Елена Владимировна Первушина

Любовь в Серебряном веке

Истории о музах и женах русских поэтов и писателей

Радости и переживания, испытания и трагедии…

Радости и переживания, испытания и трагедии…

Из логова змиева,

Из города Киева,

Я взял не жену, а колдунью.

А думал — забавницу,

Гадал — своенравницу,

Веселую птицу-певунью.

Покликаешь — морщится,

Обнимешь — топорщится,

А выйдет луна — затомится,

И смотрит, и стонет,

Как будто хоронит

Кого-то, — и хочет топиться…

Предисловие

Как любили в Серебряном веке?

«Официально» Серебряный век русской поэзии очень короткий и продолжался всего 30, максимум 40 лет — с 1890-х годов по 1920–1930-е. Почему именно в это время была создана такая яркая и необычная поэзия, и шире — такая своеобразная, ни на что не похожая культура?

Хочется написать, что этот период стал для русской истории особенно сложным, критичным, переломным. И это будет совершенно справедливо… ровно до тех пор, пока мы не задумаемся, какой именно период в русской истории можно назвать простым и бесконфликтным.

И все-таки конец XIX века многим русским запомнился как особенно тяжелое и беспокойное время. В 1881 году, за десять лет до «официального» начала Серебряного века, Россию потрясло убийство императора Александра II. Не просто цареубийство, убийство царя-реформатора, «красного» царя, как называли его консерваторы. Но вовсе не они бросили в императора бомбу. Это сделали радикалы, уже ставшие из стихийных бунтарей профессиональными революционерами и утверждавшие, что говорят от имени народа (не случайно они назвали свою организацию «Народная воля»).

В России царей убивали и раньше. Но речь прежде шла о «конфликтах внутри семьи», о том, чтобы захватить власть (убийство Екатериной своего мужа — Петра III), или удержаться у власти (убийство той же Екатериной Ивана Антоновича). Либо дворянская элита сажала на престол своего кандидата (снова переворот Екатерины и убийство гвардией ее сына Павла). Но с тех пор, как закончился решительный XVIII век и наступил гуманный XIX, нравы смягчились. Декабристы не знали, как поступить после победы с императором и его семьей. Члены Северного общества говорили на следствии, что начали восстание для того, чтобы… опередить Пестеля, который шел на Петербург с намерением казнить всю императорскую семью. Не понятно, сколько тут правды, а сколько — желания умалить свою вину, но сейчас это несущественно. И если восстание декабристов показывало, что доверие между императорской семьей и «служилым дворянством» нарушено, то «охота на царя», которую устроили народовольцы показала, что раскол существует уже внутри всего общества.

Какие же претензии имели народовольцы к «красному» монарху? Это ему объяснил уже первый из покушавшихся, Каракозов[1]. Легенда гласит, что сразу посла выстрела Александр подошел к схваченному Каракозову и спросил его: «Ты поляк?» — «Я русский! — ответил заговорщик, и добавил, объясняя причины своего поступка: — Ваше Величество, вы обидели крестьян!». Под «обидой» народовольцы подразумевали то, что крестьян освободили без земли. Дома, постройки, все движимое имущество крестьян признали их личной собственностью, но помещики сохраняли собственность на все принадлежавшие им земли, и за пользование надельной землей крестьяне должны были отбывать барщину или платить оброк и не имели права отказаться от нее в течение 49 лет, либо выкупать землю, либо, пользуясь своей личной свободой, уйти из крестьянской общины и искать работу в городе. Разумеется, работа только низкоквалифицированная, условия жизни в городах — ужасны, без всяких преувеличений, а механизмы социальной защиты находились еще только в зачаточном состоянии. Условия работы на заводах тяжелые, особенно для женщин и детей. Так что эта мысль, что «государство обидело крестьян», «царь обидел крестьян», вероятно, приходила в голову не одному Каракозову.

Можно объяснить это во многих словах, привести данные статистики, выдержки из воспоминаний и убедить читателей на основе фактов и логики. А можно написать стихи:

В соседнем доме окна желты.

По вечерам — по вечерам

Скрипят задумчивые болты,

Подходят люди к воротам.

И глухо заперты ворота,

А на стене — а на стене

Недвижный кто-то, черный кто-то

Людей считает в тишине.

Я слышу все с моей вершины:

Он медным голосом зовет

Согнуть измученные спины

Внизу собравшийся народ.

Они войдут и разбредутся,

Навалят на спины кули.

И в желтых окнах засмеются,

Что этих нищих провели[2].

Здесь нет ни цифр, ни фактов, только мутные петербургские сумерки, темные силуэты рабочих, идущих на ночную смену, резкий желтый электрический свет из окон фабричной конторы и ощущение тревоги и безнадежности, с которым жила Россия Серебряного века. Именно так работает поэзия, она не убеждает, не спорит, а разговаривает с читателями на уровне ощущений, на уровне эмоций. Если эти эмоции резонируют в вас, стихи вам нравятся, если нет — кажутся глупыми и бессмысленными. Как незнакомый язык может показаться просто набором звуков, а последовательность длинных и коротких гудков кажется бессмысленной тому, кто не знает азбуки Морзе. Поэзия (и шире — художественная литература) — это всегда совместное творчество автора и читателя.

Александр III стал наследником в 1865 году, когда от чахотки скончался его старший брат, по сути, он вступал на престол, как на Голгофу, «орошенный слезами, поникнув головой, посреди ужаса народного, посреди шипения кипящей злобы и крамолы». Эти слова сказал его ближайший друг и наставник Константин Петрович Победоносцев. Вероятно, как только вы прочли это имя, в вашей голове зазвучали строки, также написанные Александром Блоком:

В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла,

И не было ни дня, ни ночи

А только — тень огромных крыл;

Он дивным кругом очертил

Россию, заглянув ей в очи

Стеклянным взором колдуна;

Под умный говор сказки чудной

Уснуть красавице не трудно, —

И затуманилась она,

Заспав надежды, думы, страсти…

Но и под игом темных чар

Ланиты красил ей загар:

И у волшебника во власти

Она казалась полной сил,

Которые рукой железной

Зажаты в узел бесполезный…

Колдун одной рукой кадил,

И струйкой синей и кудрявой

Курился росный ладан… Но —

Он клал другой рукой костлявой

Живые души под сукно.

И снова переданные ощущения поэтом верны. Годы правления Александра III (1881–1894, т. е. перед самым началом Серебряного века) — это годы жесточайшей политической реакции, что вполне объяснимо и ожидаемо. Когда Александр II уезжал из Михайловского дворца перед очередным покушением, ставшим для него роковым, он сказал младшему брату Михаилу на прощение: «Я не скрываю от себя, что мы идем к конституции». Александр подразумевал конституционный проект, который готовил министр внутренних дел Михаил Тариэлович Лорис-Меликов. Александр III немедленно отправил Лорис-Меликова в отставку и пишет на его докладе: «Слава Богу, этот преступный и спешный шаг к Конституции не был сделан, и весь этот фантастический проект был отвергнут в Совете Министров весьма незначительным меньшинством». И через три года «совинокрылый» Победоносцев писал императору: «Ныне оно уже дискредитировано всюду, но всюду ложь эта въелась, и народы, уже не в силах он нее освободиться, идут навстречу судьбе своей… Как же безумны, как же ослеплены были те, quasi-государственные русские люди, которые задумали обновить будто бы Россию, и вывести правительство из смуты и крамолы, посредством учреждения какой-то палаты представителей!.. Как были легкомысленны те, которые были готовы уступить им и принять сочиненный рецепт. Кровь стынет в жилах у русского человека при одной мысли о том, что произошло бы от осуществления проекта графа Лорис-Меликова и друзей его… Болит моя душа, когда вижу и слышу, что люди, власть имущие, но, видно, не имущие русского разума и русского сердца, шепчутся еще о конституции. Пусть они иногда еще подозрительно на меня озираются, как на заведомого противника этой роковой фантазии. Я жив еще и не затворяю уст своих, но когда придется мне умирать, я умру с утешением, если умру с убеждением, что ваше величество стоите твердо на страже истины, и не опустите того знамени единой власти, в котором единственный залог правды для России. Вот где правда, а там — ложь, роковая ложь для судеб России».

Конституция должна была гарантировать гражданские свободы, в том числе и свободу печати, и естественно, Александр III не мог этого допустить. Уже в 1882 году при активном участии Победоносцева образовано совещание четырех министров, которое имело право наложить административный запрет на любой печатный орган. За следующие три года закрыли девять периодических изданий, и среди них знаменитые «Голос» и «Отечественные записки». Издан список запрещенных книг, подлежащих изъятию из народных библиотек. Политическая цензура прочно угнездилась в университетах.

В 1890 году писательница и педагог Мария Константиновна Цебрикова писала Александру III: «Законы моего отечества карают за свободное слово. Все, что есть честного в России, обречено видеть торжествующий произвол чиновничества, гонение на мысль, нравственное и физическое избиение молодых поколений, бесправие обираемого и засекаемого народа — и молчать. Свобода — существенная потребность общества, и рано ли, поздно ли, но неизбежно придет час, когда мера терпения переполнится и переросшие опеку граждане заговорят громким и смелым словом совершеннолетия — и власти придется уступить…».

Но одновременно это и годы экономического подъема. Александр III не собирался повторять ошибок не только своего отца, но и своего деда, он понимал, что экономически отсталая Россия станет легкой добычей для европейских стран. И в его царствование Россию ждал настоящий экономический бум. Когда он вступил на престол, в сберегательных кассах хранилось в общей сумме 10 000 000 рублей, а когда он умер, эта цифра возросла до 330 000 000 000. Европейскую часть России покрыла сеть железных дорог, началось строительство Транссибирской магистрали. По всей стране вырастали новые заводы, развивались угольные шахты Донбасса, нефтяные промыслы Баку.

Александр III проводил свои реформы для того, чтобы Россия стала конкурентоспособной с европейскими странами. При этом он ни явно, ни тайно не ставил своей целью повести страну по капиталистическому пути развития. Капитализм, власть капитала, означает «власть буржуа», а Александр вовсе не собирался делиться экономической властью, особенно с «третьим сословием»: он помнил о «Европейской весне»[3] и не желал ее повторения на родине.

Но по мере того, как росло благосостояние купцов, ремесленников и прочих членов «третьего сословия» Российской империи, росло и их желание оказывать влияние на внутриполитический курс страны, участвовать в ее управлении. Понимал ли Александр этот парадокс, понимал ли, что сам закладывает бомбу под то здание самодержавия, которое он всю жизнь старательно укреплял? Нам известно только, что решать эту проблему он оставил сыну. И эта проблема была далеко не единственной.

Слабую готовность государства справляться с трудностями показал голод в 1891–1893 годы, охвативший 16 губерний Европейской России и Тобольскую губернию в Сибири с общим населением 35 миллионов человек. «Эпидемия голода», хоть и в меньших масштабах, повторилась в 1901–1902 и 1905–1908 годах.

Условия труда на заводах и фабриках были жесткими. В начале XX века рабочий день официально мог составлять 12 часов. Малолетние (с 10–12 лет) работают с восьми утра до полудня, и с часу дня до пяти вечера. Официально выходной только один день — воскресенье, в субботу и перед праздниками сокращенный рабочий день до шести часов. Рабочие снимали «углы» в комнатах, на каждой кровати часто спали по очереди два взрослых человека, а иногда еще и несколько детей.

При Николае II Россия вновь вернулась к обсуждению конституционного проекта и создания парламента. Эта тема стала больной для Николая II. После того, как правительство «продавило» созыв Первой Государственной думы, император с горечью спрашивал, может ли он, как раньше, носить титул «самодержец» и со слезами на глазах обещал своей родне распустить Думу при первом же удобном случае[4]. Случай не заставил себя ждать. Первое заседание Государственной думы состоялось 27 апреля (10 мая) 1906 года в Таврическом дворце, она проработала всего 72 дня и была распущена. Вторая дума, еще более радикальная, чем первая, просуществовала немногим дольше — три с половиной месяца, и закрылась со скандалом — премьер-министр Столыпин обвинил 55 депутатов в заговоре против царской семьи. Последующие Думы смогли оценить границы своих полномочий, им удавалось дорабатывать полный срок. Столыпин оставался ярым сторонником парламентаризма, но ему раз за разом приходилось вступать в противоборство с Думой ради проведения реформ. Возможно, звездный час Думы наступил в феврале 1917 года, но он же оказался и ее лебединой песней. Нет нужды рассказывать о том, что за этими днями последовало время великих расколов, размежеваний, непримиримых противостояний, великих надежд и великих иллюзий. Все конфликты, заложенные в течение XIX века, а может быть, и раньше, предельно обострились. Но то, что наступило следом, не было долгожданным «дивным новым миром», это все тот же старый мир, со старыми проблемами и старой враждой, только принявший новое обличие.

Казалось бы, все изложенное выше имеет мало отношения к истории культуры. Но культура (в том числе) является реакцией общества и отдельных людей на происходящие катаклизмы. Когда-то, что случается, невозможно осмыслить и осознать «напрямую», она приходит на помощь. В 1890 году, в момент зарождения культуры Серебряного века, никаких «явных» катастроф в обществе еще не происходило. Стране еще только предстояло пережить Кровавое воскресенье, Первую русскую революцию, позор Цусимы, ужасы Первой мировой войны. Но в обществе подспудно, уже ощутимо, зрело напряжение, некая внутренняя дрожь, предчувствие беды.

Было ясно, что прежняя жизнь не может продолжаться, что она скоро должна закончиться, хотя непонятно, что наступит позже. И поэзия, музыка, живопись, театральное искусство, как натянутые струны, резонировали с этой дрожью.

Географические рамки Серебряного века тоже достаточно узки — в основном это «две столицы» — Москва и Петербург, немного Крым, немного — средняя полоса России. Большинство поэтов и поэтесс знали друг друга лично, причем достаточно близко, некоторые были знакомы по публикациям, по переписке, но всегда стремились встретиться, увидеться, сблизиться. И разумеется, они писали стихи друг другу, часто и много и, наверное, эти стихи лучше всего представляют их самих и их эпоху.

Возможно, самыми известными из них являются два стихотворения, которыми обменялись после личного знакомства Александр Блок и Анна Ахматова.

Впервые Блок — уже хорошо известный и всеми любимый поэт, и 22-летняя Анна Горенко, совсем недавно вышедшая замуж за Николая Гумилева и взявшая псевдоним «Ахматова», встретились 22 апреля 1911 года, когда Ахматова читала свои стихи в «Академии», заседавшей в помещении редакции «Аполлона» (Мойка, 24). Полвека спустя Ахматова записала в рабочей тетради: «Блок. <…> Первое знакомство (Ак<адемия> стиха), вероятно, апрель) 1911 г.».

В его квартиру на набережной Пряжки Анна Андреевна пришла в январе 1914 года, и на следующий день написала стихи:

Я пришла к поэту в гости.

Ровно полдень. Воскресенье.

Тихо в комнате просторной,

А за окнами мороз.

И малиновое солнце

Над лохматым сизым дымом…

Как хозяин молчаливый

Ясно смотрит на меня!

У него глаза такие,

Что запомнить каждый должен,

Мне же лучше, осторожной,

В них и вовсе не глядеть.

Но запомнится беседа,

Дымный полдень, воскресенье

В доме сером и высоком

У морских ворот Невы.

Блок, восхитившийся красотой поэтессы (но довольно прохладно отнесшийся к ее творчеству), написал в ответ такие строки:

«Красота страшна» — Вам скажут, —

Вы накинете лениво

Шаль испанскую на плечи,

Красный розан — в волосах.

«Красота проста» — Вам скажут, —

Пестрой шалью неумело

Вы укроете ребенка,

Красный розан — на полу.

Но, рассеянно внимая

Всем словам, кругом звучащим,

Вы задумаетесь грустно

И твердите про себя:

«Не страшна и не проста я;

Я не так страшна, чтоб просто

Убивать, не так проста я,

Чтоб не знать, как жизнь страшна».

Разумеется, это не единственный обмен посланиями в истории Серебряного века. В апреле 1918 года Зинаида Гиппиус писала Блоку:

Все это было, кажется в последний,

В последний вечер, в вешний час…

И плакала безумная в передней,

О чем-то умоляя нас.

Потом сидели мы под лампой блеклой,

Что золотила тонкий дым,

А поздние распахнутые стекла

Отсвечивали голубым.

Ты, выйдя, задержался у решетки,

Я говорил с тобою из окна.

И ветви юные чертились четко

На небе — зеленей вина.

Прямая улица была пустынна,

И ты ушел — в нее, туда…

Я не прощу. Душа твоя невинна.

Я не прощу ей — никогда.

И Блок ответил, правда, не конкретно на это стихотворение, а на сборник, с говорящим названием «Последние стихи», присланный ему в начале июня 1918 года:

Женщина, безумная гордячка!

Мне понятен каждый ваш намек,

Белая весенняя горячка

Всеми гневами звенящих строк!

Все слова — как ненависти жала,

Все слова — как колющая сталь!

Ядом напоенного кинжала

Лезвие целую, глядя в даль…

Но в дали я вижу — море, море,

Исполинский очерк новых стран,

Голос ваш не слышу в грозном хоре,

Где гудит и воет ураган!

Страшно, сладко, неизбежно, надо

Мне — бросаться в многопенный вал,

Вам — зеленоглазою наядой

Петь, плескаться у ирландских скал.

Высоко — над нами — над волнами, —

Как заря над черными скалами —

Веет знамя — Интернацьонал!

И в этих стихах, как в двух зеркалах, отразился не только их конфликт, но и трещина, которая внезапно пролегла через всю эпоху, и по сравнению с которой разногласия между символистами и акмеистами казались детской игрой в шарады.

Но, разумеется, были и более камерные диалоги. Поэты признавались друг другу в любви, флиртовали, ревновали, высказывали упреки, мирились.

В 1911 году Гумилев писал Ахматовой:

Из логова змиева,

Из города Киева,

Я взял не жену, а колдунью.

А думал — забавницу,

Гадал — своенравницу,

Веселую птицу-певунью.

Покликаешь — морщится,

Обнимешь — топорщится,

А выйдет луна — затомится,

И смотрит, и стонет,

Как будто хоронит

Кого-то, — и хочет топиться…

А Ахматова, в свою очередь, отвечала мужу, упрекая его без упреков за отъезд в Африку:

Он любил три вещи на свете:

За вечерней пенье, белых павлинов

И стертые карты Америки.

Не любил, когда плачут дети,

Не любил чая с малиной

И женской истерики

…А я была его женой.

Волошин и Мандельштам писали стихи Цветаевой, Цветаева — Мандельштаму, а еще — Блоку, Пастернаку, Волошину и Ахматовой. Ахматова — Цветаевой, Мандельштаму и Пастернаку. Пастернак — Ахматовой и Цветаевой. Ахматова и Цветаева — Маяковскому. Поэтесса Ирина Одоевцева — Гумилеву (сразу после отъезда из России в 1923 году, показывая, что смерть адресата не всегда прерывает переписку). Маяковский — Есенину (еще один пример посмертного диалога). Если написать все эти фамилии по кругу и соединить их линиями — стихами, то получится звезда — один из любимых символов символистов (простите за невольный оксюморон). Или более современный образ — сеть обмена информацией, Всемирная паутина, объединяющая поэтов, живших в одну эпоху и на одном пространстве. В строках, не вошедших в основной текст «Поэмы без героя», Ахматова пыталась описать подобный разговор, одновременно общий — всех со всеми, и личный, интимный — каждого с каждым:

«Уверяю, это не ново…

Вы дитя, синьор Казанова…»

«На Исакьевский ровно в шесть…»

«Как-нибудь побредем по мраку,

Мы отсюда еще в «Собаку»…[5]

«Вы отсюда куда?» —

«Бог весть!»

Почему же стихи оказались так важны на переломе эпох?

Проза очерчивает проблемы и конфликты, философия их очищает и осмысляет, поэзия помогает их пережить. Потому что только она может позволить себе обращаться к «голым» эмоциям.

Предыдущая эпоха — время «больших» реалистических романов Тургенева, Гончарова, Толстого, Достоевского. Теперь романисты уже не успевали за быстро меняющимся временем. Веку была необходима скорая помощь — стихи.

Любовь и смерть — вечные темы для поэзии. И даже в конце XIX века, в сравнительно мирное и «вегетарианское» время, еще до всех потрясений: революции 1905 года, Русско-японской и Первой мировой войны, смерть, грубая повседневная реальность, с которой человек мог столкнуться в любом возрасте, от которой не защищало ни высокое положение, ни деньги, ни проживание в столице бок о бок с лучшими, самыми передовыми учеными-медиками и медицинскими учреждениями.

Писать об этом тяжело, читать тоже, но, не помня об этой почти материальной черной теме, нависшей над каждой колыбелью, над каждым брачным ложем, мы не поймем экзальтации людей Серебряного века, их стремления к иной, лучшей жизни. В царство идей, где людей не преследуют искушения плоти, страх смерти. И не поймем их иступленной любви друг к другу, к близким по духу, к ближним — в самом буквальном и обыденном смысле этого слова.

Первая жена Вячеслава Иванова Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал умерла от скарлатины в возрасте 41 года, в 32 года — от тромбофлебита Варвара Дмитриевна Илловайская, первая жена Ивана Владимировича Цветаева, отца Марины Цветаевой. Ее единокровные брат и сестра — Надя и Сережа — скончались в двадцать два года и в двадцать лет, видимо, от туберкулеза. Цветаева писала в биографическом очерке «Дом у старого Пимена»: «Наде… бог послал тяжелую смерть. Не надо научных слов для такой вечной вещи, как смерть молодой красавицы. Как бы ни назывались сопутствующие ее болезни явления — муки были ужасные, и ни один врач ее от них не избавил. Умирала она тяжелее брата еще и потому, что хотела жить. Не о непостыдной безболезненной кончине живота молила, а о жизни — какой бы то ни было — только жить! Что может быть жестче такой Нади, из горячей постели горячей рукой тайком передающей монашке деньги, чтобы молилась о ее здравии по всем монастырям Москвы». Причем, их отец — историк Дмитрий Иванович Иловайский, автор детского учебника, многократно осмеянного во «Всемирной Истории Сатирикона» Татьяной Тэффи, Аркадием Аверченко, И.Л. Оршером и Осипом Дымовым, прожил почти 90 лет.

Владимир Константинович Маяковский, отец поэта, умер в 49 лет от заражения крови, после того как уколол палец иголкой, сшивая бумаги. С тех пор Маяковский терпеть не мог булавок и заколок, мыл фрукты по два раза кипяченой водой и смертельно боялся любой инфекции. Правда, дело происходило в провинциальном Кутаиси.

Но в столице после внутриутробной гибели ребенка от инфекции умерла Антонина, старшая сестра Елизаветы Дмитриевой, а на следующий день муж Антонины покончил с собой. Отец обеих девочек тоже скончался рано, от туберкулеза — завсегдатая петербургских трущоб и дворцов. Сама Елизавета в юности болела костным туберкулезом, отчего на всю жизнь осталась хромой и прожила всего 41 год. Из туберкулезного санатория Халила под Петербургом она писала Волошину: «Здесь только чахоточные, все они видят и знают близость смерти. Про нее здесь только и говорят. Никто не смеется. Говорят тихо и ночью все кашляют и стонут… Здесь не только ждут смерти, здесь еще и плачут о жизни, и она сюда приходит, принимая странные, едкие формы. И от невозможности восприятия ее плачут целые ночи, нужно долго гладить руки и говорить печальные слова о Радости, чтобы перестали. И то ненадолго. Но во мне самой наряду с тоской есть Радость, я могу слушать жизнь и мне не так трудно».

Только подумайте! В домах уже горело электрическое освещение, по улицам ходили трамваи, начали работать первые синематографы, а люди по-прежнему умирали от любой инфекции, от любой случайности, и спасти, уберечь их не было никакой возможности. Возможно, именно этим объясняется тот странный для нас феномен, что поэтессы Серебряного века раз за разом придумывали себе несуществующих детей и потом описывали их смерть. Может быть, никогда не существовавшая Вероника Елизаветы Дмитриевой — Черубины де Габриак — чью смерть она оплакивает в стихах — это дочь ее сестры, которой так и не суждено было родиться и прожить хотя бы короткую жизнь? А может быть, это воспоминание о выкидыше самой Дмитриевой?

Именно этим ясным и конкретным сознанием, что все смертны, причем «смертны внезапно», можно объяснить популярность в ту эпоху ménage à trois — «брака втроем». Видимо, речь о сексуальных экспериментах в таких браках шла редко, во всяком случае реже, чем утверждает молва. Чаще имела место обычная «последовательная моногамия» — мужчина и женщина любили друг друга, потом разлюбили, расстались, кто-то из них вступил в новые отношения, но дружба и привязанность друг к дугу остались. Новый партнер или партнерша не ревнуют к прошлому, напротив, «бывший» и «нынешний», или «бывшая» и «нынешняя» подружились или были друзьями раньше, у них общие интересы, общее дело, и они живут втроем. Делят на троих бытовые трудности, которые с каждым годом все возрастают. В 1917–1920 годах, когда привычная инфраструктура разрушается, Петербург и Москву посещают голод и эпидемии, такое «совместное домохозяйство» может стать залогом выживания. Втроем легче обогреться, легче прокормиться, объединив три пайка и скудные запасы, есть кому ухаживать за больными, пока кто-то другой работает, и так далее. И, конечно, уважение друг к другу, восхищение друг другом. Да и как было не восхищаться, как не уважать! Ведь все они, даже ставшие заклятыми врагами, когда-то были друзьями, все чертовски талантливы и образованы, чтобы оценить друг друга по достоинству. Конечно, были в их жизни и сказанные сгоряча несправедливые упреки, а иногда и справедливые, ссоры из-за пустяков, и иногда и не из-за пустяков, грязные сплетни, клевета, обвинения, но чем дальше, тем мрачнее становилась окружающая их действительность, они теряли друзей и любимых, и волей-неволей сплачивались, хотя бы только в воспоминаниях.

Дмитрий Мережковский сделал лейтмотивом романа «Воскресшие Боги. Леонардо да Винчи» строки, написанные когда-то Лоренцо Великолепным, банкиром и политиком из семьи Медичи, некоронованным королем Флоренции и прославленным меценатом:

Юность, юность, ты чудесна,

Хоть проходишь быстро путь.

Счастья хочешь — счастлив будь

Нынче, завтра — неизвестно.

Возможно, эти строки стали лейтмотивом и всего Серебряного века.

В нем было много театрального, много игры, и даже хулиганства, но одновременно много высокой драмы, «маленьких» и больших трагедий, и сознания того, что именно из трагедии и комедии, фарса, буффонады и состоит жизнь. Варьете «Бродячая собака», «мейерхольдовы арапчата» и танцы масок Анны Ахматовой[6], мистические пьесы Блока, пронизанные метелями и звездным сиянием[7], греческие, французские и итальянские трагедии Марины Цветаевой[8], доисторическая драма Гумилева[9] — все это попытки забыться, отвлечься «игрой в бисер». Или, наоборот, — единственный способ сохранить одновременно разум и любовь к жизни, когда эпоха на твоих глазах сходит с ума?

Все мы здесь в желаньи ласки

Славим Вакха и Любовь,

Славим песни, славим пляски!

Пусть бежит по жилам кровь,

Пусть живем мы в вечной сказке,

В этом нашей жизни суть.

Счастья хочешь — счастлив будь

Нынче, завтра — неизвестно[10].

«Жили в неистовом напряжении, в вечном возбуждении, в обостренности, в лихорадке. Жили разом в нескольких планах. В конце концов, были сложнейше запутаны в общую сеть любвей и ненавистей, личных и литературных», — писал позднее Владислав Ходасевич.

И еще об одной особенности Серебряного века нельзя забывать. В греческих мифах Музы не только дарят вдохновение поэтам, они и сами поют торжественные гимны, прославляя богов и героев. Недаром «Илиада» начинается со слов Гомера, обращенных к Музе и призывающих именно ее воспеть величайшего из героев Трои.

В Серебряном веке Музы часто сами творцы. Шутливое утверждение Ахматовой, что она «научила женщин говорить», пусть останется на ее совести. Конечно, «дар речи» подарила женщинам не она, и никто всерьез не собирался заставить их замолчать. Наоборот, Серебряный век — это тот период, когда женщины могли работать не только в доме, или на фабрике, не только посудомойкой, прачкой или швеей, они могли использовать для заработка свой интеллект и образование, полученное на Высших женских курсах, а потом и в женских институтах. Они работали учительницами, переводчицами, стенографистками, телефонистками, акушерками, а позже — врачами и инженерами. Они становились актрисами и не только в любительских и домашних театрах, художницами, концертирующими пианистками, певицами. Конечно, такие женщины существовали и раньше, но в ХХ веке они перестали быть диковинкой. А работа — чем-то таким, чем приличная женщина может заняться только в крайне стесненных обстоятельствах. Женщины обрели голос не только в частном, но и в публичном пространстве, они обрели не только моральную, но и политическую силу, к ним было невозможно не прислушиваться. Теперь талантливый поэт мог получить от дамы сердца не только ленточку или цветок, но и сонет, а нерадивый любовник мог быть осмеян и прилюдно припечатан едкими ямбами или изысканным анапестом. И это делало любовные отношения по-настоящему сложными и захватывающими.

Глава 1

В поисках вечной женственности

Бесплодные усилия любви

Августовским вечером 1898 года молодежь, живущая на подмосковной даче профессора Менделеева, в Боблове, решила устроить домашний спектакль. Как это водится, был избыток барышень, желавших играть, но недостаток мужчин. Поэтому решили пригласить хозяйского сына из соседнего Шахматова.

Семьи хорошо знали друг друга, но еще не собирались вместе, и молодежь впервые близко познакомилась. В начале июня 17-летний Саша Бекетов, как звали его в доме, приехал в имение Менделеева, чтобы представиться соседкам. Он произвел не слишком благоприятное впечатление на старшую дочь Менделеевых — 15-летнюю Любу. «Холодом овеяны светлые глаза с бледными ресницами, не оттененные слабо намеченными бровями», — позже напишет она в воспоминаниях. И не в мундире, значит, не гимназист, не студент, не лицеист, не кадет, не юнкер, не офицер. Так — ни то ни се, ни рыба ни мясо. Но участвовать в спектакле согласился, много говорил о театре и, очевидно, им увлекался.

Намерения у актеров из Боблово были весьма амбициозные, они выбрали для своей постановки не дешевый фарс, не легкий водевиль, а трагедию. И не просто трагедию, а Шекспира, и не просто Шекспира, а «Гамлета». Люба, конечно же, — Офелия, а Саша Бекетов — принц датский.

