не повторялись. Это первое. Второе: на том же заседании товарищ Оборин, отвечая на вопросы членов Верховного Совета о том, как этот вопрос решается в западных странах, ввел в заблуждение членов Верховного Совета (возможно, он сам был неверно информирован работниками аппарата, готовившими вопрос, но это не меняет сути дела). Я запросил Институт советского государственного строительства и законодательства и 6 декабря получил справку, которую передаю в Президиум. Кратко ее общие положения. Во-первых, во всех странах вопрос о порядке и сроках содержания под стражей находится под контролем судебных органов. Во-вторых, везде адвокат допускается с момента задержания, в связи с чем имеется институт дежурных адвокатов. В-третьих, нигде следствие не объединено с прокуратурой, призванной наблюдать за законностью ведения следствия. <…>

Хотя первая – формальная – причина вполне достаточна, чтобы отменить незаконно принятый закон, я считаю важным для его отмены и то, что члены Верховного Совета были неправильно информированы, хотя бы для того, чтобы лица, дающие им информацию, были достаточно ответственными. Должен обратить также ваше внимание на то, что проект закона был внесен на рассмотрение Верховного Совета Генеральным прокурором. То есть вместо того, чтобы следить за соблюдением законов, прокуратура в лице своего высшего руководителя стремится полностью развязать себе руки и вновь ввергнуть страну в пучину беззаконий времен культа личности, застоя и других достаточно мрачных времен.

Теперь по существу изменений статьи 34. <…> Реально в нашей жизни подозреваемый или обвиняемый находится в чрезвычайно тяжелых условиях давления следствия. У всех на памяти многочисленные случаи самооговоров, взятия вины на себя из-за пресс-камер, избиений, шантажа и угроз. У всех на памяти смертные приговоры невиновным, приведенные в исполнение не только в республиках, но и в Москве. Продление следствия, в котором нет никакой необходимости (девять месяцев, разрешенные сейчас, – достаточно большой срок), – это ужесточение и без того антигуманного нашего законодательства, в котором нет никакой необходимости. <…> Ведь мы столько говорили о гуманизации законодательства, а единственно, что родили, так этот беззаконный закон. <…>

Народный депутат

Сахаров А. Д., 14 декабря 1989»

[Литературная газета. 1989. № 52 (27 декабря).]

14 декабря, 15:00

Последнее выступление Андрея Дмитриевича Сахарова в Кремле на собрании Межрегиональной депутатской группы (напечатано: Московские новости. 1989. 17 декабря. С. 277):

«Я хочу дать формулу оппозиции. Что такое оппозиция? Мы не можем принимать на себя всю ответственность за то, что делает сейчас руководство. Оно ведет страну к катастрофе, затягивая процесс перестройки на много лет. Оно оставляет страну на эти годы в таком состоянии, когда все будет разрушаться, интенсивно разрушаться. Все планы перевода на интенсивную, рыночную экономику окажутся несбыточными, и разочарование в стране уже нарастает. И это разочарование делает невозможным эволюционный путь развития в нашей стране. Единственный путь, единственная возможность эволюционного пути – это радикализация перестройки.

Мы одновременно, объявляя себя оппозицией, принимаем на себя ответственность за предлагаемые нами решения, это вторая часть термина. И это тоже чрезвычайно важно.

Сейчас мы живем в состоянии глубокого кризиса доверия к партии и к руководству, из которого можно выйти только решительными политическими шагами. Отмена статьи 6 Конституции и других статей Конституции, которые к ней примыкают, – это сегодня политический акт. Не чисто юридически-организационный. Это важнейший политический акт, который именно сейчас необходим стране, а не через год, когда будет завершена работа над новым текстом Конституции. Тогда это все будет уже поздно. Нам нужно уже сейчас возродить к делу перестроечные процессы.

И последнее, что нам необходимо, – это восстановить веру в нашу Межрегиональную группу. Межрегиональная группа – с ней связывало население страны огромные надежды. За эти месяцы мы стали терять доверие.

То, что произошло за эту неделю при обсуждении нашего призыва, – это важнейшая политизация страны, это дискуссии, охватившие всю страну. Совершенно неважно, много ли было забастовок. Их было достаточно много. В том числе были забастовки в Донбассе, были они в Воркуте, были во Львове, во многих местах. Но не это даже принципиально важно. Важно, что народ нашел наконец форму выразить свою волю, и он готов оказать нам политическую поддержку. Это мы поняли за эту неделю. И мы этой поддержки не должны лишиться. Единственным подарком правым силам будет наша критическая пассивность. Ничего другого им не нужно, как это».

Скончался 14 декабря 1989 г.

Неожиданная смерть

БА:

Есть телефонные звонки, которые не забудешь никогда.

Вечер 18 декабря 1986 г., звонок, друг Сахаровых Галина Евтушенко говорит веселым голосом: «Боря, хотите поговорить с Андреем Дмитриевичем?» Тут же набираю продиктованный ею горьковский номер и говорю с Сахаровым – после семи лет полной невозможности прямого контакта.

14 декабря 1989 г., 11 вечера, звонок, и Ефрем Янкелевич (зять Е. Г. Боннэр) сказал только: «Боря, скончался Андрей Дмитриевич». Это было через два часа после его смерти и через полчаса после того, как Елена Георгиевна обнаружила его лежащим в нижней квартире на полу. Еще через час мы с сыном приехали. В квартире было довольно много народа. Помимо своих, врачи скорой помощи, следователь прокуратуры, понятые, на лестничной площадке и в коридоре милиция. На кровати посреди комнаты лежал Андрей Дмитриевич. Около него на стуле – Елена Георгиевна. Невозможно об этом подробно говорить.

Елена Боннэр («Четыре даты. Воспоминания о его “Воспоминаниях”»[150]):

«Это как наваждение. Никак не могу привыкнуть, что книга живет сама по себе. Стоит на полке. Лежит на столе. У нее немного загнулся верхний угол обложки, и я, проходя мимо, машинально прижимаю его ладонью, чтобы выровнять. Вздрагиваю, увидев, как кто-то деловито укладывает книгу в “дипломат”…

Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Десять месяцев – триста дней. Скоро год…

Каждое утро возвращает к реальности, в которой Андрея нет, его несмятая подушка. Утром всего трудней заставить себя жить.

Днем приходит обыденность, Звонки, люди, дела. Вечер и ночь до 3–4-х теперь у меня самое светлое время суток – его бумаги, статьи, книги.

И “Воспоминания” – мы семь лет ждали выхода книги в свет. Почему так долго? Это уже другой детектив, на другой сцене – в США. Дети и Эд Клайн боялись, что выход книги может ухудшить наше положение, что мы станем жертвой какой-нибудь очередной провокации КГБ или других советских властей… Ругать их за это, когда мы вернулись? Они же волновались за нас. А у Андрея появилась возможность увидеть книгу целиком, разложить на столе. Он не мог отказаться от этого. Начал что-то править в русском тексте и в переводе. Окончательный перевод научных глав – авторизованный, он работал над ним в Нью-Йорке в феврале 1989 года. А предисловие к книге “Горький, Москва, далее везде” и эпилог к “Воспоминаниям” положил мне на стол утром 14 декабря 1989 года. Вот она – четвертая дата. Я прочла эти страницы, когда Андрея не стало. Последние слова обращены ко мне: “Жизнь продолжается. Мы вместе”. Это голос Андрея.

Жизнь продолжается. Мы вместе. Каждый раз, когда я беру книгу в руки, только прикасаюсь к ее обложке, меня пронизывает острая боль при мысли, что Андрей не увидел ее. Теперь я понимаю, какой это был невероятный труд. Столько раз писать книгу почти заново, годами балансируя между надеждой и неверием, что удастся закончить. И подвиг! Со всеми его человеческими терзаниями, отчаянием, усталостью, о которых я попыталась рассказать, и возвращением к работе. Еще один подвиг человека, который всегда и во всем был достоин своей судьбы.

Москва – Бостон, Июнь – декабрь 1990»

Эпилог

Последние часы Сахарова, о причине смерти, всенародное прощание. Сахаров о роли личности в истории, «Легко ли мне быть понятием?», религиозность Сахарова и Эйнштейна. Сахаров и наше непростое сегодня: монополизм в политике, в правоохранительной сфере, в экономике и главный урок Сахарова, о молодежи: «В народе всегда сохраняются нравственные силы», «Шабаш! – вдруг раздалось в вышине…»

Последние часы Сахарова, о причине смерти, всенародное прощание

БА (на «Сахаровских чтениях» в г. Горьком 27 января 1990 г., [6], с. 139–140):

«Вопрос: “Расскажите о последних часах Андрея Дмитриевича. Можно ли было его спасти?”

Последний день Андрея Дмитриевича… Начну с утра. Спал он накануне хорошо, перед сном они с Еленой Георгиевной читали вслух статью Селюнина, кажется, из “Нового мира”. Он вообще был бодр, хорошо себя чувствовал в последние дни. Очень был доволен призывом к политической забастовке, говорил, что сердитая реакция партаппарата – это то, что надо. Утром около полудня Елена Георгиевна отвезла его на заседание Межрегиональной группы. Там он выступил, потом долго не ехал домой, Елена Георгиевна начала беспокоиться. Оказывается, Ол-жас Сулейменов пригласил его в гостиницу “Москва”, в свой номер. Там у Сахарова брали интервью и снимали его работники студии “Ка-захфильм” – для фильма о Семипалатинском полигоне. Это были последние съемки в жизни Андрея Дмитриевича. Он, конечно, высказывался против продолжения испытаний в Семипалатинске.

Домой он приехал около восьми вечера. Поужинали втроем: он, Елена Георгиевна и Ефрем Янкелевич, который к этому времени уже две недели находился в Москве. Примерно без пяти девять сказал: “Ну, я пойду отдохну, в половине одиннадцатого меня разбуди”. О дальнейшем я расскажу со слов Елены Георгиевны, как она потом все восстановила: Андрей Дмитриевич отпер квартиру, вошел, закрыл дверь за собой, конечно не запирая (дверь он никогда не запирал, когда был дома). Войдя в темную квартиру, включил свет и прошел в дальний конец коридора, туда, где кладовка и мусоропровод. Прошел, чтобы выкинуть пакет с мусором. В руках у него даже были еще ключи, он еще их не положил на полку около двери. Не положил, а прямо пошел, хотел, наверно, сразу выкинуть пакет. Выкинул в мусоропровод пакет, повернулся и, выходя из кладовки, упал. Причем видно было, что он не грохнулся, никаких синяков, а медленно опустился. Она нашла его лежащим на боку. Так он лежал полтора часа, до половины одиннадцатого, когда, как он просил, Елена Георгиевна пришла его разбудить. Можно ли было его спасти? Нет, через полтора часа спасти было нельзя. Можно ли было в момент, когда он упал? Может быть, и можно, кто знает.

* * *

Патологоанатомическое исследование, которое должно было прояснить причину смерти Сахарова, было проведено в прозектуре Кремлевской больницы в Кунцево (4-е управление). Елена Георгиевна и физики ФИАНа (Е. С. Фрадкин, В. Я. Файнберг) попросили привлечь к исследованию легендарного Якова Львовича Рапопорта (1898–1996), известного также тем, что в 1953 году он был среди жертв дела о “врачах-убийцах”. Представители власти с готовностью согласились, поскольку высочайший профессиональный и нравственный авторитет Я. Л. Рапопорта исключал ожидаемые подозрения в необъективности исследования. Основной результат 6-часового исследования состоял в том, что не было обнаружено никаких причин естественной либо насильственной смерти. Не было инфаркта, инсульта и т. п., никаких травм. Вывод: Сахаров скончался от неожиданной остановки сердца на фоне хронической кардиомиопатии».

Наталья Рапопорт (из книги «То ли быль, то ли небыль» [30]):

«Участие во вскрытии тела Андрея Дмитриевича Сахарова было последней профессиональной работой моего отца. Ему был 91 год.

Я. Л. Рапопорт: “Я почти не сомневаюсь, что у Андрея Дмитриевича была кардиомиопатия, хотя подтвердить или отвергнуть этот диагноз может только гистологическое исследование сердца. Кардио-миопатия может вызывать остановку сердца в результате нарушения в аппарате регуляции сердечных сокращений. Явных признаков насильственной смерти мы не обнаружили, так что я думаю, что Андрей Дмитриевич умер от остановки сердца, вызванной кардиомиопатией”.

В августе 1995 года, за несколько месяцев до смерти моего отца, в журнале “Врач” была опубликована статья одного из участников вскрытия, академика Серова “Болезнь академика Сахарова”, в которой он пишет, что гистологическое исследование подтвердило диагноз кардио-миопатии. Академик Серов также пишет в этой статье, что “ведущее из заболеваний Сахарова – дилатационная кардиомиопатия – при жизни не было распознано”. Это не совсем так. В январе 1997 года я получила письмо от Елены Георгиевны Боннэр, в котором она сообщает, что диагноз кардиомиопатии был поставлен Андрею Дмитриевичу еще при жизни американским кардиологом Адольфом Хаттером. Доктор Хаттер обследовал Андрея Дмитриевича в ноябре 1988 года в Массачусетском госпитале, одном из лучших медицинских центров Америки. Доктор Хаттер пишет в своем заключении: “…на основании данных обследования можно с высокой степенью уверенности утверждать, что Вы больны кардиомиопатией, затронувшей в умеренной степени обе полости сердца…”».

БА:

Читаем в интернете: «Самое страшное осложнение кардиомиопатии – это внезапная смерть от остановки сердца из-за желудочковой тахикардии или фибрилляции желудочков».

Также в интернете: «Аконитин – органическое соединение, чрезвычайно токсичный алкалоид растений рода аконит (борец), нейротоксин… При приеме внутрь наблюдается: боль в области сердца и аритмия (вплоть до фибрилляции желудочков)».

Елена Георгиевна Боннэр всегда принципиально отказывалась участвовать в рассуждениях на тему, был ли Сахаров убит. Ясно, что мы никогда не получим однозначного ответа на этот вопрос. Приведенная выше информация из интернета говорит лишь о том, что специалистам известны методы искусственного провоцирования фибрилляции сердца с возможным летальным исходом. А желающих устранить Сахарова было более чем достаточно. Вспомним, например, «сотрудника», который 11 декабря поднялся в аппаратную ФИАНа и не допустил аудиозаписи «забастовочного» выступления Сахарова. 11 декабря было выполнено одно задание, 14 декабря могло быть ввыполнено другое, более серьезное, но тоже не представляющее трудностей для профессионалов. Впрочем, все это лишь версии.

А зримый факт состоит в том, что Сахаров умер, и это стало страшной бедой для нашей страны.

* * *

Прощание с Сахаровым – событие всенародного значения. В воскресенье 17 декабря гроб с его телом был выставлен для прощания во Дворце Молодежи на Комсомольском проспекте.

Анатолий Шабад (сотрудник Отдела теоретической физики ФИАН, член Общественной комиссии по организации похорон А. Д. Сахарова, в книге [5], с. 769):

«В воскресенье 17 декабря в 13.00 Государственная комиссия во главе с Е. М. Примаковым становится в почетный караул у гроба А. Д. Сахарова во Дворце Молодежи, мы с Левой Пономаревым – вместе с ними. К 16 часам очередь достигает пугающих размеров. Милиция не решается прекратить ее дальнейший рост, опасаясь, что прибывающие люди в этом случае неорганизованно пойдут к Дворцу. В 17 часов с минутами милиция прекращает дальнейший приток людей в очередь. Последний человек проходит у гроба в 23 часа. Десять часов шествия в среднем по 5 тысяч человек в час.

Прощание в понедельник 18 декабря:

• утром в Президиуме АН СССР (М. С. Горбачев и другие высшие руководители);

• в 13–00 в ФИАНе;

• потом шествие за катафалком по маршруту ФИАН – метромост – Лужники, колонна провожающих растянулась на километр;

• траурная церемония на площади в Лужниках;

• похороны на Востряковском кладбище.

Сахаров о роли личности в истории, «Легко ли мне быть понятием?», религиозность Сахарова и Эйнштейна

Из интервью во время 38-й Пагуошской конференции в Сочи в сентябре 1988 г. (газета «Молодежь Эстонии», 11 октября 1988 г.; см. также журнал «Звезда», 1991, № 5):

А. Д. Сахаров: «Я почти ни во что не верю – кроме какого-то общего ощущения внутреннего смысла хода событий. И хода событий не только в жизни человечества, но и вообще во Вселенском мире. В судьбу как рок я не верю. Я считаю, что будущее непредсказуемо и не определено, оно творится всеми нами – шаг за шагом в нашем бесконечно сложном взаимодействии…»

Вопрос журналиста: «Если я верно понял, то вы полагаете, что все не в “руце божьей”, но “руце человечьей”?»

А. Д. Сахаров: «Тут взаимодействие той и другой сил, но свобода выбора остается за человеком. Поэтому и велика роль личности, которую судьба поставила у каких-то ключевых точек истории…»

Там же:

Вопрос журналиста: «Ведь “академик Сахаров” – это уже не только человек, но – в нашем общественном сознании – это уже и понятие. Как вы сами ощущаете: легко ли вам быть “АКАДЕМИКОМ САХАРОВЫМ”?»

А. Д. Сахаров: «Легко ли мне быть понятием? Конечно, это внутренне ложное положение. Пастернак говорил: “Быть знаменитым некрасиво” – и был прав, это действительно очень некрасиво. Я стараюсь всячески гнать от себя ту психологическую отраву, которая с этим связана. Не знаю, удается ли мне это. Частично, вероятно, удается, какие-то иммунитеты у меня есть».

БА:

Приведенное выше признание Сахарова об «ощущении внутреннего смысла хода событий… во Вселенском мире» повторяется им не раз, в том числе в Лионской лекции 27 сентября 1989 г., на собрании в ФИАНе 20 января 1989 г., в «Воспоминаниях» или же в конце Нобелевской лекции (1975), где он говорит о нашем «священном стремлении… создать жизнь, достойную нас самих и смутно угадываемой нами Цели». И ощущение это замечательно перекликается с тем, что о религиозности сказал Эйнштейн («Мое кредо», 1932):

«Самое прекрасное и глубокое переживание, выпадающее на долю человека, – это ощущение таинственности. Оно лежит в основе религии и всех наиболее глубоких тенденций в искусстве и науке. Тот, кто не испытал этого ощущения, кажется мне если не мертвецом, то во всяком случае слепым. Способность воспринимать то непостижимое для нашего разума, что скрыто под непосредственными переживаниями, чья красота и совершенство доходят до нас лишь в виде косвенного слабого отзвука, – это и есть религиозность. В этом смысле я религиозен. Я довольствуюсь тем, что с изумлением строю догадки об этих тайнах и смиренно пытаюсь мысленно создать далеко не полную картину совершенной структуры всего сущего».

Ощущение «внутреннего смысла хода событий в природе в целом» Сахарова и «ощущение таинственности» Эйнштейна («лежащее в основе религии», как он справедливо замечает) вряд ли исчерпывают каноническое понятие религиозности, означающее веру в некие незыблемые догматы, постулаты, не подлежащие скепсису и критике. Это острое чувство, что есть, есть она – Истина, существующая объективно и требующая познания, является, по-видимому, важнейшей составляющей психологии творчества гения. У Сахарова это чувство идет рука об руку с «тайным сознанием противоречивости мира» (см. в предисловии, с. 6–7).

Сахаров и наше непростое сегодня: монополизм в политике, в правоохранительной сфере, в экономике и главный урок Сахарова, о молодежи: «В народе всегда сохраняются нравственные силы», «Шабаш! – вдруг раздалось в вышине…»

БА:

Как уже говорилось в предисловии к тому 2, деятельность Сахарова и советских правозащитников в 1970-е гг. изменила лицо мира, сделав защиту прав человека важнейшим приоритетом мировой политики. Сегодня это очевидно и привычно, и триада Сахарова «Мир, прогресс, права человека» воспринимается как азбучная истина. Но это на глобальном уровне.

А сейчас, не боясь повторения некоторых цитат Сахарова, попробуем проследить связь деятельности Сахарова-политика с проблемами сегодняшнего дня России – с проекцией на позитивное решение этих проблем.

Несколько условно разобьем эти проблемы на три категории, объединенные словом «монополизм»: отсутствие комплекса сдержек и противовесов, отсутствие здоровой конкуренции (1) в политике, (2) в правоохранительной сфере и (3) в экономике – это те системные причины, которые во-многом определяют наше настоящее и делают неопределенным, опасно непредсказуемым наше будущее.

1. Монополизм в политике БА: Тут речь идет в первую очередь о сложившейся в настоящее время в Российской Федерации монополии государственной исполнительной власти с Президентом Российской Федерации на вершине. Опять те же «грабли», государственная система стоит на одной неустойчивой силовой ножке. А о «стабильном треножнике» (взаимно уравновешивающие исполнительная, законодательная и судебная власти), о сильном демократическом местном самоуправлении мы можем, как всегда, только мечтать.

А. Д. Сахаров (из программного выступления на заключительном заседании I Съезда народных депутатов, 9 июня 1989 г.):

«По действующей Конституции Председатель Верховного Совета СССР обладает абсолютной, практически ничем не ограниченной личной властью. Сосредоточение такой власти в руках одного человека крайне опасно, даже если этот человек – инициатор перестройки. В частности, возможно закулисное давление. А если когда-нибудь это будет кто-то другой?»

БА:

Автократические государства, в отличие от демократий, в принципе не способны системно решать проблему транзита власти, замены первого лица. Отсюда дворцовые перевороты, удушение царя подушками, отсюда катастрофические революции и распады государств. Отсюда опасная непредсказуемость и нестабильность таких систем, включая и нынешнее государственное устройство Российской Федерации. Также обратим внимание на слова Сахарова «возможно закулисное давление». Та же мысль – в известной парадигме «короля играет свита». Сахаров понимал, насколько все там непросто – в Кремле «под ковром». И поэтому никогда в самых своих критических выступлениях не переходил на личности лидеров, не тыкал пальцем. Мудрый был человек.

А. Д. Сахаров (там же):

«Я считаю, что Съезд не решил стоящей перед ним ключевой политической задачи, воплощенной в лозунге: “Вся власть Советам!”», и далее: «Товарищи депутаты, на вас сейчас – именно сейчас! – ложится огромная историческая ответственность. Необходимы политические решения, без которых невозможно укрепление власти советских органов на местах и решение экономических, социальных, экологических, национальных проблем…»

БА:

Очень актуально это звучит сегодня, когда принимаются законы Российской Федерации, встраивающие местное самоуправление в вертикаль государственной исполнительной власти – при отстранении населения от принятия решений по насущным для граждан вопросам.