Формально, сцена между Гамлетом и Офелией, скорее о нелюбви, чем о любви, и уж точно о непонимании.

В первоисточнике шекспировской трагедии — «Саге о Гамлете» Саксона Грамматика принц Гамлет прикидывается сумасшедшим, чтобы обмануть бдительность убийцы отца и самому избежать смерти. Но сторонники короля готовы его разоблачить. Саксон Грамматик пишет: «Для разоблачения его хитрости, — говорили они, — ничего не может быть лучше, чем вывести ему навстречу в каком-либо укромном месте красивую женщину, которая воспламенит его сердце любовным желанием. Ибо естественная склонность к любви столь велика, что скрыть ее искусно невозможно; эта страсть слишком пылка, чтобы быть преодоленной хитростью. Поэтому, если тупость его притворна, он не упустит случай и тотчас уступит порыву страсти. И вот поручено было людям проводить юношу верхом на лошади в дальнюю часть леса и провести такого рода испытание».

И коварное испытание было устроено. Принца отвезли в лес, якобы на охоту, и «после этого они умышленно оставили его одного, чтобы он мог набраться большей храбрости для удовлетворения своей страсти. И вот он повстречался с женщиной, подосланной дядей и будто случайно оказавшейся на его пути в темном месте, и овладел бы ею, не подай ему безмолвно его молочный брат знака о ловушке… Встревоженный подозрением о засаде, он обхватил девушку и отнес подальше к непроходимому болоту, где было безопаснее. Насладившись любовью, он стал просить ее весьма настойчиво никому не говорить об этом; и просьба о молчании была с такой же страстностью обещана, как и испрошена. Ибо в детстве у обоих были одни и те же попечители, и эта общность воспитания соединила тесной дружбой Гамлета и девушку. Когда он вернулся домой и все стали его с насмешкой спрашивать, преуспел ли он в любви, он заявил, что так оно и было. Когда его опять спросили, где это случилось и что служило ему подушкой, ответил: конские копытца и петушьи гребешки служили ложем; ибо когда он шел на испытание, то, во избежанье лжи, собрал листочки растений, носящих такое название. Ответ его присутствующие встретили громким смехом, хотя шуткой он ущерба истине ничуть не причинил. Девушка, тоже спрошенная об этом, ответила, что ничего подобного он не содеял. Отрицанию ее поверили и притом тем легче, чем меньше, как было очевидно, провожатые об этом знали»[11].

Шекспир писал трагедию 400 лет спустя, его Гамлет не ловкач, обдуривший всех и свершивший то, что ему предписано: месть за отца самым остроумным и изощренным путем. Его Гамлет любит Офелию, но именно любовь помогает «не уступать порывам страсти» и повторять: «Я вас не люблю». И та же любовь не позволяет ему совершить того, чего втайне желают оба, но позволяет обмануть Офелию, заставив ее в отчаянии твердить:

Какой погиб великий человек,

Надежда царства, честь его, утеха!

Погиб, погиб! И мне судьба велела,

Мне, пламенной любви его предмету,

Мне видеть обезумевшим его —

Что был он и что стал, о Боже![12]

Она хотела спасти, исцелить безумного принца силой своей любви, не подозревая, что принц вовсе не безумен, а просто, говоря его словами, «из жалости… должен быть суровым».

Эта сцена предательства во имя любви, которое не спасло любимую, а в итоге свело с ума и погубило, и была той, что играли молодые люди в тот вечер в Баболово, когда впервые ощутили притяжение, нарастающее между ними.

«Мы были уже в костюмах Гамлета и Офелии, в гриме, — вспоминает Любовь Дмитриевна. — Я чувствовала себя смелее. Венок, сноп полевых цветов, распущенный напоказ всем плащ золотых волос, падающих ниже колен… Блок в черном берете, колете, со шпагой. Мы сидели за кулисами в полутайне, пока готовили сцену. Помост обрывался. Блок сидел на нем, как на скамье, у моих ног, потому что табурет мой стоял выше, на самом помосте. Мы говорили о чем-то более личном, чем всегда, а главное, жуткое — я не бежала, я смотрела в глаза, мы были вместе, мы были ближе, чем слова разговора».

Сквозь волшебный лес

В тот вечер после спектакля они вдвоем, все еще в костюмах, идут из сенного сарая, где была устроена сцена, к дому через Церковный лес. «Лес этот — сказочный, в то время еще не тронутый топором. Вековые ели клонят шатрами седые ветви: длинные седые бороды мхов свисают до земли. Непролазные чащи можжевельника, бересклета, волчьих ягод, папоротника, местами земля покрыта ковром опавшей хвои, местами — заросли крупных и темнолистых, как нигде, ландышей. „Тропинка вьется, вот-вот потеряется…“, „Нет конца лесным тропинкам…“», — рассказывала Любовь Дмитриевна.

Волшебный лес — старый герой рыцарских романов и русских сказок, да и вообще сказок всех времен и народов. Этот образ обладает неодолимой притягательной мощью, которой охотно покоряется наше воображение. Он, безусловно, восходит к образу леса — потустороннего царства, царства мертвых, куда шаман уводит юношей, где он их убивает и откуда они возвращаются возрожденными в новом качестве — уже мужчинами, полноправными членами своего племени, которые могут брать себе жен. Отсюда все легенды о путешествии одинокого рыцаря через лес, о его встрече и единоборстве с чудовищем и внезапно обретенной невесте — заколдованной царевне. Ну и, наконец, лес ночью — это темное и таинственное место, с незнакомыми запахами и звуками, вызывающее даже в цивилизованных людях, своеобразное возбуждение, «нестрашный страх», чувство, что сейчас можно и даже нужно переступить границу.

Впрочем, разумеется, Блоку и Любови Дмитриевне не пришлось пересекать глухую лесную чащу, чтобы попасть домой. И все же, несомненно, это волшебное путешествие.

«От „театра“ — сенного сарая — до дома, вниз под горку сквозь совсем молодой березничек, еле в рост человека. Августовская ночь черна в Московской губернии и „звезды были крупными необычно“. Как-то так вышло, что еще в костюмах (переодевались дома) мы ушли с Блоком вдвоем в кутерьме после спектакля и очутились вдвоем Офелией и Гамлетом в этой звездной ночи. Мы были еще в мире того разговора и было не страшно, когда прямо перед нами в широком небосводе медленно прочертил путь большой, сияющий голубизной метеор. „И вдруг звезда полночная упала“… Даже руки наши не встретились и смотрели мы прямо перед собой. И было нам шестнадцать и семнадцать лет».

На следующий день Блок пришлет Любе стихи: Воспоминания о «Гамлете» 1 августа в Боблове. Шахматово, 2 августа. Посв. Л.Д.М. с эпиграфом: Тоску и грусть, страданье, самый ад — Все в красоту она преобразила. Офелия.

Я шел во тьме к заботам и веселью

Вверху сверкал незримый мир духÓв.

За думой вслед лилися трель за трелью

Напевы звонкие пернатых соловьев.

«Зачем дитя Ты?» — мысли повторяли.

«Зачем дитя»? — мне вторил соловей,

Когда в безмолвном, мрачном, темном зале

Предстала тень Офелии моей.

И, бедный Гамлет, я был очарован,

Я ждал желанный, сладостный ответ…

Ответ немел, и я в душе взволнован,

Спросил: «Офелия, честна ты или нет!?!?»

И вдруг звезда полночная упала,

И ум опять ужалила змея…

Я шел во тьме, и эхо повторяло:

«Зачем дитя Ты, дивная моя?!!?»

Казалось бы, после такого вечера, после таких стихов — что тут еще раздумывать? Они поженились на следующий день в маленькой темной деревенской церкви, на полпути между их усадьбами, жили долго и счастливо и умерли в один день в весьма преклонном возрасте, окруженные безутешными детьми, внуками и правнуками. Их похоронили в одной могиле, чтобы, восстав в день Страшного суда, они могли сразу кинуться друг другу в объятия. Когда бы так!

Ее корни

Боблово Менделеев приобрел в 1865 году, вскладчину, с профессором и директором Санкт-Петербургского Технологического института Николаем Павловичем Ильиным. При разделе Ильину достался парк и два флигеля, к которым он пристроил каменный дом, Менделеевым — старый особняк и фруктовый сад.

Дмитрию Ивановичу был в этот момент 31 год (сын директора Тобольской гимназии, перебравшийся из Сибири в Петербург и сделавший научную карьеру). В этой семье уважали сильных, независимых женщин. Мать Менделеева — Мария Дмитриевна, когда-то самостоятельно прошла курс гимназии по учебникам своего брата, потом, после того, как муж заболел, кормила семью, управляя небольшим стекольным заводом. Она родила 14 детей, но многие умерли во младенчестве. После смерти мужа ради образования сына перевезла младших детей из Сибири в столицу.

Мать Любови Дмитриевны — вторая жена Менделеева — Анна Ивановна Попова. Первый раз он женился в 28 лет на Феозве[13] Никитичне Лещевой, которая была на восемь лет старше мужа. В семье родились дети: сын Владимир и дочь Ольга, для них и купили усадьбу в Боблово. Но в 1876 году 42-летний Дмитрий знакомится и страстно влюбляется в 17-летнюю Анну Ивановну Попову, знакомую его сестры.

Позже Дмитрий Иванович вспоминал: «Когда я впервые увидел ее, это было весной 1877-го года. К нам приехала погостить сестра Катенька вместе с детьми. В тот день я работал и поначалу не замечал шума в гостиной. Кто-то играл на рояле Бетховена… Играла 17-летняя подружка сестры — Аня Попова — русые косы до пят, румянец на щеках. Она была так непохожа на всех девушек, которых я встречал раньше. Приехала поступать в Академию художеств. За ужином мне стало так хорошо, так тепло рядом с ней, но нужно было готовиться к лекции, и я вновь остался один на один со своими рукописями и книгами».

Он хочет развестись, развод затягивается, Дмитрий Иванович в отчаянии, он задумывается о самоубийстве. В это трудное время ему сильно помог друг — профессор Андрей Николаевич Бекетов — тому удалось уговорить жену Менделеева на развод. 1 марта 1869 года сыграли новую свадьбу. В браке один за другим родилось четверо детей: Любовь (1881), Иван (1883) и в 1886 году — близнецы Мария и Василий. Люба родилась почти сразу же после того, как был оформлен развод и Дмитрий Иванович с Анной обвенчались, формально ее не могли признать законнорожденной. Поэтому «благодаря блестящему положению в обществе моего отца», как пишет сама Любовь Дмитриевна, дату ее рождения сдвинули в метрике на полгода вперед, с декабря — на июнь.

Анна Ивановна училась живописи в Риме, где и сделал ей предложение Менделеев, позже путешествовала вместе с ним по Италии, Франции, Испании, в Биарице, на берегу океана, где «во время прилива волны достигали нашего балкона». Она так и не стала известной художницей, но домашний театр стал ее любимым детищем, она была в нем не только декоратором, костюмером, гримером, но и режиссером, отдавала этой затее много сил. Может быть, потому, что семейная жизнь — увы! — не ладилась.

Д.И. Менделеев

А.И. Попова

Анна давно ревновала Дмитрия Ивановича к первой жене, к ее детям. Именно по ее настоятельной просьбе Менделеев в начале 1880-х годов построил в Боблово новый дом по собственному проекту — ей казалось, что в старом доме слишком многое напоминает о его прежней хозяйке. А Дмитрий Иванович писал о первой жене: «Она любила меня всю жизнь и жертвовала собой всегда. Все как я хочу, все для меня. Я чувствовал себя виноватым. Но что делать? Я никогда не разделял ее чувств и долгие годы искал счастья в занятиях наукой. Если б не Феозва — я б не сделал открытий, принесших мне признание всего ученого мира». Дочь Ольга так и не смогла простить отца, Володя — первый и любимый сын, стал морским офицером и редко бывал у Менделеевых. Он умер в 33 года, это случилось в конце 1898 года, и Дмитрий Иванович чувствовал себя все более и более одиноким.

А впрочем, знавшие его близко люди вспоминали, что «Дмитрий Иванович так любил своих детей, что всякую небольшую услугу или заботу о них ставил очень высоко».

Анна Ивановна любила Боблово так, как может любить его только художник. В мемуарах она пишет: «В Бобловской местности есть что-то цельное, законченное, как в произведении талантливого художника; ничего не хотелось бы изменить, прибавить, убавить или переставить. Местность гористая — три больших горы: Бобловская, Спасская и Дорошевская. Между ними в долине извивается река Лотосня с лугами и лесами. Плавная линия этих холмов с рекой, с широким горизонтом, дает какое-то былинное настроение. Усадьба наша стояла наверху Бобловской горы в парке. К ней подъезжали с одной стороны по вязовой аллее, а с другой — по березовой. Перед домом был цветник и фруктовый сад. Особенно хороша была сиреневая аллея с ронкилями, ирисами, нарциссами и красными и розовыми пионами… Я любила ходить по Бобловским окрестностям, и какие разнообразные были эти прогулки: то старый, старый лес Манулиха, то молодой Горшков, то поля, луга, река и мельница, за которой мы купались в Лотосне. Лотосня неширокая река, но довольно глубокая, местами красиво поросшая водяными лилиями, кувшинками и незабудками. Дорога к реке шла березовой рощей, которой так любовался Архип Иванович Куинджи, когда был у нас в Боблове. И все-таки я не сразу узнала все уголки нашей местности. Только в последние годы, уже после кончины Дмитрия Ивановича, я сделала случайно археологическую находку. Верстах в семи от нас находилось Шахматово, именье А.Н. Бекетова, где он с женой, дочерьми и внуком Александром Блоком проводил лето. Мы друг у друга бывали. Дорога шла березовой рощей, через реку, мимо мельницы, церкви и деревни Тараканово. По ту сторону реки стояла другая церковь, окруженная рощей, мимо которой я столько раз ходила».

Находкой оказалась часовня допетровских времен, из нее Анна Ивановна передала «царские врата» в Петербургский музей прикладного искусства барона Штиглица. Позже поблизости от Боблово было найдено старое городище.

Анна Ивановна дружила с Куинджи, Крамским, Репиным и сумела передать дочери свою увлеченность искусством. А еще — желание быть не просто любимой женщиной, женой великого человека, а быть собой. Самой Анне Ивановне это не вполне удалось, и то, что она считала своим призванием, стало источником чувства вины, редко знакомого мужчинам. «Совсем я никогда не бросала живопись, — пишет она, — но могла работать только урывками, что я и делала, но всегда с таким чувством, как будто что-то от семьи краду, время, внимание». Когда Менделеев только познакомился с девушкой, он говорил себе, что хочет «стать для Ани ступенью, по которой она — юная художница — сможет подняться к настоящему искусству». Но женившись, сам того не желая, стал могильщиком ее таланта, ее амбиций. История стара как мир. Может быть, поэтому Анна и ревновала его? Он заставил ее пожертвовать мечтами, даже не заметив этого, сделал ее зависимой, а сам не принадлежал ей полностью.

Л.Д. Менделеева в юности

Несмотря на все семейные неурядицы, Люба выросла весьма уверенной в себе: «Я люблю себя, я себе нравлюсь, я верю своему уму и своему вкусу, — пишет она в мемуарах. — Только в своем обществе я нахожу собеседника, который с должным (с моей точки зрения) увлечением следует за мной по всем извивам, которые находит моя мысль, восхищается теми неожиданностями, которые восхищают и меня, активную, находящую их. — И далее: Теперь только, встав смело на ноги, позволив себе и думать и чувствовать самостоятельно, я впервые вижу, как напрасно я смирила и умалила свою мысль перед миром идей Блока, перед его методами и его подходом к жизни. Иначе быть не могло, конечно! В огне его духа, осветившего мне все с такою несоизмеримой со мною силой, я потеряла самоуправление. Я верила в Блока и не верила в себя, потеряла себя. Это было малодушие, теперь я вижу. Теперь, когда я что-нибудь нахожу в своей душе, в своем уме, что мне нравится самой, я прежде всего горестно восклицаю: „Зачем не могу я отдать это Саше!“ Я нахожу в себе вещи, которые ему нравились бы, которые он хвалил бы, которые ему иногда могли бы служить опорой, так как в них есть твердость моего основного качества — неизбывный оптимизм. А оптимизм как раз то, чего так не хватало Блоку! Да, в жизни я, как могла, стремилась оптимизмом свои рассеивать мраки, которым с каким-то ожесточением так охотно он отдавался. Но если бы я больше верила в себя! Если бы я уже тогда начала культивировать свою мысль и находить в ней отчетливые формы, я могла бы отдавать ему не только отдохновительную свою веселость, но и противоядие против мрака мыслей, мрака, принимаемого им за долг перед собой, перед своим призванием поэта». Отчего же Блоку так не хватало оптимизма?

Его корни

Сашей Бекетовым звали юного Блока в семье Менделеевых потому, что он — внук Андрея Николаевича Бекетова, того самого друга Дмитрия Ивановича Менделеева, сыгравшего большую роль в его жизни. В семье профессора Бекетова родились четыре дочери. Одна из них — Мария Андреевна Бекетова, первый биограф Блока, пишет о своей матери: «Бабушка Александра Александровича была выдающаяся женщина. Своеобразная, жизненная, остроумная и веселая, она распространяла вокруг себя праздничную и ясную атмосферу. Способностями отличалась разносторонними и блестящими. Без всякой посторонней помощи выучилась говорить и писать по-французски, по-английски, по-немецки. Знала также итальянский и испанский языки. Страстно любила литературу, много читала, помнила наизусть массу стихов русских и иностранных поэтов и при первой возможности занялась переводами, вкладывая в это дело много увлечения и таланта. Ее переводы отличаются свежестью и разнообразием оборотов. Особенно удавались ей диалоги и юмористические сцены. Работоспособность ее была изумительна. Она работала чрезвычайно быстро и, даже не перечитав своей рукописи, написанной твердым и четким почерком, прямо из-под пера отправляла ее в типографию… Между прочим, она мастерски читала вслух, особенно комические вещи, и страстно любила театр. В молодости писала много стихов и слагала их с необычайной легкостью, но печатала только переводы».

Именно она сделала первый перевод на русский язык «Хижины дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу, переводила романы Элизабет Гаскелл и Джордж Элиот, Вальтера Скотта, Чарльза Диккенса, Виктора Гюго, Оноре де Бальзака, Оливера Голдсмита, Уильяма Теккерея, Лесажа, Брет Гарта, Ги де Мопассана, Гюстава Флобера, а также «В дебрях Африки» и «Мои чернокожие спутники и диковинные их рассказы» Генри Моргана Стэнли и «Путешествие вокруг света на корабле „Бигль“» Чарльза Дарвина, книги весьма значимые для своего времени. Трое из четырех ее дочерей, в том числе и мать Блока Александра Андреевна, также занимались переводом и писали стихи. Мать Блока, в частности, опубликовала несколько детских стихов и биографии Христофора Колумба и Авраама Линкольна.

А.Л. Блок

«В нашей семье наклонности и вкусы матери преобладали. Отец не передал склонности к естественным наукам ни одной из своих четырех дочерей. Все мы предпочитали искусство и литературу, но унаследовали от отца большую любовь к природе», — вспоминает Мария Бекетова. Блок также отмечает в автобиографии литературную одаренность всех женщин семейства Бекетовых, а еще, что «Бабушка моя скончалась ровно через три месяца после деда — 1 октября 1902 года».

Александра Андреевна Бекетова и студент-юрист Александр Львович Блок, из семьи петербургских немцев, познакомились на танцевальном вечере. Александр произвел на свою тезку большое впечатление: он — романтический красавец, «байронического склада». Свояченица, Мария Бекетова, описывает его: «…был он брюнет с серо-зелеными глазами и тонкими чертами лица; черные, сросшиеся брови, продолговатое, бледное лицо, необыкновенно яркие губы и тяжелый взгляд придавали его лицу мрачное выражение. Походка и все движения были резки и порывисты. Короткий смех и легкое заикание сообщали какой-то особый характер его странному, нервному облику. Так же, как и сын, он отличался большой физической силой и крепким здоровьем. Это был человек с большим и своеобразным отвлеченным умом и тонким литературными вкусами. Его любимцами были Гёте, Шекспир и Флобер. Из русских писателей он особенно любил Достоевского и Лермонтова. К „Демону“ у него было особенное отношение. Он исключительно ценил не только поэму Лермонтова, но и оперу Рубинштейна, которую знал наизусть и беспрестанно играл в собственном своем переложении». В семье ходила легенда, что однажды Александр Львович встретился с Достоевским, и внешность юноши так поразила писателя, что тот собирался сделать его героем своего нового романа.

А.А. Бекетова

Блок вскоре познакомился с родителями Александры, ухаживал за ней очень настойчиво, и она, не успев даже окончить гимназию, уже стала его невестой, а 7 января 1879 года они обвенчались в университетской церкви. После свадьбы молодожены уехали в Варшаву, где Александр Львович получил место приват-доцента государственного права в университете.

Мария Бекетова пишет: «Жизнь сестры была тяжела. Любя ее страстно, муж в то же время жестоко ее мучил, но она никому не жаловалась. Кое-где по городу ходили слухи о странном поведении профессора Блока, но в нашей семье ничего не знали, так как по письмам сестры можно было думать, что она счастлива».

Их сын родился 16 (28) ноября 1880 года в Санкт-Петербурге, куда Блок приехал для защиты диссертации. Конечно же, его назвали Александром.

Александр Львович приезжал к жене и сыну, жившим в доме Бекетовых, но не сумел поладить с тестем и тещей, вернулся в Варшаву. Вскоре Александра Алексеевна написала мужу, что больше к нему не вернется. Это решение она приняла не без влияния отца, но, прежде всего, — ради сына.

Мальчик рос в «ректорском доме» на набережной Невы, рядом со зданием Двенадцати коллегий. Единственный ребенок, его обожали и всячески он нем заботились все женщины в семье. А дедушка-ректор носил его на руках по большому залу, готовясь к лекциям.

Блок вспоминает: «„Сочинять“ я стал чуть ли не с пяти лет. Гораздо позже мы с двоюродными и троюродными братьями основали журнал „Вестник“, в одном экземпляре; там я был редактором и деятельным сотрудником три года». Тетка сохранила для нас его самые первые детские стихи. Одно меланхолическое:

Жил на свете котик милый,

Постоянно был унылый, —

Отчего — никто не знал,

Котя это не сказал.

И одно лирическое:

Зая серый, зая милый,

Я тебя люблю.

Для тебя-то в огороде

Я капустку и коплю.

Интересно, вспомнил ли о нем Блок в 1903 году, когда сочинял одно из самых нежных и трогательных стихотворений:

…Хмурая, дождливая

Наступила осень,

Всю капустку сняли,

Нечего украсть.

Бедный зайчик прыгает

Возле мокрых сосен,

Страшно в лапы волку

Серому попасть…

Думает о лете,

Прижимает уши,

На небо косится —

Неба не видать…

Только б потеплее,

Только бы посуше…

Очень неприятно

По воде ступать![14]

В коридорах Университета маленький Саша Блок однажды повстречался с Любой Менделеевой. Разумеется, эта встреча потом стала семейной легендой. Вот как рассказывает ее Анна Ивановна Менделеева: «Огромное здание университета, выходящее узким боком к набережной Невы и длинным фасадом на площадь (ныне — линия Проф. Менделеева) против Академии Наук, вмещало не только аудитории, лаборатории, актовый зал и церковь, но и квартиры профессоров и служителей с их семьями. Во дворе, налево от ворот, дом с квартирой ректора, дальше огромное мрачное здание странной неправильной формы, построенное еще шведами, служившее при Бироне для „Jeux de pommes“[15]; дальше сад. Справа длинный, длинный сводчатый коридор главного здания. В будни коридор кипел жизнью. Непрерывно мелькали фигуры студентов, старых и молодых профессоров, деловито-степенных служителей; тут свой мир. В праздник все погружалось в тишину. В церковь посторонние входили с главного подъезда — с площади; со двора — только свои, жившие в университете. Там все знали друг друга. Вот идет маленький человек с огромными темными очками, утонувший в длинной шубе, с непомерным меховым воротником. Это „Кот-Мурлыка“, проф. Николай Петрович Вагнер. В кармане он всегда носит свою любимицу белую крысу, которая пользуется большой свободой — часто выползает из кармана на воздух, выставляя свою белую мордочку с розовыми ушками к великому удовольствию ребят, которых в коридоре бывало всегда множество. В толпе их выделяется фигурка в синем пальто белокурого мальчика с огромными светлыми глазами, с приподнятой верхней губкой. Он молча внимательно осмотрел крысу, также серьезно и внимательно перевел взгляд на стоящую рядом маленькую синеглазую розовую девочку в золотистом, плюшевом пальто и шапочке, из-под которой выбивались совсем золотые густые волосики. Девочка с растопыренными, как у куклы, ручками, в крошечных белых варежках, упивалась созерцанием крысы, высматривавшей из-под полы шубы профессора. Оба ребенка были со своими нянями, которые поздоровались и заставили сделать то же самое детей. Белая варежка мальчика потянулась к такой же варежке девочки. Это был маленький Саша Блок и его будущая жена Люба Менделеева».

Впервые чувство любви Блок испытал в 16 лет, когда познакомился на курорте с Ксенией Михайловной Садовской. Мария Андреевна вспоминает: «Все стихи, означенные буквами К. М. С., посвящаются этой первой любви. Это была высокая, статная, темноволосая дама с тонким профилем и великолепными синими глазами. Была она малороссиянка, и ее красота, щегольские туалеты и смелое, завлекательное кокетство сильно действовали на юношеское воображение. Она первая заговорила со скромным мальчиком, который не смел поднять на нее глаз, но сразу был охвачен любовью…

Красавица всячески старалась завлечь неопытного мальчика, но он любил ее восторженной, идеальной любовью, испытывая все волнения первой страсти. Они виделись ежедневно. Встав рано, Блок бежал покупать ей розы, брать для нее билет на ванну. Они гуляли, катались на лодке. Все это длилось не больше месяца. Она уехала в Петербург, где они встретились снова после большого перерыва». Понятно, что ни матери, ни тетке не нравилась связь сына с «замужней, плохой, да еще и несвежей женщиной» (слова Марии Андреевны), но Блок и Ксения Михайловна продолжали встречаться в Петербурге. Их связь длилась два года. Потом расстались, но еще долгое время переписывались. Письма Блока Ксения Михайловна хранила до самой смерти. И не удивительно, ведь там есть такие слова: «Чем ближе я вижу тебя, Оксана, тем больше во мне пробуждается то чувство, которое объяснить одним словом нельзя! В нем есть и радость, и грусть, а больше всего горячей, искренней любви, и любовь эта не имеет границ и, мне кажется, никогда не кончится…». Она скончалась в Одессе в 1925 году.

К.М. Садовская

А у Александры Андреевны были свои поводы для треволнений. О том, как трудно разводиться в 1880-е годы, мы хорошо знаем из романа Л. Толстого «Анна Каренина». Александр Львович, как и Каренин, грозил, что отнимет ребенка у жены. Тем не менее Александра Андреевна смогла пройти через всю процедуру церковного развода. Вскоре она снова вышла замуж — за поручика лейб-гвардии Гренадерского полка Франца Феликсовича Кублицкого-Пиоттух.

Девятилетний Александр поселился с матерью и отчимом на квартире в казармах Лейб-гренадерского полка, расположенных на окраине Петербурга тех лет, на берегу Большой Невки. Отчим, спокойный, немного флегматичный человек, к пасынку не испытывал особой любви, но и никак его не притеснял. Александр учился во Введенской гимназии, затем поступил на юридический факультет Петербургского университета. Через три года перевелся на славяно-русское отделение историко-филологического факультета, которое окончил в 1906 году. С матерью они по-прежнему оставались очень близки.

А. Блок в юности

Актриса Валентина Петровна Веригина, знавшая уже взрослого Блока, пишет в мемуарах: «Существует мнение, что у большинства выдающихся людей были незаурядные матери, это мнение лишний раз подтверждается примером Блока. Как-то Любовь Дмитриевна говорила мне: „Александра Андреевна и Александр Александрович до такой степени похожи друг на друга“. Мне самой всегда казалось, что многое в них было одинаковым: особая манера речи, их суждения об окружающем, отношение к различным явлениям жизни. Многое слишком серьезно, даже болезненно принималось обоими. У сына и у матери все чувства были чрезмерны — чрезмерной была у Александры Андреевны и любовь к сыну, однако, это нисколько не мешало ей быть справедливым судьей его стихов. Она умела тонко разбираться в творчестве Блока. Свои произведения он читал ей первой и очень считался ее мнением». И далее рассказывает, что один из образов — вольной степной кобылицы — в стихотворении «На поле Куликовом» навеяно сном Александры Андреевны: «Александра Андреевна мне сказала: „Саша описал мой сон. Я постоянно вижу во сне, что мчусь куда-то и не могу остановиться… Мимо меня все мелькает, ветер дует в лицо, а я лечу с мучительным чувством, знаю, что не будет покоя“».

В Шахматово маленький Блок бывал с детства, но с детьми соседа и близкого друга деда познакомился только в 1898 году. Почему? В семье мальчик считался «нервным», впечатлительным, его берегли, следили, чтобы он не переволновался. Хотя к нему приводили играть двоюродных братьев, и игры эти бывали порой довольно бурными, но вот с девочками Менделеевыми он так толком и не познакомился до того первого достопамятного спектакля.

Маски. Гамлет и Дон Жуан

Я — Гамлет. Холодеет кровь,

Когда плетет коварство сети,

И в сердце — первая любовь

Жива — к единственной на свете.

Тебя, Офелию мою,

Увел далёко жизни холод,

И гибну, принц, в родном краю,

Клинком отравленным заколот.

Эти строки Блок напишет в 1914 году. А летом 1896 года юный Саша Бекетов сам предложит Анне Ивановне играть сцены именно из этой трагедии Шекспира и скажет, что уже знает наизусть самый знаменитый монолог датского принца. Воображал ли он себя Гамлетом? Или чувствовал, что слова принца о «расстроенном веке», «павшей связи времен», «времени выбившемся из такта», «порванном потоке времени»[16] — это не просто красивая метафора?

Театр он полюбил с первого, увиденного на детском утреннике спектакля. Между прочим, это была не детская сказка, как того следовало ожидать, а «Плоды просвещения» Толстого. Очень скоро Саша начинает играть в театр, причем выбирает для своей игры шекспировский сюжет. Анна Ивановна Менделеева вспоминала: «Он очень любил представления; знал уже Шекспира, к которому всегда имел особое влечение. Раз мать его попала на следующую сцену: Саша усадил свою маленькую кузину на шкаф, приставил к шкафу лестницу, а внизу на полу поставил младшего двоюродного братишку; они должны были изображать Ромео и Юлию; говорил за них он сам. Бедной Юлии было очень неловко на шкафу, но ослушаться Сашу она не могла и послушно выполняла, что он ей приказывал. Освобождение явилось в лице матери Саши». Играет в театр Блок и летом, в Шахматово со своим кузеном.