СПРАВКА:

Федеральный закон № 62-ФЗ от 3 апреля 2017 г. упразднил приближенный к населению уровень городских и сельских поселений (установленный ч. 1 ст. 131 прежней, до 2020 г., редакцией Конституции РФ), оставив только крупные городские округа. В новой редакции ст. 131 Конституции РФ упоминание о поселениях исключено и черным по белому написано: «Органы государственной власти могут участвовать в формировании органов местного самоуправления, назначении на должность и освобождении от должности должностных лиц органов местного самоуправления в порядке и случаях, установленных федеральным законом» (п. 1.1 ст. 131 Конституции РФ 2020 г.). Уместно отметить, что эта новая формулировка ст. 131 вступает в противоречие со ст. 12 той же Конституции РФ, гласящей: «Местное самоуправление в пределах своих полномочий самостоятельно. Органы местного самоуправления не входят в систему органов государственной власти».

Между тем именно зависящая от местных избирателей, вынужденная учитывать интересы людей местная власть – основа демократического строя во всех развитых странах. И как тут не вспомнить земскую реформу местного самоуправления императора Александра II, которая была последовательно проведена и до сих пор эффективно работает в единственной провинции бывшей Российской империи – Финляндии, стране с ничтожными, в сравнении с Россией, природными ресурсами и самым высоким в мире уровнем жизни.

2. Монополизм в правоохранительной сфере

БА:

Отсутствие эффективных судебного контроля и прокурорского надзора за следствием ФСБ России, Следственного комитета России и МВД России стало бедой для всех: нарушения законности при дознании и предварительном следствии, вплоть до получения признательных показаний с применением пыток, удушение силовиками бизнеса, фабрикация дел «для галочки», наград и «по заказу». Все это остается безнаказанным, а суды штампуют обвинительные приговоры. Об этом в декабре 2019 г. на встрече Президента России Владимира Путина с Советом по правам человека говорил Генри Резник, и эти высокопрофессиональные предложения в январе 2020 г. официально стали поручениями Президента Российской Федерации. И вот 10 декабря 2020 г. на следующей встрече Совета по правам человека с Президентом, разговор о том же, но за год ситуация только усугубилась.

А. Д. Сахаров (из проекта выступления на II Съезде народных депутатов; проект написан утром 14 декабря 1989 г., вечером того же дня Андрей Дмитриевич скончался):

«Реально в нашей жизни подозреваемый или обвиняемый находится в чрезвычайно тяжелых условиях давления следствия. У всех на памяти многочисленные случаи самооговоров, взятия вины на себя из-за пресс-камер, избиений, шантажа и угроз. У всех на памяти смертные приговоры невиновным, приведенные в исполнение не только в республиках, но и в Москве».

БА:

РОО «Право ребенка», руководителем которого я являюсь, в первую очередь волнуют эпизоды, когда жертвами беззаконного следствия становятся несовершеннолетние, из которых «выдавливают» нужные следствию показания. Чудовищный пример такого рода – дело Юрия Дмитриева, исследователя сталинских репрессий, открывшего в Карелии места массовых расстрелов жертв Большого террора, включая место расстрела исчезнувшего Соловецкого этапа – Сандармох. В сентябре 2020 г. Верховный Суд Карелии осудил его на 13 лет заключения на основании показаний 2018 г. девочки-подростка (бывшей приемной дочери Юрия Дмитриева), навязанных ей следователями и психологами СК России, самым жестоким образом надругавшимися над психикой ребенка.

Вопрос: кто в нашей стране может проверить законность действий этих должностных лиц в отношении несовершеннолетней? На сегодня нет ответа, поскольку ответ, предлагаемый действующим законодательством: «Жалуйтесь вышестоящему следователю», иначе как издевательством над здравым смыслом назвать нельзя. И точно так же сегодня нет ответа на вопрос: кто, какой государственный орган полномочен привлечь к ответственности правоохранителей, допускающих преступно жестокое обращение при задержании мирных граждан и т. п.?

А. Д. Сахаров (из выступления на I Съезде народных депутатов 9 июня 1989 г.):

«Съезд должен, по моему мнению, принять постановление, содержащее принципы правового государства. К этим принципам относятся: свобода слова и информации, возможность судебного оспаривания гражданами и общественными организациями действий и решений всех органов власти и должностных лиц в ходе независимого разбирательства, демократизация судебной и следственной процедур (допуск адвоката с начала следствия, суд присяжных, следствие должно быть выведено из ведения прокуратуры: ее единственная задача – следить за исполнением Закона). Я призываю пересмотреть законы о митингах и демонстрациях, о применении внутренних войск».

БА:

Что касается драконовских законов о митингах и демонстрациях октября 1988 г., то о них много говорится в этой книге (см. примечание на с. 422, а также с. 429, 467–468, 477), и, конечно, все это более чем современно.

А если вернуться к следствию, то обращаю внимание на слова Сахарова: «Следствие должно быть выведено из ведения прокуратуры». И ведь это было сделано в 2006 г. с созданием Следственного комитета России! Такое разделение следствия и прокураторы можно было только приветствовать, была надежда, что прокуратура займется, наконец, своими прямыми обязанностями – надзором за соблюдением законности при следствии. Но вот беда – законодатель лишил прокуратуру такого права. Кто-то очень сильный пролоббировал этот законодательный абсурд. Результат – то беззаконие правоохранителей, которое стало нашими буднями.

В упомянутых выше предложениях Генри Резника декабря 2019 г. говорилось и о расширении подсудности суда присяжных, и о необходимости учреждения института следственных судей, призванных наблюдать за законностью предварительного следствия. Но и в этом случае, по-видимому, кто-то очень сильный (силовики все-таки!) сумел вставить палки в колеса и притормозить исполнение соответствующих поручений Президента Российской Федерации.

3. Монополизм в экономике

БА:

О росте цен на самое необходимое – продукты питания, жилье, лекарства, услуги ЖКХ… – мы каждый день читаем в газетах, в том числе и в заявлениях самых высоких руководителей, включая и Президента Российской Федерации. Из-за неадекватно высокой стоимости электроэнергии, бензина, других горюче-смазочных материалов страдает производство, стагнирует экономика. Из-за высоких цен на самое необходимое растет бедность, падает рождаемость. Проблема высоких цен обсуждается на всех уровнях. Делаются попытки государственных запретов на повышение стоимости конкретных товаров, что закономерно угрожает их дефицитом. Все это уже проходили в бывшем СССР.

При этом Федеральная антимонопольная служба (ФАС) России в своих открыто публикуемых докладах прямо указывает на главную, а может быть, и единственную причину этого убивающего Россию «ценового террора». А именно, в докладах ФАС говорится о «Всеобщей карте-лизации российской экономики», о том, что «специфической чертой антиконкурентных соглашений в России является участие в них государственных органов… со всеми признаками, присущими организованным преступным группам и преступным сообществам», также подчеркивается бездействие правоохранителей: «…подследственная МВД России статья 178 УК РФ “Ограничение конкуренции”… практически не работает». О том же в новейшем, октября 2020 г., исследовании ФАС России – публикация «Практически все картели в стране остаются нераскрытыми» («Независимая газета», 30 октября 2020 г.). Вот оно – преступное бездействие правоохранителей, которое в сегодняшней России некому выявить и пресечь, – см. выше о монополизме в правоохранительной сфере.

Замечу, что РОО «Право ребенка», столкнувшись с неразрешимыми проблемами жилья и бедности многодетных семей, обращалось «наверх» с предложениями по решению проблемы монополий, «накручивающих» стоимость предметов первой необходимости. В том числе мы предлагали расширить подследственность названной ст. 178 УК РФ: помимо МВД, подключить к борьбе с картелями СКР и ФСБ. И даже получили в ответ благодарственное письмо из ФАС. Но, конечно, все эти наши предложения были проигнорированы, что неудивительно.

Но что совершенно удивительно – это прямой саботаж поручений Президента России по этому же вопросу. В «Перечне поручений Президента Российской Федерации по осуществлению первоочередных мер, направленных на выявление и пресечение деятельности картелей» от 5 августа 2017 г. сказано:

«ФАС России совместно с МВД России, ФСБ России, Следственным комитетом Российской Федерации и при участии Генеральной прокуратуры Российской Федерации разработать межведомственную программу мер по выявлению и пресечению деятельности картелей и при необходимости создать соответствующий межведомственный координационный орган.

Срок – 1 октября 2017 г.

Ответственные: Артемьев И. Ю., Колокольцев В. А., Бортников А. В., Бастрыкин А. И., Чайка Ю. Я.»

Никто пальцем не пошевелил – ни к 1 октября 2017 г., ни позже. Отсюда и вопрос: «Кому подчиняются российские силовики?»

А. Д. Сахаров об экономической конкуренции:

«Перестройка сложившейся в нашей стране административно-командной структуры экономики крайне сложна. Без развития рыночных отношений и элементов конкуренции неизбежно возникновение опасных диспропорций, инфляция и другие негативные явления» (1988 г.).

Из предвыборной программы Сахарова (январь – февраль 1989 г.):

«Разукрупнить крупные предприятия с целью стимулировать конкуренцию и не допустить монопольного ценообразования».

БА:

Все он понимал и старался добиться от власти, чтобы та проявила решительность в борьбе с экономическим монополизмом. Здоровая экономическая конкуренция – основа экономической мощи и благополучия населения в странах с рыночной экономикой, где принимаются жесткие государственные меры по защите свободного рынка от монополизации. К сожалению, в нашей стране власть такой антимонопольной решительности не проявила ни в эпоху перестройки, ни в процессе экономических реформ 1990-х гг., не проявляет и теперь. А многим тысячам семей с детьми в России, включая и многодетные семьи, в прямом смысле слова не на что кормить детей и негде жить. И в течение многих лет негде жить 200 тысячам граждан из числа детей-сирот, которым по закону должны были предоставить жилье. Об этой проблеме открыто говорят Счетная палата РФ, Председатель СК России и Генеральный прокурор РФ; но при этом почему-то обходят молчанием заведомо преступные деяния ограничения конкуренции в строительной отрасли «с участием в них государственных органов».

* * *

Нередко приходится слышать, как недоброжелатели обвиняют Сахарова в хаосе последних лет перестройки и даже в распаде СССР, случившемся через два года после его смерти. Чтобы убедиться в несправедливости этих обвинений, достаточно ознакомиться с выступлениями Сахарова-политика (главы 30–32 выше). Напротив, он предупреждал о неизбежной грядущей катастрофе: «Если мы будем плыть по течению, убаюкивая себя надеждой постепенных перемен к лучшему в далеком будущем, нарастающее напряжение может взорвать наше общество с самыми трагическими последствиями» (Сахаров на I Съезде, 9 июня 1989 г.).

К сожалению, Михаил Сергеевич Горбачев не прислушивался к Сахарову, а страна катилась в пропасть. Сахаров, конечно, понимал, в каком трудном положении находится Горбачев, насколько сильны окружающие его консерваторы. И старался помочь ему принимать спасительные для страны решения, организовав «прореформенное» давление «снизу».

А. Д. Сахаров: «Без демократического движения снизу перестройка невозможна, и бояться этого нельзя». И в этом, может быть, главный урок Сахарова.

Выступая 9 июня 1989 г. на I Съезде народных депутатов и зная, что идет прямая ТВ-трансляция на всю страну, он зачитывает «Декрет о власти» и говорит: «Я обращаюсь к гражданам СССР с просьбой поддержать Декрет в индивидуальном и коллективном порядке».

И страна его услышала. В программных заявлениях начавшейся через месяц волны забастовок шахтеров повторяются основные пункты «Декрета о власти» Сахарова, начиная с требования отмены 6-й статьи Конституции СССР, провозглашающей всевластие одной партии – КПСС. И также было широко поддержано такое же требование организованной Сахаровым за три дня до смерти двухчасовой политической забастовки.

Конечно, у истории нет сослагательного наклонения, но есть все основания предполагать, что, не погибни Сахаров в декабре 1989 г., вся новейшая история нашей страны была бы другой.

Андрей Дмитриевич Сахаров умел смотреть в будущее. Еще в 1974 г. он предсказал интернет и ставшую теперь нашими буднями мгновенную связь всех со всеми (глава 19). И он верил в молодежь, в новые поколения.

Сахаров (из интервью газете «Книжное обозрение», апрель 1989 г.):

«Я согласен, что подъем общества возможен только на нравственной основе. Я верю, что в народе всегда сохраняются нравственные силы. В особенности я верю в то, что молодежь, которая в каждом поколении начинает жить как бы заново, способна занять высокую нравственную позицию. Речь идет не столько о возрождении, сколько о том, что должна получить развитие находящаяся в каждом поколения и способная вновь и вновь разрастаться нравственная сила».

БА:

И в заключение – живая сценка с участием Сахарова, показывающая, что он отлично понимал, насколько ненадежны и не защищены реформы, если они только «сверху», пусть и по воле «царя».

Итак, в конце декабря 1986 г., через несколько дней после возвращения из ссылки, за вечерним чаем на знаменитой кухне в квартире 68 на улице Чкалова (ныне Земляной Вал) кто-то из друзей задал Сахарову вполне естественный в то время вопрос: «Андрей Дмитриевич, как Вы считаете, насколько все это необратимо? Когда все эти невероятные чудеса с перестройкой, гласностью, вашим освобождением кончатся и все вернется на привычные и страшные круги?» Сахаров, должен сказать, никогда не поддерживал досужие разговоры на тему «Что будет?» – он сам творил это будущее. И в данном случае он, улыбнувшись, не стал пускаться в рассуждения, а ответил цитатой (помнил все наизусть!) из сказки Салтыкова-Щедрина «Орел-меценат» (речь в сказке об орле, который решил внедрить в своем царстве Просвещение, а потом ему это надоело):

«Шабаш! – вдруг раздалось в вышине. Это крикнул орел. Просвещение прекратило течение свое. Во всей дворне воцарилась такая тишина, что слышно было, как ползут по земле клеветнические шепоты».

АД несколько раз повторил последние слова – причем свистяще-шипящие звуки произносил с особенным удовольствием. Как сейчас это слышу.

Именной указатель

Абель Рудольф (1903-1971) – советский разведчик 92

Абрахамсон Джеймс (1933 г. р.) – американский генерал, первый директор организации «Стратегическая оборонная инициатива» 436

Авербух Галина Юльевна – друг Е. Г. Боннэр 250

Агрест Матест Менделевич (1915-2005) – математик, участник атомного проекта СССР 51-53

Адамский Виктор Борисович (1923-2005) – физик, сотрудник А. Д. Сахарова на «объекте» 79, 103, 106

Азадовский Константин Маркович (1941 г. р.) – литературовед 250

Айтматов Чингиз Торекулович (1928-2008) – писатель 316

Аксельбанк Дж. – журналист 177 Александров Александр Данилович (1912-1999) – математик, физик, философ, альпинист 154

Александров Анатолий Петрович (19031994) – Президент Академии наук СССР в 1975-1986 гг. 141, 160, 308, 314, 326329, 331, 332, 359-361, 369, 371, 375, 381, 384, 385, 413, 441

Алексеева Елизавета Константиновна (Лиза) – жена сына Е. Г. Боннэр Алексея Семенова, участница правозащитного движения в СССР 174, 221, 274-277, 286, 298, 305-315, 325-335, 342, 347, 369, 394, 436

Алексеева Людмила Михайловна (1927-2018) – участница правозащитного движения в СССР и в Российской Федерации 260

Алиев Гейдар Алиевич (1923-2003) – советский и азербайджанский государственный деятель, член Политбюро ЦК КПСС в 1982-1987 гг. 392, 393

Алиханов Геворк Саркисович (1897-1938) – отчим Е. Г. Боннэр (с 1925 г.) 459

Алиханов Игорь Георгиевич (1927-1976) – брат Е. Г. Боннэр 244, 253

Алиханова Вера Николаевна (1931 г. р.) – жена И. Г. Алиханова 253

Алтунян Гених Ованесович (1933-2005) – участник правозащитного движения в СССР 508, 529

Альтман Анатолий (Натан) – участник «Самолетного дела» 292, 398, 417, 420

Альтшулер Александр Львович (1945 г. р.) – средний сын Л. В. Альтшулера и М. П. Сперанской 54, 143, 318, 418

Альтшулер Борис Львович (1939 г. р.) – физик-теоретик, участник правозащитного движения в СССР и в Российской Федерации 95, 142, 143, 179, 287, 317, 337, 398, 417, 420, 493, 495

Альтшулер Лев Владимирович (1913-2003) – физик-экспериментатор, участник атомного проекта СССР 42, 45, 61-64, 81, 96, 142, 143, 179-182, 189

Амальрик Андрей Алексеевич (1938-1980) – диссидент, автор книги «Просуществует ли СССР до 1984 года?» 136, 178, 185, 259

Амин Хафизулла (1929-1979) – афганский государственный, политический и партийный деятель 298

Андерсен Ганс Христиан (1805-1875) – датский писатель 20

Андреев Владимир Иванович – в 19861989 гг. старший помощник Генерального прокурора 403, 419

Андреев Сергей Николаевич – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 321

Андреева Нина Александровна (1938 г. р.) – автор антиперестроечной статьи «Не могу поступаться принципами» (1988) 428

Андронов Александр Александрович (19011952) – физик 36

Андропов Юрий Владимирович (19141984) – Председатель КГБ СССР (1967-1982), Генеральный секретарь ЦК КПСС (1982-1984) 127, 131, 132, 134, 138, 140, 141, 147, 152, 163, 164, 168, 169, 176-178, 184-186, 194, 206, 210, 211, 220, 223, 260, 261, 265, 269, 281, 285, 288, 295, 299-304, 308, 312, 326, 330, 331, 336, 338, 359-361, 368, 369, 387

Антонов Олег Константинович (19061984) – авиаконструктор 132

Арсенал Боб – американский друг Е. Г. Бон-нэр 407

Артемьев Игорь Юрьевич – руководитель ФАС России с 2004 по 2020 г. 504

Архипов Василий – капитан 2-го ранга, «человек, который спас мир» 111, 115

Арцеулов Константин Константинович (1891-1980) – русский и советский летчик-испытатель 182, 358

д’Аршиак (1802-1868) – секундант Дантеса на дуэли Пушкина с Дантесом 27

Астафьев Виктор Петрович (1924-2001) – писатель 410, 429

Афанасьев Юрий Николаевич (1935-2015) – ректор и затем президент РГГУ в 19912006 гг. 428, 430, 432, 481, 485, 530

Ахматова Анна Андреевна (1889-1966) – поэтесса 7, 19

Арцимович Лев Андреевич (1909-1973) – физик 65, 66, 105, 117, 120, 127

Бабаев Юрий Николаевич (1928-1986) – физик-ядерщик 103

Бабенышев Александр Петрович (1938 г. р.) – историк, участник правозащитного движения в СССР 309, 318, 319, 339

Бабицкий Константин Иосифович (19291993) – лингвист, бард, правозащитник 141

Багрицкий Всеволод Эдуардович (1922-1942) – поэт, одноклассник Е. Г. Боннэр 174, 365

Бадзё Юрий Васильевич (1936-2018) – украинский политический деятель, советский диссидент 292

Барабанов Евгений Викторович (1943 г. р.) – искусствовед, теолог, диссидент 184, 197, 200

ди Бартини Роберт Орос (1897-1974) – авиаконструктор 76

Басов Николай Геннадиевич (1922-2001) – физик 310, 321

Бастрыкин Александр Иванович – председатель Следственного комитета Российской Федерации с 2011 г. 504

Баткин Леонид Михайлович (1932-2016) – историк и литературовед, общественный деятель 439

Бахмин Вячеслав Иванович (1947 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР и в Российской Федерации 166, 298, 309, 530, 531

Бегун Иосиф Зиселевич – активный участник еврейского движения в СССР за право репатриации в Израиль 168

Бек Александр Альфредович (1902-1972) – писатель 410

Беккариа Чезаре Бонезана (1738-1794) – итальянский мыслитель, общественный деятель 15

Беленький Семен Захарович (1916-1956) – физик 43, 44

Белл Леон Натанович – биофизик, однокурсник А. Д. Сахарова 30, 31 Берия Лаврентий Павлович (1899-1953) – советский государственный и партийный деятель 42, 47, 58, 62, 64, 65, 71-73, 76, 89, 95, 341

Бернстайн Боб (Robert L. Bernstein) (1923-2019) – американский издатель и правозащитник 228

Бернштам Михаил Семенович (1940 г. р.) – экономист, участник правозащитного движения в СССР 510, 530

Бёлль Генрих (1917-1985) – немецкий писатель, поэт, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе (1972) 201, 215, 222, 251-253

Бете Ганс (1906-2005) – американский физик 106

Бирбауэр Чарльз (1942 г. р.) – корреспондент СММ в Москве 297

Биргер Борис Георгиевич (1923-2001) – художник 376, 379, 381

Бисмарк Отто (1815-1898) – канцлер Германской империи 189

Блок Александр Александрович (18801921) – поэт 16, 180, 346

Бобков Филипп Денисович (1925-2019) – начальник Пятого управления КГБ СССР (1969-1983), заместитель Председателя КГБ СССР (1983-1991) 364, 387

Боборыкин Петр Дмитриевич (1836-1921) – писатель, драматург 14

Богатырев Константин Петрович (1925-1976) – филолог, поэт-переводчик, специалист в области немецкой литературы, диссидент, сын П. Г. Богатырева 200, 201, 244, 249-253

Богатырева Софья Игнатьевна – историк литературы, мемуарист 157, 250

Боголюбов Николай Николаевич (1909-1992) – физик 51, 59

Богораз Лариса Иосифовна (1929-2004) – участница правозащитного движения в СССР 131, 141, 223, 411, 412, 420, 530

Бойцова Людмила Юрьевна – биолог, жена С. А. Ковалева 230

Болонкин Александр Александрович (1933-2020) – участник правозащитного движения в СССР 285, 315

Болотовский Борис Михайлович (1928 г. р.) – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 321, 376, 380, 381, 400

Болотовская Наталья – жена Б. М. Болотовского 379

Боннэр Елена Георгиевна (Люся) (1923-2011) 7, 9, 10, 15, 109, 128, 142, 150, 153, 155-160, 170-180, 185, 188-191, 195-201, 204-209, 214-233, 245-252, 255-260, 264, 265, 270-292, 296-318, 323-338-351, 358363, 369-398, 400, 402, 405, 411-417, 424427, 437-440, 454, 455, 459, 460, 471, 479481, 493-497, 529-531

Боннэр Руфь Григорьевна (1900-1987) – мать Е. Г. Боннэр 175, 190, 213-218, 223, 224, 247, 253, 268, 275-277, 286, 297, 298, 305-308, 313, 327, 333, 383, 394, 408, 425

Бор Нильс (1885-1962) – датский физик 144

Борисов Владимир Евгеньевич (1943-2012) – участник правозащитного движения в СССР 166, 176, 178, 529

Бортников Александр Васильевич – директор ФСБ России с 2008 г. 504

Борщев Валерий Васильевич (1943 г.р.) – участник правозащитного движения в СССР и в Российской Федерации 530

Браиловский Виктор Львович (1935 г. р.) – активный участник еврейского движения в СССР за право репатриации в Израиль 168, 312

Брандт Вилли (Willy Brandt) (1913-1992) – немецкий социал-демократический политик, канцлер ФРГ (1969-1974), лауреат Нобелевской премии мира (1971) 211, 217, 261

Браун Эдмунд – американский политический деятель 425 Брежнев Леонид Ильич (1906-1982) – Генеральный секретарь ЦК КПСС (1964-1982) 6, 89, 93, 95, 96, 101, 104, 112, 127, 129, 132, 138-140, 143, 144, 159, 160, 163, 176, 177, 183, 194, 195, 206, 210, 212, 220-222, 241, 242, 263, 271, 280, 281, 284-289, 295, 299307, 312, 315, 325, 327-331, 387, 424, 531, 532

Бузинников Евгений Иванович (1938 г. р.) – рабочий, советсткий диссидент 293

Буковский Владимир Константинович (19422019) – писатель, диссидент, участник правозащитного движения в СССР 129, 149, 161, 164-166, 172, 173, 176, 185, 197, 209, 210, 222, 254, 259, 261-263, 367

Булганин Николай Александрович (1895-1975) – один из лидеров СССР 65, 80, 90

Бурлацкий Федор Михайлович (1927-2014) – советский политолог, журналист 113

Бурназян Аветик Игнатьевич (1906-1981) – заместитель министра здравоохранения СССР в 1956-1981 гг. 85

Бутман Гилель Израилевич (1932-2019) – деятель сионистского движения в СССР, участник «Самолетного дела» 292

Буш Джордж (старший) (1924-2018) – 41-й президент США (1989-1993) 433, 436

Бушин Владимир Сергеевич (1924-2019) – журналист, публицист 473

Вайль Борис Борисович (1939-2010) – участник правозащитного движения в СССР 145, 153-157, 170, 293, 516

Вайнберг Стивен (1933 г. р.) – американский физик 310, 321

Ваксберг Аркадий Иосифович (1927-2011) – журналист 421

Валленберг Рауль (1912-1947(?)) – шведский дипломат 317

Валье Макс (1895-1930) – австрийский пионер ракетной техники 23

Вальдхайм Курт (1918-2007) – Генеральный секретарь ООН в 1972-1981 гг. 210212

Ванников Борис Львович (1897-1962) – начальник ПГУ при СНК СССР в 19451953 гг. 42, 46, 47, 48, 57, 61, 64, 73, 74

Василевский Павел Леонидович (1938 г. р.) – соавтор статей самиздата «Время не ждет» (1968) и «Распределение национального дохода СССР» (1971) 94, 95, 143

Васильев Леонид – советский правозащитник, участник «Дела Фонда помощи политзаключенным» (1986) 532

Васильев Михаил Андреевич – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 321

Вахнина Людмила – правозащитник, общественный деятель, автор воспоминаний 451, 456, 513

Вей Цзиншэн (1950 г. р.) – китайский диссидент, просидевший в заключении 18 лет и освобожденный в 1997 г. 289

Великанова Татьяна Михайловна (19322002) – участница правозащитного движения в СССР 7, 165, 166, 187, 212, 214, 229-231, 246, 280, 289, 292, 293, 312, 367, 402, 528

Велихов Евгений Павлович (1935 г. р.) – вице-президент АН СССР в 1978-1991 гг. 312, 315

Верн Жюль Габриэль (1828-1905) – французский писатель 20

Вернадский Владимир Иванович (18631945) – ученый-естествоиспытатель, мыслитель 17

Верный Григорий Александрович (Гриша) (1978 г. р.) – внук А. Д. Сахарова, сын Александра Верного и Любови Сахаровой-Верной 280

Визенталь Симон (1908-2005) – основатель Центра розыска и преследования нацистских преступников 382

Визнер Джереми (Gerome Bert Wiesner) (1915-1994) – американский физик 7

Виленский Семен Самуилович (1928-2016) – советский диссидент, поэт, мемуарист и издатель 318

Винс Георгий Петрович (1928-1998) – поэт, диссидент 292

Винс Питер – основатель премии имени Сахарова «Журналистика как поступок», сын Г. Винса 211, 284, 292

Витт Александр Адольфович (1902-1938) – физик 36

Вихирев Алексей Иванович (1890-1975) – отец К. А. Вихиревой 9, 35, 36

Вихирева Клавдия Алексеевна (1919-1969) – первая жена А. Д. Сахарова 9, 23, 27, 35, 36, 37, 50, 57, 58, 60, 68, 69, 109, 129, 141, 145, 286, 324

Вишневская Галина Павловна (1926-2012) – оперная певица, жена М. В. Растроповича 175

Владимов Георгий Николаевич (1931-2003) – писатель 55, 255, 282, 296, 298, 311, 336

Владимова (Кузнецова) Наталья Евгеньевна – критик и эссеист, жена Г. Н. Владимова 298

Войнович Владимир Николаевич (1932 г. р.) – писатель 319

Волошанский Александр – психиатр, участник правозащитного движения в СССР 531

Воронов Борис Леондович – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 321

Воронянская Елизавета Денисовна (1906-1973) – помощница и машинистка А. И. Солженицына 204

Воротников Виталий Иванович (1926-2012) – член Политбюро ЦК КПСС в 1983-1990 гг. 392

Ворошилов Климент Ефремович (18811969) – советский государственный и партийный деятель 21, 71, 78, 90

Высоцкий Владимир Семенович (1938-1980) – поэт, актер, автор песен 454

Вышинский Андрей Януарьевич (1883-1954) – Прокурор СССР в период «Большого террора» (1935-1939) 166

Вэник Чарльз (1913-2007) – конгрессмен США 188, 189, 213

Вэнс Сайрус (1917-2002) – американский государственный деятель 425

Вяземский Петр Андреевич (1792-1878) – поэт 27, 341

Габай Илья Янкелевич (1935-1973) – участник правозащитного движения в СССР 129

Гаврилов Виктор Юлианович (1918-1973) – участник атомного проекта СССР 49, 50, 51, 69, 86

Гагарин Юрий Алексеевич (1934-1968) – первый человек в космосе 78, 92

Гайдар Егор Тимурович (1956-2009) – российский государственный и политический деятель 354

Галансков Юрий Тимофеевич (1939-1972) – поэт, диссидент, погиб в лагере 129, 197, 366, 531

Галич (Гинзбург) Александр Аркадьевич (1918-1977) – поэт, сценарист, драматург, прозаик, автор песен 7, 129, 162, 174, 175, 184, 201, 210, 215, 224, 228, 233, 345

Гамкрелидзе Тамаз Валерианович (1929-2021) – грузинский лингвист, востоковед 459, 461

Гамсахурдия Звиал Константинович (1939-1993) – президент Грузии в 1991-1992 гг. 268

Гандельман Григорий Михайлович (1920-1993) – физик 53, 79

Гаяускас Балис (1926-2017) – участник правозащитного движения в СССР 284

Гельфанд Израиль Моисеевич (1913-2009) – математик 82

Генри Эрнст (Семен Николаевич Ростовский) (1904-1990) – советский разведчик, писатель, журналист 127

Георгадзе Михаил Порфирьевич (1912-1982) – советский партийный и государственный деятель, секретарь Президиума Верховного Совета СССР (с 1957 г.) 211, 301

Герцен Александр Иванович (1812-1970) – русский публицист 390

Гессе Наталья Викторовна (1914-1998) – ленинградский друг Е. Г. Боннэр, а потом и А. Д. Сахарова 181, 307, 308, 329, 332-334

Гёте Иоганн Вольфганг (1749-1832) – немецкий писатель, поэт 20, 135

Гильберт Давид (1862-1943) – математик 126, 127

Гинзбург Александр Ильич (1936-2002) – участник правозащитного движения в СССР, распорядитель Фонда Солженицына 6, 129, 197, 259, 260, 266, 268, 280-285, 292, 316, 530-532

Гинзбург Арина Сергеевна – см. Жолковская А. С.

Гинзбург Виталий Лазаревич (1916-2009) – лауреат Нобелевской премии по физике (2003) 39, 43, 44, 79, 127, 130, 145, 201, 309, 311, 321, 324, 338, 381, 384, 414, 472

Гитлер Адольф (1889-1945) – немецкий диктатор 254, 270

Гнедин Евгений Александрович (1898-1983) – советский дипломат, писатель, журналист, участник диссидентского и правозащитного движения в СССР 271, 319

Глузман Семен Фишелевич (1946 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР 149, 166, 173, 177, 185, 222, 284, 288

Гоголь Николай Васильевич (1809-1852) – писатель 20

Годунов Борис (1552-1605) – русский царь 91

Головин Игорь Николаевич (1913-1997) – участник атомного проекта СССР 8, 66

Гольдштейн Григорий Абрамович (19312019) – активный участник еврейского движения в СССР за право репатриации в Израиль 168

Гольдштейн Исай Абрамович (1938-2011) – активный участник еврейского движения в СССР за право репатриации в Израиль 168

Гольфанд Юрий Абрамович (1922-1994) – физик, участник правозащитного и «отказ-нического» движения в СССР 269

Гольденвейзер Александр Борисович (18751961) – пианист, композитор, педагог, общественный деятель 14

Горбаневская Наталья Евгеньевна (19362013) – поэтесса, диссидент 141, 142, 291, 528

Горбачев Михаил Сергеевич (1931 г. р.) – Генеральный секретарь ЦК КПСС (19851991) 89, 221, 242, 272, 303, 304, 358, 369, 384-396, 401-405, 410-424, 427-432, 436, 439, 442-449, 460-468, 471-478, 481, 487, 490, 497, 505

Горелик Габриэль Симонович (1906-1956) – физик 36

Горелик Геннадий Ефимович (1948 г. р.) – историк науки 16, 109, 139

Грабарь Мстислав Игоревич (1925-2006) – математик, сын художника Игоря Грабаря, муж Е. З. Копелевой, друг Е. Г. Боннэр 181

Греве Тим (Tim Greve) (1928-2006) – писатель, историк, журналист, секретарь Норвежского Нобелевского комитета в 19741977 гг. 233

Гречко Андрей Антонович (1903-1976) – министр обороны СССР в 1967-1976 гг. 193

Грибоедов Александр Сергеевич (17251829) – поэт 175

Гривнина Ирина Владимировна (1945 г. р.) – участница правозащитного движения в СССР 166, 531

Григоренко Зинаида Михайловна (1909-1994) – участница правозащитного движения в СССР, жена П. Г. Григоренко 247

Григоренко Петр Григорьевич (19071987) – генерал-майор, участник правозащитного движения в СССР 148, 149, 166, 173, 246, 260, 262, 269, 291, 367, 486, 530, 531

Гринвуд Джеймс (1833-1929) – английский писатель 20

Гришин Виктор Васильевич (1914-1992) – партийный и государственный деятель, первый секретарь Московского горкома КПСС в 1967-1985 гг. 206, 281

Громыко Андрей Андреевич (1909-1989) – советский партийный и государственный деятель 112, 168, 169, 206, 265, 281, 295, 370, 385, 387, 413, 414

Гумбаридзе Гиви Григорьевич (1945 г. р.) – советский партийный и государственный деятель 460

Гусинский Владимир Александрович (1952 г. р.) – бизнесмен 364

Гюго Виктор Мари (1802-1885) – французский писатель 15, 20, 437

Давиденко Виктор Александрович (1914-1983) – физик-ядерщик 50, 69-71

Давидович Ефим Аронович (1924-1976) – советский правозащитник, еврейский отказник, фигурант «Минского дела» 19721973 гг. 211, 244, 245

Дандарон Бидия Дандарович (19141974) – бурятский буддолог, философ, духовный наставник, репрессирован, умер в лагере 213

Даниэль Юлий Маркович (1925-1988) – писатель, диссидент 127, 129-131

Данзас Константин Карлович (1801-1870) – секундант на дуэли Пушкина с Дантесом 27

Девис Анджела (Angela Yvonne Davis) (1944 г. р.) – американская правозащитница, коммунистка, была связана с движением «Черные пантеры» 159, 160

Дезер Стэнли (1931 г. р.) – американский физик 425

Декстер Мастерс – американский писатель, автор книги «Несчастный случай» 50

Делоне Вадим Николаевич (1947-1983) – поэт, педагог, диссидент 129

Демичев Петр Нилович (1917-2010) – секретарь ЦК КПСС (1961-1974), кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС (1964-1988) 163, 281, 392, 394

Детнев Василий Иванович (1912-1998) – представитель Л. П. Берии на объекте «КБ-11», «Арзамас-16», г. Саров 53

Джемилев Мустафа Абдулджемиль (1943 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР, один из лидеров борьбы за возвращение крымских татар на историческую родину в Крым 210, 223, 226, 255, 256, 260, 270, 288, 402, 529

Джексон Генри (1912-1983) – конгрессмен и сенатор США в 1941-1983 гг. 184, 188, 189, 213

Джинс Джеймс (1877-1946) – английский физик 23

Джонсон Линдон (1908-1973) – 36-й президент США 138

Диккенс Чарльз (1812-1870) – английский писатель 20

Дмитриев Николай Александрович (1924-2000) – физик-ядерщик 49, 50, 81

Дмитриев Юрий Алексеевич (1956 г. р.) – руководитель Карельского отделения общества «Мемориал», организатор экспедиций, обнаруживших и исследовавших места захоронения жертв политических репрессий в Карелии в 1930-1940 гг., репрессирован в наше время 502

Добровольский Алексей Александрович – участник «Процесса четырех» (1968) 129, 366, 531

Добрынин Анатолий Федорович (1919-2010) – советский дипломат 112-114, 139, 140, 325, 424

Долгий Владимир Микулович (1929-2016) – философ 484

Долгих Владимир Иванович (1924-2020) – секретарь ЦК КПСС в 1972-1988 гг. 281, 392, 393

Доливо Анатолий Леонидович (1893-1965) – певец (бас), педагог 341

Домуховская (Сахарова) Мария Петровна (1861-1941) – бабушка А. Д. Сахарова 15, 479

Дородницын Анатолий Алексеевич (1910-1994) – математик, соавтор письма четырех академиков с осуждением А. Д. Сахарова (1983) 359, 361

Достоевский Федор Михайлович (18211881) – писатель 8

Дрейфус Альфред (1859-1935) – французский офицер, фигурант знаменитого антисемитского судебного процесса 282

Дрелл Сидней (Sidney David Drell) (1926 г. р.) – американский физик 196, 303, 350-355, 360, 368

Дремин Игорь Михайлович (1935 г. р.) – сотрудник ОТФ ФИАН 70, 320, 321, 376

Дремлюга Владимир Александрович (1940-2015) – советский диссидент, политзаключенный 141, 206

Дубинин Николай Петрович (1906-1998) – генетик 150

Дубчек Александр (1921-1992) – Первый секретарь ЦК компартии Чехословакии (январь 1968 – апрель 1969), инициатор курса реформ, известных как «Пражская весна» 141

Дудинцев Владимир Дмитриевич (1918-1998) – писатель 150

Дымшиц Марк Юльевич (1927-2015) – диссидент, отказник, участник «Самолетного дела» (1970) 158-162, 292

Дьяков Сергей Петрович (1825-1954) – физик 43

Дюма Александр (1802-1870) – французский писатель

Евтушенко (Сокол-Луконина) Галина Семеновна (1928-2013) – друг Е. Г. Боннэр 181, 399, 493

Евтушенко Евгений Александрович (19322017) – поэт 122, 123

Елизавета Петровна (1709-1762) – императрица Всероссийская 56

Ельцин Борис Николаевич (1931-2007) – Президент Российской Федерации (19911999) 392, 463-465

Емельянов Алексей Михайлович (1935-2009) – экономист-аграрник, народный депутат СССР 463

Епишев Алексей Алексеевич (1908-1985) – советский партийный и военный деятель 193, 194, 473

Ермакова Нина Ивановна (1922-2019) – жена В.Л. Гинзбурга, фигурант «Дела студентов» 1944 г. 338

Есенин-Вольпин Александр Сергеевич (1924-2016) – математик, диссидент 129, 153, 529

Есенин Сергей Александрович (18951925) – поэт 18, 24, 129

Ефрем (Коротков Евдоким Андреевич) (1694-1778) – настоятель Саровского монастыря 55, 56

Жаринов Евгений – сотрудник А. Д. Сахарова на «объекте» 67

Жарков Гелий Фролович – сотрудник ОТФ ФИАН 310

Желудков Сергей (Сергий) Алексеевич (1909-1984) – церковный писатель, священник, участник правозащитного движения в СССР 319

Живков Тодор (1911-1998) – лидер социалистической Болгарии 211

Жискар д‘Эстен Валери (1926-2020) – президент Франции в 1974-1981 гг. 225, 288

Жолковская (Гинзбург) Арина Сергеевна (1937 г. р.) – жена А. И. Гинзбурга, участница правозащитного движения в СССР, распорядитель Фонда Солженицына 512, 532

Жуков Георгий Константинович (18961974) – советский военачальник, маршал СССР 86, 90, 91

Жуков Юрий Александрович (1908-1991) – советский обозреватель 299, 307, 361

Забабахин Евгений Иванович (1917-1984) – советский ученный-ядерщик 24, 27, 42, 49, 61, 81, 99, 105, 138

Завенягин Авраамий Павлович (1901-1956) – один из ведущих организаторов атомного проекта СССР 61-64, 80, 81, 85

Загладин Вадим Валентинович (1927-2006) – советский политик, политолог, публицист 299

Зайков Лев Николаевич (1923-2002) – член Политбюро ЦК КПСС в 1986-1990 гг. 392, 464

Залмансон Вульф – участник «Самолетного дела» 292

Залмансон Сильва – отказница, участница «Самолетного дела» 159

Залыгин Сергей Павлович (1913-2000) – писатель, общественный деятель 432

Замятин Леонид Митрофанович (19222019) – заведующий Отделом международной информации ЦК КПСС в 19781986 гг. 371

Заславский Илья Иосифович (1960 г. р.) – советский и российский политик, народный депутат СССР 467

Зельдович Яков Борисович (1914-1987) – физик-теоретик, физико-химик, участник атомного проекта СССР 42, 43, 48, 49, 51, 52, 57, 61, 69, 70, 74, 77, 79, 81, 83, 84, 123, 126, 130, 142, 144, 182, 314, 322, 413, 482

Зернов Павел Михайлович (1905-1964) – директор КБ-11, заместитель министра среднего машиностроения 42, 62

Зимянин Михаил Васильевич (1914-1995) – советский партийный деятель, Секретарь ЦК КПСС в 1976-1987 гг. 309, 311, 392, 393

Зубарев Дмитри Николаевич (1917-1992) – физик-ядерщик 59 Зубов Андрей Борисович (1952 г. р.) – российский ученый-историк, востоковед 438, 439

Зысин Юрий Аронович (1917-1978) – физик, сотрудник А. Д. Сахарова на «объекте» 68-71, 81, 101 Зысина Ирина – жена Ю. А. Зысина 68

Ивич Александр (Игнатий Игнатьевич Ивич-Бернштейн) (1900-1978) – писатель, отец С. И. Богатыревой 250

Игнатьев Емельян Игнатьевич (1859-1923) – педагог, популяризатор математики 23

Игрунов Вячеслав Владимирович (1948 г.р.) – один из основателей «Мемориала» 430

Израилева Ревекка Израилевна – сотрудница Ядерного центра в г. Сарове 49, 51

Илия II – католикос-патриарх всея Грузии 460

Ильинский Игорь Владимирович (1901– 1987) – актер, режиссер, мастер художественного слова 341

Ильф Илья Арнольдович (1897-1937) – писатель 50

Иловайская-Альберти Ирина Алексеевна (1924-2000) – главный редактор газеты «Русская мысль» в 1979-2000 гг. 227, 460

Иоанн Павел II (Кароль Юзеф Войтыла) (1920-2005) – Папа Римский в 19782005 гг. 227

Исаакий (Иван Федорович Степанов) (16701737) – основатель Саровского монастыря 55

Иордан Юрий – однокурсник А. Д. Сахарова 31

Йоттеруд Кристоффер (Kristoffer Gjotterud) (1931-2001) – норвежский физик, правозащитник 479

Каганова Инна Моисеевна – жена Л. Б. Литинского, друг Т. И. Янкелевич и Е. Г. Боннэр 181

Каганович Лазарь Моисеевич (1893-1991) – один из лидеров СССР 77, 90

Кадомцев Борис Борисович (1928-1998) – физик 315

Казакова Турсун Джомобоевна – учительница, народный депутат СССР 471

Каипбергенов Тулепберген Каипбергенович (1929-2010) – писатель, народный депутат СССР 469

Калашников Сергей Григорьевич (1906-1984) – физик 25

Каллен Роберт – корреспондент американского еженедельника Newsweek в Москве 360

Каллистратова Софья Васильевна (1907-1989) – адвокат, участник правозащитного движения в СССР 229, 241, 265, 280, 287-291, 311, 319, 336, 337, 420, 421, 481, 486, 529-531

Каллош Рената Эрнестовна – физик, сотрудница ОТФ ФИАН 321

Кампельман Макс (Max Kampelman) (1920-2013) – американский дипломат 314

Камю Альбер (1913-1960) – французский философ и писатель 7

Кандыба Иван (1930-2002) – участник правозащитного движения в СССР 267

Капитонов Иван Васильевич (1915-2002) – секретарь ЦК КПСС в 1965-1986 гг. 382, 394

Капица Петр Леонидович (1894-1984) – физик 120, 127, 308, 315

Каплун Ирина Моисеевна (1950-1980) – участница правозащитного движения в СССР 305, 306, 531

Каплун Оля – шестилетняя дочь И. М. Каплун, погибшая вместе с ней в 1980 г. 306

Капчинский Илья Михайлович (1919-1993) – физик, однокурсник А. Д. Сахарова 31

Карел ван хет Реве (Karel van het Reve) (1921-1999) – голландский писатель, переводчик, кинорежиссер, преподавал и писал о русской литературе, передавал за рубеж работы А. Д. Сахарова 136

Картер Джимми (Jimmy Carter Jr.) (1924 г. р.) – 39-й президент США (1977-1981) 241, 242, 260, 261, 265, 267, 292, 531