Интересно, вспоминал ли он об этих спектаклях позже, когда читал «Годы учения Вильгельма Мейстера» Гёте, классический «роман-воспитание», главный герой которого с детства бредит театром? Вильгельм рассказывает о своем увлечении: «Занимательнее всего мне было изобретать и давать пищу своему воображению. В каждой пьесе меня интересовала какая-нибудь одна сцена, для которой я сразу же заказывал новые костюмы… Я дал волю своей фантазии, вечно что-то пробовал и готовил, без конца строил воздушные замки, не сознавая, что подрываю основу своего маленького предприятия». Обратил ли Блок внимание на эту цитату? Правда первая попытка Вильгельма поставить пьесу заканчивается почти катастрофой, тогда как дебют юного Блока был более удачным. Бекетова пишет: «Вышло очень хорошо. Зрители и родственники и смеялись, и одобряли».

Наверное, его завороженность театром была завороженностью миром одновременно идеальным, и предельно ремесленным, материальным, более материальным, чем мир чистых фантазий.

Достаточно протянуть через комнату веревку, повесить на нее простыню или легкое покрывало, взять в руки игрушку — и вот уже рыцарь Байярд отправляется сражаться с сарацинами. Достаточно нарисовать на большом листе бумаги греческий храм, завернуться в простыню, надеть на голову венок — и вот ты уже не ты, а греческий философ, и сам начинаешь в это верить. (Первая пьеса, поставленная Блоком в Шахматово, — «Спор древнегреческих философов об изящном» Кузьмы Пруткова).

И вот теперь он очень хочет сыграть Гамлета, скорее даже — побыть Гамлетом, пусть хотя бы в двух сценах, прожить Гамлетом хотя бы полчаса. Почему?

В 1860 году Тургенев опубликовал статью «Гамлет и Дон Кихот», в которой писал, что «в наше время Гамлетов стало гораздо более, чем Дон-Кихотов; но и Дон-Кихоты не перевелись». Для него Гамлет — это анализ прежде всего и эгоизм, а потому безверье, в то время как Дон Кихот «проникнут весь преданностью к идеалу, для которого он готов подвергаться всевозможным лишениям, жертвовать жизнию; самую жизнь свою он ценит настолько, насколько она может служить средством к воплощению идеала». Гамлет — воплощение пессимизма, Дон Кихот — оптимизма.

Тургенев не жалеет для Гамлета черных красок, потому что хорошо знает, насколько этот образ привлекателен для молодых людей — черные колготы, черный плащ, шпага, шляпа с пером, череп в руке, циничные речи — типичный юноша в период подросткового кризиса и переосмысления ценностей, в почтении к которым учителя воспитывали его в течение всего детства. Не этим ли привлек Гамлет и Блока? Не хотелось ли ему в первую очередь услышать, как будут звучать со сцены произносимые им слова:

Что доблестнее для души: сносить

Удары оскорбительной судьбы,

Или вооружиться против моря зол

И побудить его, исчерпав разом?

Умереть — уснуть, не больше, и окончить сном

Страданья сердца, тысячи мучений —

Наследство тела: как не пожелать

Такого окончанья!..[17]

Блок, еще слишком молод, чтобы воплотиться в Дон Кихота, и этот образ никогда всерьез его не захватывал. Разве что в образе Бертрана, «рыцаря-несчастье» в одной из последних пьес Блока «Роза и крест» (1912 — февраль 1913 гг.) проглянет что-то от трагикомического Сирано де Бержерака из пьесы Ростана, и одновременно что-то дон-кихотовское, именно в том толковании, которое придавал этому образу Тургенев, — Дон Кихота как символа оптимизма, основанного на альтруизме. И Сирано, и Дон Кихот понимали ту «радость-страдание», которое постигал в последние минуты своей жизни Бертран, были сопричастны той особенной любви, которую воспевал апостол Павел. Любви, которая «долготерпит, милосердствует… не завидует… не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».

А пока Блок с удовольствием играл в Боблово другого дона — Дон Жуана. В 1899 году вся Россия праздновала 100 лет со дня рождения Пушкина, и в Боблово решили поставить одну из «Маленьких трагедий», а именно «Каменного гостя». «Севильского озорника» играл Блок, донну Анну — разумеется, Любовь Дмитриевна.

Дон Жуан в классической опере Моцарта сладострастный насильник, находящий извращенное удовольствие в том, чтобы порочить чужих невест — получится, так соблазняя, а не получится — так и принуждая силой.

Пушкинский Дон Жуан артист «разговорного жанра», недаром он так славно ладит с актрисой Лаурой. Артист-импровизатор[18], который никого не принуждает, а лишь вовлекает в свою игру, но (по не сформулированным еще законам Станиславского) прежде он должен вовлечься и сам, до потери ощущения реальности, поверить «правде момента», быть уверенным, что именно эта женщина — единственная на свете, его идеальная и истинная любовь. Искусство обольщения, которому он служит, говоря словами Пастернака, «не читки требует с актера, а полной гибели всерьез». И одновременно Дон Жуан — поэт, ему под силу воссоздать образ прекрасной женщины по промелькнувшей между складками одежды узкой пятке. И Лепорелло не льстит своему господину, говоря:

Довольно с вас. У вас воображенье

В минуту дорисует остальное;

Оно у нас проворней живописца,

Вам все равно, с чего бы ни начать,

С бровей ли, с ног ли.

Когда же произойдет чудо, и воображаемая идеальная женщина совпадает с реальной донной Анной, настанет время Дож Жуану навсегда остаться в своей роли и погибнуть в ней. Потому что, говоря словами того же Пастернака:

Когда строку диктует чувство,

Оно на сцену шлет раба,

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба.

А летний спектакль в Боблово удался. И даже досадные накладки очень повеселили и актеров, и зрителей. Советский литературовед Мария Александровна Рыбникова записала рассказ участниц этих спектаклей Серафимы Дмитриевны и Лидии Дмитриевны Менделеевых (внучатых племянниц Д.И. Менделеева): «Командора играл один из крестьянских подростков, и его появление, переодетого и напудренного, в самом драматическом финале этой маленькой пушкинской трагедии вызвало ремарку из публики: „Вишь, Ваньку-то мукой намазали“. Взрыв хохота, Донна Анна лежит в обмороке, потрясаемая смехом, и бедный Дон-Гуан не знает, что ему делать: смеяться ли вместе со всеми или трагически умирать на подмостках».

Присутствует ли образ Дон Жуана в поэзии Блока? Разумеется. Это знаменитые «Шаги Командора», написанные в 1910 году:

Тяжкий, плотный занавес у входа,

За ночным окном — туман.

Что теперь твоя постылая свобода,

Страх познавший Дон-Жуан?

<…>

В час рассвета холодно и странно,

В час рассвета — ночь мутна.

Дева Света! Где ты, донна Анна?

Анна! Анна! — Тишина.

Еще в Боблово ставили знаменитую «сцену у фонтана» из «Бориса Годунова», причем на сцене бил настоящий фонтан. Играли «Горе от ума», «Горящие письма» Гнедича и чеховское «Предложение», репетировали «Снегурочку» Островского (Блок — в роли Мизгиря, Любовь Дмитриевна — Снегурочка), водевили и фантастическую пьесу собственного сочинения «Оканея» о любви принцессы Венеры к далекой планете — Земле. Домашние спектакли приносили всем много радости, участники спектаклей по-настоящему сдружились.

В романе Гёте Вильгельм Мейстер и его друзья-актеры ставят «Гамлета», и здесь заканчиваются годы его учения и начинаются «Годы странствий», когда он будет искать свое место в мире, узнает себе цену, уже без снисхождения к юности и неопытности. Это же испытание предстоит Блоку и Любови Дмитриевне.

Стихи о Прекрасной Даме

В автобиографии Блок пишет: «Серьезное писание начиналось, когда мне было около 18 лет. Года три-четыре я показывал свои писания только матери и тетке. Все это были — лирические стихи, ко времени выхода первой моей книги «Стихов о Прекрасной Даме» их накопилось до 800, не считая отроческих. В книгу из них вошло лишь около 100. После я печатал и до сих пор печатаю кое-что из старого в журналах и газетах». Большинство его ранних стихов при жизни не было опубликовано. Так, стихотворение «Я шел во тьме к заботам и веселью…» впервые напечатали в ноябре 1921 года, уже после смерти Блока.

Любовь Дмитриевна поступает на драматические курсы, на которых учится в течение года. Сразу несколько стихотворений из первого изданного сборника «Стихи о Прекрасной Даме» (вышел в 1904 г.) связаны с одним и тем же сюжетом — герой ждет героиню, и когда она наконец выходит к нему, в нем совершается внутреннее преображение, говоря словами Данте, «начинается Новая жизнь».

Я долго ждал — ты вышла поздно,

Но в ожиданьи ожил дух,

Ложился сумрак, но бесслезно

Я напрягал и взор, и слух.

Когда же первый вспыхнул пламень,

И слово к небу понеслось, —

Разбился лед, последний камень

Упал, — и сердце занялось.

Ты в белой вьюге, в снежном стоне

Опять волшебницей всплыла,

И в вечном свете, в вечном звоне

Церквей смешались купола.

«В буквальном смысле» это Блок ждет, когда Любовь Дмитриевна выйдет с курсов, в смысле «романтическом» — рыцарь ждет появления прекрасной дамы на балконе, в смысле «мистическом» — верующий ждет откровения, «рыцарь бедный» ждет «виденья, непостижного уму» — явления Пречистой Девы. Так же, как в поэзии Данте, реальная флорентийская девушка — дочь банкира Беатриче Портинари превращается… в мистическую цифру 9, показывающую, что «при ее зачатии все девять небес находились в совершеннейшей взаимной связи» и что она сама является «утроенной Троицей»[19]. По свидетельству Марии Бекетовой: «В последние годы своей жизни Александр Александрович собирался издать книгу «Стихов о Прекрасной Даме» по образцу дантовской Vita Nuova[20], где каждому стихотворению предшествует примечание вроде следующего: „Сегодня я встретил свою донну и написал такое-то стихотворение“. С подобными комментариями хотел издать свою книгу и Блок». Блок писал Белому, что в облике Беатриче Данте чтил все ту же Вечную Женственность.

Для Любови Дмитриевны все это лишь игра, но и эта игра скоро начинает тяготить ее. Она еще согласна побыть Прекрасной Дамой, но воплощать в себе Богородицу, или Софию, Премудрость Божью, или иное мистическое видение — это уже слишком. Когда весь образованный Петербург читает:

Вхожу я в темные храмы,

Совершаю бедный обряд.

Там жду я Прекрасной Дамы

В мерцаньи красных лампад.

В тени у высокой колонны

Дрожу от скрипа дверей.

А в лицо мне глядит, озаренный,

Только образ, лишь сон о Ней.

О, я привык к этим ризам

Величавой Вечной Жены!

Высоко бегут по карнизам

Улыбки, сказки и сны.

О, Святая, как ласковы свечи,

Как отрадны Твои черты!

Мне не слышны ни вздохи, ни речи,

Но я верю: Милая — Ты.

и знает, что эта «Величавая Вечная Жена» — хорошенькая дочь профессора Менделеева, начинающая актриса, это и смешно, и странно тоже. И Любовь Дмитриевна, вероятно, спрашивала себя, а где здесь она сама, не потеряет ли она себя, утонув в потоке символов, как Офелия в реке.

Она ждала от своего возлюбленного более внятных доказательств любви, хотела знать, что он любит именно ее, а не образ, созданный его фантазией. «Понемногу я вошла в этот мир, где не то я, не то не я, но где все певуче, все недосказано, где эти прекрасные стихи так или иначе все же идут от меня. Это обиняками, недосказанностями, окольными путями Блок дал мне понять. Я отдалась странной прелести наших отношений. Как будто и любовь, но, в сущности, одни литературные разговоры, стихи, уход от жизни в другую жизнь, в трепет идей, в запевающие образы. Часто, что было в разговорах, в словах, сказанных мне, я находила потом в стихах. И все же порою с горькой усмешкой бросала я мою красную вербену, увядшую, пролившую свой тонкий аромат, так же напрасно, как и этот благоуханный летний день. Никогда не попросил он у меня мою вербену, и никогда не заблудились мы в цветущих кустах…»

Она пытается то ли порвать с ним, то ли решительно объясниться, пишет ему письмо, которое приводит в мемуарах, пытаясь объясниться уже с читателями (она привыкла, что их с Блоком личная жизнь в значительной части публична, и привыкла к тому, что публика настроена недоброжелательно): «…Вы смотрите на меня как на какую-то отвлеченную идею; Вы навоображали обо мне всяких хороших вещей и за этой фантастической фикцией, которая жила только в Вашем воображении, Вы меня, живого человека, с живой душой, и не заметили, проглядели… Вы, кажется, даже любили — свою фантазию, свой философский идеал, а я все ждала, когда же Вы увидите меня, когда поймете, что мне нужно, чем я готова отвечать от всей души… Но Вы продолжали фантазировать и философствовать…».

Это не капризы избалованной девочки, которой кажется, что ей уделяют мало внимания. Это свое понимание «правды жизни» — для Любови Дмитриевны и эта правда предельно материальна, реальна: «Меньше литературщины, больше веры в смысл каждого искусства, взятого само по себе. Может быть, от символизма меня отделяло все же какая-то нарочитость, правда, предрешенная борьбой с предшествующей эпохой тенденциозности, но был он гораздо менее от этой же тенденциозности свободен, чем того хотел бы, чем должно искусству большой эпохи». Она делится этим письмом только с читателями — передать его Блоку она так и не решилась. Блок, в свою очередь, задумывается о самоубийстве, пишет прощальную записку, потом передает ее Любе, но оба уже понимают, что это несерьезно, что им предстоит гораздо более опасное и непредсказуемое приключение — брак.

Любовь Дмитриевна и Александр Александрович обвенчались 17 августа 1903 году в церкви в селе Тараканово.

Анна Ивановна Менделеева вспоминает: «Александр Александрович и Любовь Дмитриевна венчались в старинной церкви близ Шахматова. Стоит она одиноко, белая, с отдельной звонницей; кругом несколько старых могил с покосившимися крестами; у входа два больших дерева. Внутри мрачная; на окнах железные решетки; очень старые тусклые иконы, а на самом верху иконостаса деревянные фигуры ангелов. Церковь построена далеко от деревни. Богослужения в ней совершались редко; таинственное и мистическое впечатление производила она… В подвенечном наряде невеста была хороша: белое платье, вуаль, цветы еще больше оттеняли ее нежность и свежесть, слезы не портили, а скорее шли ей. Александр Александрович давно заметил ее сходство с мадонной Сассо-Феррато, приобрел фотографию этой картины и до последних дней жизни имел ее в своей комнате на стене. Свою невесту в церкви Александр Александрович встретил очень бледный, взволнованный. Вдвоем с ней они долго молились; им хотели уже напомнить, что пора начинать обряд, но Дмитрий Иванович остановил, сказав: „Не мешайте им“… Провожатых собралось много: были родственники, соседи по именью, доктор и другие; пришли крестьяне, всегда дружно жившие с семьями Менделеевых и Бекетовых. Бывшие в церкви говорили, что никогда не забудут красоты юной пары, выражения их лиц и гармонии всего окружающего… После окончания обряда, когда молодые выходили из церкви, крестьяне вздумали почтить их старинным местным обычаем — поднести им пару белых гусей, украшенных розовыми лентами. Гуси эти долго потом жили в Шахматове, пользуясь особыми правами: ходили в цветник, под липу к чайному столу, на балкон и вообще везде, где хотели».

Молодожены

Блоку 23 года, Любови Дмитриевне — немногим меньше. Оба еще учились, он — на юридическом факультете Университета, она — на Бестужеских курсах.

Кажется, обе семьи относились к ним как к детям, придумавшим новую увлекательную игру. Только что играли в домашний театр, теперь вот решили пожениться. В доме на Петербургской стороне в казармах лейб-гвардии Гренадерского полка, в котором служил Кублицкий, им выделили свою квартиру, соединенную с комнатами матери и отчима Блока только общей прихожей. Летом они жили в Шахматово, во флигеле. Мария Бекетова вспоминает: «Тут Блоки начали устраивать и украшать свое жилье. Мы с сестрой предоставили Люб. Дм. заветный бабушкин сундук, стоявший у нас в передней. Там оказались настоящие сокровища: пестрые бумажные веера, новый верх от лоскутного одеяла, куски пестрого ситца. Все это вынималось с криками радости и немедленно уносилось во флигель. Целый день Блоки бегали из флигеля в дом и обратно, точно птицы, таскающие соломинки для гнезда. За ними по пятам трусили две таксы: мой Пик и сестрин Краб. Погода была ужасная: холод, ветер, а по временам даже снег. Но Блоки этого не замечали.

Когда все было готово, нас позвали смотреть. Убранство оказалось удивительное. У каждого была своя спальня, кроме того — общая комната — крошечная гостиная, куда поставили диванчик, обитый старинным зеленым кретоном с яркими букетами. Перед диваном — большой стол, покрытый вместо скатерти пестрым верхом лоскутного одеяла. Вокруг стола несколько удобных кресел; по стенам полки с книгами. На столе лампа с красным абажуром, букет сирени в вазе, огромный плоский камень в виде подставки. На стенах, обитых вместо обоев деревянной фанерой, без всякой симметрии, в веселом беспорядке развесили они пестрые веера, наклеили каких-то красных бумажных рыбок, какие-то незатейливые картинки. Вышло весело и очень по-детски.

В то же лето занялись они устройством своего сада. Прежде всего соорудили дерновый диван. Его устроили в углу, где сходились две линии забора. Диван сработан был основательно и вышел очень удобный, широкий, с высокой спинкой. Блоки очень его любили и называли „канапэ“ в память стихотворения Болотова „К дерновой канапэ“. С боков, по сторонам его посадили они два молодых вяза, привезенных из Боблова. Деревья эти разрослись очень пышно; через несколько лет они сошлись ветвями и осенили канапэ. Между крыльцом флигеля и диваном, на небольшой солнечной лужайке, были посажены кусты роз — белых, розовых и красных. Желтые лилии, лиловые ирисы, розовые мальвы, все принялось отлично».

Молодожены Л.Д. Менделеева и А.А. Блок

В 1909 году, в пьесе Блока «Песнь судьбы» Елена, жена главного героя Германа, будет говорить ему: «Помнишь, ты сам сажал лилию прошлой весной? Мы носили навоз и землю и совсем испачкались. Потом ты зарыл толстую луковицу в самую черную землю и уложил вокруг дерн. Веселые, сильные, счастливые…».

Обе семьи с легкой руки Андрея Белого сравнивают молодоженов с царевичем и царевной. Мария Бекетова пишет о племяннике и невестке: «Его работы в лесу, в поле, в саду казались богатырской забавой: золотокудрый сказочный царевич крушил деревья, сажал заповедные цветы в теремном саду. А вот царевна вышла из терема и села на солнце сушить волосы после бани. Она распустила их по плечам, и они покрыли ее золотым ковром почти до земли: не то Мелиссанда, не то — золотокудрая красавица из сказок Перро. Вот она перебирает и нижет бусы, вот срезает отцветшие кисти сирени с кустов — такая высокая, статная, в сарафане или в розовом платье, с белым платком над черными бровями».

Кажется, этот медовый месяц, который затянулся на год, будет длиться вечно. Но Любовь Дмитриевна так не считала. Она много, необычно много, особенно для начала прошлого века, пишет в мемуарах о самых интимных сторонах жизни с Блоком, видно, что для нее это важно, что она хочет обсудить это с читателями, к которым (и это тоже не очень обычно) напрямую обращается. Она пишет, что еще до свадьбы Блок болел венерической болезнью, и тут же оговаривается: «Зачем я это рассказываю? Я вижу тут объяснение многого. Физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет — это платная любовь, и неизбежные результаты — болезнь. Слава Богу, что еще все эти случаи в молодости — болезнь не роковая». Затем также откровенно пишет о том, что в их с Блоком первые годы «не складывалось»: «Он сейчас же принялся теоретизировать о том, что нам и не надо физической близости, что это „астартизм“, „темное“ и Бог знает еще что. Когда я ему говорила о том, что я-то люблю весь этот еще неведомый мне мир, что я хочу его — опять теории: такие отношения не могут быть длительны, все равно он неизбежно уйдет от меня к другим. А я? „И ты так же“. Это приводило меня в отчаяние! Отвергнута, не будучи еще женой, на корню убита основная вера всякой полюбившей впервые девушки в незыблемость, единственность. Я рыдала в эти вечера с таким бурным отчаянием, как уже не могла рыдать, когда все в самом деле произошло „как по писаному“. Молодость все же бросала иногда друг к другу живших рядом. В один из таких вечеров, неожиданно для Саши и со „злым умыслом“ моим произошло то, что должно было произойти — это уже осенью 1904 года. С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические встречи. Неведение мое было прежнее, загадка не разгадана и бороться я не умела, считая свою пассивность неизбежной. К весне 1906 года и это немногое прекратилось».

Но медовый месяц продолжается. И вот уже к молодоженам в гости приезжают друзья, чтобы разделить их счастье и сделать его еще полнее, еще триумфальнее. Мария Бекетова вспоминает: «Они положительно не давали покоя Любови Дмитриевне, делая мистические выводы и обобщения по поводу ее жестов, движений, прически. Стоило ей надеть яркую ленту, иногда просто махнуть рукою, как уже „блоковцы“ переглядывались со значительным видом и вслух произносили свои выводы».

Первые стихи Блока появились в журнале «Новый путь» и почти одновременно в московском альманахе «Северные цветы» в 1903 году. А в октябре 1904 года в московском издательстве «Гриф» выходит первая книга Блока — «Стихи о Прекрасной Даме» (помечена 1905 г.). Блок пишет Валерию Брюсову, редактору «Северных цветов»: «Посылаю Вам стихи о Прекрасной Даме. Заглавие ко всему отделу моих стихов в „Северных цветах“ я бы хотел поместить такое: „О вечно-женственном“». Но Брюсову это название не понравилось, и он дал другое, взятое из стихотворения «Вхожу я в темные храмы…». Это название станет позже и названием первой книги Блока «Стихи о Прекрасной Даме».

Мария Бекетова замечает: «Без всяких усилий с его стороны пришла к нему сначала известность, а потом и слава». А значит, его отношения с Любовью Дмитриевной, тем более не тайные, освященные церковным браком, — это уже «культурный феномен», они стали общественным достоянием. Точнее — некая публичная, демонстративная версия этих отношений — Поэт и Муза, Рыцарь и Прекрасная Дама.

И вот уже Андрей Белый пишет: «Прекрасная Дама, по А. А., меняет свое земное отображение, — и встает вопрос, подобный тому, — как Папа является живым продолжением апостола Петра, так может оказаться, что среди женщин, в которых зеркально отражается новая богиня Соловьева, может оказаться Единственная, Одна, которая и будет естественно тем, чем Папа является для правоверных католиков… Она может оказаться среди нас, как естественное отображение Софии, как Папа своего рода (или „мама“) Третьего Завета».

Близкие друзья пытаются превратить это в игру, в шутку, но играют они, как и раньше, всерьез и, кажется, просто не знают, где остановиться. Их фантазия фонтанирует, переливаясь из мистицизма в пародию на мистицизм, и тут же — обратно. Мария Бекетова рассказывает: «При личном знакомстве с Люб. Дм. Блок Андрей Белый, С. М. Соловьев и Петровский решили, что жена поэта и есть „земное отображение Прекрасной Дамы“, та „Единственная, Одна и т. д.“, которая оказалась среди новых мистиков как естественное отображение Софии. На основании этой уверенности С.М. Соловьев полушутя, полусерьезно придумал их тесному дружескому кружку название „секты блоковцев“. Он рисовал всевозможные узоры комических пародий на будущих ученых XXII века Lapan и Pampan, которые будут решать вопрос, существовала ли секта „блоковцев“, истолковывать имя супруги поэта Любовь Дмитриевны при помощи терминов ранней мифологии и т. д.».

Единственное место, где играют всерьез, — это театр.

Театральный роман

Кроме любви друг к другу, у Блока и его молодой жены была еще одна большая любовь — сцена.

Мария Бекетова вспоминает, как молодой Блок и его друзья «увлекались Московским Художественным театром, до хрипоты вызывали артистов, бегали за извозчиком, на котором уезжал из театра Станиславский, и т. д. Первые гастроли Московского Художественного театра являлись настоящим событием для всех нас. На последние деньги брались билеты, у кассы выстаивали по суткам. Представление чеховских „Трех сестер“ было апофеозом того, что давал нам в то время этот театр. И самая пьеса, и постановка, и исполнение производили впечатление верха искусства, переходившего даже его границы. Нам провиделись неведомые дали, просветы грядущего освобождения. Глумление „Нового Времени“ еще больше разжигало ревность к театру и боевой пыл его приверженцев».

Но МХАТ, Станиславский и Чехов — это подчеркнутый реализм. Блок же пока не хочет «приземлять» свои фантазии, погружая их в реальность, пусть даже на сцене. Ему нужен иной, новый театр — театр символов, театр идей. И он находит его… в балаганных представлениях.

Летом 1905 года Блок пишет стихотворение «Балаганчик»:

Вот открыт балаганчик

Для веселых и славных детей,

Смотрят девочка и мальчик

На дам, королей и чертей.

И звучит эта адская музыка,

Завывает унылый смычок.

Страшный черт ухватил карапузика,

И стекает клюквенный сок.

В «Автобиографии» Блок пишет: «Лишь около 15 лет родились первые определенные мечтания о любви, и рядом — приступы отчаянья и иронии, которые нашли себе исход через много лет — в первом моем драматическом опыте („Балаганчик“, лирические сцены)».

В конце года один из его приятелей — Г.А. Чулков, просит его переделать это стихотворение в пьесу, не для постановки, а для публикации в альманахе «Факелы». (Сначала Чулков предполагал создать театр с таким названием, но денег собрать не удалось, и тогда решено было издать альманах.) Блок соглашается.

Получилась странная пьеса, о «деве из дальней страны», которую все ждут и которая должна воплотить в себе смерть. Но она оказывается Коломбиной, невестой Пьеро. Коломбина, как ей и положено, обманывает Пьеро и уходит с Арлекином.

А по сцене мечется Автор, уверяя: «Милостивые государи и государыни! Я глубоко извиняюсь перед вами, но снимаю с себя всякую ответственность! Надо мной издеваются! Я писал реальнейшую пьесу, сущность которой считаю долгом изложить перед вами в немногих словах: дело идет о взаимной любви двух юных душ! Им преграждает путь третье лицо; но преграды наконец падают, и любящие навеки соединяются законным браком! Я никогда не рядил моих героев в шутовское платье! Они без моего ведома разыгрывают какую-то старую легенду! Я не признаю никаких легенд, никаких мифов и прочих пошлостей! Тем более — аллегорической игры словами: неприлично называть косой смерти женскую косу! Это порочит дамское сословие!».

Зимой 1906 года вышел «Балаганчик», Мария Бекетова вспоминает: «Андрей Белый и Пяст [друг А. Блока В.А. Пестовский. — Е. П.] смотрели на это произведение как на поворот в творчестве Блока и, как видно из их воспоминаний, оба были неприятно поражены, но впечатление у обоих было сильное». Летом 1906 года написан «Король на площади» — мистическая драма, переосмысляющая события революции 1905 года. Осенью того же года Блок создал еще одну драму — «Незнакомка», обыгрывающую мотивы знаменитого стихотворения, написанного весной того же года. Роковая красавица из дешевой пивной превращается в упавшую с неба звезду, в прямом смысле слова — «падшую звезду», небесную душу, аниму, увлекшуюся грубой материей и порабощенную ей. В финале женщина-звезда возвращается на небо, столь же чистой, непорочной, холодной и далекой.

С осени 1906 года, с постановки «Балаганчика», Блок часто бывает в театре В.Ф. Комиссаржевской на Офицерской улице. В театре уже работали Мейерхольд вдвоем с Комиссаржевской, а также с Бакстом и Сомовым они строили «театр свободного актера, театр духа, в котором все внешнее зависит от внутреннего». Блок читал в театре «Короля на площади», здесь Мейерхольд поставил его «Балаганчик». Здесь он познакомился с артисткой Натальей Николаевной Волоховой. Лидия Дмитриевна и Наталья Николаевна входили в театральный кружок Комиссаржевской. Члены кружка не раз гостили в квартире Блоков. Волохова обладала очень выигрышной для актрисы внешностью: высокая стройная, бледное лицо с тонкими чертами, черные волосы, большие темные глаза, загадочная улыбка, к которой поклонникам чудилось что-то демоническое.

Рожденная в Крыму, она довольно рано осталась без родителей, росла у тетки в Москве. Училась в московском Николаевском сиротском институте, затем — на драматических курсах Московского Художественного театра (1901–1903 гг.).

Играла в Тифлисском театре, в Товариществе новой драмы В.Э. Мейерхольда, затем по приглашению В.Ф. Комиссаржевской поступила на службу в ее театр. В «Балаганчике» Блока она играла одну из Влюбленных девушек, героинь своеобразных дивертисментов, страстных стихотворных диалогов, которыми перемежается действие. Казалось бы, это должна быть именно «демоническая» героиня, которая одновременно манит и отталкивает своего преследователя.

Н.Н. Волохова

Она:

Иди за мной! Настигни меня!

Я страстней и грустней невесты твоей!

Гибкой рукой обними меня!

Кубок мой темный до дна испей!

Он:

Я клялся в страстной любви — другой!

Ты мне сверкнула огненным взглядом,

Ты завела в переулок глухой,

Ты отравила смертельным ядом!

Она:

Не я манила, — плащ мой летел

Вихрем за мной — мой огненный друг!

Ты сам вступить захотел

В мой очарованный круг!

<…>

Я — вольная дева!

Путь мой — к победам!

Иди за мной, куда я веду!

О, ты пойдешь за огненным следом

И будешь со мной в бреду!

Внешность этих двоих, а вернее — их маски образы не раз встретятся в поэтических циклах Блока «Снежная маска» и «Фаина»: «Впереди — она в черной маске и вьющемся красном плаще. Позади — он — весь в черном, гибкий, в красной маске и черном плаще. Движения стремительны. Он гонится за ней, то настигая, то обгоняя ее. Вихрь плащей».

Но нет! Роковую красавицу играла Валентина Веригина, и она заметила: «Мейерхольд сказал, что Блок сам назначил мне роль „черной маски“. Волохова была дамой из „Третьей пары влюбленных“». Вот как описывает Блок в ремарке эту даму и ее возлюбленного: «Средневековье. Задумчиво склонившись, она следит за его движениями. — Он, весь в строгих линиях, большой и задумчивый, в картонном шлеме, — чертит перед ней на полу круг огромным деревянным мечом». У дамы из этой пары нет собственных слов, она лишь повторяет последнее слово каждой фразы своего рыцаря, «как тихое и внятное эхо».

С такими несоответствиями реальности и «реальности вымысла» мы уже встречались, они будут попадаться и дальше. Эти несоответствия, шероховатости говорят кое-что о творчестве, которое никогда не является буквальным копированием действительности, ни в реалистическом искусстве, ни тем более в искусстве фантастическом и символическом.

В апреле 1907 года вышел сборник «Снежная маска» с посвящением «Тебе, высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежного города». Всем было ясно, что эта женщина, уже не Прекрасная Дама, а сущность более демоническая.

Одна из ролей, которую играла Наталья Волохова в театре — Настоятельница, в пьесе Мориса Метерлинка «Сестра Беатриса», мистическая драма о том, как Дева Мария решила заменить грешную монахиню, сестру Беатрису, бежавшую из монастыря. Мария сходит не землю и принимает образ Беатрисы. В финале обманутая Беатриса возвращается, готовая услышать проклятия, но никто не заметил ее отсутствия, напротив, все говорят о ней, как об образце непорочности и добродетели, и Беатриса понимает, что прощена, что все ее грехи искуплены Девой Марией, спустившейся ради нее в дольний мир. Потрясенная Беатриса говорит о беспредельности божественной любви и доброты, очистившей ее. Настоятельница также осознает, что стала свидетельницей чуда и произносит слова: «О, помолчите, дети, я чую близость Бога». Блок писал об этой постановке: «Мы пережили на этом спектакле то волнение, которое пробуждает ветер искусства, веющий со сцены».

В «Незнакомке» Блока также есть намеки, что Дева-Звезда одновременно является Богородицей[21]. Она говорит:

…В небе, средь звезд,

Не носила имени я…

Но здесь, на синей земле,

Мне нравится имя «Мария»…

«Мария» — зови меня.

А позже поэт перед появлением Незнакомки на вечере декламирует:

Уже сбегали с плит снега,

Блестели, обнажаясь, крыши,

Когда в соборе, в темной нише,

Ее блеснули жемчуга.

И от иконы в нежных розах

Медлительно сошла Она…

А Звездочет говорит о том, что сделал доклад в Астрономическом обществе на тему «Пала звезда Мария!».

Для того чтобы аналогия стала безусловной, нужно было чтобы Наталья Николаевна играла в спектакле не роль Настоятельницы, а роль Беатрисы и заменившей ее Девы Марии. Но распределение ролей подчиняется своим законам. Пожилую настоятельницу играла 28-летняя Волохова, а юную Беатрису — 42-летняя Комиссаржевская. Впрочем, играла она превосходно. Наталья Николаевна вспоминает: «В спектакле „Сестра Беатриса“, например, голос Веры Федоровны доносился к нам, как Эолова арфа, и мы всегда, затаив дыхание, слушали ее: — Придите все, это час любви, а любовь безгранична»… И, к счастью, такое несовпадение не повлияло на фантазию Блока, и он подарил нам чудесную пьесу.

Стоит еще добавить, что у Метерлинка Богоматерь, принявшая облик Беатрисы, остается в монастыре и ведет чистую, святую жизнь, искушениям подвергается только реальная грешная монахиня Беатриса. У Блока же Звезда-Мария превращается в женщину, с мягко говоря, подмоченной репутацией, появление которой в гостиной едва не вызывает скандал[22], и только «широкие взгляды» хозяйки салона позволяют той принять незваную гостью. Таким образом, ее «падение» куда глубже. Кто-то, может быть, сочтет такой поворот сюжета святотатством. Но Дева-Звезда настолько чиста и безгрешна, что просто не понимает, в каком двусмысленном положении с точки зрения «приличного общества» (по иронии судьбы называющегося также «светом») она оказалась. «Незнакомка» была поставлена в 1913 году, но шла всего лишь несколько раз, как эпизодический показ работы петербургской студии В.Э. Мейерхольда.

Для Александра Блока «Незнакомка» стала настоящей петербургской пьесой. Наталья Волохова рассказывает: «Александр Александрович показывал мне все места, связанные с его пьесой „Незнакомка“: мост, на котором стоял Звездочет и где произошла его встреча с поэтом, место, где появилась Незнакомка, и аллею из фонарей, в которой она скрывалась. Мы заходили в кабачок, где развертывалось начало этой пьесы, маленький кабачок с расписными стенами. Действительность настолько переплеталась с вымыслом, с мечтой поэта, что я невольно теряла грань реального и трепетно, с восхищением входила в неведомый мне мир поэзии. У меня было такое чувство, точно я получаю в дар из рук поэта этот необыкновенный, сказочный город, сотканный из тончайших голубых и ярких золотых звезд».

Но имели ли все эти инфернальные сущности отношение к реальной Волоховой? К счастью — никакого. Ее демонизм лишь часть ее сценического имиджа, существовал в основном в воображении ее поклонников. Вне сцены это была добрая и увлеченная театром женщина, которую любовные неудачи не озлобили, не превратили в роковую Настасью Филипповну[23], ни тем более в Звезду-Марию.

В мемуарах она рассказывала о том, как актеры в честь премьеры «Балаганчика» устроили веселый «бумажный бал», или «Вечер бумажных дам», которые «на аэростате выдумки прилетели с Луны». На балу «на всех участниках были накинуты фантастические костюмы или детали костюмов (корона, плащ, меч и т. д.) из цветной, золотой или серебряной бумаги». Валентина Инокова тоже вспоминает об этом вечере: «На Н.Н. Волоховой было длинное со шлейфом светло-лиловое бумажное платье. Голову ее украшала диадема, которую Блок назвал в стихах „трехвенечной тиарой“. Волохова в этот вечер была как-то призрачно красива, впрочем, теперь и все остальные мне кажутся чудесными призраками. Точно мерещились кому-то «дамы, прилетевшие с Луны».

Позже этот маскарад в стихах Блока превратился в вихрь вокруг Снежной маски, «Вихрей северной дочери». Волохова рассказывает: «Когда Александр Александрович принес мне первые листки из цикла „Снежная маска“ и просил позволения прочесть мне написанные за эти дни стихотворения, — я была очарована их исключительной музыкальностью, несколько смущена звучанием трагической ноты, проходящей через все стихи, и очень удивлена отдельными оборотами речи и выражениями, которые не соответствовали реальному плану. Когда Александр Александрович, прочтя строки:

И как, глядясь в живые струи,

Не увидать себя в венце?

Твои не вспомнить поцелуи

На запрокинутом лице? —

взглянул и увидел крайнее изумление на моем лице, он, несколько смутившись, с сконфуженной улыбкой, стал объяснять, что в плане поэзии дозволено некоторое преувеличение.

— Как говорят поэты: „sub specie aeternitatis“, что буквально означает, — сказал он с улыбкой, — „под соусом вечности“.

Он словно просил прощения за некоторые поэтические вольности. Пришлось простить».

Как другой пример «поэтических вольностей» Наталья Николаевна приводит историю создания стихотворения «Она пришла с мороза…». Она рассказывает, как зимой 1907/08 года в лютый мороз («до 26–28 градусов при полном отсутствии снега») они однажды вместе с Любовью Дмитриевной поехали в город «и на обратном пути так окоченели, что слезы невольно катились у нас из глаз и замерзали на щеках. К Блокам было ближе[24], чем ко мне, и потому Любовь Дмитриевна завезла меня к себе. Она сейчас же захлопотала, как бы согреться чем-нибудь горячим, а меня проводила в кабинет к Александру Александровичу. Он сидел за столом и работал. Я почувствовала, что явилась несколько некстати. Но он очень мягко и вместе с тем решительно заявил, что прежде всего мне необходимо согреться, а потому он затопит сейчас камин, я же должна сесть с ногами на диван и укрыться пледом. Так я и сделала. Камин быстро запылал, и Александр Александрович стал читать мне вслух отрывки из „Макбета“ (одной из его любимейших трагедий). Под влиянием приятного тепла и под звуки его мелодичного голоса я слегка задремала. Это случилось как раз в тот момент, когда Александр Александрович читал о „пузырях земли“, о которых он „не может говорить без волнения“ (его слова). Потом, когда мне пришлось прочесть стихи:

Она пришла с мороза

Раскрасневшаяся…

— дочитав до конца стихотворение, я невольно вспомнила: „sub specie aeternitatis…“ — и улыбнулась».

На самом деле, стихотворение заканчивается так:

Впрочем, она захотела,

Чтобы я читал ей вслух «Макбета».

Едва дойдя до пузырей земли,

О которых я не могу говорить без волнения,

Я заметил, что она тоже волнуется

И внимательно смотрит в окно.

Оказалось, что большой пестрый кот

С трудом лепится по краю крыши,

Подстерегая целующихся голубей.

Я рассердился больше всего на то,

Что целовались не мы, а голуби,

Видимо, именно упоминание Паоло и Франчески, грешных влюбленных, чье грехопадение совершилось во время совместного чтения романа о Ланселоте, и показалось Наталье Николаевне неуместным, особенно когда Любовь Дмитриевна хлопотала на кухне, собираясь принести гостье горячего чаю, — обстановка никак не для Паоло и Франчески, да и едва ли голуби будут целоваться в феврале, в жгучий мороз[25].

Наталья Николаевна четко ощущала свою несхожесть с героиней посвященных ей стихов и обсуждала ее с поэтом: «У нас бывали частые споры с Александром Александровичем. Он, как поэт, настойчиво отрывал меня от „земного плана“, награждая меня чертами „падучей звезды“, звал Марией — звездой, хотел видеть усыпанным звездами шлейф моего черного платья. Это сильно смущало и связывало меня, так как я хорошо сознавала, что вне сцены я отнюдь не обладаю этой стихийной, разрушительной силой. Но он утверждал, что эти силы живут во мне подсознательно, что я всячески стараюсь победить их своей культурой и интеллектом. Отсюда раздвоенность моей психики, трагические черты в лице и в характере, постоянное ощущение одиночества и отчужденности среди людей… Естественно, что я порой поддавалась убедительности Блоковского стиха и чувствовала себя и Фаиной, и Незнакомкой. Но моей душе и правде наших встреч с Александром Александровичем ближе всего отвечают стихи, обращенные к „Снежной Деве“. Я бы сказала, что стихи:

Перед этой враждующей встречей

Никогда я не брошу щита…

Никогда не откроешь ты плечи…

Но над нами — хмельная мечта! —

что эти стихи, как нельзя лучше, рисуют наши взаимоотношения с Александром Александровичем в ту снежную, вьюжную зиму, когда мы с ним встретились в прекрасном, сказочном городе…».

Но как Настасья Филипповна не смогла остаться с князем Мышкиным, как Фаина не могла остаться с Германом, так и Наталья Николаевна не смогла полюбить Блока, потому что уже любила другого и только что пережила мучительное расставание. По словам ее подруги Валентины Иноковой: «Она только что рассталась со своей большой, живой любовью, сердце ее истекало кровью». Впрочем, неразделенная, незавершенная любовь является отличной пищей для вдохновения. Благодаря тому, что Волохова не ответила на чувства Блока, мы имеет возможность наслаждаться стихами «Снежной маски» и «Фаины» и драмой «Песнь судьбы», которую можно прочесть не только как историю несчастливой любви поэта, и как драму «невстречи» русской души с российской интеллигенцией[26].

А стихи сохранили нам образ актрисы, которую ее искусство наделило магией, до конца ею не осознанной:

Я был смущенный и веселый.

Меня дразнил твой темный шелк.

Когда твой занавес тяжелый

Раздвинулся – театр умолк.

Живым огнем разъединило

Нас рампы светлое кольцо,

И музыка преобразила

И обожгла твое лицо.

И вот – опять сияют свечи,

Душа одна, душа слепа…

Твои блистательные плечи,

Тобою пьяная толпа…

Звезда, ушедшая от мира,

Ты над равниной – вдалеке…

Дрожит серебряная лира

В 1909 году Наталья Волохова уходит из театра Комиссаржевской, работает в провинциальных театрах (Херсон, Николаев, Самара, Рига), затем — снова в Петербурге.

В 1910 году она вышла замуж, родила дочь и после того, как девочка умерла от скарлатины, вернулась в театр, где работала до 1926 года. В 1920 году Волохова в последний раз встретила Блока. Она была рада видеть его и пригласила на спектакль, собираясь поговорить по душам в антракте. Но Александр Александрович ушел раньше. «Мне было очень больно. Я не понимала, зачем он так поступил, — писала Наталья Николаевна. — Почему не захотел встретиться со мной? И только значительно позже, когда я прочла некоторые из неизвестных мне его стихотворений, которые как бы завершают цикл стихов, относящихся ко мне, я поняла, почему он не решился, не мог встретиться со мной. Я невольно вспомнила: „sub specie aeternitatis“, — но на этот раз не улыбнулась».

Умерла Наталья Николаевна в 1966 году в возрасте 88 лет.

Очень много любви

Валентина Веригина пишет: «Всякому, кто хорошо знал Наталью Николаевну, должно быть понятно и неудивительно общее увлечение ею в этот период. Она сочетала в себе тонкую, торжественную красоту, интересный ум и благородство характера. Разумеется, увлечение поэта не могло оставаться тайной для его жены, но отнеслась она к этому необычно. Она почувствовала, что он любит в Волоховой свою музу данного периода. Стихи о „Незнакомке“ предрекли „Прекрасной Даме“ появление соперницы, но, несмотря на естественную в данном случае ревность, она отдавала должное красоте и значительности Волоховой, к тому же, может быть, и безотчетно знала, что сама непреходяща для Блока. Действительно, близ Любови Дмитриевны он остался до самого конца. Тут была не только литература, а настоящая привязанность, большая человеческая любовь и преклонение. В разговорах с нами о ней Александр Александрович часто говорил: „Люба мудрая“. Не надо забывать, что она стала его первым увлечением — „розовой девушкой, в которой была вся его сказка“».

В то время как Блок переживал увлечение Снежной Маской, у Любови Дмитриевны были свои искушения. Старый друг их семьи Андрей Белый претендовал на то, чтобы стать больше, чем другом.

Имя Белого было на слуху у всех в Москве и в Петербурге. Цветаева вспоминает, что ее трехлетняя дочь Аля, молясь на ночь о здоровье всех родных поминала и Андрея Белого. «Белый у нас в доме не бывал. Но книгу его „Серебряный голубь“ часто называли. Серебряный голубь Андрея Белого. Какой-то Андрей, у которого есть серебряный голубь, а этот Андрей еще и белый. У кого же может быть серебряный голубь, как не у ангела, и кто же еще, кроме ангела, может называться — Белый? Все Ивановичи, Александровичи, Петровичи, а этот просто — Белый. Белый ангел с серебряным голубем на руках. За него и молилась трехлетняя девочка, помещая его, как самое любимое — или самое важное — на самый последок молитвы».

«Серебряный голубь» совсем не детская книга, это великолепный роман о еретической секте хлыстов и о сумасшедшей, неуместной, незаконной любви, вышедший в 1909 году. Другой роман Белого, заставивший говорить о себе, — «Петербург», о петербургской мистике и первой русской революции, выйдет в 1912-м.

Андрей Белый — псевдоним, настоящее имя — Борис Бугаев, сын московского профессора, математика, Николая Васильевича Бугаева, автора гимназического учебника. Псевдоним, мгновенно «приросший» к Борису и ставший вторым именем, придумал сосед и друг семьи Михаил Сергеевич Соловьев, младший брат философа Владимира Соловьева. Жена Михаила Сергеевича — Ольга Михайловна, художница и переводчица — троюродная тетка Блока. Мария Бекетова пишет: «Ольга Михайловна была в деятельной переписке с матерью поэта как раз в те годы усиленного писания стихов и время от времени эти стихи посылали в Москву. Ольга Михайловна и Михаил Сергеевич оба были люди с тонким художественным вкусом, а сын их Сережа — гимназист в то время, способный, рано развившийся юноша, — тоже писал стихи, был настроен мистически и дружил с Борей Бугаевым (Андрей Белый), который жил в том же доме и бывал у Соловьевых чуть не каждый день».

Все-таки круг поэтов, писателей, философов, художников Серебряного века очень тесен. Все они находились, если не в родстве, то в свойстве. Порой они могли люто враждовать, а могли и прирастать друг к другу сердцем так, что не разорвать. За примером, — увы! — далеко ходить не надо. В 1903 году умирает от осложнений пневмонии Михаил Сергеевич, а через несколько минут после смерти мужа Ольга Михайловна покончит с собой. В это время между Блоком и Белым завязалась переписка, но они успели обменяться только несколькими письмами и еще не стали близкими друзьями. Но узнав о смерти столь значимых для Бориса людей, Александр Александрович пишет ему: «Сегодня получил Ваше письмо. Тогда же узнал все. Обнимаю Вас. Целую. Верно, так надо. Если не трудно, напишите только несколько слов — каков Сережа [Сын Соловьевых. — Е. П.]? Милый, возлюбленный — я с Вами. Люблю Вас». Позже в мемуарах о Блоке Белый писал, что эта короткая записка глубоко его тронула, для него это «первая сердечная встреча с А. А., как с родным человеком». Борис Николаевич ответил Александру Александровичу: «Дорогой мне Александр Александрович, Все к лучшему. Все озарено и пронизано светом, и вознесено. На улицах вихрь радостей — метель снегов. Снега. С восторгом замели границу жизни и смерти. Времена исполняются и приблизились сроки. Мы все вместе и навсегда. Все к лучшему. Я за Сережу не беспокоюсь. Я знаю Сережу. Он готовился. Говорил мне — чувствует, как поднялась, налетела волна сладких снов — мессианских ожиданий. Приближение. Все к лучшему. А кругом все взывает и кружит — вихрь радостей и метель снегов. Все озарено и пронизано светом, и вознесено. Все мы вместе. Все к лучшему. Радостно целую Вас».

После этого они встретились в Москве, потом — в Петербурге. Блок познакомил Бориса Николаевича с Любовью Дмитриевной. И Белый сказал ту самую фразу, которую будут повторять в мемуарах все родные Блока и его жены: «Царевич с Царевной, вот что срывалось невольно в душе. Эта солнечная пара среди цветов полевых так запомнилась мне».

Перевоплощение в Святую Софию развлекало Любовь Дмитриевну, но, разумеется, она никогда не относилась к этому всерьез. Со временем ей начинает казаться, что Блок и остальные ее поклонники немного заигрались. Потом Блок увлекается театром и «Снежной маской», Любовь Дмитриевна чувствует себя все более одинокой. «Моя жизнь с „мужем“ (!) весной 1906 года была уже совсем расшатанной», — пишет она.

И тут она понимает, что Андрей Белый относится к ней не так, как другие. «Конечно, он был прав, говоря, что только он любит и ценит меня, живую женщину, что только он окружит эту меня тем обожанием, которого женщина ждет и хочет». Эта любовь для обоих была не только радостью, но и мукой — они сознавали вину Блока в «расшатывании» брака, но сознавали и свою вину перед Блоком, навсегда порвать с которым и для него, и для нее было немыслимым.

Андрей Белый в записках жалуется, что Любовь Дмитриевна «…призналась, что любит меня и… Блока; а — через день: не любит — меня и Блока; еще через день: она — любит его, — как сестра; а меня — „по-земному“; а через день все — наоборот; от эдакой сложности у меня ломается череп и перебалтываются мозги, наконец: она любит меня одного; если она позднее скажет обратное, я должен бороться с ней ценой жизни (ее и моей); даю клятву ей, что я разнесу все препятствия между нами иль — уничтожу себя. С этим являюсь к Блоку: „Нам надо с тобой говорить“; его губы дрогнули и открылись: по-детскому; глаза попросили: „Не надо бы“, но натягивая улыбку на боль, он бросил: — Что же — рад… Я стою перед ним в кабинете — грудь в грудь, пока еще братскую: с готовностью — будет нужно — принять и удар, направленный прямо в сердце, но не отступиться от клятвы, только что данной; я — все сказал, и я — жду; лицо его открывается мне в глаза голубыми глазами; и — слышу ли? — Я — рад… — Что ж… Силится мужественно принять катастрофу и кажется в эту минуту прекрасным: и матовым лицом, и пепельно-рыжеватыми волосами. Впоследствии не раз вспоминал его — улыбкою отражающим наносимый ему удар».

А. Белый

Отношения длились в течение года, затем в январе 1907 года Любовь Дмитриевна потеряла отца. Видимо, клятва, данная когда-то в церкви села Тараканово, что-то еще значила для нее, и что-то значила та любовь, которая была между ней и Блоком, несмотря на боль, причиненную друг другу, по молодости, по глупости, по неопытности. Они с Белым окончательно расстались. Андрей уехал из Петербурга за границу. Потом и Блоки уехали в Италию.

«Но Саша был прав по-другому, оставляя меня с собой, — пишет Любовь Дмитриевна. — А я всегда широко пользовалась правом всякого человека выбирать не легчайший путь. Я не пошла на услаждение своих „женских“ претензий, на счастливую жизнь боготворимой любовницы. Отказавшись от этого первого, серьезного „искушения“, оставшись верной настоящей и трудной моей любви, я потом легко отдавала дань всем встречавшимся влюбленностям — это был уже не вопрос, курс был взят определенный, парус направлен, и „дрейф“ в сторону не существенен».

Митька

1908/09 год оставил еще один след. Любовь Дмитриевна забеременела. Отец — не Блок, и не Белый, а один из актеров театра, с которым она ездила на гастроли. Беременность была не только не запланированная, но Любовь Дмитриевна о ней долго не подозревала. С юности она боялась родов настолько, что не хотела иметь детей и даже не хотела выходить замуж, чтобы не беременеть. В объятия актера она, вероятно, кинулась, чтобы хотя бы на короткое время избавиться от мучительного выбора, от чувства, что каждый ее поступок не разрешит сложившуюся ситуацию между ней, Блоком и Белым, а только усложняет ее. И это бегство на одну ночь, как водится, усложнило положение еще больше.

«В безумную мою весну 1908 года я ни о чем не думала, по-прежнему ничего не знала о прозе жизни, — рассказывает Любовь Дмитриевна. — Вернулась в мае беременной, в предельном, беспомощном отчаянии. Твердо решила устранить беременность, но ничего не предпринимала, как страус пряча голову под крыло: кто-то где-то при мне сказал такую нелепость, что делать это надо на третий месяц. Решила, значит, после лета, после сезона в Боржоме».

Но после сезона оказалось поздно. Врачи не брались за прерывание беременности на таком сроке. И тогда Блок увидел в этом ребенке новую надежду. Срок родов — в начале марта 1909 года. Рассказывает Зинаида Гиппиус: «Почему-то я помню ночные телефоны Блока из лечебницы. Наконец однажды, поздно, известие: родился мальчик. Почти все последующие дни Блок сидел у нас вот с этим светлым лицом, с улыбкой. Ребенок был слаб, отравлен, но Блок не верил, что он умрет: „Он такой большой“. Выбрал имя ему — Дмитрий, в честь Менделеева.

У нас в столовой, за чаем, Блок молчит, смотрит не по-своему, светло — и рассеянно.

— О чем вы думаете?

— Да вот… Как его теперь… Митьку… воспитывать?»

Но ребенок умер через несколько дней, то ли из-за того, что роды были затяжными («четверо суток длилась пытка» — пишет Л.Д.), то ли из-за примененного при родах хлороформа, то ли из-за неправильно наложенных щипцов. Гиппиус продолжает: «Блок подробно, прилежно рассказывал, объяснял, почему он не мог жить, должен был умереть. Просто очень рассказывал, но лицо у него было растерянное, не верящее, потемневшее сразу, испуганно-изумленное».

Потом он написал стихи.

Мы уже знаем, что в начале XX века смерть ребенка в раннем возрасте ужасная обыденность и в ней даже пытались найти какую-то поэзию. Блок уже писал на эту тему совсем недавно — осенью 1905 года. Но тогда это абстрактный ребенок, горе абстрактной матери, маленькая виньетка, которая должна была растрогать чувствительных читателей:

В голубой далекой спаленке

Твой ребенок опочил.

Тихо вылез карлик маленький

И часы остановил.

<…>

Словно что-то недосказано,

Что всегда звучит, всегда…

Нить какая-то развязана,

Сочетавшая года.

И прошла ты, сонно-белая,

Вдоль по комнатам одна.

Опустила, вся несмелая,

Теперь же это — его ребенок, усыновленный в его сердце, и с ним ушла в небытие целая жизнь, их жизнь втроем, с Любовью Дмитриевной и этим ребенком, так похожим на деда. Любовь Дмитриевна тоже слаба после родов, ее терзают угрызения совести, она уверена, что умрет. В минуты горя человек инстинктивно пытается найти утешение в привычных занятиях. Блок пишет стихи.

Я подавлю глухую злобу,

Тоску забвению предам.

Святому маленькому гробу

Молиться буду по ночам.

Но — быть коленопреклоненным,

Тебя благодарить, скорбя? —

Нет. Над младенцем, над блаженным

Скорбеть я буду без Тебя.

Новая жизнь

Когда-то Данте Алигьери начинал повествование о своей любви к Беатриче с таких слов: «В этом разделе книги моей памяти, до которого лишь немногое заслуживает быть прочитанным, находится рубрика, гласящая: „Incipit vita nova“»[27]. Блоки приехали в Италию за ощущением новой жизни и одновременно — прикосновения к вечности.

Идущая в ногу со временем Флоренция, город не только гениальных художников и скульпторов, но и гениальных банкиров, раздражает Блока. Он пишет матери: «Но Флоренцию я проклинаю не только за жару и мускитов, а за то, что она сама себя продала европейской гнили, стала трескучим городом и изуродовала почти все свои дома и улицы. Остаются только несколько дворцов, церквей и музеев, да некоторые далекие окрестности, да Боболи[28], — остальной прах я отрясаю от своих ног…».

А потом обращается к самому городу:

Умри, Флоренция, Иуда!

<…>

Хрипят твои автомобили,

Твои уродливы дома,

Всеевропейской желтой пыли

Ты предала себя сама!

В душевном смятении, в котором сейчас находится Блок, он ищет исцеления в искусстве первых веков после падения Римской империи. Его восхищает Равенна: «Городишко спит крепко, и всюду — церкви и образа первых веков христианства. Равенна сохранила лучше всех городов раннее искусство, переход от Рима к Византии… мы видели могилу Данта. Древнейшая церковь, в которой при нас отрывали из-под земли мозаичный пол IV–VI века. Сыро, пахнет, как в туннелях железной дороги, и всюду гробницы. Одну я отыскал под алтарем, в темном каменном подземелье, где вода стоит на полу. Свет из маленького окошка падает на нее; на ней нежно-лиловые каменные доски и нежно-зеленая плесень. И страшная тишина кругом. Удивительные латинские надписи». И снова стихи:

Все, что минутно, все, что бренно,

Похоронила ты в веках.

Ты, как младенец, спишь, Равенна,

У сонной вечности в руках.

Душевные силы Блоку еще понадобятся. Когда, проехав, как Зигфрид, по Рейну до Кельна, он возвращается в Россию, то очень скоро узнает о смерти отца. С Александром Львовичем они встречались иногда, но радости эти встречи не приносили. Мария Бекетова пишет: «По-своему Александр Львович любил сына. Это видно из писем его к Александре Андреевне, часть которых сохранилась, а часть погибла при разгроме Шахматова. Но в часы свиданий с сыном отец томил его своей отвлеченностью, сухостью, цинизмом, нескончаемой иронией и не сделал ничего для сближения с сыном». И все же потерять отца, пусть даже игравшего такую малую роль в его жизни, тяжело для Блока. Потом тяжело болела мать, Блок хлопотал о ее устройстве в санаторий, мечтал о том, чтобы она переселилась в Петербург, поближе к сыну и Любови Дмитриевне.

Из квартиры на Петроградской стороне Блоки переселились на Галерную, потом — на Малую Монетную, а в 1912 году снова переехали — на Офицерскую улицу[29]. Это была окраина города, река Пряжка, которую видно из окон, она еще не оделась в гранит. Блоку это место понравилось, он всегда любил окраины. Мать с отчимом жили рядом — на той же Офицерской улице, в доме № 40.

Квартира под № 21 на четвертом этаже состояла из пяти комнат. Кабинет поэта выходил окном на набережную Пряжки. Один из гостей Блока, издатель Самуил Миронович Алянский, так описывал это помещение: «В просторной комнате было пустовато. В глубине у окна стоял небольшой письменный стол и на некотором расстоянии от него — диван. В другом конце кабинета, против входа из передней, в углу стоял другой, небольшой круглый стол, покрытый плюшевой скатертью. Вокруг стола несколько простых ореховых кресел. У стены, против окон, стоял книжный шкаф». На письменном столе — фигурка фарфоровой собачки (о статуэтке есть стихи: «Маленький белый такс с красными глазками на столе грустит отчаянно…»). Здесь, в этой комнате написаны поэмы «Возмездие» и «Двенадцать», стихотворные циклы «Родина», «Кармен», «Итальянские стихи», «Страшный мир». Этой комнате «посвящено» стихотворение Ахматовой «Я пришла к поэту в гости…».

Из кабинета дверь вела в угловую маленькую столовую, оклеенную зелеными обоями. Над столом висела лампа, на стене — рисунок Т.Н. Гиппиус «Рыбий щенок», изображающий рыбу с трогательной щенячьей мордочкой. Далее шла комната Любови Дмитриевны, также служившая спальней. Кровать была загорожена красной ширмой, камин закрыт вышитым экраном, рядом с камином стояла мягкая козетка. Здесь Любовь Дмитриевна отдыхала, вернувшись из театра после репетиций.

Блок много гуляет в Парголово, в Озерках, летом купается в пруду Шуваловского парка, зимой — катается на лыжах в Лесном. Он часто ездит в Сестрорецк, в Териоки (ныне — Зеленогорск), где играла в Летнем театре Любовь Дмитриевна, в Шахматово. Они снова путешествуют за границу — в Германию, во Францию, в Нидерланды, к океану, набираются впечатлений в древних соборах, в ярмарочных балаганах и в синематографе. Иногда Блок встречается с поклонницами, восхищенными его стихами. «Впрочем, дальше шампанского и красных роз дело не пошло», — пишет Блок матери.