Кассо Лев Аристидович (1865-1914) – министр народного просвещения 16, 17

Кастро Фидель (1926-2016) – лидер коммунистической Кубы 111, 113

Катушев Константин Федорович (1927-2010) – секретарь ЦК КПСС в 19681977 гг. 206

Кафтанов Сергей Васильевич (19051978) – министр высшего образования СССР 30

Келдыш Леонид Вениаминович (1931-2016) – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 488

Келдыш Мстислав Всеволодович (19111978) – математик, один из идеологов советской космической программы, Президент АН СССР в 1961-1975 гг. 118-120, 146, 150, 154, 184, 185, 216

Кельвин Уильям Томсон (1824-1907) – английский физик 17

Кеннеди Джон (1917-1963) – 35-й президент США 100, 106, 111-114, 123

Кеннеди Роберт (1925-1968) – американский государственный и политический деятель 112, 114

Киржниц Давид Абрамович (1926-1998) – физик 182, 321, 401

Кириллин Владимир Алексеевич (1913– 1999) – физик 130, 207 Карл XVI Густав (1946 г.р.) – король Швеции с 1973 г. 285

Кириленко Андрей Павлович (1906-1990) – член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС в 1962-1982 гг. 206

Киркпатрик Джин (1926-2006) – легенда американской и мировой политики 425

Киров Сергей Миронович (1886-1934) – советский государственный и политический деятель 20, 21

Киселев Юрий Иванович (1932-1995) – участник правозащитного движения в СССР и в Российской Федерации, защитник прав инвалидов 528

Киссинджер Генри (1923 г. р.) – американский политический деятель 139, 188-190, 261, 425

Кистяковский Андрей Андреевич (19361987) – переводчик, правозащитник, распорядитель Фонда Солженицына 532

Китросская-Мейман Инна Ильинична (1932-1987) – активистка отказнического движения, член группы отказников – раковых больных, жена Н. Н. Меймана 381

Клайн Эдвард (Эд) (Edward Kline) (1932-2017) и его жена Клайн Джилл (Jill Kline) (1930-2017), США, – друзья А. Д. Сахарова и Е. Г. Боннэр 228, 437, 494

Клаузевиц Карл фон (1789-1831) – прусский военачальник 137

Клаузиус Рудольф (1822-1888) – немецкий физик и математик 25

Клиберн Ван (1934-2013) – американский пианист 91

Климов Валентин Николаевич – физик-ядерщик 53, 59

Клоуз Кевин – корреспондент газеты «Вашингтон пост» в Москве 350

Ковалев Иван Сергеевич (1954 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР, сын Сергея Ковалева, муж Татьяны Осиповой 166, 232, 315, 325, 351, 402, 530

Ковалев Сергей Адамович (1930 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР и в Российской Федерации 166, 186, 187, 189, 203, 213, 214, 223, 226, 228-232, 246, 260, 261, 273, 285, 315, 351, 528

Коваль Бэла Хасановна (1939 г. р.) – друг Е. Г. Боннэр и А. Д. Сахарова, заведующая Архивом Сахарова в Москве с момента его основания в 1994 г. 161, 180, 334, 363

Ковальчук Михаил Валентинович (1946 г. р.) – физик 122

Ковальчук Юрий Валентинович (1951 г. р.) – предприниматель 122

Ковнер Марк Соломонович – ерейский «отказник», знакомый А. Д. Сахарова и Е. Г. Боннэр в г. Горьком 339

Козлов Фрол Роанович (1908-1965) – советский партийный и государственный деятель 112

Колаковскиий Лешек (1927-2009) – польский философ 6 Колокольцев Владимир Александрович – министр внутренних дел Российской Федерации с 2012 г. 504

Компанеец Александр Соломонович (19141974) – физик 43

Копелева-Грабарь Елена Львовна – друг Е. Г. Боннэр 181, 399

Копелев Лев Зиновьевич (1912-1997) – писатель, диссидент, правозащитник 8, 201, 223, 252, 309, 311, 318

Корвалан Луис (Luis Alberto Corvalân Lépez) (1916-2010) – Генеральный секретарь Коммунистической партии Чили в 19581989 гг. 261-263

Корнилов Юрий – советский журналист 179, 361

Королев Сергей Павлович (1907-1966) – конструктор ракетно-космических систем 71, 73, 75-76

Короленко Владимир Галактионович (18531921) – писатель, общественный, правозащитный деятель 14, 15

Корчак Александр Алексеевич (1922-2013) – физик, социолог, участник правозащитного движения в СССР 530

Корягин Анатолий Иванович (1938 г. р.) – психиатр, участник правозащитного движения в СССР 166, 531

Костерин Алексей Евграфович (1896-1968) – писатель, диссидент, участник Гражданской войны 367

Костерина Елена Алексеевна (1925-2017) – участница правозащитного движения в СССР, мать А. О. Смирнова 367

Костерина Нина Алексеевна – автор воспоминаний «Дневник Нины Костериной» 367

Костава Мераб Иванович (1939-1989) – советский диссидент, был репрессирован, позже национальный герой Грузии 268, 327, 351, 402

Косыгин Алексей Николаевич (1904-1984) – советский политический и государственный деятель 73, 112, 127, 130, 132, 138, 152, 163, 176, 184, 185, 206, 222, 447

Котельников Владимир Александрович (1908-2005) – вице-президент АН СССР 454

Кочетов Константин Алексеевич (1932 г. р.) – генерал армии, с января 1989 г. первый заместитель министра обороны СССР, руководитель операции по разгону митинга в Тбилиси 9 апреля 1989 г. 461

Красин Виктор Александрович (1929-2017) – участник правозащитного движения в СССР 528

Краснов-Левитин Анатолий Эммануилович (1915-1991) – писатель-мемуарист, участник правозащитного движения в СССР 164-166, 172, 367, 508, 528

Кримски Джордж – корреспондент «Ассо-шиэйтед пресс» 265

Кристи Ирина Григорьевна (1937 г. р.) – математик, участница правозащитного движения в СССР, друг Сахаровых 371-373

Крупников Константин Константинович (1922-2008) – физик-ядерщик 42

Кудирка Симас (Simas Kudirka) (1930 г. р.) – моряк торгового флота СССР, предпринявший в 1970 г. неудачную попытку остаться в США 184, 186

Кузнецов Василий Васильевич (1901-1990) – член Политбюро ЦК КПСС 184, 185, 281, 392, 393

Кузнецов Эдуард Самуилович (1939 г. р.) – диссидент, отказник, участник «Самолетного дела» 158-162, 170, 188, 196-200, 206, 270, 277, 292

Кукк Юри (1940-1981) – эстонский и советский ученый-химик, профессор Тартуского университета, диссидент, умер в тюрьме 213

Кукобака Михаил Игнатьевич (1936 г. р.) – советский диссидент, писатель 288, 293, 433

Кулаков Федор Давыдович (1918-1978) – член Политбюро ЦК КПСС в 1971-1978 гг. 281

Кулиев Кайсын Шуваевич (1917-1985) – балкарский поэт и прозаик 323

Кульчицкий Михаил Валентинович (1919-1943) – поэт 174

Кун Бэла (Bela Kun) (1886-1938) – основатель Венгерской коммунистической партии, деятель Коминтерна 434

Кунин Петр Ефимович – физик, однокурсник и друг А. Д. Сахарова 29, 31, 32, 37, 228, 244-246

Курант Рихард (1888-1972) – немецкий и американский математик 23

Курчатов Игорь Васильевич (1903-1960) – физик, руководитель советского атомного проекта в 1942-1960 гг. 26, 41, 42, 48, 57, 65, 66, 70, 76, 83, 84, 87, 97-99, 141, 322

Кущев Евгений Игоревич (1947-1995) – писатель и диссидент 129

Лаврентьев Михаил Александрович (1900-1980) – математик и механик, Президент СО АН СССР 109

Лаврентьев Олег Александрович (1926-2011) – физик 64, 65

Лавут Александр Павлович (1929-2013) – участник правозащитного движения в СССР 212, 214, 230, 246, 256, 314, 528

Лангрен Дэниел – американский конгрессмен в 1979-1989 гг. 407

Ланда Мальва Ноевна (1918-2019) – участница правозащитного движения в СССР 212, 229, 254, 259, 262-264, 268, 269, 292, 304, 309, 312, 313, 351, 530

Ландау Лев Давидович (1908-1968) – физик 43

Ландсберг Григорий Самуилович (18901957) – физик 36

Лашкова Вера Иосифовна (1944 г. р.) – участница правозащитного движения в СССР 129, 165, 366, 510, 531

Лащивер Ася Абрамовна (1940 г. р.) – сотрудница бюллетеня «В» и Фонда Солженицына, участница «Дела Фонда помощи политзаключенным» (1986) 532

Лебедев Андрей Никоаевич (1933-2011) – физик 39

Лебедев Петр Николаевич (1866-1912) – русский физик, сотрудник ФИАН 16, 17, 18, 80

Лебовиц Джоэль (Joel Lebowitz) (1930 г. р.) – американский физик и математик, бывший узник Освенцима, один из основателей «Комитета озабоченных ученых» (Committee of Concerned Scientists) 144

Левин Михаил Львович (1921-1992) – физик, однокурсник и друг А. Д. Сахарова 25, 27, 338-341, 406-409

Левина Наташа – жена М. Л. Левина 408, 409

Левич Евгений Вениаминович (1948 г.р.) – физик, активный участник борьбы советских евреев за право репатриации в Израиль 178

Левшина Ольга – первая жена А. И. Семенова и мать их дочери Кати 275, 276

Лезан Шарль (1841-1920) – французский математик, политик 23

Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (1870-1924) – революционер 8, 25, 56, 102, 137, 139, 202, 434

Леонов Дмитрий – один из основателей «Мемориала» 430

Леонтович Михаил Александрович (1903-1981) – физик, академик АН СССР 36, 65, 66, 118, 120, 121, 127, 131, 341

Лернер Александр Яковлевич (19132004) – кибернетик, «отказник»-ученый 168

Лерт Раиса Борисовна (1906-1985) – журналистка, правозащитница 227, 318, 319

Лесков Николай Семенович (1831-1895) – писатель 14

Ливчак Вера Федоровна (1904-1995) – врач, друг А. Д. Сахарова и Е. Г. Боннэр 218, 219

Лигачев Егор Кузьмич (1920 г. р.) – член Политбюро ЦК КПСС в 1985-1990 гг. 413, 414

Линде Андрей Дмитриевич (1948 г. р.) – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 29, 321, 381, 401

Лионнес Аасе (Aase Lion^s) (1907-1999) – Председатель Норвежского Нобелевского комитета (1975) 222, 229, 230, 233, 479

Липкин Гарри (Harry Lipkin) (1921-2015) – израильский физик, активный участник движения в защиту репрессированных советских ученых 331

Лисовская Нина Петровна (1917-2007) – биолог, участница правозащитного движения в СССР, включая помощь политзаключенным и их семьям 532

Литвин Юрий Тимонович (1934-1984) – украинский поэт, журналист, правозащитник, репрессирован, убит в тюрьме 213

Литвинов Михаил Максимович (1917-2006) – фронтовик, инженер, журналист, участник правозащитного движения в СССР 230

Литвинов Павел Михайлович (1940 г.р.) – физик, участник правозащитного движения в СССР 129, 141, 205, 230

Литвинова Татьяна Максимовна (1918-2011) – литератор, переводчица, художница, участница правозащитного движения в СССР 148

Литинский Леонид Борисович (1948 г. р.) – физик, друг Е. Г. Боннэр и А. Д. Сахарова 181, 297, 333, 372, 395, 426, 427

Лифшиц Евгений Михайлович (1915-1985) – физик 43, 329

Лифшиц Илья Михайлович (1916-1982) – физик 130

Лихачев Дмитрий Сергеевич (1906-1999) – филолог, культуролог, искусствовед, народный депутат СССР 450

Логачев Николай Алексеевич (1929-2002) – геолог 457

Лозница Сергей Владимирович (1964 г. р.) – кинорежиссер 89

Ломоносов Михаил Васильевич (1711– 1765) – русский ученый 27

Лондон Джек (1876-1916) – американский писатель 20

Лопушанский Константин Сергеевич (1947 г.р.) – кинорежиссер 410

Луи Виктор Евгеньевич (1928-1992) – английский и советский журналист, тесно связанный с КГБ 264, 265, 409

Лукьяненко Левко Григоревич (1928-2018) – украинский диссидент и правозащитник 267

Лукьянов Анатолий Иванович (1930-2019) – советский и российский государственный деятель, участник ГКЧП (1991) 449, 464-469, 471, 487, 491

Лумельский Владимир Яковлевич – кибернетик, друг семьи Е. Г. Боннэр 175

Лунин Михаил Сергеевич (1787-1845) – русский офицер, декабрист 412

Лупинос Анатолий Иванович (1937-2000) – украинский поэт и диссидент 164

Лысенко Трофим Денисович (1898-1976) – агроном, биолог 63, 117-120

Львов Николай – однокурсник А. Д. Сахарова 24

Любарский Кронид Аркадьевич (1934-1996) – участник правозащитного движения в СССР 177, 212, 530

Людаев Роберт – сотрудник А. Д. Сахарова на «объекте» 67

Макаров Дмитрий Алексеевич (1982 г. р.) – участник правозащитного движения в Российской Федерации 530

Макеева Валерия Зороастровна (1929-2007) – советский диссидент, участница религиозного самиздата 288 Макклой Джон (1895-1989) – американский государственный деятель 101

Макнамара Роберт (1916-2009) – министр обороны США в 1961-1968 гг. 113

Максвелл Джеймс Клерк (1831-1879) – английский физик 17

Максимов Владимир Емельянович (1930-1995) – писатель, диссидент 174, 175, 184, 201, 224, 228

Маленков Георгий Максимилианович (1901-1988) – один из лидеров СССР 53, 74, 75, 77, 80, 90

Малик Яков Александрович (1906-1980) – советский дипломат 106

Малиновский Родион Яковлевич (1898-1967) – советский военачальник 113, 114

Малишевский Андрей Витальевич (1943-1997) – математик, друг Е. Г. Боннэр и А. Д. Сахарова 181, 427

Мало Гектор (1830-1907) – французский писатель 20

Малов Алексей Николаевич (1906-1977) – заслуженный деятель науки и техники РСФСР 34

Малышев Вячеслав Александрович (1902-1957) – заместитель председателя Совета Министров СССР (1947-1956), министр среднего машиностроения СССР (19531955), один из организаторов атомного проекта СССР 73, 74, 75, 79, 80, 81, 86

Малышев Ф. Н. – генерал госбезопасности, куратор группы И. Е. Тамма в ФИАНе 46, 73

Мальцев Юрий Владимирович (1932 г. р.) – писатель, переводчик, участник правозащитного движения в СССР 528

Маляров Михаил Петрович (1909-1984) – первый заместитель Генерального прокурора СССР (1964-1976) 131, 180-184

Мамут Муса (1931-1978) – крымскотатарский активист, покончил жизнь самосожжением, когда милиция пришла сносить его дом в Крыму 167, 285

Мандельштам Леонид Исаакович (1879-1944) – физик 36, 425

Мандельштам Осип Эмильевич (1891-1938) – поэт 250

Мао Цзедун (1893-1976) – лидер коммунистического Китая 82, 137

Марр Николай Яковлевич (1864-1934) – филолог 63

Мариничева Лариса Леонидовна – врач Горьковской областной больницы имени Семашко 374

Маринович Мирослав Франкович (1949 г. р.) – советский диссидент 267

Марченко Анатолий Тихонович (1938-1986) – писатель, диссидент, участник правозащитного движения в СССР, погиб в чистопольской тюрьме 168, 213, 221, 223, 315, 317, 319, 325, 351, 396, 402, 403, 406, 411, 412, 415, 417, 419, 530

Марченко Валерий Вениаминович (19471984) – филолог, переводчик, член Украинской Хельсинкской группы, репрессирован, умер в тюрьме 213

Марченко Павел – сын Анатолия Марченко и Ларисы Богораз 412

Марчук Гурий Иванович (1925-2013) – математик, физик, Президент АН СССР в 1986-1991 гг. 413, 414, 416, 419, 454

Матусевич Николай – советский диссидент 267

Маурис Шапиро (Maurice Shapiro) – американский физик 110

Мах Эрнст (1838-1916) – австрийский физик, механик, философ-позитивист 25

Медведев Вадим Андреевич (1929 г. р.) – член Политбюро ЦК КПСС в 1988-1990 гг. 385, 431, 432

Медведев Григорий Устинович (1933-2016) – писатель, публицист 432

Медведев Жорес Александрович (1925-2018) – биолог, диссидент 145, 149-151, 166, 293

Медведев Рой Александрович (1925 г. р.) – публицист, историк 145, 147-150

Медник Игорь – художник, друг Александра Альтшулера 318

Межиров Александр Петрович (1923-2009) – поэт 201, 249, 427

Мейланов Вазиф Сиражутдинович (19402015) – математик, писатель, советский диссидент, политзаключенный в 19801989 гг. 433

Мейман Инна Ильинична – см. Китросская-Мейман И. И. 381

Мейман Наум Натанович (1911-2001) – физик, отказник, участник правозащитного движения в СССР 269, 336, 381, 530

Менделевич Иосиф Мозусович (1947 г. р.) – отказник, участник «Самолетного дела» 159, 288

Мешик Павел Яковлевич (1910-1953) – один из приближенных Л. П. Берии в руководстве атомным проектом СССР 64

Мешко Оксана Яковлевна (1905-1991) – диссидент, правозащитница, руководитель Украинской Хельсинкской группы 267

Мигдал Аркадий Бейнусович (1911-1991) – физик, академик АН СССР 330

Микоян Анастас Иванович (1985-1978) – член Политбюро ЦК КПСС (1935-1966) 100, 111, 112

Миллер Лариса Емельяновна (1940 г. р.) – поэтесса, жена Бориса Альтшулера 306, 479

Митин Марк Борисович (1901-1987) – советский философ 23

Миттеран Франсуа (1916-1996) – Президент Франции в 1981-1995 гг. 326, 373, 393, 394, 406, 418, 433, 437, 438

Миттеран Даниэль – жена Ф. Миттерана 437

Михалевич Владимир Сергеевич (1930-1994) – математик

Михоэлс Соломон Михайлович (18901948) – актер и режиссер 183

Мичурин Иван Владимирович (18551935) – русский биолог и селекционер 119

Мишель Луи (Louis Michel) (1923-1999) – французский физик и математик, активно помогал А. Д. Сахарову 330

Мнюх Юрий Владимирович (1926 г. р.) – физик, отказник, участник правозащитного движения в СССР 530

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890-1986) – один из высших руководителей СССР 24, 27, 56, 77, 90, 254, 264, 271

Мороз Валентин Яковлевич (1936-2019) – советский диссидент, политзаключенный 209, 210, 292

Морозов Георгий Васильевич (1920-2012) – психиатр, директор Института судебной психиатрии имени В. П. Сербского в 19571990 гг. 151, 164

Морозова Варвара Алексеевна (18481917) – русская предпринимательница, благотворительница и меценатка 15

Мумендейл Дитрих – корреспондент «Ди вельт» в Москве 296

Мумендейл Зора – жена Дитриха 296

Мурашов Аркадий Николаевич (1957 г. р.) – народный депутат СССР, российский политический деятель 481, 485

Мурженко Алексей Григорьевич (19421999) – диссидент, отказник, участник «Самолетного дела» (1970) 158, 159, 212, 288, 315

Мухамедьяров Роальд Гашимович (1934-1999) 348, 349

Муханова Зинаида Евграфовна – см. Софиано (Муханова) З. Е. 15

Мэтлок Джек (1939 г. р.) – посол США в СССР в 1987-1991 гг. 460

Мягченкова Лидия Георгиевна – физик, общественный деятель 457

Набоков Владимир Владимирович (1899-1977) – писатель 410

Надсон Семен Яковлевич (1862-1887) – поэт 228

Нансен Фритьоф (1861-1930) – норвежский полярный исследователь, общественный деятель, лауреат Нобелевской премии мира (1922) 233

Нарбут Владимир Иванович (1888-1938) – поэт, прозаик, критик, арестован в октябре 1938 г., расстрелян в колымских лагерях 410

Негин Евгений Аркадьевич (1921-1998) – ученый-ядерщик 49

Неделин Митрофан Иванович (1902-1960) – советский военачальник 78, 84, 87, 88

Некипелов Виктор Александрович (19281989) – поэт, участник правозащитного движения в СССР 166, 210, 280, 292-294, 311, 349, 402, 530

Некрасов Виктор Платонович (1911-1987) – писатель, диссидент 173, 201, 210, 228, 319

Некрасов Николай Алексеевич (1821-1877) – поэт 228

Некрич Александр Моисеевич (1920-1993) – историк, автор книги «1941. 22 июня» 149

Неруда Пабло (1904-1973) – чилийский поэт, коммунист 184

Никлус Мартас (1934 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР 267, 401

Николаева-Терешкова Валентина Владимировна (1937 г. р.) – советский космонавт, российский политический деятель 185, 186

Николай I Павлович (1796-1855) – император Всероссийский 175

Николай II Александрович (1868-1918) – император Всероссийский 14, 56

Никольский Борис Васильевич (1937-2007) – второй секретарь ЦК КП Грузии (1984-1989) 459

Никольский Сергей Иванович – физик, заместитель директора ФИАН в 1980 г. 310

Никонов Виктор Петрович (1929-1993) – член Политбюро ЦК КПСС в 1987-1989 гг. 392

Никсон Ричард (1913-1994) – 37-й президент США (1969-1974) 91, 138, 139, 159, 160, 189, 192, 209, 210, 221, 531

Нудель Ида Яковлевна (1931 г. р.) – участница движения за право выезда евреев из СССР в Израиль, в отказе с 1971 по 1987 г. 168

Нуждин Николай Иванович (1904-1972) – биолог 117-121

Ньютон Исаак (1642-1727) – физик 126

Оборин Анатолий Васильевич – народный депутат СССР 491

Обухов Олег Александрович (1923-2016) – главврач Горьковской областной больницы имени Семашко 376, 390, 395, 396, 408

Обухова А. А. – врач-кардиолог больницы имени Семашко 408

Огурцов Игорь Вячеславович (1937 г. р.) – советский диссидент, политзаключенный 209

Окуджава Булат Шалвович (1924-1997) – поэт, писатель, композитор, автор песен 7, 174, 175, 438

Олсуфьева-Михаеллес Мария Васильевна (1907-1988) – «русская флорентийка», переводчица русской литературы на итальянский язык, друг Е. Г. Боннэр 222, 228, 232

Оппенгеймер Роберт (1904-1967) – американский физик-ядерщик 108, 434, 435

Орлова-Копелева Раиса Давыдовна (19181989) – писательница, филолог, жена Л. З. Копелева 8, 319