Голос Кармен

В марте 1914 года в театре Музыкальной драмы ставят оперу Бизе «Кармен». Для того чтобы петь главную партию, из Парижа приезжает меццо-сопрано Любовь Александровна Андреева-Дельмас. Любови Александровне 30 лет. Дочь француженки, учительницы музыки, она провела детство в Чернигове. «Я не помню себя не поющей, — пишет она в автобиографии. — С детства мы 5 детей под руководством матери, которая нас обучала и музыке, знали многие песни. В гимназии я также выступала на всех гимназических концертах в качестве солистки». Потом Любовь Александровна училась в Петербургской консерватории, пела в Большом оперном театре в Киеве, выступала в Монте-Карло вместе с Шаляпиным, вышла замуж за оперного певца Павла Андреева.

«Кармен» уже в начале ХХ века одна из самых знаменитых и самых «заигранных», «запетых» опер. Основанная на новелле Мериме, рассказывающей историю разбитной цыганки, работницы табачной фабрики и драгуна-баска Хосе, ставшего из любви к ней разбойником и в конце концов зарезавшего ее из ревности, — впервые поставлена в 1875 году в парижской «Опера-Комик». Бизе писал оперу о «первобытной» любви, не облагороженной культурой, любви воровки и убийцы, и это зрелище одновременно пугающее и притягательное для утонченной европейской публики. В начале ХХ века «Кармен» получила новое прочтение как повествование о древних и вечных силах, доступ к которым потеряла цивилизация, о древнем Эросе — не шаловливом божке с крылышками луком и стрелами, а могучей стихии, вне каких-либо законов, вне морали, о неодолимо мощном влечении, и его вечном спутнике — хаосе цвейговском «Амоке»[30], фрейдистском Id.

И одновременно «Кармен» — это одна из самых клишированных, растиражированных постановок, главную мелодию которой каждый может насвистать не задумываясь: «У любви, как у пташки крылья, ее никак нельзя поймать». Пышнотелая актриса, ряженная в цыганку, с неизбежной мантильей и веером, пожилой и тучный Хосе, одышливый тореадор, чьи толстые икры плотно обтянуты чулками — таков стандартный, почти пародийный образ оперы, от которого хочет уйти каждый мало-мальски амбициозный постановщик. А основатель и художественный руководитель нового театра Иосиф Михайлович Липицкий весьма амбициозен. Ученик Станиславского, два года работавший главным режиссером в московском Большом театре и ушедший оттуда со скандалом, назвав его «склепом казенного искусства», хочет вернуть на оперную сцену живое, непосредственное чувство, сделать оперу именно музыкальной драмой, в которой певцы не становились бы в заученные заранее красивые позы, а играли бы по системе Станиславского, в каждом представлении переживая заново трагедию героев, как свою собственную.

Станиславский утверждал: «Нет подлинного искусства без переживания, и поэтому оно начинается там, где чувство входит в свои права». И чтобы пережить драму Хосе и Кармен так, как переживали ее они, а не так, как представляется это образованным и воспитанным культурой людям, актеры погружаются в реалии Испании, освободиться от романтического флера. Режиссер смело перенес действие оперы в начало XX века, сделав Хосе и Кармен современниками зрителей, что позволило старому как мир сюжету стать живой повседневной реальностью, историей живых людей, с их отнюдь не наигранной страстью[31].

«Изучали мы очень подробно Испанию, — вспоминает Любовь Александровна. — Дирекцией нам было предоставлено все, и кино, и гравюры, и подробные интересные беседы об испанской жизни, ее нравах и обычаях. Все было так ново, так интересно, так захватывало, что, входя в эту работу, я постепенно стала находить свое творческое „я“, которое потеряла уже некоторое время. Сбылась моя мечта — я нашла такой театр, которому могла отдать все мое существо, забыв все на свете. И вот начинаю работать страстно, увлекательно. Режиссер, иногда здорово встряхивая, помогал глубже войти в образ настоящей жгучей испанки — свободолюбивой цыганки Кармен. Чувствую, что иногда и получается. Доводим до последней репетиции, и начинаются выступления. Афиша — надо ее оправдать. Тревожно — как совладать с порывами сердца».

Спектакли проходят с успехом. Рецензенты отмечали, что спектакль не похож на все предшествующие постановки, что опера предстала «яркой, живой, одухотворенной, засверкали ее пленительные краски, в ней загорелась настоящая жизнь», что «на сцене была подлинная Испания — не фантастическая Испания оперной сцены, где все мужчины ходят в костюмах тореадоров…». Эта постановка оказалась именно тем, что искал Блок в театре после Мейерхольда и Комиссаржевской, после «Балаганчика».

Символист внезапно затосковал по реализму и пишет: «Опять мне больно все, что касается Мейерхольдии, мне неудержимо нравится „здоровый реализм“, Станиславский и Музыкальная драма. Все, что получаю от театра, я получаю оттуда, а в Мейерхольдии — тужусь и вяну».

А Любовь Александровна начинает получать букеты красных роз и записки: «Я смотрю на Вас в „Кармею“ третий раз, и волнение мое растет с каждым разом». Она получает стихи «Среди поклонников Кармен…», «Как океан меняет цвет…», «Сердитый взор бесцветных глаз…». Потом Блок присылает номер своего телефона. Они созваниваются, договариваются о встрече.

Любовь Александровна рассказывает: «Страшно волнуюсь, ожидаю на лестнице его прихода. Чувствую, что это он. Очень молодо, нервно по лестнице вбегает ко мне, целует руку и молчит. Я тоже молчу. Весь облик поэта меня поражает. Блондин, здоровый цвет лица, высокий, прекрасный лоб, пепельные кудри с золотым оттенком, смело очерченный замкнутый рот, очень красивый; глаза — лиловые васильки, подернутые мечтательной грустью, с большим любопытством и жадностью рассматривающие меня. Волевое, умное выражение его лица и далее всегда было зорким, будто видел он человеческую душу».

Л.А. Андреева-Дельмас

Оба смущены и поначалу не знают, о чем говорить. Но оба хотят продолжить знакомство. 30 марта 1914 года в зале Тенишевского училища состоялась лекция-диспут, посвященная истории итальянской комедии. На ней выступали В.Н. Соловьев с докладом «Сеньор Гольдони, граф Гоцци, аббат Кьяри», К.А. Вогак — «Театральные маски», В.П. Веригина — «Фантастический театр», К.М. Миклашевский — «Итальянское возрождение и театр». Е.А. Зноско-Боровский — «Импровизация», К.К. Кузьмин-Караваев — «Театральные эмоции», В.Э. Мейерхольд — «Гротеск». На этом вечере Блок познакомил Любовь Александровну с матерью и сестрой. Сохранились записки, которые он писал Любови Александровне во время диспута.

Там есть такие слова: «„Все это я вижу во сне, что Вы со мной рядом, когда проснусь, никто даже не сможет сказать мне, было это или не было, потому что Вы даже не [вспомните об этом никогда]“.

Последние слова зачеркнуты, возможно, рукой Дельмас. Блок пишет дальше: „А если это будет часто?“

Дельмас: „Ой“

Блок: „Какая Вы умница, все знаете, а я профан“».

В следующей записке: «Сегодня очень странно слушать: почти ничего не понимаю, и вдруг отдельные образы или слова — освещенные каким-то странно ярким и страшным светом от Вас».

В следующей записке: «Стало грустно. Наверное, Вам нравятся всякие интермедии, потому что в Вас много детского». В верхней части Блок рисует толстого нескладного Пьеро. Далее они, видимо, обсуждают стихотворение, написанное Блоком в тот же день:

Вербы – это весенняя таль,

И чего-то нам светлого жаль,

Значит – теплится где-то свеча,

И молитва моя горяча,

И целую тебя я в плеча.

Этот колос ячменный – поля,

И заливистый крик журавля,

Это значит – мне ждать у плетня

До заката горячего дня.

Значит – ты вспоминаешь меня.

Розы – страшен мне цвет этих роз,

Это – рыжая ночь твоих кос?

Это – музыка тайных измен?

Блок пишет: «А как Вам нравится такое сочетание „Розы, верба и рожь? Это послано с целью“. — „С какой? Почему рожь?“ — „В стихах я имею право писать, что угодно, Вы не можете запретить“».

Но из окончательного варианта рожь пропала, остался колос ячменя, цвет которого напомнил Блоку волосы Любови Александровны. Кармен Блока была золотисто-рыжей (Любовь Александровна не одевала на сцене парика), не только испанкой, не только цыганкой, но самим духом вольности, так созвучным русской душе. Не случайно образы, которыми насыщено эти стихотворение, — традиционно русские — верба, весенняя таль, ячменное поле, крик журавля, плетень[32]. Только в последней строфе появляются розы — любимый цветок символистов, цветок тайного знания[33].

Следующая записка тоже касается стихотворения: «Я хочу печатать так: Посвящается Любови Александровне [Андреевой (зачеркнуто. — Е. П)] — Дельмас и больше ничего, без „певице“ или „артистке“», потому что стихи посвящаются не только певице и артистке.

Блок показывает Любови Александровне свой Петербург, гуляет с ней по улицам, Любовь Александровна вспоминает: «Он был прост и выслушивал меня очень внимательно, и мне хотелось его принять просто. В беседах он говорил: „Принимайте меня таким, как я есть: я — сложный, вы — не менее сложная, чем я, но только более владеете своей сложностью, чем я“».

Поклонницы замечают его и присылают записки: «Видели Вас с дамой, у нее рыжие волосы».

Обоих — и Бока, и Любовь Александровну завораживает образ Кармен — образ полной, чистой свободы. Она пишет: «Особенно меня поразили стихи „О да, любовь вольна, как птица…“ Такая музыкальность, такой настоящий жесткий ритм испанской песни… Раз в спектакле я запела первую строку этих стихов, за что досталось мне от переводчика».

О да, любовь вольна, как птица,

Да, все равно – я твой!

Да, все равно мне будет сниться

Твой стан, твой огневой!

Да, в хищной силе рук прекрасных,

В очах, где грусть измен,

Весь бред моих страстей напрасных,

Моих ночей, Кармен!

Я буду петь тебя, я небу

Твой голос передам!

Как иерей, свершу я требу

За твой огонь – звездам!

<…>

За бурей жизни, за тревогой,

За грустью всех измен, —

Пусть эта мысль предстанет строгой,

Простой и белой, как дорога,

Имя Кармен в переводе с испанского (и с латыни) означает «песня». Голос Любови Александровны и песни Кармен стали для А. Блока тем ярким, незабываемым образом, который и породил «приступ вдохновения». Первое стихотворение о Кармен написано 4 марта, второе — 18-го, затем 22-го — одно стихотворение, 24-го — два, 25-го и 26-го — по одному, 28-го — два, 30-го и 31-го — по одному. Здесь я употребляю слово «приступ» не в значении — острое проявление болезни, а подразумевая штурм — крепости или вершины. И эта вершина была взята. Блок увидел «дальний путь Кармен» — вольной страсти, распутной и вороватой гитаны[34], и одновременно — «любви, что движет солнце и светила»[35].

Но когда «путь Кармен» был завершен, осталась дружба. Любовь Александровна знакомится с матерью поэта, с его теткой. И сама Любовь Дмитриевна пишет о ней с благодарностью и шокирующей откровенностью: «Только ослепительная, солнечная жизнерадостность Кармен победила все травмы и только с ней узнал Блок желанный синтез и той и другой любви».

В 1915 году певицу радушно принимают в Шахматово. Они с Блоком гуляют по парку, вечером, после чая, она поет для него. Не только «Кармен», но и романсы о расставании — на стихи Пушкина «Для берегов отчизны дальней…» и «Мой голос для тебя…».

Мой голос для тебя и ласковый и томный

Тревожит позднее молчанье ночи темной.

Близ ложа моего печальная свеча

Горит; мои стихи, сливаясь и журча,

Текут, ручьи любви, текут, полны тобою.

Во тьме твои глаза блистают предо мною,

Мне улыбаются, и звуки слышу я:

В последний раз они встретились за несколько дней до смерти Блока. Но ничего не сказали друг другу — Александр Александрович был уже в полузабытьи.

Судьба Любови Александровны сложилась счастливо. Она смогла найти свое место в новой, Советской России. С 1933 года она преподавала сначала в Музыкальном училище при Ленинградской консерватории, а с 1934 года — в самой Консерватории. В 1938 году Любовь Александровна получила звание доцента. Пережила блокаду вместе со своими студентами, не прерывая занятий. В 1944 году награждена медалями «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны».

Умерла Любовь Александровна 30 апреля 1969 года в Ленинграде.

Новая реальность

Любовь Дмитриевна постоянно была в разъездах, осенью 1914 года она уезжает работать во фронтовой госпиталь, в конце весны возвращается, и тут же уезжает в Куоккала (ныне — пос. Репино) — играть в Летнем театре, потом — в Оренбург, во Псков — снова в театр. Однако со всех гастролей, из всех поездок она неизменно возвращается в дом на берегу реки Пряжки — к Блоку. Блок во время Первой мировой призван в армию, работал табельщиком у саперов на болотах под Пинском.

19 марта 1917 года Блок писал матери из Петербурга: «Минуты, разумеется, очень опасные, но опасность, если она и предстоит, освещена, чего очень давно не было, на нашей жизни, пожалуй, ни разу. Все бесчисленные опасности, которые вставали перед нами, терялись в демоническом мраке. Для меня мыслима и приемлема будущая Россия, как великая демократия (не непременно новая Америка)».

13 мая 1918 года Любовь Дмитриевна читала в зале Тенишевского училища поэму Блока «Двенадцать».

«Жить рядом с Блоком и не понять пафоса революции, не умалиться перед ней со своими индивидуалистическими претензиями — для этого надо было бы быть вовсе закоренелой в косности и вовсе ограничить свои умственные горизонты, — писала Любовь Дмитриевна. — К счастью, я все же обладала достаточной свободой мысли и достаточной свободой от обывательского эгоизма. Приехав из Пскова очень „провинциально“ настроенной и с очень „провинциальными ужасами“ перед всяческой неурядицей, вплоть до неурядиц кухонного порядка, я быстро встряхнулась и нашла в себе мужество вторить тому мощному гимну революции, какой была вся настроенность Блока. Полетело на рынок содержимое моих пяти сундуков актрисьего гардероба! В борьбе за „хлеб насущный“ в буквальном смысле слова, так как Блок очень плохо переносил отсутствие именно хлеба, наиболее трудно добываемого в то время продукта. Я не умею долго горевать и органически стремлюсь выпирать из души все тягостное. Если сердце сжималось от ужаса, как перед каким-то концом, когда я выбрала из тщательно подобранной коллекции старинных платков и шалей первый, то следующие упорхнули уже мелкой пташечкой. За ними нитка жемчуга, которую я обожала, и все, и все, и все… Я пишу все это очень нарочно: чем мы не римлянки, приносившие на алтарь отечества свои драгоценности. Только римлянки приносили свои драгоценности выхоленными рабынями руками, а мы и руки свои жертвовали (руки, воспетые поэтом: „чародейную руку твою…“), так как они погрубели и потрескались за чисткой мерзлой картошки и вонючих селедок. Мужество покидало меня только за чисткой этих селедок: их запах, их противную скользкость я совершенно не переносила и заливалась горькими слезами, стоя на коленях, потроша их на толстом слое газет, на полу, у плиты, чтобы скорее потом избавиться от запаха и остатков. А селедки были основой всего меню….

Я отдала революции все, что имела, так как должна была добывать средства на то, чтобы Блок мог не голодать, исполняя свою волю и долг — служа октябрьской революции не только работой, но и своим присутствием, своим „приятием“.

Совершенно так же отчетливо, как и он, я подтвердила: „Да, дезертировать в сытую жизнь, в спокойное существование мы не будем“. Я знала, какую тяжесть беру на себя, но я не знала, что тяжесть, падающая на Блока, будет ему не по силам — он был совсем молодым, крепким и даже полным юношеского задора».

В 1920 году квартира Блока попала «под уплотнение»: туда переселили людей, ютившихся «в углах», на чердаках и в подвалах. Поэт стал жить у матери, на втором этаже этого же дома, в квартире № 23.

Как и все петербуржцы в 1918–1920 годы, Блок страдал от голода и цинги. У него начал развиваться эндокардит, затем — сердечная недостаточность. В просьбе выдать паспорт, чтобы он мог выехать на лечение за границу, ему отказали. В июле 1921 года Луначарский писал в Наркоминдел Чичерину: «Особенно трагично повернулось дело с Александром Блоком, несомненно, самым талантливым и наиболее нам симпатизирующим из известных русских поэтов. Я предпринимал все зависящие от меня шаги, как в смысле разрешения Блоку отпуска за границу, так и в смысле его устройства в сколько-нибудь удовлетворительных условиях здесь. В результате Блок сейчас тяжело болен цингой и серьезно психически расстроен, так что боятся тяжелого психического заболевания. Мы в буквальном смысле слова, не отпуская поэта и не давая ему вместе с тем необходимых удовлетворительных условий, замучили его. Само собой разумеется это будет соответственно использовано нашими врагами… Поэтому я еще раз в самой энергичной форме протестую против невнимательного отношения ведомств к нуждам крупнейших русских писателей и с той же энергией ходатайствую о немедленном разрешении Блоку выехать в Финляндию для лечения».

В итоге разрешение было получено, но оно пришло слишком поздно. 7 августа 1921 года Блок умер в своей квартире.

Поэт похоронен на Смоленском православном кладбище, в 1944 году прах перезахоронили на Литераторских мостках на Волковском кладбище.

Любовь Дмитриевна пережила Блока почти на 20 лет. Она много занималась историей балета, написала книгу «Классический танец: История и современность», которая на долгие годы стала основной работой в этой области. Скончалась в Ленинграде в 1939 году и похоронена на Волковском лютеранском кладбище, в 1944 году ее прах перенесли на Литераторские мостки.

Глава 2

Под маской черного херувима

Розыгрыш, ставший легендой

В статье «Живое о живом», посвященной памяти Волошина, Марина Цветаева рассказывает: «В редакцию „Аполлона“ пришло письмо. Острый отвесный почерк. Стихи. Женские. В листке заложен не цветок, пахучий листок, в бумажном листке – древесный листок. Адрес „До востребования Ч. де Г.“

В редакцию „Аполлона“ через несколько дней пришло другое письмо – опять со стихами, и так продолжали приходить, переложенные то листком маслины, то тамариска, а редакторы и сотрудники „Аполлона“ – как начали, так и продолжали ходить как безумные, влюбленные в дар, в почерк, в имя – неизвестной, скрывшей лицо.

Где-то в Петербурге, через ров рода, богатства, католичества, девичества, гения, в неприступном, как крепость, но достоверном – стоит же где-то! – особняке живет девушка. Эта девушка присылает стихи, ей отвечают цветами, эта девушка по воскресеньям поет в костеле – ее слушают. Увидеть ее нельзя, но не увидеть ее – умереть.

И вот началась эпоха Черубины де Габриак. Влюбился весь „Аполлон“ – имен не надо, ибо носители иных уже под землей – будем брать „Аполлон“ как единство, каковым он и был – перестал спать весь „Аполлон“, стал жить от письма к письму весь „Аполлон“, захотел увидеть весь „Аполлон“».

Это завязка отличной истории, в которой есть все, что нужно: интрига, афера, романтическая страсть, роковая женщина под маской, поиски, разоблачения и дуэль в финале.

Как это часто бывало в Серебряном веке, в этой истории много театрального, вымышленного, иллюзорного, но страсти, которые она породила, вовсе не иллюзорны. Но, прежде всего, как при чтении пьесы, нужно познакомиться с действующими лицами. Итак, место действия – Петербург. Время действия – октябрь 1909 года – ноябрь – декабрь 1910 года. Действующие лица…

Доверчивый редактор

Петербуржец Сергей Маковский, поэт, искусствовед, редактор журналов. Писал философские стихи, пытался осмыслить свое место в огромном, загадочном мире. Как в этом, земном, так и в том, надзвездном, откуда ждали откровений символисты:

Я есмь. И нет меня – исчезну,

в несотворенном утону,

от звуков, света, жизни – в бездну,

в довременную тишину.

Так, вечер каждый умирая,

наутро вновь рождаюсь я,

внезапным чудом возникаю

из вечности небытия.

О, смертный дух, поток прерывный,

на что тебе земные сны,

тебе, исполненному дивно

первоначальной тишины?

Но иногда не может устоять перед любовью к материальному миру и склоняется к акмеизму:

Затишье виллы… Мерным стоном

все чьи-то гаммы. Солнце. Лень.

Из детской – сад, а над балконом

опущенной маркизы сень…

И ветер с моря, под маркизу

ныряя весело, хмельно,

слегка пощелкивает снизу

в напруженное полотно.

И это все: одна минута,

Одна зарница волшебства.

Прошли года, но почему-то

во мне с тех пор она жива…

Уносят к югу, к счастью, к детству

тугие всплески полотна —

и чьи-то гаммы по соседству

из незнакомого окна[36].

И мечтал о встрече со своей Незнакомкой:

Не ты ль однажды, девой-жрицей

на празднике Панафиней,

меня задела колесницей

золотоблещущей своей?

Не ты ли, – помнишь: вечер, форум,

литавры, – мимо шли как раз —

и сердце мне пронзила взором

твоих патрицианских глаз?

Не ты ль, со стен острозубчатых,

заслышав издали мой рог,

на камни уронила смятый

гербами вышитый платок?

О, да! Стократ красой желанной

ты разум обольщала мой.

Тогда, представ мне Донной Анной

в Севилье чернокружевной,

или тогда – в садах Версальских,

танцуя пудреный гавот,

или тогда – всходя по-царски

на якобинский эшафот…

И не тебя ль еще недавно

встречал я, – в оны дни, увы,

Пальмиры севера державной, —

на берегах моей Невы?

Современник-критик писал о его творчестве: «Нарядная и красивая, поэзия его ясна, понятна, полна возвышенного раздумья и мечтательности, прозрачной и нежной»[37].

Сын живописца-передвижника Константина Егоровича Маковского. Внук скромного чиновника, коллекционера живописи и художника-дилетанта Егора Ивановича Маковского, одного из главных учредителей Московского рисовального класса (1832 г.), превратившегося в 1843 году в Училище живописи, ваяния и зодчества, брат художницы Елены Лукш-Маковской.

Счастливое беззаботное детство в доме на Адмиралтейской набережной, с мастерской отца под крышей – с большим окном, со старинной мебелью и оружием, с гипсовыми слепками, с голосистыми канарейками в клетках – мальчик так любил бывать там. Жизнь в достатке, в любви. Но в 1889 году мать тяжело заболела, семье пришлось уехать за границу. У отца в столице появилась вторая семья, и Сергей, кажется, впервые почувствовал, что люди могут меняться, люди могут предавать, обманывать доверие тех, кто любит их беззаветно: «Он стал ворчлив, подозрителен, вспыльчив… Но это был уже другой отец, хоть мы и не угадывали причины этой перемены, – вместе с нашей детской Россией первоначальный образ его уходил куда-то в далекое прошлое…».

Елена – сестра-погодок Маковского, в 18 лет вышла замуж за скульптора-австрийца и жила с тех пор в Германии, до конца дней вспоминала, как они с братом гуляли на Масленицу: «Вот столпились под „галдереей“ любопытные, головы закинуты: из недр дощатого „театра“ выливаются распаленные и счастливые люди с красными от крепкого спертого духа и удовольствия физиономиями. Окончилось представление, но уже опять бьют в колокол, и театральные крикуны зазывают снова… С самого детства, избалованные образцовым искусством, посещавшие итальянскую оперу, балет, мы с братом все же чутко воспринимали увлекательное народное творчество, вопреки всяким заграничным боннам и мамзелям… Мы шли на наши балаганы. Да!»

С.К. Маковский

Кажется, Елена и Сергей Маковские – это девочка и мальчик из «Балаганчика» Блока. Но разумеется, это совпадение случайно, просто балаганные представления детства западали в память многим людям Серебряного века, они ощущали в этих грубых фарсах какое-то сродство с окружающей их реальностью.

Маковский учился на естественном отделении Санкт-Петербургского университета (1897–1900 гг.), и еще во время учебы начал публиковать статьи по искусствоведению, потом читал лекции по истории искусства в Рисовальной школе Общества Поощрения художеств. С 1909 года и до 1917-го – редактор и основатель художественного журнала «Аполлон».

Маковский писал: «Я знаю, что без меня не возникло бы в Петербурге никакого журнала, никакого художественного центра, никакой освежающей литературно-критической струи. Все в разброд. Ни у кого энергии культурно-общественного строительства. Можно ли жить в такой стране, сознавая свои силы и ничего не создавать, спрятавшись в свою раковину? А вдруг удастся, и рискованное начало окажется именно тем, чего ждут столь многие?»

«Аполлон» создавался как еще одна платформа для символистов, наследник журналов «Мир искусства», «Весы» и «Золотое руно». И одновременно он не должен стать сектантским, проповедническим изданием, а наоборот – издатели мечтали объединить «под портиком Аполлона» самых разных литераторов, самых разнообразных направлений. Как пишет Маковский, в отличие от «Мира искусства», уделявшего больше внимания живописи и прикладным искусствам: «„Аполлон“ главное внимание сосредоточил именно на поэзии, его родоначальниками явились не столько живописцы, сколько поэты-новаторы; лишь благодаря им и мог журнал обрести свой лик».

На первой странице первого номера журнала редакция объясняла, что цель его – ни в коем случае не возрождение академического искусства, не поиск «пути к догматам античного искусства Классицизма», не поклонение «холодным академическим кумирам», а поиск «новой правды», к «прекрасной форме и животворной мечте», невидимого пока «лика грядущего Аполлона», светоча «новой культуры» и «нового человека».

«Давая выход всем новым росткам художественной мысли, „Аполлон“ хотел бы называть своим только строгое искание красоты, только свободное, стройное и ясное, только сильное и жизненное искусство за пределами болезненного распада духа, и лже-новаторства», – обещает редакция. Текст обращения был составлен совместно Маковским, Волошиным, Анненским и Бенуа.

Вступительную статью в первый номер написал Александр Бенуа. Она называлась «В ожидании гимна Аполлону». В ней художник напоминал, что задача творца – искать путь «из тьмы и косности», что единственный гимн, угодный Аполлону, «…это создание красоты, но непременно просветление всей жизни и самого человека красотой. Не только, послушно вдохновению, надлежит писать картины, слагать стихи, прислушиваться к рождающимся в душе звукам, но нужно себя самих сделать угодными Богу красоты… Нужно молиться о вдохновении, о том, чтобы Светодатель потребовал священной жертвы, и нужно еще молиться о том, чтобы гимн этот не был „красотой литературной“, а подлинной частью жизни, вернее всей жизнью. Мало говорить и думать прекрасное, надо еще выявлять красоту, надо постоянно ждать ее. И мало рождать ее в неодушевленных кристаллизованных образах, нужно, чтобы прекрасное двигалось и сплеталось со всей деятельностью человека».

Каждый номер журнала состоял из двух частей – подборки критических статей и поэтического альманаха. Далее следовал небольшой раздел прозы. С журналом (по крайней мере, в начале его существования) сотрудничали как поэты, так и критики: Иннокентий Анненский, Всеволод Мейерхольд, Вячеслав Иванов, Валерий Брюсов, Константин Бальмонт, Михаил Кузмин, Федор Соллогуб, Николай Гумилев, Алексей Толстой. Художники: Лев Бакст, Александр Добужинский, Николай Рерих. И Максимилиан Волошин. Собственно, было бы странно, если бы в журнале с названием «Аполлон» не работал такой яркий и горячий, почти ослепительный солнцепоклонник, как Волошин.

Обманщик – «толстый и кудрявый эстет»

«Толстым кудрявым эстетом» назвал Волошина Бунин. Полностью цитата звучит так: «Страшней всего то, что это было не чудовище, а толстый и кудрявый эстет, любезный и неутомимый говорун и большой любитель покушать». Бунин вообще умел и любил «припечатать» современников острым словцом, и мало кому удалось уйти он него без подобной «награды». О Блоке, к примеру, он высказался так: «Нестерпимо поэтичный поэт. Дурачит публику галиматьей», об Андрее Белом: «Про его обезьяньи неистовства и говорить нечего». Можно сказать, что Волошину еще повезло.

Но что правда, то правда – Волошин действительно любил «покушать» и выпить вина, поваляться на солнце, искупаться в море, любил уходить в горы. Цветаева пишет: «Этот грузный, почти баснословно грузный человек («семь пудов мужской красоты», как он скромно оповещал) был необычайный ходок, и жилистые ноги в сандалиях носили его так же легко и заносили так же высоко, как козьи ножки – козочек. Неутомимый ходок. Ненасытный ходок. Сколько раз – он и я – по звенящим от засухи тропкам, или вовсе без тропок, по хребтам, в самый полдень, с непокрытыми головами, без палок, без помощи рук, с камнем во рту (говорят, отбивает жажду, но жажду беседы он у нас не отбивал), итак, с камнем во рту, но, несмотря на камень во рту и несмотря на постоянную совместность – как только свидевшиеся друзья – в непрерывности беседы и ходьбы – часами – летами – все вверх, все вверх. Пот лил и высыхал, нет, высыхал, не успев пролиться, беседа не пересыхала – он был неутомимый собеседник, то есть тот же ходок по дорогам мысли и слова. Рожденный пешеход. И такой же лазун».

А.М. Киреенко-Волошин

Любил говорить о поэзии, любил своих друзей-поэтов и хотел видеть их всех в своем доме в Коктебеле, под жарким южным солнцем, которое выжигало из их легких и костей все следы петербургского уныния, петербургской туберкулезной бациллы. Любил розыгрыши, спектакли, игры. Любил и умел писать стихи.

Если каждый человек заключает в себе весь мир, то мир Волошина удивительно яркий, красочный, многослойный, прогруженный одновременно и в историю, и в мимолетную ускользающую красоту бытия и, кроме того, удивительно гостеприимный. Как никто другой, Волошин умел располагать человека к тому, чтобы тот открылся, показал себя с лучшей стороны. Дружить с ним было честью и счастьем для современников.

Максимилиан (Макс – как звали его друзья) родился 28 (16) мая 1877 года в Киеве. Его отец, Александр Максимович Кириенко-Волошин, юрист, дослужился до коллежского советника (весьма значительный чин, примерно равный армейскому чину полковника). Он не ладил со своей женой, вскоре ушел из семьи и четыре года спустя умер. Мать поэта – Елена Оттобальдовна (урожд. Глезер), оставшись с сыном, поступила на службу в контору Юго-Западной железной дороги. Одно время они жили в Таганроге, позже переехали в Севастополь.

Е.О. Киреенко-Волошина

«Севастополь помню в развалинах, с большими деревьями, растущими из середины домов: одно из самых первых незабываемых живописных впечатлений», – позже напишет Волошин.