Орлов Юрий Федорович (1924-2020) – участник правозащитного движения в СССР, основатель Московской Хельсинкской группы (1976) 6, 158, 159, 162, 165, 210, 228, 230, 259, 260, 266-268, 280-284, 288, 312, 336, 351, 367, 402, 438, 529-533

Осипов Владимир Николаевич (1938 г. р.) – диссидент 1960-1970-х, публицист, член Главного совета Союза русского народа (с 2005 г.) 223

Осипова Татьяна Семеновна (1949 г. р.) – участница правозащитного движения в СССР, жена Ивана Ковалева 135, 165, 166, 315, 325, 351, 359, 367, 402, 530

Остин Тони – корреспондент «Нью-Йорк Таймс» в Москве 296, 297

Павел I Петрович (1754-1801) – император Всероссийский 27

Павлов Валентин Сергеевич (1937-2003) – советский государственный деятель, министр финансов СССР в эпоху перестройки 448

Павлов Николай Иванович (1914-1990) – сотрудник НКВД СССР, один из руководителей атомного проекта СССР 64

Павловский Александр Иванович (1927-1993) – физик, сотрудник А. Д. Сахарова на «объекте» 67-70 Пайс Абрахам (1918-2000) – американский физик 324

Парийская Лидия Викторовна (19041987) – инженер, сотрудница спецгруппы И. Е. Тамма в ФИАНе 39, 44

Пастернак Борис Леонидович (1890-1960) – поэт 7, 122, 250, 345, 410, 498

Патиашвили Джумбер Ильич (1939 г. р.) – Первый секретарь ЦК Коммунистической партии Грузии с 1985 г. по 9 апреля 1989 г. 459-462

Паустовский Константин Георгиевич (1992-1968) – писатель 127

Пауэрс Фрэнсис Гэри (1929-1977) – американский летчик 92

Пекар Жан-Клод (Jean-Claude Pecker) (1923-2020) – французский астроном, активно помогал А. Д. Сахарову 330

Пенсон Борис – участник «Самолетного дела» 292

Пеньковский Олег Владимирович (19191963) – полковник ГРУ Генштаба Вооруженных сил СССР 364

Первухин Михаил Георгиевич (1904-1978) – советский государственный, политический и военный деятель 90

Перельман Яков Исидорович (1882-1942) – основоположник жанра занимательной науки 22

Петренко-Подъяпольская Мария Гавриловна (1922-2011) – друг А. Д. Сахарова и Е. Г. Боннэр, жена Г. С. Подъяпольского, участница правозащитного движения в СССР 181, 246, 247, 305, 309, 311, 367, 372, 374, 382, 399

Петров Евгений Петрович (1902-1942) – писатель 50

Петров Станислав Евграфович (1939-2017) – советский офицер, предотвративший 26 сентября 1983 г. ядерную войну 116

Петровский Борис Васильевич (1908-2004) – советский и российский хирург, ученый и клиницист 150, 151

Петряков-Соколов Игорь Васильевич (1907-1996) – физико-химик 132

Печуро Евгения Эммануиловна (1913-2002) – ветеран Великой Отечественной войны, участница правозащитного движения в СССР, включая помощь политзаключенным и их семьям 318, 532

Пименов Револьт Иванович (1931-1990) – участник правозащитного движения в СССР 145, 153-157, 293

Пименова Виля – жена Р. И. Пименова 155, 157

Пиночет Аугусто (1915-2006) – чилийский государственный и военный деятель, пришел к власти в результате военного переворота 1973 г., президент Чили до 1990 г. 262

Пирожков Владимир Петрович (1924-2009) – заместитель председателя КГБ СССР в 1971-1991 гг. 165

Плевако Федор Никифорович (1842-1908) – адвокат 14

Плиев Исса Александрович (1903-1979) – советский военачальник 111, 114

Пельше Арвид Янович (1899-1983) – советский государственный и партийный деятель 138, 281

Петраков Николай Яковлевич (1937-2014) – экономист, народный депутат СССР 463

Плисецкая Майя Михайловна (19252015) – балерина 127

Плющ Леонид Иванович (1938-2015) – участник правозащитного движения в СССР 178, 209, 210, 222, 529

Плющев Юрий – сотрудник А. Д. Сахарова на «объекте» 67

Подгорный Николай Викторович (1903-1983) – советский государственный и партийный деятель 138, 159, 160, 163, 176, 206, 211

Подрабинек Александр Пинхосович (1953 г. р.) – врач, участник правозащитного движения в СССР, основатель Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях 166, 269, 285, 531

Подъяпольский Григорий Сергеевич (1926-1976) – поэт, геофизик, участник правозащитного движения в СССР 148, 191, 244, 246, 247, 305, 528, 529

Подъяпольская-Дымкина Анастасия Григорьевна – дочь Г. С. Подъяпольского и М. Г. Петренко-Подъяпольской 247, 305

Подъяпольская Мария Гавриловна – см. Петренко-Подъяпольская М. Г.

Покровский Михаил Николаевич (18681932) – советский историк-марксист 27

Полежаев Александр Иванович (1804-1838) – поэт, репрессирован по личному распоряжению императора 175

Полинг Лайнус (1901-1994) – американский химик, лауреат двух Нобелевских премий: по химии (1954) и премии мира (1962), а также Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1970) 315, 325, 385

Померанц Григорий Соломонович (1918-2013) – писатель, философ 148, 311

Померанчук Исаак Яковлевич (1913-1966) – физик 59

Пономарев Борис Николаевич (1905-1995) – советский партийный деятель, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС (1972-1986) 112, 281

Пономарев Лев Александрович (1941 г. р.) – российский политический и общественный деятель, правозащитник, один из основателей «Мемориала» 430, 455, 497

Попов Гавриил Харитонович (1936 г. р.) – народный депутат СССР, мэр Москвы в 1991-1992 гг. 450, 455, 463, 465, 481, 485, 530

Поповский Марк Александрович (1922-2004) – писатель 252

Примаков Евгений Максимович (1929-2015) – советский и российский государственный деятель 497

Припстейн Моррис (Morris Pripstein) (1935 г. р.) – американский физик, многолетний сотрудник национальной лаборатории Лоуренса в Беркли (Berkeley Lawrence Laboratory), основатель Комитета SOS (Sakharov, Orlov, Scharansky – ученые в защиту Сахарова, Орлова и Ща-ранского) 284, 529

Пропп Владимир Яковлевич (1895-1970) – известный ученый, филолог-фольклорист 84

Прохоров Александр Михайлович (1916-2002) – физик-экспериментатор, соавтор письма четырех академиков с осуждением А. Д. Сахарова (1983) 359, 361

Путин Владимир Владимирович (1952 г. р.) – Президент Российской Федерации в 20002008 гг. и с 2012 г. по настоящее время 501

Пушкин Александр Сергеевич (17991837) – поэт 7, 8, 20, 23, 26, 27, 71, 128, 129, 164, 175, 177, 186, 261, 275, 276, 279, 303, 316, 320, 338, 346, 409, 482

Пушкин Василий Львович (1766-1830) – поэт, дядя А. С. Пушкина 342

Пущин Иван Иванович (1788-1859) – друг Пушкина 27, 338, 409

Пяткус Викторас (1929-2012) – участник правозащитного движения в СССР 229, 267

Рабинович Матвей Самсонович (1919-1982) – физик, коллега Сахарова по аспирантуре в ФИАНе 37, 58, 324

Радемахер Ганс (1892-1969) – немецкий математик 23

Радзинский Эдвард Станиславович (1936 г. р.) – писатель 412

Разживина Зоя – врач-офтальмолог, подруга Е. Г. Боннэр по мединституту 208

Райковская Надежда Николаевна (18651950) – сестра И. Н. Сахарова, двоюродная бабушка А. Д. Сахарова 13

Ракобольская Ирина Вячеславовна (1919-2016) – физик, военный летчик (1942-1945) 28

Рапопорт Наталья Яковлевна – химик, специалист в области биоинженерии, писатель 496

Рапопорт Яков Львович (1898-1996) – ученый-медик, паталогоанатом, мемуарист, фигурант «дела врачей» (1953) 496

Растропович Мстислав Всеволодович (1927-2007) – виолончелист, дирижер, общественный деятель 175

Регель Вадим Робертович (1917-2010) – физик 330

Регельсон Лев Львович (1939 г. р.) – советский диссидент и публицист 224, 225

Резник Генри Маркович (1938 г. р.) – юрист, адвокат, правозащитник 501, 503

Рейган Рональд (1911-2004) – 40-й президент США (1981-1989) 89, 332, 333, 358, 387, 393, 394, 404, 418, 419, 423, 433, 438, 532

Решетовская Наталья Алексеевна (1919-2003) – первая жена А. И. Солженицына 204

Рекунков Александр Михайлович (1920-1996) – Генеральный прокурор СССР (1981-1988) 285, 299, 301-305, 326, 370

Ригерман Леонид – участник правозащитного движения в СССР 160

Рильке Райнер-Мария (1875-1926) – поэт 250

Рид Томас Майн (1818-1883) – английский писатель 20

Ритус Владимир Иванович (1927 г. р.) – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 321

Рогинский Арсений Борисович (1946-2017) – советский и российский историк и правозащитник, один из создателей общества «Мемориал» 317, 430

Родионов Игорь Николаевич (1936-2014) – генерал, командующий Закавказским военным округом, военный комендант г. Тбилиси (1988-1989), руководил спецоперацией по разгону демонстрации в Тбилиси 9 апреля 1989 г. 461, 462

Рожнов Владимир Евгеньевич (1918-1998) – психиатр, ведущий специалист по применеию гипноза в лечебных целях, заслуженный деятель науки РСФСР 373, 374

Рокар Мишель (1930-2016) – премьер-министр Франции в 1988-1991 гг. 437

Рокфеллер Дэвид (1915-2017) – американский миллиардер 91

Романов Юрий Александрович (1926-2010) – физик-ядерщик 43, 44, 57-59, 69, 81

Романюк Василий Емельянович (патриарх Владимир) (1925-1995) – украинский борец за свободу вероисповедания, был репрессирован 222

Ромм Михаил Ильич (1901-1971) – кинорежиссер 5, 270, 338

Рост Юрий Михайлович – фотограф, журналист, писатель, актер 171, 418

Рубан Петро Васильевич (1940-2011) – советский украинский диссидент 196

Рубин Виталий Аронович (1923-1981) – поэт, участник правозащитного движения в СССР, отказник 530

Рубинчик Елена – друг Александра Альтшулера 318

Руденко Микола Данилович (1920-2004) – украинский поэт, писатель, провозащитник 267-269

Руденко Роман Андреевич (1907-1981) – Генеральный прокурор СССР в 1953-1981 гг. 176, 184, 185, 206, 211, 265, 299, 300

Рузвельт Франклин Делано (1885-1945) – 32-й президент США (1932-1945) 139

Руппель Фридрих – участник борьбы советских немцев за право репатриации в Германию 178

Русаков Константин Викторович (1909-1993) – советский партийный и государственный деятель 281

Руст Матиас (Mathias Rust) – немецкий пилот-любитель, совершивший посадку на Красной площади в Москве 28 мая 1989 г. 427

Рыжков Николай Иванович (1929 г. р.) – председатель Совета Министров СССР в 1985-1991 гг. 392, 393, 439, 440, 448

Рытов Сергей Михайлович (1908-1996) – физик 36

Рябев Лев Дмитриевич (1933 г. р.) – один из руководителей атомной промышленности СССР и РФ 64

Рябов Яков Петрович (1928-2018) – советский партийный и государственный деятель 281

Рязанов Эльдар Александрович (19272015) – кинорежиссер 279

Сабуров Максим Захарович (1900-1977) – советский государственный и политический деятель 90

Сагдеев Роальд Зиннурович (1932 г. р.) – физик, народный депутат СССР 450, 455

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович (1826-1889) – писатель 14, 506

Самодуров Юрий Вадимович (1951 г. р.) – один из основателей «Мемориала», создатель (вместе с Е. Г. Боннэр) Музея и общественного центра имени А. Д. Сахарова, директор Центра в 1996-2008 гг. 430

Самойлов Давид Самуилович (1920-1990) – поэт 7, 174, 279

Санникова Елена Никитична (1959 г. р.) – участница правозащитного движения в СССР и в Российской Федерации 528

Санько Николай Францевич – физик 451

Сахаров Георгий (Юрий) Дмитриевич (1925-2002) – младший брат А. Д. Сахарова 7

Сахаров Дмитрий Андреевич (1957-2021) – сын А. Д. Сахарова и К. А. Вихиревой 35, 145, 172, 175

Сахаров Дмитрий Иванович (1889-1961) – отец А. Д. Сахарова, физик, автор учебников 15

Сахарова Екатерина Алексеевна – мать А. Д. Сахарова, см. Софиано Е. А. 13

Сахаров Иван Иванович (?-1943) – любимый дядя А. Д. Сахарова 20, 209

Сахаров Иван Николаевич (1860-1918) – дед А. Д. Сахарова, русский юрист, политический и общественный деятель 14, 15

Сахаров Иоанн Иосифович (Осипович) (1789-?) – прапрадед А. Д. Сахарова, протоиерей 15

Сахаров Николай Иванович (1837-1916) – прадед А. Д. Сахарова по отцу, священник 13

Сахарова (Верная) Любовь Андреевна (1949 г. р.) – дочь А. Д. Сахарова и К. А. Вихиревой 35, 57, 60, 68, 145, 280, 324

Сахарова Евгения Александровна (?-1974) (тетя Женя) 209

Сахарова-Либерман Марина Михайловна (1968 г. р.) – внучка А. Д. Сахарова, дочь Михаила Либермана и Татьяны Сахаровой 342

Сахарова Мария Ивановна (1938 г. р.) – двоюродная сестра А. Д. Сахарова 374

Сахарова Мария Петровна – бабушка А. Д. Сахарова, см. Домуховская М. П. Сахарова (Либерман) Татьяна Андреевна (1949 г. р.) – дочь А. Д. Сахарова и К. А. Вихиревой 35, 36, 37, 57, 60, 342

Сахарова (Якушкина) Татьяна Ивановна – см. Якушкина Т. И. 15, 16, 18

Светлов Митя – сын Н. Д. Светловой 204

Светлова Екатерина Фердинандовна (19192008) – мать Н. Д. Светловой-Солженицыной 205

Светлова (Солженицына) Наталья Дмитриевна (1939 г. р.) – жена и помощница А. И. Солженицына, российский общественный деятель, президент Фонда Солженицына 204-206

Свифт Джонатан (1667-1745) – английский писатель 20

Селюнин Василий Илларионович (1927-1994) – советский и российский публицист 495

Семенов Алексей Иванович (1956 г.р.) – сын Е. Г. Боннер и И. В. Семенова, участник правозащитного движения в СССР 172, 174, 190, 191, 218, 269, 270, 271, 272-274, 275-278, 307, 325-328, 333, 347, 386, 391, 394, 395, 399, 436

Семенова Александра Алексеевна (Саша – «наша голодовочка») (1983 г. р.) – внучка Е. Г. Боннэр, дочь Алексея Семенова и Елизаветы Алексеевой 334, 436

Семенова Екатерина Алексеевна (Катя) (1975 г. р.) – внучка Е. Г. Боннэр, дочь Алексея Семенова и Ольги Левшиной 275

Семичастный Владимир Ефимович (1924-2001) – Председатель КГБ СССР (1961-1967) 121

Серафим Саровский (Прохор Мошнин) (1754-1833) – один из самых почитаемых русских святых 56

Сербин Иван Дмитриевич (1910-1981) – советский государственный и партийный деятель 85

Серебров Феликс Аркадьевич (1930-2015) – поэт, участник правозащитного движения в СССР 530, 531

Серов Владимир Николаевич (1931 г.р.) – врач, академик 496

Серов Иван Александрович (1905-1990) Председатель КГБ СССР в 1954-1958 гг. 90

Сетон-Томпсон Эрнест (1860-1846) – американский писатель 20

Синявский Андрей Донатович (Абрам Терц) (1925-1997) – писатель, диссидент 129-131, 363

Скрябин Георгий Константинович (19171989) – Главный ученый секретарь Президиума АН СССР (1971-1988), соавтор письма с осуждением А. Д. Сахарова (1983) 282, 346, 282, 346, 359, 361, 368, 385

Скубур Екатерина – однокурсница А. Д. Сахарова 120

Славский Ефим Павлович (1898-1991) – руководитель советской атомной промышленности 105, 106, 130, 393

Слепак Владимир Семенович (1927-2015) – отказник, участник правозащитного и «отказнического» движений в СССР 168, 530

Смирнов-Костерин Алексей Олегович (1951 г. р.) – инженер, участник правозащитного движения в СССР и в Российской Федерации 223, 350, 359, 365, 367, 402, 426

Смирнова (Костерина) Елена Алексеевна – мать А. О. Смирнова-Костерина – см. Костерина Е. А.

Смирнова Любовь (Любаня) – жена А. О. Смирнова-Костерина

Смирнов Лев Николаевич (1911-1986) – Председатель Верховного Суда СССР в 1972-1984 гг. 211, 212

Смирнов Леонид Васильевич (1916-2001) – деятель советского военно-промышленного комплекса 94

Смирнов Юрий Николаевич (1937-2011) – физик, сотрудник А. Д. Сахарова на «объекте» 79, 103, 109, 116

Снегов Алексей Владимирович (18981989) – партийно-государственныцй деятель СССР, отвечал за реабилитацию жертв политических репрессий 72

Снежневский Андрей Владимирович (19041987) – советский психиатр, теоретик «карательной психиатрии» 173

Снежницкий – «капитан в форме МВД», начальник охраны квартиры А. Д. Сахарова в г. Горьком 335

Соболь Ричард – американский друг Е. Г. Боннэр 407

Собянин Александр Александрович (1943-1997) – сотрудник ОТФ ФИАН, сопредседатель Клуба избирателей Академии наук (КИАН) 451, 457

Соколов Сергей Леонидович (1911-2012) – маршал, министр обороны СССР в 19841987 гг. 392, 393, 427

Соколов С. И. – сотрудник КГБ СССР 197, 386, 389, 395, 396

Солженицын Александр Исаевич (19182008) – писатель, общественный деятель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1970) 52, 122, 123, 141, 184, 185, 203, 204-206, 210, 232, 266, 282, 364, 366, 431, 432, 532

Солженицына Наталья Дмитриевна – см. Светлова Н. Д.

Соломенцев Михаил Сергеевич (1913-2008) – член Политбюро ЦК КПСС 281

Софиано Алексей Семенович (1854-1929) – дед А. Д. Сахарова по материнской линии, генерал-лейтенант 13

Софиано Анна Алексеевна (1881-1929) – сестра матери А. Д. Сахарова

Софиано (урожд. Муханова) Зинаида Евграфовна (1870-1943) – бабушка А. Д. Сахарова со стороны матери 15

Софиано (Сахарова) Екатерина Алексеевна (1893-1963) – мать А. Д. Сахарова 13

Спарре Виктор (Victor Sparre) (1919-2008) – норвежский художник 233

Сперанская Мария Парфеньевна (1916-1977) – жена Л. В. Альтшулера 179

Сперанский Михаил Михайлович (1772-1839) – русский общественный и государственный деятель 340

Сталин Иосиф Виссарионович (1878-1953) – лидер СССР в течение четверти века 20, 21, 59, 63, 71, 77, 82, 89-91, 93, 96, 102, 103, 108, 122, 127, 128, 136, 139, 149, 167, 252, 254, 264, 271, 294, 338

Старовойтова Галина Васильевна (1946-1998) – российский политический, государственный и общественный деятель 439

Старчик Петр Петрович (1938 г. р.) – композитор, бард, диссидент 295

Стенхольм Улле – шведский журналист 177, 178, 181

Струве Никита Алексеевич (1931-2016) – французский русист, публицист 225

Стус Василь Семенович (1938-1985) – украинский поэт, диссидент, репрессирован, умер в лагере 213, 267, 311, 312, 351

Сулейменов Олжас Омарович (1936 г. р.) – казахский поэт, писатель, общественно-политический деятель 495

Суперфин Габриэль Гаврилович (1943 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР 197-200, 210 Суслов Михаил Андреевич (1902-1982) – советский партийный и государственный деятель 72, 112, 121, 138, 163, 184, 185, 269, 281, 299, 387

Сухарто Хаджи Мухаммед (1921-2008) – президент Индонезии 210

Сциборский Борис Дмитриевич – физик, сотрудник А. Д. Сахарова на «объекте» 69

Сциллард Лео (1898-1964) – американский физик 350, 435

Такибаев Жабага Сулейменович – физик, коллега А. Д. Сахарова по аспирантуре в ФИАНе 37

Таксар Александр (Шура) – коллега Сахарова по аспирантуре в ФИАНе 37, 245, 246

Тамм Евгений Игоревич (1926-2008) – физик, альпинист 59

Тамм Игорь Евгеньевич (1895-1971) – физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии по физике (1958), участник атомного проекта СССР 5, 16, 35-40, 43-47, 51, 58, 59, 64-66, 72-74, 78, 105, 117-121, 127, 145, 322

Тарковский Арсений Александрович – поэт 7

Твардовский Александр Трифонович (19101971) – поэт 122, 123 Твен Марк (1835-1910) – американский писатель 20

Твердохлебов Андрей Николаевич (1940-2011) – участник правозащитного движения в СССР 165, 191, 222, 228, 254, 255, 257, 260, 367, 529

Теверовская Кира Ефимовна – друг Александра Альтшулера 318

Тевосян Иван Федорович (1901-1958) – советский государственный и партийный деятель 73

Теллер Эдвард (Edward Teller) (1908-2003) – отец американской водородной бомбы 416, 418, 423, 433-436

Тельников Владимир – участник правозащитного движения в СССР 161

Тенцинг Норгей (1914-1986) – покоритель Эвереста 59 Теплиц Отто (1881-1940) – немецкий математик 23

Терель Иосиф – украинский диссидент, был репрессирован, провел 16 лет в заключении 269

Терновский Леонард Борисович (19332006) – врач, писатель, участник правозащитного движения в СССР, автор знаменитого определения правозащитной деятельности как «противления злу ненасилием» 135, 166, 310, 530, 531

Тимирязев Климент Аркадьевич (18431920) – русский естествоиспытатель 17

Тихий Алексей (Олекса) Иванович (1927-1984) – украинский правозащитник, один из основателей Украинской Хельсинкской группы, репрессирован, умер в тюрьме 213, 267-269

Тихонов Андрей Николаевич (1906-1993) – математик, соавтор письма четырех академиков с осуждением А. Д. Сахарова (1983) 79, 359, 361

Тихонов Владимир Александрович (1927-1994) – экономист, народный депутат СССР 463, 481, 485

Тихонов Николай Александрович (1905-1997) – председатель Совета Министров СССР в 1980-1985 гг. 307

Толпежников Вилен Федорович (1928-2008) – латвийский врач-рентгенолог, народный депутат СССР 465

Толстой Алексей Константинович (18171875) – поэт, писатель 7, 198, 341

Толстой Лев Николаевич (1828-1910) – писатель 14, 15, 20, 135

Трапезников Сергей Павлович (1912-1984) – историк 147, 148

Трифонов Евгений – журналист, обозреватель 445

Трумэн Гарри (1884-1972) – 33-й президент США (1945-1953) 41, 108

Трутнев Юрий Алексеевич (1927 г. р.) – физик-ядерщик, сотрудник РФЯЦ – ВНИИЭФ 79, 103

Тувим Юрий Ричардович – инженер, друг семьи Сахарова-Боннэр 223

Туполев Андрей Николаевич (1888-1972) – авиаконструктор 76, 93

Туманов Константин (Кот) – однокурсник А. Д. Сахарова 31

Турчин Валентин Федорович (1931-2010) – физик, участник правозащитного движения в СССР 145, 147, 148, 210, 222, 228, 230, 254, 255, 260

Турчина Татьяна – жена В. Ф. Турчина 148

Тэтчер Маргарет (1925-2013) – премьер-министр Великобритании в 1979-1990 гг. 406, 425, 433

Тютчев Федор Иванович (1803-1873) – поэт 7

Убожко Лев Григорьевич (1933-2003) – советский диссидент 178

Уилер Джон Арчибальд (John Archibald Wheeler) (1911-2008) – американский физик 134, 142, 144, 418, 425

Устинов Дмитрий Федорович (1908-1984) – советский военачальник и государственный деятель, министр обороны СССР (1976-1984) 73, 93, 94, 206, 281, 295

Уэллс Герберт (1895-1946) – английский писатель 20

Файнберг Виктор Исаакович (1931 г. р.) – филолог, участник правозащитного движения в СССР 141, 142, 166, 176

Файнберг Владимир Яковлевич (1926-2010) – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 321, 404, 405, 455, 496

Федоров Евгений Константинович (1910-1981) – геофизик 106 Федоров Юрий Павлович (1943 г. р.) – участник «Самолетного дела» (1970) 158, 159, 162, 288, 315, 335

Федорчук Виталий Васильевич (1918-2008) – председатель КГБ СССР (1982), министр внутренних дел СССР (19821986) 302, 337, 338

Фейгин Тамара (Томар) Самойловна – мать Ефрема Янкелевича 272, 273

Фейнберг Евгений Львович (1912-2005) – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 9, 37, 145, 201, 310, 321-324, 331, 381, 400, 423

Феоктистова Екатерина Алексеевна (1915-1987) – ученый-ядерщик 81

Фефелов Валерий Андреевич (1949-2008) – участник правозащитного движения в СССР, борец за права инвалидов, автор книги «В СССР инвалидов нет» (1986) 528

Фешбах Герман (1917-2000) – американский физик 186

Финкельштейн Эйтан – активный участник еврейского движения в СССР за право репатриации в Израиль 168

Флеров Георгий Николаевич (1913-1990) – физик 68

Фок Владимир Александрович (1898-1974) – физик 43

Фолкнер Уильям (1897-1962) – американский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1949) 316

Фомин Петр Фомич (1904-1976) – адмирал, испытатель ядерного оружия 107-110

Форд Джеральд (1913-2006) – 38-й президент США (1974-1977) 189, 260, 261

Фортов Владимир Евгеньевич (1946-2020) – физик, Президент Российской академии наук (2013-2016) 416

Фрадкин Ефим Самойлович (1924-1999) – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 43, 44, 321, 323, 324, 376, 378-381, 400, 455, 496

Франк Барни (Barney Frank) (1940 г. р.) – американский конгрессмен в 1981-2013 гг. 407

Франк-Каменецкий Давид Альбертович (1910-1970) – физик-теоретик, астрофизик, участник атомного проекта СССР 49, 51, 80, 386

Франк-Каменецкий Максим Давидович (1941 г. р.) – биофизик 386

Франко Франсиско (1892-1975) – каудильо Испании в 1939-1975 гг. 160, 447

Фреззотти Ренато (Professor Renato Frezzot-ti) – итальянский хирург-окулист 220, 228, 273, 285

Фрейденберг Ольга Михайловна (1890-1955) – филолог-классик, двоюродная сестра Б. Л. Пастернака 345

Френкель Яков Ильич (1894-1952) – физик 30

Фридман Александр Александрович (1888-1925) – физик, математик, основоположник современной физической космологии 430

Фришер Елена (Хелла) Густавовна (1906-1984) – чешская коммунистка с многолетним стажем сталинских лагерей, друг Александра Альтшулера 318

Фукс Клаус (1911-1988) – американский физик-ядерщик 42

Фучик Юлиус (1903-1943) – чехословацкий журналист, публицист 414

Хаар Дирк тер (Dirk ter Haar) (1919-2002) – английский и гололандский физик 318

Хайкин Семен Эммануилович (1901-1968) – физик 36

Хайло Владимир Петрович – баптист, советский диссидент 284

Харитон Юлий Борисович (1904-1996) – физик, научный руководитель ядерного центра «Арзамас-16» в 1945-1996 гг. 42, 43, 47, 48, 53, 57, 63, 64, 70, 74, 77, 79, 81, 82, 85, 87, 93, 95, 101, 104, 136, 138, 314, 433

Харкевич Нина Адриановна (1907-1999) – «русская флорентийка», врач, поэтесса, художница, друг Е. Г. Боннэр 227, 228

Хартл Джеймс – американский физик 426

Хаттер Адольф – американский кардиолог 496

Хаустов Виктор Александрович (1938 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР 129, 185, 197-200, 210

Хедрик Смит (1933 г. р.) – американский журналист, публицист, корреспондент «Нью Йорк Таймс» в Москве 171

Хейг Александр (1924-2010) – государственный секретарь США при президенте Р. Рейгане 328

Хиллари Эдмунд (1919-2008) – покоритель Эвереста 59

Хнох Лейб – участник «Самолетного дела» 292

Ходасевич Владислав Фелицианович (1886-1939) – поэт 410

Ходорович Сергей Дмитриевич (1940 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР, распорядитель Фонда Солженицына 366, 402, 532

Ходорович Татьяна Сергеевна (1921-2015) – участница правозащитного движения в СССР 186, 191, 212, 214, 293, 359, 529

Хокинг Стивен (1942-2018) – английский физик 418, 425, 426

Холл Гэс (Gus Hall) (1910-2000) – руководитель Коммунистической партии США 336

Холмогорова Елена Сергеевна – литератор, редактор 479

Хопкинс Марк (Mark Hopkins) – писатель 359

Хрущев Никита Сергеевич (1894-1971) – лидер СССР в 1958-1964 гг. 65, 72, 73, 80, 89-94, 96, 97, 99-104, 109-115, 120-123, 136, 139, 140, 149, 153, 194, 242, 422

Худенко Иван Никифорович (1918-1974) – советский экономист-реформатор, репрессирован, умер в лагере 446

Хусаинов Фейзулла (1941 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР, борец за права инвалидов 528

Цвигун Семен Кузьмич (1917-1982) – первый заместитель председателя КГБ СССР в 1967-1982 гг. 186, 306, 307

Цейтлин Аркадий Александрович – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 321, 400, 404, 405

Цинев Георгий Карпович (1907-1996) – заместитель председателя КГБ СССР (1982-1985) 177, 371

Циолковский Константин Эдуардович (1857-1935) – ученый, мыслитель 76

Цукерман Борис Исаакович (1927-2002) – физик, диссидент 529

Цукерман Вениамин Аронович (19131993) – физик, инженер-изобретатель, участник атомного проекта СССР 63, 81

Чайка Юрий Яковлевич – Генеральный прокурор РФ в 2006-2020 гг. 504

Чаковский Александр Борисович (1913-1994) – главный редактор «Литературной газеты» (1962-1988) 177, 178

Чалидзе Валерий Николаевич (1938-2018) – участник правозащитного движения в СССР 148, 150-155, 159, 161-164, 246, 293, 529

Чебриков Виктор Михайлович (1923-1999) – Председатель КГБ СССР в 19821988 гг. 184, 185, 223, 302, 359, 365, 369371, 384-386, 392, 393, 403, 413, 414, 461

Червонопиский Сергей Васильевич (1957 г. р.) – председатель Украинского союза ветеранов Афганистана, народный депутат СССР 470

Чернавский Дмитрий Сергеевич (1926-2016) – физик, сотрудник ОТФ ФИАН 321, 381, 382

Черненко Константин Устинович (1911-1985) – Генеральный секретарь ЦК КПСС в 1984-1985 гг. 194, 281, 299, 304, 369, 387

Черниченко Юрий Дмитриевич (1929-2010) – писатель, народный депутат СССР 481

Черномырдин Виктор Степанович – Председатель Правительства РФ в 19931998 гг. 243

Чернышевский Николай Гаврилович (18281889) – литературный критик, писатель 37

Черняев Анатолий Сергеевич (1921-2017) – помощник М. С. Горбачева в эпоху перестройки 89, 90, 385

Черчилль Уинстон (1874-1965) – английский политический деятель 139

Чудновские Давид Вольфович (1947 г. р.) и Григорий Вольфович (1952 г. р.) – математики, в течение пяти лет (1972-1977) добивались права выезда из СССР 269, 318

Чуковская Елена Цезаревна (1931-2015) – химик и литературовед 204

Чуковский Корней Иванович (1882-1969) – детский писатель, поэт, литературный критик, переводчик 20, 127, 204

Чуковская Лидия Корнеевна (1907-1996) – писательница, поэтесса, публицист, диссидент 204, 210, 286

Шабад Анатолий Ефимович (1939 г. р.) – сотрудник ОТФ ФИАНа, общественный и политический деятель 451, 455, 456, 488, 497

Шабан-Дельмас Жак (1915-2000) – французский политический деятель 299

Шанявский Альфонс Леонович (18371905) – русский меценат 17, 18

Шапиро Софья Матвеевна – физик, однокурсница А. Д. Сахарова 25

Шаповаленко Владислав Александрович – народный депутат СССР, российский государственный деятель 474

Шафаревич Игорь Ростиславович (1923-2017) – математик, участник правозащитного движения в СССР 529

Швейцер Альберт (1875-1965) – французский и немецкий философ, гуманист, музыкант, врач 98

Шеварднадзе Эдуард Амвросиевич (1928-2014) – член Политбюро ЦК КПСС в 1985-1990 гг. 327, 351, 385, 392, 393, 460, 462

Шекспир Уильям (1564-1616) – английский поэт, драматург 20

Шелепин Александр Николаевич (1964-1975) – член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС 184, 185, 206

Шелков Владимир Андреевич (1890-1980) – проповедник, основатель и многолетний руководитель движения «Адвентисты-реформаторы», репрессирован, умер в лагере 213, 284, 285

Шепилов Дмитрий Трофимович (1905-1995) – советский государственный и политический деятель 90, 193

Шиллер Фридрих (1759-1805) – немецкий поэт, философ, драматург 7

Шинберги Эмиль Израилевич и Неля Наумовна – друзья Е. Г. Боннэр 181, 307, 398

Ширак Жак (1932-2019) – президент Франции в 1995-2007 гг. 406, 425

Ширков Дмитрий Васильевич (1928-2016) – физик 59

Шиханович Юрий Александрович (1933-2011) – математик, друг Е. Г. Боннэр и А. Д. Сахарова, участник правозащитного движения в СССР 155, 162, 170, 171, 174, 175, 178, 180, 185, 309, 329, 347, 359, 364, 367, 368, 402, 479

Шкловский Иосиф Самуилович (1916-1985) – астроном, астрофизик 202

Шмелев Николай Петрович (1936-2014) – экономист, народный депутат СССР 455, 463

Шмидт Гельмут (1918-2015) – 5-й федеральный канцлер ФРГ (1974-1982) 327, 354

Шолохов Михаил Александрович (1905-1984) – писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1965) 129, 130

Шубин Семен Петрович (1908-1938) – физик 36

Шувалов Иван Иванович (1727-1797) – граф, сенатор 27

Шумилин Борис Тихонович (1922-2003) – заместитель министра внутренних дел СССР 286

Шумилишская Светлана – друг Александра Альтшулера 318

Шульц Мартин (1955 г. р.) – немецкий политик 433

Щаранский Леонид Борисович – брат А. Б. Щаранского 283

Щаранский Натан (Анатолий) Борисович (1948 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР, отказник 1970-1980-х гг., государственный деятель Израиля 6, 168, 266, 268, 280, 282-285, 288, 326, 331, 336, 351, 402, 529, 530

Щелкин Кирилл Иванович (1911-1968) – один из ведущих руководителей атомного проекта СССР 54

Щелоков Николай Анисимович (1910-1984) – министр внутренних дел СССР в 1966-1982 гг. 176, 185

Эйдельман Натан Яковлевич (1930-1989) – историк, писатель, пушкинист 390

Эйзенхауэр Дуайт Дэвид (1890-1969) – 34-й президент США (1953-1961) 91, 106

Эйнштейн Альберт (1879-1955) – физик 10, 126, 127, 324, 453, 498, 499

Энгельгардт Владимир Александрович (1894-1984) – советский биофизик 118, 120, 121

Этингер Регина (Инна) Моисеевна (19221980) – ленинградский друг Е. Г. Боннэр, а потом и А. Д. Сахарова 308

Юрьев Дмитрий Александрович (1961 г. р.) – физик, советский и российский общественный, политический деятель 456

Яглом Акива Моисеевич (1921-2007) – физик, однокурсник А. Д. Сахарова 29

Язов Дмитрий Тимофеевич (1924-2020) – министр обороны СССР в 1987-1991 гг., член ГКЧП (1991) 428

Якир Петр Ионович (1923-1982) – историк, участник правозащитного движения в СССР 528

Якобсон Анатолий Александрович (1935-1978) – историк, участник правозащитного движения в СССР 529

Яковлев Александр Николаевич (1923-2005) – один из главных идеологов перестройки 116, 439, 449, 459

Яковлев Николай Николаевич (1927-1996) – советский историк, публицист, автор клеветнических книг и статей в отношении А. Д. Сахарова, Е. Г. Боннэр, А. И. Солженицына и других диссидентов 359, 360, 362-365, 382, 473,

Якунин Глеб Павлович (1934-2014) – священник, участник правозащитного движения в СССР и в Российской Федерации 224, 225, 244, 293, 312

Якушкина Татьяна Ивановна (1883-1977) – тетя А. Д. Сахарова, сестра Д. И. Сахарова 15, 16, 18

Янкелевич Анна Ефремовна (Аня) (1975 г. р.) – внучка Е. Г. Боннэр, дочь Ефрема Янкелевича и Татьяны Янкелевич-Семеновой 273

Янкелевич Ефрем (Рем) Владимирович (1950-2009) – зять Е. Г. Боннэр, первый муж ее дочери Татьяны, участник правозащитного движения в СССР, представитель А. Д. Сахарова за рубежом в 1980-1989 гг. 170, 191, 213, 214, 218, 219, 222, 224, 228, 229, 232, 233, 244, 260, 271-274, 303, 333, 343, 347, 391, 394, 399, 404, 435, 436, 493, 495

Янкелевич Матвей Ефремович (Мотя) (1973 г. р.) – внук Е. Г. Боннэр, сын Ефрема Янкелевича и Татьяны Янкелевич-Семеновой, поэт, филолог, переводчик, издатель 191, 213-215, 218-222, 233, 273

Янкелевич (Семенова) Татьяна Ивановна (1950 г. р.) – дочь Е. Г. Боннэр и И. В. Семенова, участница правозащитного движения в СССР 155, 170, 172, 190, 209, 218, 219, 224, 231, 233, 244, 271-274, 303, 333, 343, 347, 373, 394, 435, 436

Ярузельский Войцех (1923-2014) – лидер Польши в 1981-1990 гг. 333

Ярым-Агаев Юрий Николаевич (1949 г. р.) – участник правозащитного движения в СССР 288, 530

Предметный указатель

АТФ – аденозинтрифосфорная кислота.

БН – быстрые нейтроны.

БРПЛ – баллистические ракеты на подводных лодках.

БРСД – баллистические ракеты средней дальности.

БЦБК – Байкальский целлюлозно-бумажный комбинат.

ВАСХНИЛ – Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина.

ВМГ – взрывомагнитные генераторы.

ГКО СССР – Государственный комитет обороны СССР.

ГКЧП – Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР – самопровозглашенный орган власти в СССР, существовавший с 18 по 21 августа 1991 г.

ГРУ – Главное разведывательное управление Генерального штаба.

ГУИТУ – Главное управление исправительно-трудовыми учреждениями (с 1960 г.).

ГУЛАГ – Главное управление лагерей и мест заключения (ГУЛаг) в 1930–1960 гг.

ДРСМД – Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, подписанный Михаилом Горбачевым и Рональдом Рейганом в Вашингтоне 8 декабря 1988 г.

ДТК – детская трудовая колония.

Инициативная группа защиты прав инвалидов – основана при МХГ в 1978 г., члены группы: Юрий Киселев, Валерий Фефелов, Файзулла Хусаинов и Елена Санникова. См. [24].

ИАЭ – Институт атомной энергии имени И. В. Курчатова.

Инициативная группа по защите прав человека в СССР – первая в СССР открыто действовавшая независимая гражданская ассоциация. Создана в мае 1969 г. в Москве по инициативе Петра Якира и Виктора Красина. Кроме них в группу вошли: москвичи Татьяна Вели-канова, Наталья Горбаневская, Сергей Ковалев, Александр Лавут, Анатолий Краснов-Левитин, Юрий Мальцев, Григорий Подъяпольский, Татьяна Ходорович и Анатолий Якобсон; ленинградец Владимир Борисов, харьковчанин Генрих Алтунян, киевлянин Леонид Плющ, активист крымско-татарского движения Мустафа Джемилев. Группа представляла собой авторский коллектив, готовивший тексты открытых обращений, адресованных по преимуществу в ООН и содержащих сведения о политических преследованиях в СССР. См. [24].

ИТЭР (ITER) – Международный экспериментальный термоядерный реактор.

КБ – конструкторское бюро либо конденсаторная батарея.

КГБ – Комитет государственной безопасности СССР.

КИАН – Клуб избирателей Академии наук.

Комитет озабоченных ученых (Committee of Concerned Scientists) – объединение американских ученых с задачей защиты репрессированных ученых в тоталитарных государствах.

Комитет прав человека в СССР – правозащитная ассоциация, созданная в Москве в ноябре 1970 г. «для изучения проблемы обеспечения и пропаганды прав человека в СССР», вторая после «Инициативной группы» независимая гражданская ассоциация в СССР. Основателями Комитета стали Валерий Чалидзе, А. Д. Сахаров и Андрей Твердохлебов. Позднее в него вошли И. Р. Шафаревич, Г. С. Подъяпольский, А. С. Есенин-Вольпин, Б. И. Цукерман, С. В. Каллистратова. Неофициальным печатным органом Комитета стал выпускаемый Чалидзе самиздатский журанал «Общественные проблемы». Комитет прав человека оказался первой диссидентской ассоциацией, получившей международный статус: он стал ассоциированным членом Международной лиги прав человека и Международного института прав человека. См. [24]. Е. Г. Боннэр в шутку называла Комитет ВЧК – «Вольпин, чай, кекс».

Комитет SOS – Комитет «Sakharov, Orlov, Scharansky», объединение американских ученых с задачей защиты репрессированных советских ученых. Председатель Моррис Припстейн (Morris Pripstein).

КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза.

ЛИПАН – Лаборатория измерительных приборов № 2 АН СССР, позже ИАЭ имени И. В. Курчатова.

МБР – межконтинентальная баллистическая ракета.

МВД – Министерство внутренних дел.

МГБ – Министерство государственной безопасности.

МГД – Межрегиональная депутатская группа (Межрегиональная группа народных депутатов) – демократическая фракция на Съездах народных депутатов, первая советская легальная парламентская оппозиция. Сформировалась на I Съезде народных депутатов вокруг демократических депутатов от Москвы: А. Д. Сахарова, Ю. Н. Афанасьева, Г. Х. Попова. Численность МГД по состоянию на 30 июля 1989 г. составляла 388 человек.

«Мемориал» – Международное историко-просветительское, правозащитное и благотворительное общество «Мемориал» (НКО), возникло как неформальная организация в 1987 г. Официально учреждено в январе 1989 г.

«Московская трибуна» – Политико-культурный общественный дискуссионный клуб «Московская трибуна», основан в 1988 г.

МСМ – Министерство среднего машиностроения, преемник ПГУ.

МТР – магнитный термоядерный реактор.

МХГ – Московская Хельсинкская группа – Московская группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений, создана 12 мая 1976 г. по предложению Ю. Ф. Орлова. Первый состав МХГ: Юрий Орлов (председатель), Людмила Алексеева, Михаил Бернштам, Елена Боннэр, Александр Гинзбург, Петр Григоренко, Александр Корчак, Мальва Ланда, Анатолий Марченко, Виталий Рубин, Анатолий (Натан) Щаранский. Вслед за этим Хельсинкские группы возникли на Украине и в ряде других республик СССР (см. [24]). Вскоре в МХГ вступили: Владимир Слепак, Юрий Мнюх, Наум Мейман, Татьяна Осипова, Иван Ковалев, Виктор Некипелов, Софья Каллистратова, Леонард Терновский, Юрий Ярым-Агаев, Феликс Серебров. Также при МХГ были образованы Инициативная группа защиты прав инвалидов и Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях. В результате арестов и вынужденной эмиграции к концу 1981 г. на свободе в СССР остались только три члена МХГ: Елена Боннэр, Софья Каллистратова и Наум Мейман, и под угрозой ареста Софьи Васильевны Каллистратовой, что в ее 75 лет было бы равносильно убийству, МХГ заявила о самороспуске. МХГ восстановлена в 1989 г., председатели МХГ: Лариса Богораз, Кронид Любарский, с 1996 по 2018 г. – Людмила Алексеева. С 2019 г. МХГ возглавляют три сопредседателя: Вячеслав Бахмин, Валерий Борщев и Дмитрий Макаров.

НАТО – Организация Североатлантического договора – военно-политический блок, объединяющий большинство стран Европы, Турцию, США и Канаду.

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел СССР

НКГБ – Народный комиссариат государственной безопасности СССР.

НЭП – новая экономическая политика.

ОВД – Организация Варшавского договора – военно-политический союз СССР и социалистических стран Восточной Европы.

ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление при СНК СССР.

ООПТ – особо охраняемая природная территория.