Позже переехали в Москву, поселились в Новой слободе, в районе Тверской улицы, их соседом оказался художник Суриков, запечатлевший окружающий пейзаж в картине «Боярыня Морозова», что и отметил в автобиографии Волошин. Мальчик учился в Поливановской, затем в 1-й Московской гимназии. «Это самые темные и стесненные годы жизни, – вспоминал Волошин, – исполненные тоски и бессильного протеста против неудобоваримых и ненужных знаний».

В шестнадцать лет начали проявляться симптомы бронхиальной астмы. Мать увезла сына в Крым и покупает участок в Коктебеле – в ту пору пустынном неблагоустроенном месте, на берегу моря, среди почти необжитой степи, где были трудности с пресной водой.

«Коктебель не сразу вошел в мою душу, – вспоминал Волошин. – Я постепенно осознал его, как истинную родину моего духа. И мне понадобилось много лет блужданий по берегам Средиземного моря, чтобы понять его красоту и единственность».

М.А. Волошин

Волошин оканчивает гимназию в Феодосии, где однажды его акварели заметил и похвалил Айвазовский. Учился в Московском университете, через два года его отчислили за участие в студенческих беспорядках, объездил всю Европу, был в Италии, Швейцарии, Франции и Германии, брал уроки рисования, слушал лекции в Сорбонне. Потом вернулся, восстановился на юридическом факультете. Закончить Университет ему не удалось, его снова арестовали и сослали на полгода в Среднюю Азию. Вернувшись из ссылки, Волошин решает посвятить себя искусству и уезжает в Париж, вступает в масонскую ложу, регулярно посылает корреспонденции для газеты «Русь» и журнала «Весы», пишет о России для французской прессы, пишет стихи и начинает их публиковать. Периодически возвращаясь на родину, он знакомится с Валерием Брюсовым, Александром Блоком, Андреем Белым и другими известными современниками литераторами. Один из его парижских знакомых – Агван Доржиев, реформатор ламаизма, будущий настоятель буддийского дацана в Петербурге, оказывавший некоторое влияние на императорскую семью. К этому знакомству Волошина подтолкнул его интерес к восточной философии и религии, поиск синтеза между христианством и древними языческими мотивами. Он пишет в автобиографии, что тогда, в Париже, общаясь с Доржиевым «прикоснулся, таким образом, к буддизму в его первоисточниках. Это было моей первой религиозной ступенью».

Летом 1903 года Волошин покупает в Коктебеле, рядом с материнском домом, участок земли и строит на нем двухэтажный деревянный дом по собственному проекту. В 1912 году к нему пристроили большой эркер из дикого камня с высокими окнами. В деревянной части находятся жилые помещения: кухня, 15 гостевых спален, столовая и т. д. В высоком эркере, куда свет падал сразу с двух сторон, – мастерская, на антресолях – библиотека. Из библиотеки можно выйти на балкон, напоминавший гостям рубку корабля и увидеть море и скалы Карадага, складывающиеся в профиль хозяина. Рядом в 1908 году вырос двухэтажный дом с флигелем, предназначенный для Елены Оттобальдовны.

М.В. Сабашникова

Дому нужна и хозяйка. В апреле 1906 года Волошин женится на художнице Маргарите Васильевне Сабашниковой. Современники рассказывали, что когда Максимилиан под руку с молодой женой гулял по парижским бульварам, то увидев их, дети спрашивали: «Зачем царевна вышла замуж за лешего?».

Маргарита Васильевна увлекалась антропософией и познакомила Волошина с ее идеями, что оказало большое влияние на его творчество и философию. Мысли основателя антропософского общества Рудольфа Штайнера о необходимости возвращения человека к гармонии с миром оказались близки поэту. В автобиографии он пишет о Штайнере, как о человеке, «которому я обязан больше, чем кому-либо, познанием самого себя». Правда, в конце концов, он нашел для этого собственный путь. «Я родился… в Духов день, „когда земля – именинница“, – пишет Волошин. – Отсюда, вероятно, моя склонность к духовно-религиозному восприятию мира и любовь к цветению плоти и вещества во всех его формах и ликах. Поэтому прошлое моего духа представлялось мне всегда в виде одного из тех фавнов или кентавров, которые приходили в пустыню к святому Иерониму и воспринимали таинство святого крещения. Я язычник по плоти и верю в реальное существование всех языческих богов и демонов, и в то же время не могу его мыслить вне Христа».

Волошины проводят зиму во Франции, где Максимилиан Александрович работает в качестве корреспондента журнала «Becы», пишет статьи о современном искусстве, отчеты о парижских выставках, рецензии на новые книги, публикуясь в различных газетах и журналах. Одним из первых откликается на творчество молодых Марины Цветаевой, Сергея Городецкого, Михаила Кузмина и других поэтов Серебряного века.

В 1906 году, глубоко переживая события революции 1905 года, свидетелем которых он оказался в Петербурге, Волошин решает обосноваться в Крыму. С женой он расстался. Маргарита Васильевна осталась в Швейцарии, где принимала участие в строительстве Гетеанума – антропософского храма в Дорнахе.

В Крыму Волошин пишет цикл «Киммерийские сумерки», воскрешая образы древних обитателей этих мест и легенд, сложенных еще до нашей эры. «Киммерией я называю восточную область Крыма от древнего Сурожа (Судак) до Босфора Киммерийского (Керченский пролив), в отличие от Тавриды, западной его части (Южного берега Крыма и Херсонеса Таврического)», – поясняет поэт. Цикл завершается такими строками:

…Припаду я к острым щебням, к серым срывам размытых гор,

Причащусь я горькой соли задыхающейся волны,

Обовью я чобром, мятой и полынью седой чело.

Здравствуй, ты, в весне распятый, мой торжественный Коктебель![38]

В этот период он начинает осознавать, а потом и создавать, творить свою неразрывную связь с этим местом. Его повседневной одеждой становится свободная рубаха, наподобие греческого хитона. На голову Волошин все чаще надевает венок из степных трав, запах которых, по его мнению, защищает его от астматических приступов. Взяв в руки суковатую палку, Макс бродит по ущельям Карадага, поднимается на скалу под названием Хамелеон, где глина меняет свой цвет в зависимости от погоды. При этом он вовсе не выглядит ряженным. Наоборот, все его гости отмечают, что и его эксцентричная, на первый взгляд, одежда смотрелась, как нельзя более уместно.

Эрих Федорович Голлербах, встретивший Волошина в Петербурге, сразу же отметил, что в облике поэта «не было, прежде всего, ничего „петербургского“: ни в поступи, чуть грузной, но твердой и решительной, ни в многоволосье низкопосаженной, короткошеей головы, ни в костюме (короткие штаны и чулки). На ходу я не успел вглядеться в его глаза, в очертания рта и запомнил, главным образом, своеобразный склад фигуры – очень дородной, плечистой, животастой, с короткими руками и ногами; голову – с пепельной шапкой кудрей, с округлой рыжевато-седой бородой, торчащей почти горизонтально над мощной, широкой грудью. Волошина не раз сравнивали то с Зевсом-олимпийцем, то с русским кучером-лихачом, то с протопопом; сравнивали с Гераклом и со львом. Все это, в общем, верно, но, в частности, – не точно. Этот „Геракл“ не мог бы разорвать пасть льву, потому что лев был в нем самом (tat twam asi[39]). Этот кучер не сел бы на облучок тройки, потому что помнил триумфальное величие античных колесниц. Он не принял бы сан иерея, потому что знавал когда-то глубокие тайны элевсинских мистерий. Казалось бы, из этой фигуры легко сделать гротеск – так много в ней отступления от „нормы“, – но неизвестно, кого же, собственно, пародировать – московского купчика или евангельского апостола? К тому же чувство достоинства, спокойствие, сановитость, которыми дышала эта фигура, отбивали охоту к шаржу…».

При более близком знакомстве Голлербаха поразили глаза Волошина: «…зеленоватые, внимательные, почти строгие глаза, глядевшие собеседнику прямо в зрачки, но без всякой въедливости и назойливости, спокойно и вдумчиво».

А вот как вспоминает Волошина Марина Цветаева: «Пишу и вижу: голова Зевеса на могучих плечах, а на дремучих, невероятного завива кудрях, узенький полынный веночек, насущная необходимость, принимаемая дураками за стилизацию, равно как его белый парусиновый балахон, о котором так долго и жарко спорили (особенно дамы), есть ли или нет под ним штаны. Парусина, полынь, сандалии – что чище и вечнее, и почему человек не вправе предпочитать чистое (стирающееся, как парусина, и сменяющееся, но неизменное, как сандалии и полынь, чистое и вечное – грязному (городскому) и случайному (модному)? И что убийственнее – городского и модного – на берегу моря, да еще такого моря, да еще на таком берегу! Моя формула одежды: то, что не красиво на ветру, есть уродливо. Волошинский балахон и полынный веночек были хороши на ветру».

Дом быстро наполнился гостями. Всего за сезон здесь бывало до шестидесяти человек. И какие люди! Писатели, поэты, художники, философы, историки, искусствоведы с удовольствием приезжали в Коктебель на несколько летних недель, а то и месяцев, по утрам собирались в большой столовой за столом, покрытым вышитой украинской скатертью, потом в компании хозяина бродили по горам или шли к морю, купались, рисовали, отдыхали. Работали в огромной волошинской библиотеке, где хранилось более 10 000 книг на десяти языках, а по вечерам собирались в мастерской, где мебель сделана из дерева руками самого хозяина, и читали стихи.

Хозяин ставил одно условие: можно прочесть только ранее неопубликованные строки, а поскольку выступить в мастерской Волошина было необыкновенно лестно, то поэты старались привести с собой побольше новых стихов.

Здесь выступали Николай Гумилев, Константин Бальмонт, Валерий Брюсов, Андрей Белый. Сестры Цветаевы читали хором стихотворение Марины:

Мы быстры и наготове,

Мы остры.

В каждом жесте, в каждом взгляде,

в каждом слове.

– Две сестры.

Своенравна наша ласка

И тонка,

Мы из старого Дамаска —

Два клинка.

Прочь, гумно и бремя хлеба,

И волы!

Мы – натянутые в небо

Две стрелы!

11 июля 1913 г.

В мастерской поэта стоял гипсовый слепок с бюста египетской царицы, хранящегося в одном из музеев Каира. О прекрасной египтянке известно, что она была женой фараона Аменхотепа III (XVIII династии, 1455–1419 гг. до н. э.), матерью мятежника Эхнатона и свекровью Нефертити. Волошин увидел бюст царицы Тийи в июне 1904 года в музее Гимэ в Париже, когда совместно с Маргаритой Сабашниковой любовался египетскими древностями. Год спустя он заказал гипсовую копию в Берлине.

Его фантазия превратила властную царицы Тийю в нежную, лунную царевну Таиах. Вот стихи, написанные в Париже в 1905 году.

Тихо, грустно и безгневно

Ты взглянула. Надо ль слов?

Час настал. Прощай, царевна!

Я устал от лунных снов.

Ты живешь в подводной сини

Предрассветной глубины,

Вкруг тебя в твоей пустыне

Расцветают вечно сны.

Много дней с тобою рядом

Я глядел в твое стекло.

Много грез под нашим взглядом

Расцвело и отцвело…

<…>

Не царевич я! Похожий

На него, я был иной…

Ты ведь знала: я – Прохожий,

Близкий всем, всему чужой.

Тот, кто раз сошел с вершины,

С ледяных престолов гор,

Тот из облачной долины

Не вернется на простор.

Мы друг друга не забудем.

И, целуя дольний прах,

Отнесу я сказку людям

О царевне Таиах.

Волошин повесил бюст Таиах на стену своей мастерской с таким расчетом, чтобы раз в году, в августе, в лунную ночь лунный свет падал на ее лицо, и тогда казалось, что она оживает. Этих мгновений Волошин и его гости всегда ждали с нетерпением.

Без ревности и гнева

Вернемся в редакцию «Аполлона». Стихи Черубины де Габриак опубликовали во втором номере. Для того, чтобы найти для них место, из номера пришлось выкинуть подборку стихов Иннокентия Анненского. В конце того же месяца, 30 ноября (13 декабря) 1909 года, Иннокентий Федорович скоропостижно скончался от инфаркта на ступеньках Царскосельского вокзала (он долгие годы жил в Царском Селе и служил директором Царскосельской гимназии). Эту смерть позже поставят в вину Черубине и Волошину – обидели старика (Анненскому было 54 года), довели до инфаркта[40].

Анненский – один из идейных вдохновителей «Аполлона», там уже печатались его стихи – в первом же номере, там же вышла его статья «О современном лиризме», в которой Анненский обвинял кумиров своего времени – Иванова, Бальмонта, Брюсова в «вялом ученичестве», в излишнем педантизме, в переусложнении формы и смысла стихов, и призывал вернуться к восприятию стихов не только как «исторического», но и как вневременного, «эстетического» явления «и той перспективы, которая за ним открывается». Она стояла сразу вслед за приветственным обращением редакции к читателям и программной статьей Бенуа и вызвала бурную полемику. Поэтому ее продолжение, опубликованное во втором номере, сопровождалось открытым письмом Анненского в редакцию и ответом редактора. Позже Маковский напишет: «Перед кем-кем, а перед Анненским повинно все русское общество, – ведь современники, за исключением немногих друзей, мало что не оценили его, не увлеклись им в эти дни его позднего, так много сулившего творческого подъема, но, обидев грубым непониманием, подтолкнули в могилу. Когда появилась в „Аполлоне“ статья Анненского о нескольких избранных им русских поэтах, под заглавием „Они“, не только набросились на него газетные борзописцы, упрекая меня, как редактора, за то, что я дал место в журнале «жалким упражнениям гимназиста старшего возраста» (это он-то, пятидесятитрехлетний маститый ученый, переводчик Эврипида и автор лирических трагедий, мудрец „Книг отражений“ и „Тихих песен»!), – забрюзжал кое-кто и из разобранных им поэтов, обидясь на парадоксальный блеск его характеристик. Пришлось даже напечатать его „письмо в редакцию» в свое оправдание. Анненский ошеломил, испугал, раздражил и „толпу непосвященную“, и балованных писателей, ждавших на страницах „Аполлона“ одного фимиама. Метафорическая изысканность Анненского была принята за вызов и аффектацию, смелость оборотов речи – за легкомысленное щегольство… Анненского мучило это непонимание. Критик благожелательный, миролюбивый, несмотря на свою „иронию“, был задет за живое, нервничал, терзал себя, искал опоры, одинокий и не умеющий „приспособиться“ к ходячим мнениям, – можно с уверенностью сказать, что волнение этих нескольких недель ускорили ход сердечной болезни, которой он страдал давно».

Одним словом, едва ли Анненский мучился от того, что его стихи «задвинули» ради новой поэтессы. Конечно, эта «подвижка» нарушила его планы, о чем он откровенно написал Маковскому.

Маковский – Анненскому – 10 ноября: «Ваши стихи, уже набранные и сверстанные, все-таки пришлось отложить – как Вы этого опасались. И теперь мне очень совестно, т<ак> к<ак> нарушить слово, сказанное Вам, мне особенно больно. Одно время я думал даже поступиться стихами Черубины (приходилось ведь выбирать: или – или), но „гороскоп“

Волошина уже был отпечатан… и я решился просто понадеяться на Ваше дружеское снисхождение ко мне. Ведь для Вас, я знаю, помещение стихов именно в № 2 – только каприз, а для меня, как оказалось в последнюю минуту, замена ими другого материала (бесконечный Дымов, Рашильд, поставившая условием – напечатание ее рассказов не позднее ноября, „Хлоя“ Толстого – единственная вещь с иллюстрациями) повлекла бы к целому ряду недоразумений. А допечатывать еще пол-листа (мы уже и так выходим из нормы) Ефроны наотрез отказались. В то же время, по совести, я не вижу, почему именно Ваши стихи не могут подождать. Ваша книжка еще не издается, насколько мне известно; журнал же только дебютирует. Ведь, в конце концов, на меня валятся все шишки! С составлением первых № бесконечно трудно. Каждый ставит свои условия, обижается за малейшую перемену решения. Но фактически ни один журнал и ни один редактор не может, при самом искреннем намерении, оставаться непоколебимым в принятом решении. Столько чисто технических соображений, которые всплывают непрестанно и которым нельзя не покориться. Статья Ваша о современном лиризме<,> напр<имер,> вышла гораздо длиннее, чем я предполагал: ведь мы думали уместить ее в двух №, а она разрослась на три, да еще без последней части. Дымов вместо обещанных 5–6 листов дал около 8 и т<ак> д<алее>».

Анненской Маковскому – 12 ноября: «Я был, конечно, очень огорчен тем, что мои стихи не пойдут в „Аполлоне“. Из Вашего письма я понял, что на это были серьезные причины. Жаль только, что Вы хотите видеть в моем желании, чтобы стихи были напечатаны именно во 2 №, – каприз. Не отказываюсь и от этого мотива моих действий и желаний вообще. Но в данном случае были разные другие причины, и мне очень, очень досадно, что печатание расстроилось. Ну, да не будем об этом говорить и постараемся не думать.

Еще Вы ошиблись, дорогой Сергей Константинович, что время для появления моих стихов безразлично. У меня находится издатель, и пропустить сезон, конечно, ни ему, ни мне было бы не с руки. А потому, вероятно, мне придется взять теперь из редакции мои листы, кроме пьесы „Петербург“, которую я, согласно моему обещанию и в то же время очень гордый выраженным Вами желанием, оставляю в распоряжении редактора „Аполлона“. Вы напечатаете ее, когда Вам будет угодно».

Но такой выбор приходится делать каждому редактору, особенно на первых порах, когда журнал еще не встал на ноги и редакция еще не работает как единый организм, и Анненский не мог этого не понимать.

У Иннокентия Федоровича появлялись поводы для тревог и печалей, связанные с «Аполлоном», но отнюдь не по вине Черубины. Вероятно, он был вполне искренним, когда приветствовал ее литературный дебют. В третьем номере «Аполлона» (продолжение статьи Анненского «О современном лиризме», озаглавленное «Оне[41]»).

Приветствовал, хотя и не без страха, замешанного на восхищении: «Старую культуру и хорошую кровь чувствуешь… А, кроме того, эта девушка, несомненно, хоть отчасти, но русская. Она думает по-русски… Зазубрины ее речи – сущий вздор по сравнению с превосходным стихом с ее эмалевой гладкостью… Она читала Бодлера и Гюисманса – мудрый ребенок. Но эти поэты не отравили в ней Будущую Женщину, потому что зерно, которое она носит в сердце, безмерно богаче зародышами, чем их изжитая, их ироническая и безнадежно холодная печаль… Меня не обижает, меня радует, когда Черубина де Габриак играет с Любовью и Смертью. Я не дал бы ребенку обжечься, будь я возле него, когда он тянется к свечке; но розовые пальцы около пламени так красивы… Расставаться с этой лирикой в те редкие минуты, когда она охватит душу, больно. Но я все же повторю и теперь слова, с которых начал. Пусть она – даже мираж, мною выдуманный, – я боюсь этой инфанты, этого папоротника, этой черной склоненной фигуры с веером около исповедальни, откуда маленькое ухо, розовея, внемлет шепоту египетских губ. Я боюсь той, чья лучистая проекция обещает мне Наше Будущее в виде Женского Будущего. Я боюсь сильной… Там. И уже теперь бесконечно от меня далекой…».

Статью сдали в номер за несколько дней до кончины Анненского. Да, Анненский испытывал к Черубине и ее поэзии сложные чувства, но только не досаду «старого льва» за то, что его «задвинули» ради молодой вертихвостки.

Маковский и другие члены редакции относились к Иннокентию Федоровичу предельно уважительно, можно сказать – с благоговением, разумеется, вполне заслуженно. Если уж искать в стихах начала ХХ века «аполлонистическую ясность», то, прежде всего, в стихах Анненского. (Не даром Маковский называет их «нео-эллинистическими».) Если перечислять фамилии выдающихся литературных и, прежде всего, поэтических критиков того времени, то начать, конечно, следует с Анненского, и не только потому, что его фамилия начиналась на «А».

Маковский пишет: «Эти восемь месяцев {март – ноябрь 1909 г. – Е. П.} общения с Иннокентием Федоровичем и сотрудничества с ним, месяцы общей работы над объединением писателей, художников, музыкантов, и долгие вечера за чайным столом в Царском Селе, где жил Анненский с семьей, скромно, старомодно, по-провинциальному, – все это время „родовых мук“ журнала, судьбою которого он горячо интересовался, связало меня с ним одною из тех быстро созревающих дружб, о которых сердце помнит с великой благодарностью».

Первое послание Черубины

Но вернемся к Черубине. Ее первая подборка, опубликованная в «Аполлоне», включала в себя 12 стихов. Первое из них, несомненно, программное, называлось «Золотая ветвь» и посвящено «Моему учителю». «Золотая ветвь» – образ из античной мифологии, конкретно – из римской, о нем идет речь в одном из эпизодов поэмы «Энеида» Вергилия.

Эней, бежавший из горящей Трои, прибывает в Италию и встречается с Кумской сивиллой, которая соглашается проводить его в Аид, чтобы он мог встретиться там с отцом. Перед тем как войти в подземный мир, сивилла велела Энею отломить золотую ветвь с дерева, которое росло в лесу, окружающем ее пещеру, и затем подарить ее Прозерпине, супруге Плутона, царю подземного мира. В благодарность за этот подарок Прозерпина пропускает Энея в Элизиум, где он и встречается с отцом.

«Золотая ветвь» Черубины представляет собой «венок полусонетов». Каждая ее строфа состоит из семи строк («правильный» сонет – из четырнадцати). Заключительная строка первой строфы совпадает с первой строкой второй строфы, заключительная строка второй – в первой строкой третьей и т. д. Последняя из восьми строф составлена из первых строк семи предыдущих. Форма достаточно сложная и вычурная, но Черубина выполняет ее безошибочно, как своеобразный «шедевр», который делает подмастерье, чтобы получить звание мастера.

Но интереснее другое, «Золотая ветвь» повторяет мотивы венка сонетов под названием «CORONA ASTRALIS» – «Звездная корона», который написал Волошин в Коктебеле в августе 1909 года и посвящен Елизавете Дмитриеве. Возможно, образ «Золотой ветви» из «Энеиды» навеян строками Волошина:

Мы беглецы, и сзади наша Троя,

И зарево наш парус багрянит.

И это не единственная перекличка образов между венком сонетов Волошина и «полувенком полусонетов» Черубины.

У Волошина:

От Альфы Пса до Веги и от Бэты

Медведицы до трепетных Плеяд —

Они простор небесный бороздят,

Творя во тьме свершенья и обеты.

У Черубины:

Средь звездных рун, в их знаках и названьях,

Хранят свой бред усталые века,

И шелестят о счастье и страданьях

Все лепестки небесного венка.

У Волошина:

От милых рук бежим к обманным снам,

Не видим лиц и верим именам,

Томясь в путях напрасного скитанья.

У Черубины:

Меня ведет по пламеням заката

В созвездье Сна вечерняя рука.

То есть буквально в первом же произведении, присланном в «Аполлон», Черубина ставит метку, по которой можно безошибочно определить, кем она является на самом деле и кого она называет «своим учителем».

Далее идет стихотворение «Мой герб». Черубина представила своего учителя, теперь она представляет себя, но как анонима, как рыцаря с чистым щитом:

Червленый щит в моем гербе,

И знака нет на светлом поле.

Но вверен он моей судьбе,

Последней – в роде дерзких волей.

За ним следовало послание основателю ордена иезуитов Игнатию Лойоле, которого Черубина называет:

Безумный вождь священных ратей,

Заступник грез, святой Игнатий,

Пречистой Девы паладин!

Это уже послание только для «посвященных». Елизавета Дмитриева, Лиля – как знали ее знакомые, увлекалась романскими языками, изучала в Сорбонне древне-французский, и самостоятельно – испанский, который обожала. «Я очень люблю переводить с испанского, это очень полезно», – писала она Волошину в первые дни знакомства, причем речь шла о письмах испанской монахини-мистика XVII века. Любимым ее героем был Дон Кихот, любимой святой – Тереза Авильская – первой публикацией Лили стал перевод одной из мистических песен этой святой. Разумеется, Черубина не могла не разделять интересов своего «прототипа».

Далее шли еще несколько «католических» стихов, проникнутых духом покаяния и горячей надеждой на милость Всевышнего – «Мечтою близка я гордыни…», «Ищу защиты в преддверье храма…», «Закрыта дверь в мою обитель…», «Твои руки» – по духу очень близкие к экстазам святой Терезы:

Я целую божественных линий

На ладонях священный узор…

(Запевает далеких Эриний

В глубине угрожающий хор.)

Далее «Сонет», так же ясно указывающий на двойственность автора:

Моя любовь – трагический сонет.

В ней властный строй сонетных повторений,

Разлук и встреч, и новых возвращений, —

Прибой судьбы из мрака прошлых лет.

Двух девушек незавершенный бред,

Порыв двух душ, мученье двух сомнений,

Двойной соблазн небесных искушений,

Но каждая сказала гордо: «Нет».

Впрочем, разумеется, эти строки можно прочесть как описание некоего психологического конфликта, происходящего в душе поэтессы, и этот конфликт снова носит религиозный характер:

…Вслед четных строк нечетные терцеты

Пришли ко мне возвратной чередой,

Сонетный свод сомкнулся надо мной.

Повторены вопросы и ответы:

«Приемлешь жизнь? Пойдешь за мной вослед?

Из рук моих причастье примешь?» – «Нет».

Далее одно из стихотворений об умершем ребенке Габриак, той самой выдуманной дочери Веронике, о которой я уже упоминала в предисловии:

* * *

Я венки тебе часто плету

Из пахучей и ласковой мяты,

Из травинок, что ветром примяты,

И из каперсов в белом цвету.

Но сама я закрыла дороги,

На которых бы встретилась ты…

И в руках моих, полных тревоги,

Умирают и блекнут цветы.

Кто-то отнял любимые лики

И безумьем сдавил мне виски.

Но никто не отнимет тоски

О могиле моей Вероники.

11 января 1922 года

Далее – стихотворение о любви уже не мистической, а земной, уже не материнской, а вполне эротической, но все равно неразрывно связанной со смертью:

* * *

Лишь раз один, как папоротник, я

Цвету огнем весенней, пьяной ночью…

Приди за мной к лесному средоточью,

В заклятый круг, приди, сорви меня!

Люби меня! Я всем тебе близка.

О, уступи моей любовной порче,

Я, как миндаль, смертельна и горька,

Нежней, чем смерть, обманчивей и горче.

И еще одно откровенно эротическое стихотворение, которое не могло не шокировать «аполлоновцев», особенно по контрасту с религиозным и «надмирным» экстазом первых стихов. Однако они приняли вызов неведомой поэтессы и опубликовали их.

* * *

Горький и дикий запах земли:

Темной гвоздикой поля поросли.

В травы одежду скинув с плеча,

В поле вечернем горю, как свеча.

Вдаль убегая, влажны следы,

Нежно-нагая, цвету у воды.

Белым кораллом в зарослях лоз,

Алая в алом, от алых волос.

Завершалась подборка новым указанием на двойственность автора, но на этот раз – с откровенно бесовским, ведьмовским оттенком.

* * *

В слепые ночи новолунья,

Глухой тревогою полна,

Завороженная колдунья,

Стою у темного окна.

<…>

В темно-зеленых зеркалах

Обледенелых ветхих окон

Не мой, а чей-то бледный локон

Чуть отражен, и смутный страх.

<…>

Что, если я сейчас увижу

Углы опущенные рта

И предо мною встанет та,

Кого так сладко ненавижу?

Но окон темная вода

В своей безгласности застыла,

И с той, что душу истомила,

Не повстречаюсь никогда.

Это стихотворение произвело на Маковского столь сильное впечатление, что спустя много лет в воспоминаниях о Черубине он приводит именно его. Конечно, тогда, уже зная всю подноготную истории, он читал его новыми глазами, видя все скрытые подсказки.

И также, перечитывая всю подборку, Сергей Константинович не мог не увидеть, что «Черубина» по всем текстам разбросала намеки на свою «тайну личности». Остается только удивляться, почему ни один из эрудитов и эстетов «Аполлона» не смог пройти этот «квест». Сам Маковский писал «с позиции послезнания»: «Теперь, вспоминая стихи Черубины, удивляешься, как эта мистификация всем не бросилась в глаза с самого начала?» Предположим, их подвела «благородная доверчивость». Они не ждали подвоха от своих корреспондентов и не смогли распознать его.

Но вот странность, на которую никто до поры до времени не обращает внимания. Сотрудники «Аполлона», прежде всего, сам Маковский, не смогли устоять перед несомненным «эстетизмом и европеизмом» неведомой поэтессы и пропустили в первые же номера журнала нечто, на поверку совершенно чуждое декларируемым ими идеалам. Новоявленные солнцепоклонники восхитились смутной, лунной поэзией неясных мистических переживаний фанатичной католички, писавшей любовные послания Лойоле, и видения в духе Терезы Авильской. И одновременно – стихи на грани эротики и порнографии («Горький и дикий запах земли»…) Даже это сочетание в одной подборке столько разных по настроению стихов не насторожило их!

Разлука и встреча

В разделе «Хроника» Волошин публикует гороскоп Черубины де Габриак. С важным видом он пишет: «Это подкидыш в русской поэзии. Ивовая корзина была неизвестно кем оставлена в портике „Аполлона“. Младенец запеленут в белье из тонкого батиста с вышитыми гладью гербами, на которых толеданский девиз: „Sin miedo“ {Без страха. – Е. П.}. У его изголовья положена веточка вереска, посвященного Сатурну, и пучок „capillaires“, называемых „Венерины слезки“. На записке с черным обрезом написаны остроконечным и быстрым женским почерком слова: „Cherubina de Gabriack. Nee 1877. Catholique“. „Аполлон“ усыновляет нового поэта. Нам, как Астрологу, состоящему при храме, поручено составить гороскоп Черубины де Габриак».

Что же он предрекает ей?