ОПГ – организованная преступная группа.

ОПС – организованное преступное сообщество.

ОСВ-1 – Договор об ограничении стратегических вооружений, подписанный Л. И. Брежневым и Ричардом Никсоном в Москве 26 мая 1972 г.

ОСВ-2 – Договор об ограничении стратегических наступательных вооружений, подписанный Л. И. Брежневым и Джимми Картером в Вене 18 июня 1979 г.

ОТФ ФИАН – Отделение теоретической физики Физического института имени П. Н. Лебедева Академии наук (АН СССР, потом РАН).

ПВО – противовоздушная оборона.

ПГУ (позже МСМ) – Первое главное управление ГКО СССР, ответственное за атомную проблему. п/з – политзаключенный.

ПКТ – помещение камерного типа.

Премия Чино дель Дука – международная литературная премия, учрежденная в 1969 г. Премия в 300 тысяч евро отмечает авторов, чьи произведения в литературной или научной форме способствуют утверждению гуманизма в современном мире. А. Д. Сахаров стал лауреатом премии в 1974 г., что позволило Е. Г. Боннэр создать фонд помощи детям политзаключенных.

ПРО – противоракетная оборона.

«Процесс четырех» – суд над Юрием Галансковым, Александром Гинзбургом, Алексеем Добровольским и Верой Лашковой, 8—12 января 1968 г., по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде.

Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях – образована при МХГ 5 января 1977 г., члены и консультанты Комиссии: Александр Подрабинек, Вячеслав Бахмин, Феликс Серебров, Ирина Каплун, Ирина Гривнина, Леонард Терновский, Петр Григоренко, Софья Каллистратова, психиатры Александр Волошанский и Анатолий Корягин.

РАН – Российская академия наук.

РВСН – ракетные войска стратегического назначения.

РГГУ – Российский государственный гуманитарный университет.

РГЧ ИН – разделяющиеся головные части индивидуального на-впедения.

РМД – ракеты малой дальности.

РСД – ракеты средней дальности.

РФЯЦ – ВНИИЭФ – Российский федеральный ядерный центр – Всероссийский научно-исследовательский институт экспериментальной физики.

СКР – Следственный комитет России.

СМЕРШ («Смерть шпионам») – Главное управление контрразведки во время Великой Отечественной войны.

СОИ – Стратегическая оборонная инициатива (космическая ПРО – «звездные войны» Рональда Рейгана).

ТЭ – тротиловый эквивалент.

ФАС (FAS) – Федерация американских ученых (Federation of American Scientists).

ФИАН – Физический институт имени П. Н. Лебедева АН СССР (потом РАН).

Фонд Солженицына – Русский общественный фонд помощи преследуемым и их семьям, основан зимой 1973/1974 гг. по договоренности Александра Солженицына и Александра Гинзбурга, ставшего первым распорядителем Фонда. Источником средств Фонда стали доходы Солженицына от издания в разных странах «Архипелага ГУЛАГ», а также добровольные пожертвования. После ареста А. Гинзбурга (3 февраля 1977 г.) функции распорядителя приняла на себя его жена Арина Жол-ковская-Гинзбург, а после ее отъезда за рубеж в феврале 1980 г. распорядителями Фонда стал Сергей Ходорович, арестованный в 1983 г. Затем Фонд возглавлял Андрей Кистяковский, но это длилось недолго по причине его тяжелой болезни, возможно не случайной. В результате репрессий, нажима и провокаций КГБ открытая деятельность Фонда была в 1983 г. прекращена. Однако помощь политзаключенным и их семьям продолжалась, о чем говорит факт возбуждения 5 мая 1986 г. по ст. 70 ч. 2 УК РСФСР дела № 106 о Русском общественном фонде помощи преследуемым и их семьям, в связи с чем следствие интересовалось деятельностью Евгении Печуро, Леонида Васильева, Нины Лисовской и Аси Лащивер. По делу № 106 перед высылкой из СССР был допрошен в Лефортовском СИЗО КГБ Юрий Орлов.

ФСБ – Федеральная служба безопасности России.

Хартия-77 – программный документ, ставший основанием для формирования группы политических диссидентов в Чехословакии, просуществовавшей с 1976 по 1992 г.

Хельсинкские соглашения – Заключительный Хельсинкский акт, подписанный главами 35 государств (включая Л. И. Брежнева) в столице Финляндии по результатам совещания 30 июля – 1 августа 1975 г. Совещание было созвано по предложению социалистических государств – участников Варшавского договора. Хельсинкские соглашения, среди прочего, закрепили незыблемость послевоенных границ в Европе, а также содержали так называемую «третью корзину» – международные обязательства по соблюдение фундаментальных прав человека. Идея Юрия Орлова как раз и состояла в том, чтобы сформировать общественное движение по содействию исполнения этих обязательств. Однако реализация этой идеи обернулась на практике суровыми репрессиями.

Литература

1. Сахаров, А. Д. Воспоминания // Сахаров, А. Д. Воспоминания: в 2 т. / А. Д. Сахаров; ред. – сост.: Елена Холмогорова, Юрий Шиханович. Т. 1. М.: Права человека, 1996.

2. Сахаров, А. Д. Горький, Москва, далее везде // Сахаров, А. Д. Воспоминания: в 2 т. / А. Д. Сахаров; ред. – сост.: Елена Холмогорова, Юрий Шиханович. Т. 2. М.: Права человека, 1996.

3. Сахаров, А. Д. Дневники: роман-документ: в 3 т. / А. Д. Сахаров, Е. Г. Боннэр. М.: Время, 2006.

4. Сахаpовский сбоpник / [сост.: А. Бабенышев, Р. Лерт и Е. Печуро]. Нью-Йоpк: Khronika press, 1981.

Репpинтное издание с приложением «Последние десять лет» и послесловием к изданию 1981 г. Александра Бабенышева: Сахаровский сборник / [сост. А. Бабенышев, Б. Альтшулер, Е. Печуро; послесл. А. Ба-бенышева]. [Репринт. воспроизведение изд., вышедшего в 1981 г. в США (Khronika press)]. М.: Книга, 1991.

5. Он между нами жил…: вспоминания о Сахарове / редколлегия: Л. В. Келдыш (председатель), Б. Л. Альтшулер, Б. М. Болотовский, И. М. Дремин, В. Я. Файнберг; Физический институт им. П. Н. Лебедева РАН. М.: Практика, 1996.

6. Андрей Дмитриевич: воспоминания о Сахарове / [ред. – сост. Т.И. Иванова]. М.: Terra: Книжное обозрение, 1991. (Книга содержит полный отчет о «Сахаровских чтениях» в г. Горьком 27–28 января 1990 г.; организаторы «Чтений» горьковские физики Борис Немцов, Яков Альбер и Юрий Беляев.)

7. Боннэр, Е. Г. Вольные заметки к родословной Андрея Сахарова / Елена Боннэр. М.: Права человека, 1996.

8. Горелик, Г. Е. Андрей Сахаров. Наука и свобода / Г. Е. Горелик. М.: Молодая гвардия, 2010. (Жизнь замечательных людей (ЖЗЛ)).

9. Парийская, Л. В. Корни и крылья: воспоминания, арссазы, шутки / Л. В. Парийская. М.: РИИС ФИАН, 2004.

10. История создания ядерного оружия в СССР. 1946–1953 годы (в документах): в 8 т. / редакционный совет: Р. И. Илькаев, В. А. Белугин, Е. В. Куличкова, А. Д. Пелипенко, Ю. А. Туманов, П. Ф. Шульженко, Ю. М. Якимов; Минатом России; РФЯЦ – ВНИИЭФ. Саров (Арзамас-16), 1999.

11. Экстремальные состояния Льва Альтшулера / ред. – сост.: В. Е. Фортов, Б. Л. Альтшулер. М.: Изд-во Физико-математической литературы, 2011.

12. Подурец, А. М. Саров: памятник истории, культуры, православия / А. М. Подурец. 3-е изд., доп. Саров: ИНФО; Саранск, 2006.

13. Академик А. Д. Сахаров. Научные труды: сборник / редакционная коллегия: Б. Л. Альтшулер, Л. В. Келдыш (председатель), Д. А. Киржниц, В. И. Ритус; Отделение теоретической физики ФИАН. М.: ЦентрКом, 1995. (В настоящее время подготовлено новое издание с современными комментариями специалистов: «Академик А. Д. Сахаров. Научные труды. К 100-летию со дня рождения» / Редакционная коллегия: Б. Л. Альтшулер, М. А. Васильев, Л. И. Гурвиц, И. М. Дремин, В. И. Ритус, В. Е. Фортов (председатель), А. Е. Шабад // ФИАН – Физматлит, Москва, 2021).

14. Юлий Борисович Харитон. Путь длиною в век / Адамский В. Б., Азарх З. М., Альтшулер Л. В. [и др.]. М.: Наука, 2005.

15. 30 лет «Размышлений…» Андрея Сахарова / ред. Юрий Шихано-вич. М.: Фонд Андрея Сахарова: Права человека, 1998.

16. 40 минут до Третьей мировой // Родина: сайт. URL: https://rg. ru/2017/09/19/rodina-stanislav-petrov.html (дата обращения: 01.04.2021).

17. Размыслович, К. 5 минут до полуночи. Случаи, когда мир едва избежал ядерного апокалипсиса. URL: https://kiri2ll.livejournal. com/1333562.html (дата обращения: 01.04.2021).

18. Добрынин, А. Ф. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986 гг.) / А. Ф. Добрынин. М.: Автор, 1996.

19. Андрей Сахаров, Елена Боннэр и друзья: «Жизнь была типична, трагична и прекрасна»: судьба Елены Боннэр, рассказанная ею, Андреем Сахаровым и друзьями / сост.: Б. Л. Альтшулер, Л. Б. Литинский. М.: АСТ, 2020.

20. Рост, Ю. М. Сахаров. «Кефир надо греть»: история любви, рассказанная Еленой Боннэр Юрию Росту / Юрий Рост. М.: Бослен, 2018.

21. Андрей Сахаров. Pro et Contra. 1973 год: документы, факты, события / сост. Галина Дозмарова. М.: ПИК, 1991.

22. А. Д. Сахаров. Этюды к научному портрету. Глазами коллег и друзей. Вольномыслие: сборник / сост. И. Д. Арутюнян, Н. Д. Морозова./ М.: Физическое общество СССР: Мир, 1991.

См. также спецвыпуск журнала «Природа», № 8 за 1990 г.

23. Сахаров, А. Д. Тревога и надежда / Андрей Сахаров; сост. Елена Боннэр. 2-е изд. М.: Интер-Версо,1991.

24. Алексеева, Л. История инакомыслия в СССР: Новейший период /Людмила Алексеева. 3-е изд., стереотип. М.: Московская Хельсинкская группа, 2012.

25. Заступница: Адвокат С. В. Каллистратова (1907–1989) / сост. Е. Э. Печуро. М.: Звенья, 1997.

26. Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи: в 3 т. М.: Историческая литература, 2016.

См. также: https://www.sovsekretno.ru/articles/leonid-brezhnev-amp-laquo-poluchil-zarplatu-provel-politbyuro-amp-raquo/.

27. Боннэр, Е. Г. До дневников / Елена Боннэр// Знамя. 2005. № 11. URL: http://magazines.russ.ru/znamia/2005/11/bo5.html (дата обращения: 01.04.2021).

28. Боннэр, Е. Г. Постскриптум: Книга о горьковской ссылке / Елена Боннэр; ред.: С. Еленина, В. Карауш. М.: СП «Интербук», 1990.

Боннэр, Е. Г. Постскриптум: Книга о горьковской ссылке // Сахаров, А. Д. Воспоминания: в 2 т. / А. Д. Сахаров; ред. – сост.: Елена Холмогорова, Юрий Шиханович. М.: Права человека, 1996. Т. 2.

Книга написана Е. Г. Боннэр весной 1986 г. во время пребывания в США, первая глава датирована 1 мая 1987 г., написана в г. Горьком, где АД и ЕГ провели месяц через пять месяцев после возвращения из ссылки в Москву в декабре 1986 г.

29. Вахнина, Л. История избрания Сахарова народным депутатом СССР и формирования Межрегиональной депутатской группы. URL: https://www.sakharov-center.ru/article/istoria-izbrania-saharova-narod-nymdeputatom-sssr-i-formirovania-mezregionalnoi-deputatskoi.

30. Рапопорт, Н. Я. То ли быль, то ли небыль: О времени и о себе / Н. Я, Рапопорт; ред. О. Кох-Коханенко. Ростов-на-Дону: Феникс, 2004.

Об авторе

АЛЬТШУЛЕР БОРИС ЛЬВОВИЧ – физик и правозащитник.

Родился 16 августа 1939 г. в Москве, где живет всю жизнь, за исключением школьных лет (1947–1956 гг.), проведенных в ядерном центре «Арзамас-16» (г. Саров), где вместе с А. Д. Сахаровым работал его отец. Сам Борис Альтшулер был близко знаком с Сахаровым более 20 лет: с 1968 по 1989 г.

В 1982–1987 гг. был вынужден работать дворником. А. Д. Сахаров после возвращения из ссылки настоял на его приеме на работу в Отделение теоретической физики Физического института имени П. Н. Лебедева Академии наук (ФИАН), где Б. А. работает и в настоящее время (2021 г.). Участвовал в составлении ряда книг о Сахарове, много написал о нем. Участник правозащитного движения в СССР и в Российской Федерации, член Московской Хельсинкской группы (с 1995 г.), председатель правления Региональной общественной организации «Право ребенка» (с 1998 г.).

В 2009 г. Федерацией еврейских общин России (ФЕОР) удостоен звания «Человек года – 5769 за многолетнюю правозащитную деятельность, гуманитарные акции в отношении детей».

2013 г. – Премия имени Андрея Сахарова Американского физического общества «За многолетнюю борьбу в защиту демократии в России и за деятельность по защите прав детей».

2019 г. – Премия «Родительское спасибо!» Всероссийской организации родителей детей-инвалидов (ВОРДИ).

Примечания

1

И. Н. Сахаров выступал и в политических процессах, привлекших общественное внимание; в том числе участвовал как защитник в Выборгском процессе 1907 г., на котором 167 членов I Государственной Думы, подписавших Выборгское воззвание, были осуждены на три месяца заключения. Это воззвание – обращение от 9 (22) июля 1906 г. «Народу от народных представителей» через два дня после роспуска I Государственной Думы Указом императора Николая II. За что же им дали по три месяца? За призыв в знак протеста против роспуска Госдумы к массовому гражданскому неповиновению властям – не платить налоги, отказываться от военной службы и т. п.

2

Здание Народного университета имени А. Л. Шанявского на Миусской площади в Москве. В 1913–1914 гг. слушателем университета был молодой Сергей Есенин. В 1939–1991 гг. здание занимала ВПШ (Высшая партийная школа), с 1991 г. по настоящее время – РГГУ (Российский государственный гуманитарный университет). В этом же здании с момента своего образования в 1934 г. располагался ФИАН (Физический институт имени П. Н. Лебедева), переселившийся на Ленинский проспект в 1951 г.

3

Анна Ахматова.

4

Авторы книг: «В тумане Лондона» – Стивен Грэхем, «Серебряные коньки» – Мэри Додж, «Ганс из долины игрушек» – Маргрет Уорнер Морлей.

5

Киров (Костриков) Сергей Миронович. «Ах огурчики да помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике» – фольклор 1930-х. Киров был убит 1 декабря 1934 г. – через 10 месяцев после XVII Съезда ВКП(б) («Съезда победителей» или «Съезда расстрелянных»), делегаты которого при тайном голосовании проявили недоверие Сталину и доверие Кирову. Большинство делегатов этого Съезда были уничтожены во время Большого Террора.

6

Климент Ефремович Ворошилов (1881–1969) – русский революционер, советский военный, государственный и партийный деятель, один из высших руководителей СССР, ВКП(б) и КПСС с 1925 по 1960 г., один из первых маршалов Советского Союза (1935).

7

Означало «Высшая мера», но об этом не сообщалось.

8

Евгений Иванович Забабахин (1917–1984) – позже один из ведущих участников атомного проекта СССР, работавший с Сахаровым в «Арзамасе-16» (г. Саров), в 1955 г. перешедший работать на Урал во второй атомный центр СССР «Челябинск-70» (г. Снежинск), которым впоследствии руководил много лет и которому присвоено его имя.

9

Вячеслав Михайлович Молотов (Скрябин) (1890–1986) – русский революционер, советский политический, государственный и партийный деятель, один из высших руководителей СССР, ВКП(б) и КПСС с 1921 по 1957 г.

10

«Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии» – главная работа В. И. Ленина по философии, написанная во второй половине 1908 г. Основной объект критики – философия Эрнста Маха.

11

Лаборатория измерительных приборов АН СССР (ЛИПАН), она же «Лаборатория № 2». 12 апреля 1943 г., выполняя решение Государственного комитета обороны – приступить к атомному проекту, Академия наук приняла секретное постановление о создании специальной лаборатории для Курчатова по исследованию атомного ядра; позже преобразована в Институт атомной энергии (ИАЭ) имени И. В. Курчатова, ныне Российский научный центр «Курчатовский институт», г. Москва. Игорь Васильевич Курчатов (1903–1960) был назначен научным руководителем всех работ по использованию атомной энергии в СССР в 1943 г.

12

«То академик, то герой, то мореплаватель, то плотник…» – А. С. Пушкин о Петре I («Стансы», 1826).

13

Журнал «Успехи физических наук».

14

Слова из шуточного обpащения Пушкина к маленькому сыну П. А. Вяземского: «Душа моя, Павел, / Деpжись моих пpавил…» (По пpосьбе pедакционной коллегии автоp снабдил статью пpимечаниями с pазъяснением некотоpых литеpатуpных отсылок, котоpые могут оказаться непонятными для неискушенного читателя.) – М. Левин.

15

«Базовые» люди всегда отмечали редкое сочетание в Сахарове таланта физика-теоретика с гениальностью инженера-конструктора. Программа действия для Данзаса свидетельствует, что конструктивные решения были свойственны Андрею задолго до «базы». – М. Левин.

16

Ирина Вячеславовна Ракобольская (1919–2016) – физик, заслуженный деятель науки РСФСР, в 1942 г. назначена начальником штаба 588-го (в дальнейшем – 46-го) гвардейского Таманского авиаполка ночных бомбардировщиков. С мая 1942 г. и до конца войны участвовала в боевых действиях на различных фронтах.

17

И. Е. Тамм (1895–1971) – лауреат Нобелевской премии по физике 1958 года, заведующий Отделом теоретической физики ФИАН в 1934–1971 гг.

18

Ныне Земляной Вал.

19

Л. И. Мандельштам (1879–1944) – русский и советский физик, один из основателей отечественной научной школы радиофизики, автор открытий во многих областях науки и техники: оптика, радиофизика, квантовая механика, теория нелинейных колебаний. Создал школу физиков (А. А. Андронов, А. А. Витт, Г. С. Горелик, Г. С. Ландсберг, М. А. Леонтович, С. М. Рытов, И. Е. Тамм, С. Э. Хайкин, С. П. Шубин и др.).

20

Журнал “Physical Review”.

21

25 ноября 1990 г. «Комсомольская правда» поведала миру (статья В. Умнова «Здесь живут молчаливые люди»), что «первая советская атомная бомба была создана в Арзамасе-16», и впервые было раскрыто местоположение «объекта», о котором пишет Андрей Дмитриевич, – г. Саров.

22

Этот первый приезд Сахарова на объект летом 1949 г. состоялся накануне испытания первой советской атомной бомбы 29 августа того же года.

23

Георгий Максимилианович Маленков (1901–1988) – один из лидеров СССР, Председатель Совета Министров СССР (1953–1955).

24

Ничего не меняется в нашем Отечестве: сегодня, как и 300 лет назад, бесконечно далекий от задачи выяснения Истины иезуитский принцип «Признание – царица доказательств», равно как и практика «выбивания» этих «признаний», – обычное дело в работе следователей Российской Федерации. По теме следствия см. также написанный в день смерти Сахарова, 14 декабря 1989 г., проект его выступления на II Съезде народных депутатов (глава 32).

25

Николай Яковлевич Марр (1864–1934) – филолог, востоковед, автор антинаучной «яфетической теории» языков, любимец Сталина. Теория Марра в конце 1920-х гг. получила официальную поддержку и до 1950 г. пропагандировалась как «подлинно марксистское» языкознание, а критики ее подвергались систематическим проработкам и даже репрессиям, что значительно затормозило развитие лингвистики в СССР.

26

В книге И. Н. Головина «И. В. Курчатов» (М., 1967, 1972, с. 81–82).

27

Первой водородной бомбы «Слойка» 12 августа 1953 г.

28

В состав группы входили: Г. М. Антропов, Ю. С. Клинцов, А. А. Лбов, П. П. Лебедев, Н. Г. Москвин, Ф. Насыров, А. И. Павловский, В. Н. Полынов, О. К. Сурский, В. П. Царев и др. – А. И. Павловский.

29

Много рисунков и шаржей А. Д. Сахарова хранится в Архиве Сахарова в Москве.

30

Незадолго до его кончины в 1987 г. Я. Б. Зельдович рассказал этот эпизод сотруднику ОТФ ФИАН И.М. Дремину, уточнив, что за месяц, отведенный руководством на получение этой важной для конструкции бомбы цифры, теоретики группы Зельдовича так и не смогли ее получить, а Сахаров непонятно как сам до нее догадался.

31

Лица, осужденные по политическим статьям на срок до пяти лет, подпадали под эту амнистию, но это была лишь незначительная часть политзаключенных.

32

Алексей Владимирович Снегов (1898–1989) – большевик с апреля 1917 г., более 15 лет провел в заключении в ГУЛАГе. В годы «хрущевской оттепели» активно занимался реабилитацией жертв сталинских репрессий. Выступал за глубокую десталинизацию в СССР. Предсказал попытку реванша сталинистов во главе с М. А. Сусловым.

33

В. А. Малышев (1902–1957) – один из плеяды «сталинских наркомов», наряду с И. Ф. Тевосяном, Б. Л. Ванниковым, Д. Ф. Устиновым, А. Н. Косыгиным, руководивших созданием индустрии СССР в конце 30-x – начале 50-х гг. XX в. (не путать с генералом госбезопасности Ф. Н. Малышевым – куратором группы И. Е. Тамма в ФИАНе, в 1949 г. предлагавшем Сахарову вступить в КПСС).

34

Обратился к Берии Роберт Орос ди Бартини (1897–1974), итальянский аристократ, коммунист, после фашистского переворота в Италии в 1923 г. эмигрировал в СССР, физик, авиаконструктор, арестован в 1938 г. Заключение отбывал вместе с А. Н. Туполевым в закрытом авиационном КБ тюремного типа «болшевская шарашка» (г. Королев), затем в ЦКБ-29, где он работал до 1947 г.

35

На Пленуме ЦК КПСС 25 января 1955 г.

36

«Челябинск-70» в г. Снежинске на Урале.

37

И. М. Гельфанд (1913–2009) – один из крупнейших математиков XX века.

38

Митрофан Иванович Неделин (1902–1960) – заместитель Министра обороны СССР по специальному вооружению и реактивной технике (1955–1959), Главнокомандующий РВСН СССР (1959–1960).

39

Иван Дмитриевич Сербин (1910–1981) – первый заместитель заведующего (1954–1958) и заведующий (1958–1981) Отделом оборонной промышленности ЦК КПСС.

40

Анатолий Черняев, «XX съезд. Вид с галерки», 26.02.2016.

41

Иван Александрович Серов (1905–1990) – один из руководителей НКВД – МВД СССР в 1941–1953 гг., первый председатель КГБ СССР в 1954–1958 гг., начальник ГРУ ГШ в 1958–1963 гг., генерал армии. После отставки в 1963 г. по воле Хрущева Серов писал воспоминания, оригиналы которых никто не видел (они являются собственностью семьи Серова). На основе копий из этих воспоминаний в 2016 г. в издательстве «Просвещение» вышла книга: Серов И. А. «Записки из чемодана: тайные дневники первого председателя КГБ, найденные через 25 лет после его смерти». Судя по представленным в книге материалам, не является случайным тот факт, что Серов поддержал Хрущева, решившегося разоблачать преступления Сталина.

42

Подавление советскими войсками Венгерского восстания (23 октября – 9 ноября 1956 г.).

43

Д. Ф. Устинов (1908–1984) – в 1957–1963 гг. заместитель Председателя Совета Министров СССР, председатель Комиссии Президиума Совета министров СССР по военно-промышленным вопросам (ВПК Совмина СССР), в 1976–1984 гг. Министр обороны СССР.

44

А. Гольцов, С. Озеров (Б. Альтшулер, П. Василевский). Распределение национального дохода СССР. Ленинград, 1971 (Мюнхен, Архив Самиздата, № 1411). См. также в статье «Эволюция взглядов Сахарова на глобальные угрозы советского Военно-промышленного комплекса: от “Размышлений о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе” (1968 г.) до книги “О стране и мире” (1975 г.)» (в книге [15]).

45

Михаил Алексеевич Лаврентьев (1900–1980) – математик, основатель Сибирского отделения АН СССР и Новосибирского Академгородка, вице-президент АН СССР (1957–1976).

46

Этот текст выступления Сахарова получен реконструкцией трех источников: (1) «Воспоминания», где АДС воспроизводит свое выступление через 18 лет по памяти; (2) стенограммы из Архива АН СССР, где целенаправленно опущены резкие места выступления АДС; (3) комментариев АДС, когда он прочитал эту стенограмму 8 июля 1988 г.: «В стенограмме моего выступления отсутствуют фразы, расшифровывающие, в чем состоят “позорные, тяжелые страницы в развитии советской науки”, а именно – о развале советской генетики и физическом уничтожении ученых».

47

Владимир Ефимович Семичастный (1924–2001) – председатель КГБ СССР (1961–1967).

48

Юрий Валентинович Ковальчук (род. 1951) – российский предприниматель, миллиардер.

49

Статью АДС «Наука будущего (прогноз перспектив развития науки)» (сборник «Будущее науки», М: ГКНТ, 1966, тираж 120 экз.) теперь можно прочитать в книге [13] (1995), с. 376.

50

Перевод Н. Холодковского.

51

Эту, по сути, детективную историю с ПРО и самиздатом детально, с документами, описал Г. Е. Горелик в статье «ПРО et contra. Противоракетная оборона и права человека», посвященной 50-летию «Размышлений» («Троицкий вариант», 22 мая 2018 г.).

52

Зорин С., Алексеев Н. (наст. имена Б. Альтшулер, П. Василевский). Время не ждет: Ленинградская программа. Ленинград, 1968 // Архив самиздата. Мюнхен. № 368.

53

Джон Арчибальд Уилер (John Archibald Wheeler, 1911–2008) – знаменитый американский физик-теоретик. Также участник Манхэттенского проекта.

54

Имеется ввиду книга «В подполье можно встретить только крыс» (Нью-Йорк, издательство «Детинец», 1981). У нас она – под названием «Воспоминания» – напечатана в журнале «Звезда» (1990, № 1–12).

55

В октябре 1987 г. комиссия советских психиатров, проведя по инициативе Главной военной прокуратуры СССР посмертную психиатрическую экспертизу П. Г. Григоренко, также подтвердила этот вывод.

56

В июне 1983 г. после публикации на Западе «Письма Сиднею Дреллу» А. П. Александров снова заявил о психическом нездоровье АДС.

57

Суд над Револьтом Пименовым и Борисом Вайлем, Калуга, октябрь 1970 г.

58

25 ноября 1970 г.

59

Б. Вайль получил в лагере еще один срок и вышел на свободу в сентябре 1965 г. В октябре 1977 г. он эмигрировал. В 1980 г. в Англии вышла его автобиографическая книга «Особо опасный» (у нас главы из нее напечатаны в журнале «Звезда», 1992, № 8–9).

60

Пояснение редакторов-составителей книги [1]: «Личное поручительство» – одна из предусмотренных Уголовно-процессуальным кодексом мер пресечения. В данном случае А. Д. Сахаров и Е. Г. Боннэр просили заменить для Ю. Шихановича меру пресечения «заключение под стражу» на меру пресечения «личное поручительство».

61

Виктор Платонович Некрасов (1911–1987) – писатель, диссидент.

62

Александр Иванович Полежаев (1804–1838) – поэт, репрессирован в 1826 г. по личному распоряжению Николая I, которому не понравилась студенческая поэма Полежаева «Сашка».

63

Л. В. Альтшулер и М. П. Сперанская были хорошо знакомы с Сахаровым по жизни на «объекте» в 1950–1960 гг.

64

Константин Константинович Арцеулов (1891–1980) – русский и советский летчик, планерист, художник-иллюстратор, в 1933 г. репрессирован, в 1956 г. реабилитирован.

65

Удивительно, что уже тогда половина писем, поступивших в «Известия», была за Сахарова и Солженицына, о чем, конечно, нигде не сообщалось. Здесь публикуются совершенно секретные документы Политбюро ЦК КПСС.

66

Этот Проект почему-то так и не стал Постановлением.

67

10 марта 2020 г. депутат Государственной Думы РФ В. В. Николаева-Терешкова выступила с законодательной инициативой «обнуления» президентских сроков действующего Президента РФ. «Все возвращается на круги своя. И нет ничего нового под солнцем» (Экклезиаст).

68

Вот она – сахаровская «презумпция порядочности» (по определению Татьяны Великановой), исключающая ругань и личные обвинения и потому открывающая возможность для размышлений и дискуссии. Поэтому слово Сахарова и было столь убедительным.

69

После войны по участку течения р. Эльбы проходила граница между восточной и западной частями Германии.

70

В конце 1976 г. Петр Рубан был арестован и по сфабрикованному КГБ делу приговорен к восьми годам заключения и пяти годам ссылки.

71

Константин Богатырев – филолог, поэт-переводчик, специалист в области немецкой литературы, в 1951 г., на третьем курсе института, был арестован, приговорен к смертной казни – с заменой на 25 лет заключения; в 1956 г. реабилитирован; был близко знаком с Генрихом Бёллем (о загадочной гибели, возможно, убийстве Константина Богатырева см. в главе 21).

72

Владимир Максимов, писатель, диссидент.

73

Суть заявления: «временная поездка возможна, но «я не хочу эмигрировать и не считаю это для себя допустимым».

74

Хартия-77 – программный документ, ставший основанием для формирования группы политических диссидентов в Чехословакии, просуществовавшей с 1976 по 1992 г.

75

Договор об ограничении стратегических вооружений, подписанный Л. И. Брежневым и Ричардом Никсоном в Москве 26 мая 1972 г.

76

Аасе Лионнес (Aase Lionaes) – председатель Норвежского Нобелевского комитета (1975).

77

Михаил Максимович Литвинов – фронтовик, инженер, журналист, сын наркома М. М. Литвинова и отец правозащитника Павла Литвинова.

78

Пояснение редакторов-составителей книги [1]: «В Италии книга “О стране и мире” в сентябре 1975 г. была напечатана несколькими “подвалами” в газете “Il journale nuovo”. Редакция газеты в подарок Андрею Дмитриевичу сброшюровала их в виде книги, о которой здесь речь».

79

30 июля – 1 августа 1975 г.

80

Полковник Давидович Ефим Аронович (1924–1976), 27 лет военной службы, 5 ранений, 15 орденов и медалей, вышел в отставку в 1969 г. по причине двух инфарктов.

81

Мария Гавриловна Петренко-Подъяпольская.

82

Подъяпольский Г. С. О времени и о себе. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1978. См. также сборник: «Золотому веку не бывать…»: Фрагменты автобиографии. Публицистика. Политические заявления. Стихи. Воспоминания современников о Григории Подъяпольском / сост.: М. Петренко-Подъяпольская, А. Подъяпольская-Дымкина. М.: О-во «Мемориал»; Звенья, 2003.

83

XXV Съезд КПСС, 24 февраля – 5 марта 1976 г.

84

Софья Игнатьевна Богатырева – советский и американский историк литературы, публикатор, мемуарист.

85

Марк Александрович Поповский (1922–2004) – писатель, диссидент, автор множества книг, включая названную книгу «Управляемая наука» (1978), а также такие шедевры русской историографической литературы XX в., как «Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга» (1979) и «Дело академика Вавилова» (1983).

86

Теперь повесть «Верный Руслан» не раз издана и в России.

87

Виктор Луи (Виталий Евгеньевич Луи, 1928–1992) – английский и советский журналист, тесно связанный с КГБ. Помимо журналистской деятельности, неоднократно выполнял по заданию КГБ многочисленные поручения в СССР и других странах мира.

88

Про Фонд Солженицына помощи политзаключенным и их семьям см. в предметном указателе.

89

Компьенское перемирие 22 июня 1940 г., заключенное между нацистской Германией и Францией и завершившее успешную кампанию немецких войск во Франции (май – июнь 1940 г.).

90

Мельников Д. Е., Черная Л. Б. Преступник номер 1 (Нацистский режим и его фюрер). М: АПН, 1983.

91

Полезно напомнить, что в то время не было ни электронной почты, ни скайпа, ни Zoom, и вообще не было интернета.

92

Фонд Солженицына – см. предметный указатель.

93

Вэй Цзин-Шэн считается «отцом демократического движения» в материковом Китае. Под давлением международной общественности освобожден 16 ноября 1997 г. после 18 лет заключения, ему было разрешено выехать в США для прохождения лечения.

94

Социалистическая республика Вьетнам.

95

О Софье Васильевне Каллистратовой см. книгу ее памяти «Заступница» [25].

96

Игры XXII Олимпиады, Москва, 19 июля – 3 августа 1980 г.

97

Эту информацию Георгию Николаевичу сообщил конфиденциально сосед по лестничной клетке, кажется, в звании генерала госбезопасности.

98

Жак Шабан-Дельмас (1915–2000) – представитель левого крыла голлизма, в 1980 г. председатель Национальной ассамблеи (нижняя палата парламента Франции).

99

Печатается по копии, переданной из Государственного архива РФ Архиву Сахарова в Москве.

100

«23 июля 1980 погибла в автомобильной катастрофе в Литве Ирина Моисеевна Каплун, один из видных участников правозащитного движения в СССР. Вместе с ней погибло еще три человека родственники И. Каплун» (Вести из СССР, № 13/14, 31 июля 1980). Среди погибших была шестилетняя племянница Ирины Каплун Оля – чудесная девочка, с которой моя жена Лариса Миллер занималась английским. Автомобильная катастрофа состояла в том, что на легковушку, которую вел отец Оли, неожиданно наехал тяжелый грузовик. Случайно или нет? – Опять страшный вопрос без ответа. – БА.

101

Семен Кузьмич Цвигун (1917–1982) – первый заместитель председателя КГБ СССР (1967–1982). Курировал второе (контрразведка), третье (военная контрразведка), пятое (борьба с идеологическими диверсиями) управления КГБ СССР. Покончил жизнь самоубийством 19 января 1982 г.

102

Этот миф очень живуч, но все-таки разговоры о намерении властей исключить АДС из АН СССР – не более чем легенда.

103

Директор ФИАНа академик Н. Г. Басов был в это время болен.

104

Об этом см. в главе 12.

105

Хелла (Елена Густавовна) Фришер (1906–1984) – чешская коммунистка с многолетним стажем сталинских лагерей; ее воспоминания опубликованы в сборнике «Доднесь тяготеет» (сост. С. С. Виленский. М.: Советский писатель, 1989).

106

В. В. Федорчук был Председателем КГБ СССР в течение полугода: с 26 мая по 17 декабря 1982 г.

107

Как уже говорилось, через девять дней после этой рекомендации Федорчука Генеральный секретарь Ю. В. Андропов отправил его в отставку с поста Председателя КГБ СССР. Названная рекомендация изолировать Боннэр в Горьком была реализована 2 мая 1984 г., примерно через три месяца после смерти Ю. В. Андропова.

108

«Дело студентов» 1944 г., обвиненных в подготовке покушения на Сталина. Всем им грозила высшая мера. Но при содействии Михаила Ромма родителям студентов удалось дойти до высшего руководства НКГБ СССР, дело забрал центральный аппарат, где выяснили, что окно квартиры на Арбате, в которой у Нины Ермаковой (в будущем жены В. Л. Гинзбурга) собиралась эта компания, выходит во двор, то есть стрелять из него по проезжающему по Арбату Сталину невозможно. Студентов осудили на относительно мягкие, по тем временам, сроки заключения.

109

Рефрен послания В. Л. Пушкина к нижегородцам в 1812 г.

110

См. докладную Председателя КГБ В. В. Федорчука в Политбюро на с. 337.

111

Пояснение редакторов-составителей книги [2]: Роальд Мухамедьяров был арестован в сентябре 1972 г. по ст. 70 УК РСФСР и направлен Московским городским судом на принудительное лечение в психиатрическую больницу общего типа; из больницы был выпущен в мае 1975 г. В самиздатском очерке Виктора Некипелова «Кому отворяем дверь (к одной не совсем обычной информации)» опубликован протокол допроса Р. Мухамедьярова от 30 ноября 1972 г., на котором он дал много ложных показаний о других («Хроника текущих событий», вып. 61, 16 марта 1981 г.).

112

Сергей Дмитриевич Ходорович – с ноября 1977 г. распорядитель Русского общественного фонда помощи политзаключенным СССР и их семьям (этот фонд был учрежден А. И. Солженицыным в 1974 г., его основа – гонорары от изданий «Архипелага ГУЛАГ»). В апреле 1983 г. был арестован и по ст. 190-1 УК РСФСР получил три года лишения свободы (максимальное наказание по ст. 190-1). В конце срока получил по ст. 188-3 УК РСФСР («Злостное неповиновение требованиям администрации исправительно-трудового учреждения»; статья введена в октябре 1983 г.) еще три года. В апреле 1987 г. был досрочно освобожден и эмигрировал, сейчас живет во Франции.

113

Вера Иосифовна Лашкова – в 1968 г. по ст. 70 УК РСФСР получила один год лишения свободы; ее осудили вместе с А. Гинзбургом, Ю. Галансковым и А. Добровольским – главным образом как машинистку, перепечатывавшую «Белую книгу». В мае 1983 г. суд лишил ее права на жилплощадь (за «непро-живание»), и ей пришлось уехать из Москвы. В феврале 1990 г. решение суда было отменено.

114

Мария Гавриловна Петренко-Подъяпольская (1922–2011) – правозащитник, друг А. Д. Сахарова и Е. Г. Боннэр.

115

Елена Алексеевна Костерина – дочь журналиста А. Е. Костерина (1896–1968), узника сталинских лагерей, правозащитника; сестра Нины Костериной, дневники которой печатались в «Новом мире».

116

«Новый мир», 1962, № 12.

117

Владимир Евгеньевич Рожнов – заведующий кафедрой психотерапии Центрального института усовершенствования врачей.

118

См. статью М. Д. Франк-Каменецкого в книге [19].

119

Документальный роман Яана Кросса об участнике войны с Наполеоном Тимотеусе фон Боке.

120

Печатается по газете «Российские вести» от 3 октября 1992 г.

121

Главврач горьковской больницы имени Семашко.

122

Когда удалось преодолеть сопротивление КГБ и ЕГ получила разрешение на первую поездку в Италию для лечения глаз.

123

Вероятно, это означает «Боннэр и Сахаров».

124

Петренко-Подъяпольскую.

125

Евтушенко.

126

Копелеву-Грабарь.

127

Речь идет о первоначальной недооценке Сахаровым масштаба чернобыльской катастрофы, поскольку он черпал информацию из советских СМИ.

128

Луевы гоpы недалече от коpчмы на литовской гpанице («Боpис Годунов»). – М. Л.

129

Печатается по газете «Сегодня» от 8 февраля 1994 г.

130

М. С. Горбачев имеет здесь в виду письмо А. Д. Сахарова от 22 октября 1986 г.

131

Освободив сначала политзаключенных, написавших требуемое заявление, власти затем, в течение 1987–1988 гг., освободили и тех, кто отказался его писать.

132

Стратегическая оборонная инициатива (СОИ) – программа космической ПРО («Звездные войны»), объявленная президентом США Рональдом Рейганом 23 марта 1983 г.

133

Пояснение редакторов-составителей книги [2]: 18 октября 1991 г. Верховный совет РСФСР принял «Закон о реабилитации жертв политических репрессий», согласно которому «все жертвы политических репрессий, подвергнутые таковым на территории РСФСР с 25 октября (7 ноября) 1917 г.» были реабилитированы.

134

Имеются ввиду указы Президиума Верховного Совета СССР «О порядке организации и проведения собраний, митингов, уличных шествий и демонстраций в СССР» и «Об обязанностях и правах внутренних войск Министерства внутренних дел СССР при охране общественного порядка», указы датированы 28 июля 1988 г., утверждены Верховным Советом СССР в октябре 1988 г.

135

Андреева Нина. Не могу поступаться принципами // Советская Россия. 1988. 13 марта.

136

Вадим Андреевич Медведев – в 1988–1990 гг. член Политбюро ЦК КПСС и председатель Идеологической комиссии ЦК КПСС, входил в близкое окружение М. С. Горбачева.

137

В связи с начавшейся избирательной кампанией на 1-й Съезд народных депутатов СССР, состоявшийся в мае – июне 1989 г.

138

См. об этих указах выше в конце раздела «Возвращение в Москву».

139

В данном случае имеется в виду самолет, совершающий регулярные челночные рейсы между Нью-Йорком и Бостоном (по-английски shuttle – «челнок»).

140

Николай Иванович Рыжков – Председатель Совета Министров СССР в 1985–1991 гг.

141

Иван Никифорович Худенко (1918–1974) – советский экономист, в 1960-е гг. попытался внедрить в советском сельском хозяйстве капиталистические методы ведения дел, добился 20-кратного повышения производительности труда, но окончил свои дни за решеткой как расхититель социалистической собственности.

142

В принятом через год (в октябре 1989 г.) российском Законе о выборах были отменены как выборы от общественных организаций, так и окружные собрания.

143

Институт космических исследований.

144

О «религиозности» Сахарова, Эйнштейна см. также в эпилоге.

145

Л. А. Пономарев работал в Институте теоретической и экспериментальной физики (ИТЭФ).

146

«Руководящая и направляющая» роль КПСС была отменена новой редакцией статьи 6 Конституции СССР, принятой в марте 1990 г. на III Съезде народных депутатов СССР. Однако партаппарат свои руководящие позиции сдавать не собирался, реальный конец власти КПСС наступил после подавления путча ГКЧП 19 августа 1991 г.

147

Об этих выступлениях Сахарова на 2-й сессии Верховного Совета см. ниже в пункте «Снова Сахаров – политик».

148

2 декабря 1987 г.

149

Сахаров не вошел в ту одну пятую депутатов Съезда, которая составила Верховный Совет СССР, но тем не менее активно выступал на сессиях Верховного Совета.

150

Эта статья была написана Еленой Георгиевной Боннэр к первой годовщине со дня смерти Андрея Дмитриевича Сахарова и была напечатана в «Литературной газете» 12 декабря 1990 г. Здесь Елена Георгиевна имеет ввиду первое издание «Воспоминаний» (издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1990).

Content

Альтшулер Борис Львович Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее

Борис Альтшулер Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее

Предисловие «Будущее не определено. Важно только то, что уже произошло»

Том 1 От водородной бомбы до Нобелевской премии мира

Раздел I. Начало: Семья, детство, учеба,патронный завод, чистая наука. 1921–1947

Глава 1. 1921–1937

Глава 2. 1938–1944

Глава 3. 1945–1947

Раздел II. Бомба и власть. 1948–1967

Глава 4. 1948–1950

Глава 5. 1950–1952

Глава 6. 1953 год

Глава 7. 1954–1955

Глава 8. 1955–1959

Глава 9. 1957–1963

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13. 1965–1967

Раздел III. Спасение человечества и права человека. 1968–1975

Глава 14. 1968 год

Глава 15. 1969–1970

Глава 16. 1971–1972

Глава 17. 1973 год (январь – сентябрь)

Глава 18. 1973 год (октябрь – декабрь)

Глава 19. 1974 год

Глава 20. 1975 год

Том 2 Правозащита и политика: непрошедшее прошлое

Предисловие к тому 2 Новая глобальная картина мира. Надежды перестройки и их крушение: уроки на настоящее и будущее

Раздел IV. Будни правозащиты, «закручивание гаек» и ссылка, Афганская война и безумство европейской ядерной гонки. 1976–1984

Глава 21. 1976 год

Глава 22. 1976–1978

Глава 23. 1978 год – 21 января 1980 года

Глава 24. Ссылка-1. 1980–1981

Глава 25. Ссылка-2. 1980–1983

Глава 26. Ссылка-3. 1983 год

Глава 27. Ссылка-4. 1984–1985

Раздел V. Перестройка. 1985–1988

Глава 28. Ссылка-5. 1985–1986

Глава 29. 1987–1988

Раздел VI. Сахаров – публичный политик: уроки на настоящее и будущее. 1989–1921

Глава 30. Январь – май 1989 года

Глава 31. I Съезд народных депутатов СССР (25 мая – 9 июня 1989 г.)

Глава 32. Июнь – декабрь 1989 года

Эпилог

Именной указатель

Предметный указатель

Литература

Об авторе

Примечания