«Венера – красота. Сатурн – рок. Венера раскрывает ослепительные сверкания любви: Сатурн – чертит неотвратимый и скорбный путь жизни… Их сочетание над колыбелью рождающегося говорит о характере обаятельном, страстном и трагическом… Люди, теперь рожденные под ним, похожи на черные бриллианты: они скорбны, темны и ослепительны. В них живет любовь к смерти, их влечет к закату сверкающего Сна – ниже линии видимого горизонта. („Я как миндаль смертельна и горька – нежней чем смерть, обманчивей и горче“.) Они слышат, как бьются темные крылья невидимых птиц над головой, и в душе звуком заупокойного колокола звучит неустанно: „Слишком поздно!“… Это две звезды того созвездия, которое не восходит, а склоняется над ночным горизонтом европейской мысли и скоро перестанет быть видимым в наших широтах. Мы бы не хотели называть его именем „Романтизма“, которое менее глубоко и слишком широко. Черубина де Габриак называет его „Созвездием Сна“. Оставим ему это имя. Нетрудно определить те страны, с которыми их связывает знак Зодиака. Это латинские страны католического мира: Испания и Франция. На востоке – Персия и Палестина. В теле физическом он правит средоточиями мысли и чувства – сердцем и головой. Сочетание этого склоняющегося созвездия вместе с заходящей Венерой и восходящим Сатурном придает судьбе необычно мрачный блеск („И Черный Ангел, мой хранитель, стоит с пылающим мечом“). Оно говорит о любви безысходной и неотвратимой, о сатанинской гордости и близости к миру подземному. Рожденные под этим сочетанием отличаются красотой, бледностью лица, особым блеском глаз. Они среднего роста. Стройны и гибки. Волосы их темны, но имеют рыжеватый оттенок. Властны. Капризны. Неожиданны в поступках».

Е.И. Дмитриева (Черубина де Габриак)

К сожалению, далеко не все в этом гороскопе – выдумка. Елизавета Ивановна действительно рано и не понаслышке узнала, что такое страдание в самом прямом и буквальном смысле этого слова. В детстве (в возрасте 7 лет) она перенесла костный туберкулез, почти год провела в постели, на всю жизнь осталась хромой, в 14 лет потеряла отца, заболевшего тем же туберкулезом.

Конец 1906 – начало 1907 годов оказалось очень трудным и для Волошина. В это время, через десять месяцев после свадьбы, его жена Маргарита Сабашникова, которую он называл Аморя, уходит от него к Вячеславу Иванову и его жене – Лидии Дмитриевне Зиновьевой-Аннибал.

Это настоящий «тройственный союз», в котором для Волошина не осталось места, и он уехал в Коктебель залечивать душевные раны. Но навсегда порвать с Ивановым и с Аморей все же не смог, тем более что эта новая семья вскоре также перенесла страшную трагедию, о которой я уже писала в предисловии, – 17 (30) октября 1907 года умерла от скарлатины 41-летняя Лидия Дмитриевна. Когда Волошин возвращается в Петербург, он бывает «на Башне» у Ивановых. Сабашникова уехала за границу. Позже, после Февральской революции 1917 года, она вернулась в Россию, много работала как живописец, а в 1922 году навсегда переехала в Германию.

Тем временем, весной 1908 года, а точнее – 22 марта, на одном из вечеров «на Башне» Волошин знакомится с Елизаветой Ивановной Дмитриевой. У них сразу находятся общие темы для разговора – Париж, французская поэзия, французское и испанское Средневековье. Елизавета Ивановна интересуется теософией, Волошин с удовольствием берет на себя роль ментора. Позже Елизавета Ивановна будет вспоминать: «Максимилиан Александрович Волошин… казался тогда для меня недосягаемым идеалом во всем. Ко мне он был очень мил».

Елизавета Ивановна, или Лиля, как зовут ее друзья, тоже недавно пережила трагедию, от которой все еще не может оправиться, – 5 января 1908 года, родив мертвого ребенка, умерла от заражения крови ее сестра Антонина. Муж Антонины покончил с собой сразу после ее смерти.

В мае того же года Лиля уезжает лечиться в туберкулезный санаторий в Халила, оттуда она пишет Волошину уже процитированное мной в предисловии письмо о царстве смерти. Потом возвращается в Петербург, снова бывает «на Башне» и именно тогда предлагает ему перевести письма Марии д’Агоста. Потом возвращается в Петербург, устраивается в женскую гимназию учительницей истории, продолжает посещать «Башню». В ноябре 1908 года Волошин знакомит ее со своей матерью Еленой Оттобальдовной (воспоминания Цветаевой о ней: «Мама: седые отброшенные назад волосы, орлиный профиль с голубым глазом, белый, серебром шитый, длинный кафтан, синие, по щиколотку, шаровары, казанские сапоги. Переложив из правой в левую дымящуюся папиросу: „Здравствуйте!“… Внешность явно германского – говорю германского, а не немецкого – происхождения: Зигфрида, если бы прожил до старости…»). Видимо, у Макса уже возник в голове план отвезти больную туберкулезом Лилю в Крым, и он готовит почву к поездке. Руководят ли им чисто альтруистические побуждения? Так ли это важно?

Из породы лебедей

Весной следующего, 1909 года Лиля возобновляет знакомство с Николаем Гумилевым (он только что вернулся из Африки). Они познакомились двумя годами раньше, когда Лиля училась в Париже.

Елизавета Ивановна вспоминала: «Мы много говорили с Н. С. – об Африке, почти с полуслова понимая друг друга, обо львах и крокодилах. Я помню, я тогда сказала очень серьезно, потому что я ведь никогда не улыбалась: „Не надо убивать крокодилов“. Н. С. отвел в сторону М. А. и спросил: „Она всегда так говорит?“ – „Да, всегда“, – ответил М. А. Я пишу об этом подробно, потому {что} эта маленькая глупая фраза повернула ко мне целиком Н. С. Он поехал меня провожать, и тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это „встреча“, и не нам ей противиться. Это была молодая, звонкая страсть. „Не смущаясь и не кроясь, я смотрю в глаза людей, я нашел себе подругу из породы лебедей“, – писал Н. С. на альбоме, подаренном мне». «М. А.» в этой записи – Максимилиан Александрович Волошин.

Гораздо позже, в 1921 году, уже после смерти Гумилева, Елизавета Ивановна будет вспоминать:

Строгих метров мы чтили законы

И смеялись над вольным стихом,

Мы прилежно писали канцоны

И сонеты писали вдвоем.

Я ведь помню, как в первом сонете

Ты нашел разрешающий ключ…

Расходились мы лишь на рассвете,

Солнце вяло вставало меж туч.

Но, разумеется, они говорили не только о стихах. Елизавета Ивановна вспоминает: «Много раз просил меня Н. С. выйти за него замуж, никогда не соглашалась я на это; в это время я была невестой другого, была связана жалостью к большой, непонятной мне любви. В „будни своей жизни“ не хотела я вводить Н. С.». Другой – это, вероятно, Всеволод Васильев, за которого Лиля в конце концов выйдет замуж. Но между двумя влюбленными стоял не только он. Была еще Анна Горенко, знакомая Гумилеву с сочельника 1903 года, еще по гимназическим годам в Царском Селе[42]. Позже, в 1912 году, уже будучи его женой, Анна Андреевна упрекнет мужа:

В ремешках пенал и книги были,

Возвращалась я домой из школы.

Эти липы, верно, не забыли

Нашу встречу, мальчик мой веселый.

Только ставши лебедем надменным,

Изменился серый лебеденок.

А на жизнь мою лучом нетленным

Грусть легла, и голос мой незвонок.

А пока Лиля пытается убедить Гумилева, что их союз невозможен: «Те минуты, которые я была с ним, я ни о чем не помнила, а потом плакала у себя дома, металась, не знала. Всей моей жизни не покрывал Н. С. – и еще: в нем была железная воля, желание даже в ласке подчинить, а во мне было упрямство – желание мучить. Воистину, он больше любил меня, чем я его. Он знал, что я не его – невеста, видел даже моего жениха. Ревновал. Ломал мне пальцы, а потом плакал и целовал край платья».

В конце мая 1909 года они едут в Коктебель в большой веселой компании. Едут вместе, как пара. Именно тогда и там Лиля пишет «Золотую ветвь» и «Лишь раз в году, как папоротник, я…». Потом Гумилев по просьбе Лили уезжает, Лиля остается с Волошиным.

Она пишет: «В Коктебеле все изменилось. Здесь началось то, в чем больше всего виновата я перед Н. С. Судьбе было угодно свести нас всех троих вместе: его, меня и М. А. – потому что самая большая моя в жизни любовь, самая недосягаемая, это был М. А. Если Н. С. был для меня цветение весны, „мальчик“, мы были ровесники, но он всегда казался мне младше, то М. А. для меня был где-то вдали, кто-то, никак не могущий обратить свои взоры на меня, маленькую и молчаливую… То, что девочке казалось чудом, – совершилось. Я узнала, что М. А. любит меня, любит уже давно, – к нему я рванулась вся, от него я не скрывала ничего. Он мне грустно сказал: „Выбирай сама. Но если ты уйдешь к Гумилеву – я буду тебя презирать“. Выбор уже был сделан, но Н. С. все же оставался для меня какой-то благоуханной, алой гвоздикой. Мне все казалось: хочу обоих, зачем выбор! Я попросила Н. С. уехать, не сказав ему ничего. Он счел это за каприз, но уехал, а я до осени (сентября) жила лучшие дни моей жизни».

Чудо перевоплощения

В нашумевшей статье о современной поэзии Иннокентий Анненский назвал «автопародию» – то есть шутки в свой адрес и в адрес своего творчества «самой тонкой из пародий». В самом деле способность посмеяться над собой – признак внутренней силы и несокрушимой уверенности в себе. Но она же может быть последней защитой слабого, осознающего свою слабость. В этой ситуации хорошо смеется тот, кто смеется над собой и – первым.

В 1906 году, 19-летняя Лиля, еще не знавшая ни Гумилева, ни Волошина, писала с печальной, но беспощадной иронией по отношению к себе:

Душа, как инфанта

Изысканных лет…

Есть капля таланта,

А счастья все нет!..

Через год, когда она уже стала бывать «на Башне», но еще не встретила Волошина, она пишет с той же едкой иронией в свой адрес.

Вы на полу, а я на стуле.

О, к Вам приблизится могу ли?

И если я и сяду ниже,

Скажите, буду ль я Вам ближе?

И если Вас я поцелую,

Скажите, что тем заслужу я?

И если Вас обнять посмею,

Скажите, будет ли мне в шею?

И если обниму Вас с лаской,

То не окончится ль все таской?

Вы на полу. Я все на стуле.

О, к Вам приблизится дерзну ли?

Неизвестно, к кому обращены эти стихи, но, кажется, в них, хоть и шутя, Лиля запечатлела свою характерную черту – робость. Когда-то Марина Цветаева писала о себе:

Гордость и робость – родные сестры,

Над колыбелью, дружные, встали.

«Лоб запрокинув!» – гордость велела.

«Очи потупив!» – робость шепнула.

В случае Елизаветы Дмитриевой это явно были Скромность и Робость. Не случайно она сама зовет себя «маленькой и молчаливой».

Как же превратилась скромная девушка-хромоножка в поэтессу, по словам Волошина, похожую «на черные бриллианты», «скорбную, темную и ослепительную», обладающую не просто гордостью, а «сатанинской гордостью».

В волшебном доме Волошина в Коктебеле, в его волшебной Киммерии, случалось множество чудесных историй. Тремя годами позже, в 1911-м, здесь повстречаются Марина Цветаева с Сергеем Эфроном. Марина загадала, что выйдет замуж за того, кто подарит ей самый ее любимый камень, и Сергей буквально в первый день знакомства нашел для нее на коктебельском берегу сердоликовую бусину. Правда, Волошин предупреждал ее, что когда она полюбит, то рада будет и простому булыжнику, подаренному любимым.

Но это чудо еще впереди, а пока чудеса случаются для Лили и Макса. Лиля откровенно рассказывает Волошину о самых тяжелых событиях своей жизни – о годах болезни, о внезапной смерти сестры и ее мужа. Волошин слушает ее, и Лиля понимает, что может освободиться от воспоминаний и жить мгновением – жариться на солнце, купаться в море в «больших волнах», то есть – во время шторма. Любить Макса.

Вместе они пишут «Corona Astralis» и «Золотую ветвь». Вместе придумывают Черубину – пока еще только как игру для своих, может быть – для близких друзей. Разыграть, потом вместе посмеяться.

А в это время в Петербурге готовится к печати первый номер «Аполлона». Волошин принимает в этой подготовке деятельное участие. В сентябре они с Лилей возвращаются в Петербург, уже как пара. По сути – как муж и жена, только еще не венчанные, развод оформлять долго и хлопотно. В свободомыслящих, либеральных кругах интеллигенции это никого не шокирует. Макс знакомит Лилю с «аполлоновцами», устраивает в редакцию секретарем ее лучшую подругу детства – Лидию Павловну Брюллову. Саму Лилю принимают в редакцию как редактора и переводчика. В списке сотрудников в первом номере «Аполлона» будет значится Е.И. Дмитриева. Лиля показывает Маковскому свои стихи. Тот их вежливо отклоняет. Кажется, именно тогда она и Волошин и задумывают свой розыгрыш. Поначалу, видимо, как дружескую шутку.

«Время было насквозь провеяно романтикой…»

Имя Черубины казалось необычным и в начале ХХ века. Первая ассоциация, которая могла возникнуть в сознании образованного человека, – это имя Керубино, пажа из «Свадьбы Фигаро» Моцарта. Буква «С» перед «Е» можно прочитать как «Ч», по крайней мере, в итальянской транскрипции, и Cerubina могла превратиться в Черубину. Но в русском языке «чер» – это «черный», «черт», и Марина Цветаева сразу уловила эту ассоциацию: «„Керубина“, то есть женское от Херувим, только мы К заменили Ч, чтобы не совсем от Херувима. Я, впадая: „Понимаю. От черного Херувима“».

Впрочем, может быть, ей помогли эти строчки самой Черубины:

Замкнули дверь в мою обитель

Навек утерянным ключом;

И Черный Ангел, мой хранитель,

Стоит с пылающим мечом.

<…>

‎Не осветят мой темный мрак

Великой гордости рубины…

Я приняла наш древний знак —

Святое имя Черубины.

Габриак – имя одного из бесов и одновременно… имя, которое Волошин в честь этого беса дал причудливому корню, выловленному Лилей из воды на коктебельском берегу. (Из воспоминаний Марины Цветаевой: «Однажды, год спустя, держу у Макса на башне[43] какой-то окаменелый корень, принесенный приливом, оставленный отливом. „А это, что у тебя сейчас в руках, это – Габриак. Его на песке, прямо из волны, взяла Черубина. И мы сразу поняли, что это – Габриак“. – „А Габриак – что?“ – „Да тот самый корень, что ты держишь. По нему и стала зваться Черубина“».)

А вот что рассказывает сам Волошин: «Я начну с того, с чего начинаю обычно, – с того, кто был Габриак, Габриак был морской черт, найденный в Коктебеле, на берегу, против мыса Мальчин. Он был выточен волнами из корня виноградной лозы и имел одну руку, одну ногу и собачью морду с добродушным выражением лица.

Он жил у меня в кабинете, на полке с французскими поэтами, вместе со своей сестрой, девушкой без головы, но с распущенными волосами, также выточенной из виноградного корня, до тех пор, пока не был подарен мною Лиле. Тогда он переселился в Петербург на другую книжную полку.

Имя ему было дано в Коктебеле. Мы долго рылись в чертовских святцах („Демонология“ Бодена) и, наконец, остановились на имени „Габриах“. Это был бес, защищающий от злых духов. Такая роль шла к добродушному выражению лица нашего черта».

Таким образом, в имени Черубины соседствуют имена херувима и черта – явное указание на гротескность, «балаганность» образа[44]. Казалось бы, для таких символистов и знатоков мифологии, как в редакции «Аполлона», одного этого должно было быть достаточно, чтобы заподозрить подвох. Возможно, именно на это и рассчитывал Макс. В таком случае его расчет не оправдался.

Но дадим слово Маковскому: «Лето и осень 1909 года я оставался в Петербурге, – совсем одолели хлопоты по выпуску первой книжки „Аполлона“. В роли издателя и одновременно редактора мне было нелегко… В одно августовское утро пришло и первое письмо, подписанное буквой Ч, от неизвестной поэтессы, предлагавшей „Аполлону“ стихи, – приложено было их несколько на выбор. Стихи меня заинтересовали не столько формой, мало отличавшей их от того романтико-символического рифмотворчества, какое было в моде тогда, сколько автобиографическими полупризнаниями… Поэтесса как бы невольно проговаривалась о себе, о своей пленительной внешности и о своей участи, загадочной и печальной. Впечатление заострялось и почерком, на редкость изящным, и запахом пряных духов, пропитавших бумагу, и засушенными слезами „богородицыных травок“, которыми были переложены траурные листки. Адреса для ответа не было, но вскоре сама поэтесса позвонила по телефону. Голос у нее оказался удивительным: никогда, кажется, не слышал я более обвораживающего голоса. Не менее привлекательна была и вся немного картавая, затушеванная речь: так разговаривают женщины очень кокетливые, привыкшие нравиться, уверенные в своей неотразимости. Я обещал прочесть стихи и дать ответ после того, как посоветуюсь с членами редакции… Хвалили все хором, сразу решено было: печатать. Но больше, чем стихи, конечно, заинтересовала и удивила загадочная, необычайная девушка, скрывавшаяся под несколько претенциозным псевдонимом „Черубины“».

Из писем и разговоров Маковский узнает, что у Черубины «бронзовые кудри, цвет лица совсем бледный, ни кровинки, но ярко очерченные губы со слегка опущенными углами, а походка чуть прихрамывающая, как полагается колдуньям». Почти точное описание внешности Елизаветы Дмитриевой. Только та – скромная девушка-курсистка в стоптанных башмаках, и темных плохо сшитых дешевых платьях. А Черубина… О, Черубина! Конечно, в темных «упругих шелках», тонкая траурная вуалетка, скрывающая лицо, пальцы в перстнях, перо на шляпке… «Эффект Золушки», как он есть.

Маковский продолжает: «После долгих усилий мне удалось-таки кое-что выпытать у „инфанты“: она и впрямь испанка родом, к тому же ревностная католичка: ей всего осьмнадцать лет, воспитывалась в монастыре, с детства немного страдает грудью. Проговорилась она еще о каких-то посольских приемах в особняке „на Островах“ и о строжайшем надзоре со стороны отца-деспота (мать давно умерла) и некоего монаха-иезуита, ее исповедника… В то же время письма, сопровождавшие стихи (были письма и без стихов), сквозили тоской одиночества, желанием довериться кому-нибудь, пойти навстречу зовам сердца… Наши беседы стали ежедневны. Я ждал с нетерпением часа, когда – раз, а то и два в день – она вызывала меня по телефону…».

Разумеется, Черубина произвела впечатление не на одного Маковского. «Интерес к Черубине не только не ослабевал, а разрастался, вся редакция вместе со мной „переживала“ обаяние инфанты, наследницы крестоносцев… Влюбились в нее все „аполлоновцы“ поголовно, никто не сомневался в том, что она несказанно прекрасна, и положительно требовали от меня – те, что были помоложе, – чтобы я непременно „разъяснил“ обольстительную „незнакомку“. Не надо забывать, что от заливших в сердце стихов Блока, обращенных к „Прекрасной Даме“, отделяло Черубину всего каких-нибудь три-четыре года: время было насквозь провеяно романтикой. Убежденный в своей непобедимости Гумилев (еще совсем юный тогда) уж предчувствовал день, когда он покорит эту бронзово-кудрую колдунью: Вячеслав Иванов восторгался ее искушенностью в „мистическом эросе“; о Волошине и говорить нечего».

Литературная дуэль

Между тем в литературном сообществе Петербурга разгорался еще один скандал, который поначалу никто не связывал с Черубиной.

Только узкий круг сотрудников «Аполлона», да еще некоторые посетители «Башни» знали о соперничестве Гумилева и Волошина за сердце и руку Лили. Но многие видели в этой истории соперничество Волошина и Гумилева за внимание Маковского, за направление политики журнала. И они считали, что Волошин прибег в этой игре к запрещенному приему – к обману, к мистификации. Поэтому Алексей Толстой в воспоминаниях встает на сторону Гумилева: «Он не шутил. Для него, конечно, изо всей этой путаницы, мистификации и лжи не было иного выхода, кроме смерти».

Но Елизавета Ивановна вспоминает другое: «Наконец, Н. С. не выдержал, любовь ко мне уже стала переходить в ненависть. В „Аполлоне“ он остановил меня и сказал: „Я прошу Вас последний раз: выходите за меня замуж“. Я сказала: „Нет!“

Он побледнел. „Ну, тогда Вы узнаете меня“.

Это была суббота. В понедельник ко мне пришел Гюнтер[45] и сказал, что Н. С. на „Башне“ говорил бог знает что обо мне. Я позвала Н. С. к Лидии Павловне Брюлловой, там же был и Гюнтер. Я спросила Н. С.: говорил ли он это? Он повторил мне в лицо. Я вышла из комнаты. Он уже ненавидел меня. Через два дня М. А. ударил его, была дуэль.

Через три дня я встретила его на Морской. Мы оба отвернулись друг от друга. Он ненавидел меня всю свою жизнь и бледнел при одном моем имени. Больше я его никогда не видела»[46].

Волошин дал Гумилеву пощечину и принял вызов на дуэль 19 ноября 1909 года. Поединок состоялся через три дня – 22 ноября. В мемуарах Волошин рассказывал: «Рано утром мы стрелялись за Новой Деревней возле Черной речки, если не той самой парой пистолетов, которой стрелялся Пушкин, то, во всяком случае, современной ему. Гумилев промахнулся, у меня пистолет дал осечку. Он предложил мне стрелять еще раз. Я выстрелил, боясь, по неумению своему стрелять, попасть в него. Не попал, и на этом наша дуэль окончилась. Секунданты предложили нам подать друг другу руки, но мы отказались».

Алексей Толстой, бывший секундант Волошина, добавляет к этому рассказу несколько красочных подробностей: «Выехав за город, мы оставили на дороге автомобили и пошли на голое поле, где были свалки, занесенные снегом. Противники стояли поодаль, мы совещались, меня выбрали распорядителем дуэли. Когда я стал отсчитывать шаги, Гумилев, внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком широко. Я снова отмерил пятнадцать шагов, просил противников встать на места и начал заряжать пистолеты. Пыжей не оказалось, я разорвал платок и забил его вместо пыжей, Гумилеву я понес пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным, черным силуэтом различимый в мгле рассвета. На нем был цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег. Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой. Он спокойно выжидал, когда я выберусь, взял пистолет, и тогда только я заметил, что он не отрываясь, с ледяной ненавистью глядит на В., стоявшего, расставив ноги, без шапки. Передав второй пистолет В., я, по правилам, в последний раз предложил мириться. Но Гумилев перебил меня, сказав глухо и недовольно: „Я приехал драться, а не мириться“. Тогда я просил приготовиться и начал громко считать: раз, два… (Кузмин, не в силах стоять, сел в снег и заслонился цинковым хирургическим ящиком, чтобы не видеть ужасов)…три! – крикнул я. У Гумилева блеснул красноватый свет, и раздался выстрел. Прошло несколько секунд. Второго выстрела не последовало. Тогда Гумилев крикнул с бешенством: „Я требую, чтобы этот господин стрелял“. В. проговорил в волнении: „У меня была осечка“. „Пускай он стреляет во второй раз, – крикнул опять Гумилев, – я требую этого…“ В. поднял пистолет, и я слышал, как щелкнул курок, но выстрела не было. Я подбежал к нему, выдернул у него из дрожащей руки пистолет и, целя в снег, выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Гумилев продолжал неподвижно стоять. „Я требую третьего выстрела“, – упрямо проговорил он. Мы начали совещаться и отказали. Гумилев поднял шубу, перекинул ее через руку и пошел к автомобилям. С тех пор я мало встречал Гумилева».

Тон Волошина ироничный, он словно пересказывает литературный анекдот. В самом деле, если отстраниться от событий, это выглядит даже забавно: два поэта Серебряного века силятся повторить трагическую дуэль Пушкина, но один из них (охотник на львов и крокодилов) промахивается (возможно, по тому, что очень зол), другой же, (убежденный пацифист) больше сего боится попасть, но на свое счастье тоже промахивается. Однако для Елизаветы Ивановны этот поединок, где сошлись два любивших ее и любимых ею человека, – трагедия. Она писала: «Только теперь, оглядываясь на прошлое, я вижу, что Н. С. отомстил мне больше, чем я обидела его. После дуэли я была больна, почти на краю безумия. Я перестала писать стихи, лет пять я даже почти не читала стихов, каждая ритмическая строчка причиняла мне боль; – я так и не стала поэтом – передо мной всегда стояло лицо Н. Ст. и мешало мне. Я не смогла остаться с Макс. Ал. В начале 1910 г. мы расстались, и я не видела его до 1917 (или 1916-го?). Я не могла остаться с ним, и моя любовь и ему принесла муку. А мне? До самой смерти Н. Ст. я не могла читать его стихов, а если брала книгу – плакала весь день. После смерти стала читать, но и до сих пор больно. Я была виновата перед ним, но он забыл, отбросил и стал поэтом. Он не был виноват передо мной, очень даже оскорбив меня, он еще любил, но моя жизнь была смята им – он увел от меня и стихи, и любовь… И вот с тех пор я жила не живой; – шла дальше, падала, причиняла боль, и каждое мое прикосновение было ядом. Эти две встречи всегда стояли передо мной и заслоняли все: а я не смогла остаться ни с кем. И это было платой за боль, причиненную Н. Ст.: у меня навсегда были отняты и любовь, и стихи. Остались лишь призраки их…».

Но в итоге, как ни странно, можно сказать, что литература от этой дуэли выиграла. Не будь противостояния с Волошиным, возможно, позже у Гумилева не было бы повода и не хватило бы задора сформулировать принципы нового литературного направления – «акмеизма», родившегося как отрицание символизма и продолжение творчества Иннокентия Анненского (именно его записали акмеисты в свои предтечи). Маковский вспоминает: «Акмеизм – от акт, острие, заострение. Создалась эта „школа“ в среде „Аполлона“ как противодействие мистическому символизму, возглавляемому Вячеславом Ивановым. Гумилев требовал „заострения“ словесной выразительности независимо от каких бы то ни было туманных идеологий». Впервые название «акмеизм» публично прозвучало 19 декабря 1912 года в кабаре «Бродячая собака». Оформилось это течение в 1912–1913 годах с выходом статей Николая Гумилева («Наследие символизма и акмеизм», 1913), Сергея Городецкого («Некоторые течения в современной русской поэзии», 1913), Осипа Мандельштама («Утро акмеизма», опубликована в 1919 г.). В 1912–1913 годах выпускался журнал «Цеха поэтов» «Гиперборей».

Второе послание Черубины

Вторую подборку стихов Черубины де Габриак опубликовали в десятом номере «Аполлона» в сентябре 1910 года. Открывалась она стихотворением, звучащим весьма торжественно. Однако, если знать все подноготную, нельзя вновь не уловить в этих строках иронии.

С моею царственной мечтой

Одна брожу по всей вселенной,

С моим презреньем к жизни тленной,

С моею горькой красотой.

<…>

И я умру в степях чужбины,

Не разомкну заклятый круг.

К чему так нежны кисти рук,

Так тонко имя Черубины?

Кроме всего прочего, это еще и перифраз стихотворения Пушкина, посвященного Авдотье Закревской, женщине с весьма скандальной репутацией:

С своей пылающей душой,

С своими бурными страстями,

О жены Севера, меж вами

Она является порой

И мимо всех условий света

Стремится до утраты сил,

Как беззаконная комета

В кругу расчисленном светил.

Стихи окружает очень красивая виньетка, нарисованная Е. Лансере. На ней девушка в королевской мантии склоняется над могильным памятником. На памятнике лежат розы, и стоит большой щит с мальтийским крестом в окружение капель крови. С другой стороны памятника застыл скелет с копьем. Всю картину обрамляют языки пламени.

Но второе стихотворение более искреннее, в нем, кажется, слышен голос самой Дмитриевой:

Над полем грустным и победным

Простерт червленый щит зари.

По скатам гор, в тумане медном,

Дымят и гаснут алтари.

На мир пролив огонь и беды,

По нивам вытоптав посев,

Проходят скорбные Победы,

И темен глаз девичьих гнев.

За ними – дальние пожары,

И меч заката ал и строг;

Звучат безрадостно фанфары,

Гудит в полях призывный рог.

Антивоенная тема в начале ХХ века приобрела особое звучание. В 1905 году закончилась бесславная Русско-японская война, за ней последовала кровавая Первая русская революция – «генеральная репетиция» Гражданской войны. Волошин последовательный пацифист. Позже Цветаева будет вспоминать разговор, состоявшийся между Максом и его матерью в 1914 году. Елена Оттобальдовна говорила сыну, показывая на Сергея Эфрона:

«– Погляди, Макс, на Сережу, вот – настоящий мужчина! Муж. Война – дерется. А ты? Что ты, Макс, делаешь? – Мама, не могу же я влезть в гимнастерку и стрелять в живых людей только потому, что они думают иначе, чем я. – Думают, думают. Есть времена, Макс, когда нужно не думать, а делать. Не думая – делать.

– Такие времена, мама, всегда у зверей – это называется „животные инстинкты“…»

Вполне логично, что Лиля разделяла его взгляды, которые и отразились в стихотворении.

Другие стихи – более лирического толка. Среди них одно, особенно нравящееся Цветаевой:

Чье блестящее забрало

Промелькнуло там, средь чащ?

В небе вьется красный плащ…

Я лица не увидала.

Другое стихотворение понравилось сразу и Цветаевой, и Ахматовой:

Я знаю души, как лаванда,

Я знаю девушек-мимоз,

Я знаю, как из чайных роз

В душе сплетается гирлянда.

<…>

Люблю в наивных медуницах

Немую скорбь умерших фей,

И лик бесстыдных орхидей

Я ненавижу в светских лицах.

Акаций белые слова

Даны ушедшим и забытым,

А у меня, по старым плитам,

В душе растет разрыв-трава.

Как вспоминает Волошин, у этих стихов была и весьма прагматическая цель – Маковский постоянно посылал Черубине очень дорогие букеты из оранжерейных орхидей, и «мы с Лилей решили это пресечь, так как такие траты серьезно угрожали гонорарам сотрудников „Аполлона“, на которые мы очень рассчитывали».

Следующее стихотворение обыгрывает тему «Двойника»:

Вижу девушки бледной лицо, —

Как мое, но иное, – и то же,

И мое на мизинце кольцо.

Это – я, и все так не похоже.

<…>

Нет для других путей в твоем примере,

Нет для других ключа к твоей тоске, —

Я семь шипов сочла в твоем венке,

Моя сестра в Христе и в Люцифере.

Далее – еще одно «католическое» стихотворение.

Я смотрю игру мерцаний

По чекану темных бронз

И не слышу увещаний,

Что мне шепчет старый ксендз.

Поправляя гребень в косах,

Я слежу мои мечты, —

Все грехи в его вопросах

Так наивны и просты.

Ад теряет обаянье,

Жизнь становится тиха, —

Но так сладостно сознанье

Первородного греха…

Далее – маленькая баллада на сюжет «Спящей красавицы» (она также понравилась Цветаевой). И еще одна баллада, о девушке-ведунье, которая удержала отражение своего неверного любимого в зеркале и теперь мстит ему. Еще несколько стихов, проникнутых мистицизмом. Таков последний выход Черубины на публику.

А далее – подражание «Снежной маске» Блока и, может быть, «Ледяному трилистнику» Анненского.

«Кто ты, Дева?» – Зверь и птица.

«Как зовут тебя?» – Узнай.

Ходит ночью Ледяница,

С нею – белый горностай.

Стихи не удостоились красивых виньеток, но их напечатали и подписаны именем… Елизавета Дмитриева. Черубина выполнила то, ради чего была создана. Пробила дорогу для Лили. И не только для нее. В том же номере напечатали стихи Софии Мстиславской, Софии Дубновой и Марии Пожаровой. Собственно, весь поэтический раздел в этом номере отдали женщинам. Позже Анна Ахматова напишет: «Очевидно, в то время (09–10 гг.) открывалась какая-то тайная вакансия на женское место в русской поэзии. И Черубина устремилась туда. Дуэль или что-то в ее стихах помешали ей занять это место. Судьба захотела, чтобы оно стало моим». Но на самом деле, это Черубина открыла двери в новый журнал для всех поэтесс. Не единственную «вакансию», о которой мечтала Ахматова, а именно двери, достаточно широкие, чтобы в них не нужно было толкаться или «работать локтями».

Ищите женщину!

Внезапно от Черубины перестают приходить письма. Зато приходит письмо от ее кузины, которая сообщает что красавица тяжело больна: «…бедняжка молилась всю ночь исступленно, утром нашли ее перед распятьем без чувств, на полу спальни». Больную хотят увезти за границу. Весь «Аполлон» во главе с Маковским встревожен и опечален. Друг Маковского барон Николай Николаевич Врангель[47] решает дежурить на Варшавском вокзале, провожая все заграничные поезда. «Ее не трудно будет отличить, – уверял он, – если не урод какой-нибудь. А там уже сумею завязать знакомство».

И он в самом деле ездит на вокзал, заметив на второй или на третий день своего дежурства какую-то красивую рыжеволосую девушку среди отъезжавших, «он подскочил к ней и представился в качестве моего друга, к великому изумлению родителей девушки, вежливо, но твердо указавших Врангелю на его ошибку. Так и уехала Черубина неузнанной».

Маковский чувствует, что серьезно увлечен «далекой принцессой». Волошин поет ей дифирамбы. Но у Черубины находятся и недоброжелатели, точнее (чего и следовало ожидать) – недоброжелательницы. Маковский рассказывает: «Особенно издевалась над ней и ее мистическими стихами (не мистификация ли?) некая поэтесса Елизавета Ивановна Димитриева (рожденная Васильева[48]), у которой часто собирались к вечернему чаю писатели из „Аполлона“. Она сочиняла очень меткие пародии на Черубину и этими проказами пера выводила из себя поклонников Черубины. У Димитриевой я не бывал и даже не заметил ее среди литературных дам и девиц, посещавших собрания „Аполлона“, но пародии на Черубину этой Черубининой ненавистницы и клеветницы попадались мне на глаза, и я не мог отказать им в остроумии».

Маски сброшены

Понятна обида Волошина за ученицу и любимую женщину, стихи которой не оценили по достоинству. Но только ли в этой обиде было дело? Маковский пишет, что Волошин «вообще обнаружил горячий интерес к „Аполлону“ и ко всему, что лично меня трогало». Но кажется, Волошин очень рано понял, что их с Маковским взгляды на журнал несколько расходятся.

Александр Бенуа писал в программной статье, открывающей первый номер: «Мы так опустились, что просто забыли о гимне. Нам хочется все устроить „по-домашнему“ – следствие глубоко укоренившегося в нас скепсиса. „По-домашнему“ – это значит с ноткой самоиронизирования, со смешком авось что-нибудь выйдет, а не выйдет, так не будет стыдно – первые же трунили. Удобно прятаться за двусмысленной, на всякий случай, усмешкой. Но велика греховность этого раздвоения, этого совмещения и людской суеты, и служения богам. Пора перерасти иронию. И она уж обветшала. В тех, кто определенно почувствовали близость Утешителя, должно быть больше веры, простоты и упований».

Розыгрыш Волошина и Дмитриевой показывал, к чему может привести некритичная вера, и главное – восторженные упования. Именно к отказу от «простоты», которая была так дорога Волошину.

Ранее я упоминала, что Волошин писал вместе с Маковским манифест «Аполлона». Точнее – Волошин прислал из Коктебеля текст, а Маковский его отредактировал. Между тем исходный текст Волошина был более «кусачим». Поэт писал о том, что «Аполлон» будет бороться «с художественной нечестностью во всех областях творчества, с порнографией, посягающей на хороший вкус, с морализирующей тенденциозностью, со всяким обманом, будь то выдуманные ощущения, фальшивый эффект, позлащенное невежество или иное злоупотребление личиной искусства». Но Черубина и Волошин создали нечто прекрасное до приторности, почти на грани пошлости, нечто почти порнографическое и одновременно почти морализаторствующее, наполненное выдуманными ощущениями и фальшивыми эффектами, и одновременно столь неотразимо обаятельное, что сбило компасы, прежде всего, Маковскому, а за ним и всем сотрудникам «Аполлона». И теперь Волошин мог повторить слова принца из сказки «Свинопас» Андерсена: «Ты ничего не поняла ни в соловье, ни в розе, зато могла целовать за безделки свинопаса. Поделом тебе!»

Но затянувшийся розыгрыш стал мучителен и для Лили. В дурном, сыром воздухе Петербурга Черубина начала казаться ей реальной. Она писала стихи – уже обращаясь непосредственно к ней.

В овальном зеркале твой вижу бледный лик.

С висков опущены каштановые кудри,

Они как будто в золотистой пудре.

И на плече чернеет кровь гвоздик.

Искривлены уста усмешкой тонкой,

Как гибкий лук, изогнут алый рот;

Глаза опущены. К твоей красе идет

И голос медленный, таинственно-незвонкий,

И набожность кощунственных речей,

И едкость дерзкая колючего упрека,

И все возможности соблазна и порока,

И все сияния мистических свечей.

Нет для других путей в твоем примере,

Нет для других ключа к твоей тоске, —

Я семь шипов сочла в твоем венке,

Моя сестра в Христе и в Люцифере.

И ответные стихи – за Черубину:

Ты в зеркало смотри,

Смотри, не отрываясь,

Там не твои черты,

Там в зеркале живая,

Другая ты.

…Молчи, не говори…

Смотри, смотри, частицы зла и страха,

Сверкающая ложь

Твой образ создали из праха,

И ты живешь.

И ты живешь, не шевелись и слушай:

Там в зеркале, на дне, —

Подводный сад, жемчужные цветы…

О, не гляди назад,

Здесь дни твои пусты,

Здесь все твое разрушат,

Ты в зеркале живи.

Здесь только ложь, здесь только

Призрак плоти,

На миг зажжет алмазы в водомете

Случайный луч…

Любовь. – Здесь нет любви.

Не мучь себя, не мучь,

Смотри, не отрываясь,

Ты в зеркале – живая,

Не здесь…

Кроме того, к поэтическому розыгрышу примешалось совсем не поэтичное мошенничество. В редакцию пришел «поверенный Черубины» и за 25 рублей рассказал «всю правду о ней»: что она внучка графини Нирод и посылает свои стихи тайком от бабушки. «Только он назвал ее каким-то другим именем, но сказал, что ее называют еще и по-иному, но он забыл как. А когда мы его спросили, не Черубиной ли, он вспомнил, что, действительно, Черубиной», – рассказывал Маковский Волошину.

Наконец еще один из сотрудников «Аполлона» (и замечательный поэт) Виктор Кузмин рассказал Маковскому всю правду о Черубине. При личной встрече Елизавета Дмитриева подтверждает его слова. Сказать, что он был разочарован, означало бы ничего не сказать. «В комнату вошла, сильно прихрамывая, невысокая, довольно полная темноволосая женщина с крупной головой, вздутым чрезмерно лбом и каким-то поистине страшным ртом, из которого высовывались клыкообразные зубы. Она была на редкость некрасива. Или это представилось мне так, по сравнению с тем образом красоты, что я выносил за эти месяцы? Стало почти страшно».

Как и предсказывал Блок в «Балаганчике» (1906), символисты (три «мистика» из пьесы) приняли за «Деву из дальней страны», за воплощение Смерти картонную Коломбину.

Но судя по фотографиям, Лиля вовсе не была тем Квазимодо, которого описывал Маковский. Не считали ее уродливой ни Волошин, ни Гумилев, и никто из знакомых. Кажется, Пьеро в очередной раз увидел именно то, что хотел.

Прощение Черубины – прощание с Черубиной

По словам Маковского, Елизавета Ивановна сказала ему: «Вы должны великодушно простить меня. Если я причинила вам боль, то во сколько раз больнее мне самой. Подумайте. Ведь я-то знала – кто вы, я-то встречала вас, вы-то для меня не были тенью! О том, как жестоко искупаю я обман – один Бог ведает. Сегодня, с минуты, когда я услышала от вас, что все открылось, с этой минуты я навсегда потеряла себя: умерла та единственная, выдуманная мною „я“, которая позволяла мне в течение нескольких месяцев чувствовать себя женщиной, жить полной жизнью творчества, любви, счастья. Похоронив Черубину, я похоронила себя и никогда уж не воскресну…».

Вскоре после дуэли Дмитриева бесповоротно порвала с Волошиным, и вышла замуж за Владислава Васильева, который давно добивался ее руки. Действительно, на долгие годы прекратила писать. Так что же, она не могла быть поэтессой без маски, придуманной для нее Волошиным?

А может быть, в том-то и дело, что Лиля сама творец, в том числе творец не только своих стихов, но и своей судьбы, – и чувствовала, что она «заигралась» в Черубину и ей уже тесно под маской Черного Херувима. То, что начиналось как шутка, дружеский розыгрыш, благодаря усилиям трех мужчин – Волошина, Маковского и Гумилева, теперь приобретало убийственную серьезность, и Лиля чувствовала, что больше не хочет в этой игре участвовать. Настолько не хочет, что готова взять на себя несуществующую вину, лишь бы это прекратилось.

В 1918 году Елизавета Ивановна уехала из Петрограда в Екатеринодар, в то время занятый белыми, но от дальнейшей эмиграции отказалась. Познакомившись с Самуилом Яковлевичем Маршаком, она пишет стихи и пьесы для детей, выпускает детскую книгу «Человек с Луны» о великом русском путешественнике и этнографе Николае Николаевича Миклухо-Маклае.

В Екатеринодаре[49] она принимала участие в создании «Детского городка», в котором работали кружки, библиотека, театр. Там снова начала писать «серьезные» стихи. В 1924 году вернулась уже в Ленинград. Именно там три года спустя последний раз встретилась с Волошиным.

Волошин годы Гражданской войны провел в Коктебеле. Та цитата из воспоминаний Бунина, с которой я начала рассказ о Волошине, как раз и относится к их встрече в Одессе зимой 1919 года, когда Макс пытался добраться до своей Киммерии на маленьком парусном кораблике-«дубке», который, по словам Бунина, «не во всякую погоду пошлешь». Позже Волошин написал Бунину из Феодосии: «Мы пробыли день на Кинбурнской косе, день в Очакове, ожидая ветра, были дважды останавливаемы французскими миноносцами, болтались ночь без ветра, во время мертвой зыби, были обстреляны пулеметным огнем под Ак-Мечетью[50], скакали на перекладных целую ночь по степям и гниющим озерам, а теперь застряли в грязнейшей гостинице, ожидая поезда. Все идет не скоро, но благополучно».

Почему же Бунину было страшно слышать Волошина в Одессе? (Помните: «Страшней всего было то…»?) Иван Алексеевич пишет: «Вот девятнадцатый год: этот год был одним из самых ужасных в смысле большевицких злодеяний. Тюрьмы Чека были по всей России переполнены, – хватали кого попало, во всех подозревая контрреволюционеров, – каждую ночь выгоняли из тюрем мужчин, женщин, юношей на темные улицы, стаскивали с них обувь, платья, кольца, кресты, делили меж собою. Гнали разутых, раздетых по ледяной земле, под зимним ветром, за город, на пустыри, освещали ручным фонарем… Минуту работал пулемет, потом валили, часто недобитых, в яму, кое-как заваливали землей… Кем надо было быть, чтобы бряцать об этом на лире, превращать это в литературу, литературно-мистически закатывать по этому поводу под лоб очи?»

О чем же «бряцал» «толстый кудрявый эстет»?

Одни восстали из подполий,

Из ссылок, фабрик, рудников,

Отравленные темной волей

И горьким дымом городов.

<…>

В других весь цвет, вся гниль Империй,

Все золото, весь тлен идей,

Блеск всех великих фетишей

И всех научных суеверий.

<…>

И не смолкает грохот битв

По всем просторам южной степи

Средь золотых великолепий

Конями вытоптанных жнив.

И там, и здесь между рядами

Звучит один и тот же глас:

– «Кто не за нас – тот против нас!

Нет безразличных: правда с нами!»

А я стою один меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других.

Эти стихи было написаны как раз в 1919 году.

Поэтесса Аделаида Герцык, которую революция застала в Крыму, вспоминает: «Те, кто знали Волошина в эпоху Гражданской войны, смены правительств, длившейся в Крыму три с лишним года, верно, запомнили, как чужд он был метанья, перепуга, кратковременных политических восторгов. На свой лад, то так же упорно, как Лев Толстой, противостоял он вихрям истории, бившим о порог его дома…».

Однако Волошин, вопреки собственным стихам, вовсе не «стоял над схваткой». Он вмешивался, когда считал, что его вмешательство необходимо. Его письмо в защиту арестованного белыми Осипа Мандельштама, весьма вероятно, спасло того от расстрела.

В 1923 году с одобрения Наркомпроса Волошин превращает свой дом в Коктебеле в «Коктебельскую художественную научно-экспериментальную студию».

В марте 1927 года он зарегистрировал брак с Марией Степановной Заболоцкой. Мария Степановна медсестра, приходившая делать уколы матери Волошина. Елена Оттобальдовна сама «выбрала» ее и посоветовала Максу жениться, чтобы у него была опора в трудные годы.

Когда-то, общаясь с Волошиным, Лиля также увлеклась антропософией. Ее муж, видимо, разделял ее увлечение. Елизавета Ивановна ездила в Швейцарию и в Германию, встречалась с лидерами антропософского движения. Теперь ей это «припомнили». В 1921 году Елизавету Ивановну арестовали и отправили в ссылку в Ташкент. В последнем письме к Волошину в январе 1928 года она мечтала о новой встрече, которой уже не суждено было состояться: «…так бы хотела к тебе весной, но это сложно очень, ведь я регистрируюсь в ГПУ и вообще – на учете. Очень, очень томлюсь… Следующий раз пошлю стихи… Тебя всегда ношу в сердце и так бы хотела увидеть еще раз в этой жизни». 5 декабря 1928 года в Ташкенте Елизавета Ивановна скончалась. За год до ухода из жизни по предложению близкого друга последних лет, китаиста и переводчика Юлиана Щуцкого она создала еще одну литературную мистификацию – цикл семистиший «Домик под грушевым деревом», написанных под псевдонимом философа Ли Сян Цзы, сосланного на чужбину «за веру в бессмертие человеческого духа». В этих стихах она борется со своей тоской по родине, по друзьям, по прошлому. Борется и побеждает. И дает силы тем, кто тоже столкнулся с разлукой и одиночеством.

М.С. Заболоцкая

На балконе под грушей

Покрыто сердце пылью страха.

Оно, как серые листы…

Но подожди до темноты:

Взметнется в небо фуга Баха, —

Очнешься и увидишь ты,

Что это он весь страх твой вытер

И наверху зажег Юпитер.

Макс пережил ее на четыре года и похоронен в Крыму на горе Кучук-Енышар, вблизи Коктебеля.

Последнее из стихотворений серии «Домик под грушевым деревом» могло бы послужить эпитафией и Елизавете Ивановне, и Волошину, и многим другим поэтам, художникам и мыслителям Серебряного века:

Человек

Ему нет имени на небе.

А на земле, куда пришел,

Приняв, как дар, позорный жребий,

Он оправданья не нашел.

Здесь каждый встречный горд и зол

Мой брат, ищи его внутри,

Не забывай Его – гори.

Глава 3

Революция «Босоножки» и исповедь хулигана

«Как беззаконная комета…»

Осенью 1921 года в газете «Рабочая Москва» поместили объявление об открытии школы танца «для детей обоего пола в возрасте от 4 до 10 лет». Казалось бы, что в этом необычного? Еще одна балерина «из бывших» пытается найти для себя пропитание, но на самом деле это была Московская школа Айседоры Дункан – «…школа, где танец был бы средством воспитания детей – новых людей нового мира, гармонически развитых физически и духовно». Таким образом, речь шла еще об одной революции, конечно, менее масштабной, чем Февральская или Октябрьская, но зато и менее разрушительной и приносящей ее участникам только радость.

Школу предложил открыть нарком просвещения РСФСР Анатолий Васильевич Луначарский, и Айседора откликнулась с энтузиазмом. Позже она писала в мемуарах: «Пока пароход уходил на север, я оглядывалась с презрением и жалостью на все старые установления и обычаи буржуазной Европы, которые я покидала. Отныне я буду лишь товарищем среди товарищей, я выработаю обширный план работы для этого поколения человечества. Прощай, неравенство, несправедливость и животная грубость старого мира, сделавшего мою школу несбыточной!»

Дункан в России знали давно. Еще в 1905 году Сергей Владимирович Соловьев написал: «В ее танце форма окончательно одолевает косность материи, и каждое движение ее тела есть воплощение духовного акта. Она, просветленная и радостная, каждым жестом стряхивала с себя путы хаоса, и ее тело казалось необыкновенным, безгрешным и чистым»[51].

А вот какой увидела Айседору в 1922 году в Берлине, уже с Есениным, Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая: «На Есенине был смокинг, на затылке – цилиндр, в петлице – хризантема. И то, и другое, и третье, как будто бы безупречное, выглядело на нем по-маскарадному. Большая и великолепная Айседора Дункан, с театральным гримом на лице, шла рядом, волоча по асфальту парчовый подол.

Ветер вздымал лиловато-красные волосы на ее голове. Люди шарахались в сторону.

– Есенин! – окликнула я.

Он не сразу узнал меня. Узнав, подбежал, схватил мою руку и крикнул:

– Ух ты… Вот встреча! Сидора, смотри кто…

– Qui est-ce?[52] – спросила Айседора. Она еле скользнула по мне сиреневыми глазами и остановила их на Никите, которого я вела за руку.

Долго, пристально, как бы с ужасом, смотрела она на моего пятилетнего сына, и постепенно расширенные атропином глаза ее ширились все больше, наливаясь слезами.

– Сидора! – тормошил ее Есенин. – Сидора, что ты?

– Oh, – простонала она наконец, не отрывая глаз от Никиты. – Oh, oh!.. – И опустилась на колени перед ним, прямо на тротуар.

Перепуганный Никита волчонком глядел на нее. Я же поняла все. Я старалась поднять ее. Есенин помогал мне. Любопытные столпились вокруг. Айседора встала и, отстранив меня от Есенина, закрыв голову шарфом, пошла по улицам, не оборачиваясь, не видя перед собой никого, – фигура из трагедий Софокла. Есенин бежал за нею в своем глупом цилиндре, растерянный.

– Сидора, – кричал он, – подожди! Сидора, что случилось?

Никита горько плакал, уткнувшись в мои колени.

Я знала трагедию Айседоры Дункан. Ее дети, мальчик и девочка, погибли в Париже, в автомобильной катастрофе, много лет тому назад.

В дождливый день они ехали с гувернанткой в машине через Сену. Шофер затормозил на мосту, машину занесло на скользких торцах и перебросило через перила в реку. Никто не спасся.

Мальчик был любимец Айседоры. Его портрет на знаменитой рекламе английского мыла Pears’a известен всему миру. Белокурый голый младенец улыбается, весь в мыльной пене. Говорили, что он похож на Никиту, но в какой мере он был похож на Никиту, знать могла одна Айседора. И она это узнала, бедная».

Больше всего Наталью Васильевну удивило, что Айседора и Есенин не говорят на одном языке. Вероятно, для нее – поэтессы и переводчицы, «любить» означало «понимать», шла ли речь о человеке или о пьесе Шекспира. Выслушать и внутренне переработать чужую речь, найти аналоги в своем языке, заметить то, что перевести невозможно. Отделить одно от другого[53]. Именно в том, что человек говорит, спрятаны ключи к его внутреннему миру, к его душе. Очевидно, что у Есенина с Айседорой все было не так. Наталья Васильевна вспоминает: «Голова Айседоры лежала на плече у Есенина, пока шофер мчал нас по широкому Курфюрстендамму.

– Mais dis-moi souka, dis-moi ster-r-rwa[54]… – лепетала Айседора, ребячась, протягивая губы для поцелуя.

– Любит, чтобы ругал ее по-русски, – не то объяснял, не то оправдывался Есенин, – нравится ей. И когда бью – нравится. Чудачка!

– А вы бьете? – спросила я.

– Она сама дерется, – засмеялся он уклончиво.

– Как вы объясняетесь, не зная языка?

– А вот так: моя – твоя, моя – твоя… – И он задвигал руками, как татарин на ярмарке. – Мы друг друга понимаем, правда, Сидора?»

Они встретились еще раз – Наталья Васильевна пригласила Есенина и его спутницу в гости. На вечер пришел и Максим Горький, также живший тогда в Берлине: «Айседора пришла, обтекаемая многочисленными шарфами пепельных тонов, с огненным куском шифона, перекинутым через плечо, как знамя. В этот раз она была спокойна, казалась усталой. Грима было меньше, и увядающее лицо, полное женственной прелести, напоминало прежнюю Дункан.

Три вещи беспокоили меня как хозяйку завтрака.

Первое – это чтобы не выбежал из соседней комнаты Никита, запрятанный туда на целый день. Второе заключалось в том, что разговор у Есенина с Горьким, посаженными рядом, не налаживался. Я видела, Есенин робеет, как мальчик. Горький присматривается к нему. Третье беспокойство внушал хозяин завтрака, непредусмотрительно подливавший водку в стакан Айседоры (рюмок для этого напитка она не признавала). Следы этой хозяйской беспечности были налицо.

– За русски революсс! – шумела Айседора, протягивая Алексею Максимовичу свой стакан. – Ecoutez, Горки! Я будет тансоват seulement для русски революсс. C’est beau[55] русски революсс!

Алексей Максимович чокался и хмурился. Я видела, что ему не по себе. Поглаживая усы, он нагнулся ко мне и сказал тихо:

– Эта пожилая барыня расхваливает революцию, как театрал – удачную премьеру. Это она – зря. – Помолчав, он добавил: – А глаза у барыни хороши. Талантливые глаза…

Айседора пожелала танцевать. Она сбросила добрую половину шарфов своих, оставила два на груди, один на животе, красный накрутила на голую руку, как флаг, и, высоко вскидывая колени, запрокинув голову, побежала по комнате, в круг. Кусиков нащипывал на гитаре „Интернационал“. Ударяя руками в воображаемый бубен, она кружилась по комнате, отяжелевшая, хмельная менада. Зрители жались по стенкам. Есенин опустил голову, словно был в чем-то виноват. Мне было тяжело. Я вспоминала ее вдохновенную пляску в Петербурге пятнадцать лет тому назад. Божественная Айседора! За что так мстило время этой гениальной и нелепой женщине?»

Горький также оставил воспоминания об этом вечере, и ему также запомнился танец Айседоры: «Дункан я видел на сцене за несколько лет до этой встречи, когда о ней писали как о чуде, а один журналист удивительно сказал: „Ее гениальное тело сжигает нас пламенем славы“.

Но я не люблю, не понимаю пляски от разума, и не понравилось мне, как эта женщина металась по сцене. Помню – было даже грустно, казалось, что ей смертельно холодно, и она, полуодетая, бегает, чтоб согреться, выскользнуть из холода.

У Толстого она тоже плясала, предварительно покушав и выпив водки. Пляска изображала как будто борьбу тяжести возраста Дункан с насилием ее тела, избалованного славой и любовью. За этими словами не скрыто ничего обидного для женщины, они говорят только о проклятии старости».

Это объяснение кажется логичным. Разумеется, главная проблема женщины – особенно красивой женщины – это возраст. И если ей уже 45, то этот факт должен занимать все ее мысли и скорбь об утраченной молодости должна являться лейтмотивом ее творчества. Так склонны рассуждать многие мужчины. Но только ли с возрастом боролась тогда Айседора?

Ей оставалось жить пять лет. Подробности ее трагической гибели хорошо известны и окружены легендами. 14 сентября 1927 года танцовщица должна была выступить с концертом в Ницце. Одна из легенд утверждала, что перед тем, как сесть в автомобиль, Айседора воскликнула своим поклонникам: «Прощайте, друзья! Я иду к славе!»[56] Ни водитель, ни Айседора, ни друзья, провожавшие ее, не заметили, что обвитый вокруг ее шеи длинный красный шарф попал в ось заднего колеса. Когда машина тронулась с места, шарф задушил Дункан. Ее прах захоронен в Париже, на кладбище Пер-Лашез.

Какова же была жизнь этой так странно и страшно погибшей женщины? Женщины, ворвавшейся в историю Европы, а затем и России, «как беззаконная комета»… Что вдохновляло ее? К чему она стремилась? Какую роль сыграли в ее судьбе Россия и Сергей Есенин? Какую роль сыграла она в судьбе Есенина? Были ли они друг для друга просто экзотическим приключением? Не случайно ведь Наталья Крандиевская-Толстая отметила: «Отношение Дункан ко всему русскому было подозрительно восторженным. Порой казалось: пресыщенная, утомленная славой женщина не воспринимает ли и Россию, и революцию, и любовь Есенина как злой аперитив, как огненную приправу к последнему блюду на жизненном пиру?» Или со стороны обоих это была попытка заглушить внутреннюю боль? Или все же их соединяло что-то другое?

Ее история

Ни одна автобиография, ни одни мемуары не являются точной и беспристрастной фиксацией событий, увиденных или пережитых. Автор всегда – вольно или невольно – создает легенду о себе, некий образ, который он хотел бы представить потомкам. Подчеркнуть то, что ему кажется важным, забыть о том, что малозначительно или о чем стыдно рассказывать. Но сам выбор – о чем поведать, а о чем умолчать, – может многое рассказать об авторе.

Айседора Дункан родилась 27 мая 1877 в Сан-Франциско.

В автобиографии она всячески подчеркивает свое кровное родство со стихиями. Ее первым воспоминанием является пожар, но она с детства любила море: «Я родилась у моря и заметила, что все выдающиеся события моей жизни происходили поблизости от него. Мои первые мысли о движениях и танце были, безусловно, навеяны ритмом волн. Я родилась под знаком Афродиты, вышедшей из морской пены; события всегда мне благоприятствуют, когда ее звезда восходит… я считаю, что жизнь ребенка складывается различно в зависимости от того, родился ли он у моря или в горах. Море всегда манило меня к себе, тогда как в горах у меня появляется смутное чувство стеснения и желание бежать. Там я всегда испытываю ощущение, что я пленница Земли. Глядя на их вершины, я не восхищаюсь, как остальные туристы, а только стремлюсь перелететь через них и освободиться. Моя жизнь и мое искусство рождены морем».

В предисловии к своим мемуарам она не без гордости вспоминает ту задачу, которую определил ей великий итальянский поэт Габриэль д’Аннунцио: «Мне вспоминается одна замечательная прогулка с ним в Форэ. Мы остановились и замолчали. Вдруг д’Аннунцио вскричал: „О, Айседора, с одною вами можно вступать в общение с Природой. Рядом с другими женщинами Природа исчезает, вы одна становитесь частью Ее“. (Какая женщина могла бы устоять перед такой оценкой?) „Вы составляете часть зелени и неба, вы – верховная богиня Природы…“ В этом заключался гений д’Аннунцио: он убеждал каждую женщину, что она богиня того или иного мира».

И, конечно, она прирожденная танцовщица: «…едва появившись на свет, я с таким бешенством начала двигать руками и ногами, что мать воскликнула: „Видите, я была совершенно права, ребенок безумен!“ Но позже, когда меня ставили в детской распашонке на середину стола, я танцевала под всякую мелодию, которую мне играли, и служила забавой всей семье и друзьям».

Это одна правда, но есть и другая – дочь отца-банкрота, банкира, уличенного в махинациях. Дитя развода, девочка, которая вынуждена расти в нищете. Ее два старших брата и сестра еще могли помнить прежнюю жизнь в достатке, Айседоре таких воспоминаний не досталось. Было ли ей от этого легче примириться с бедностью?

Айседора считает, что бедность в детстве пошла ей только на пользу: «Я должна быть признательна матери за то, что она была бедна, когда мы были молоды. Она не была в состоянии нанимать прислуг и гувернанток, и этому обстоятельству я обязана непосредственностью в жизни, непосредственностью, которую я выражала еще ребенком и не утеряла никогда. Мать моя была музыкантша и преподавала музыку ради куска хлеба. Она целыми днями не бывала дома и часто отсутствовала по вечерам, так как давала уроки на дому у учеников. Я бывала свободна, когда покидала школу, представлявшуюся мне тюрьмой. Я могла одна бродить у моря и отдаваться собственным фантазиям. Как мне жаль детей, которых я вижу постоянно в сопровождении нянек и бонн, постоянно опекаемых и нарядно одетых. Какие возможности представляются им в жизни? Мать была слишком занята, чтобы думать об опасностях, которым могли подвергаться дети. Вот почему оба мои брата и я могли свободно отдаваться своим бродяжническим наклонностям, завлекавшим нас иногда в приключения, которые привели бы мать в сильное беспокойство, если бы она о них узнала. К счастью, она оставалась в блаженном неведении. Я говорю, к счастью для меня, так как именно этой дикой и ничем не стесняемой жизнью моего детства я обязана вдохновению танца, который создала и который был лишь выражением свободы. Я никогда не слышала постоянного „нельзя“, которое, как мне кажется, делает жизнь детей сплошным несчастьем. – И подводит итог: – Уже тогда я была танцовщицей и революционеркой».

Танцевать Айседора училась дома, никогда не получала официального образования, но рано начала выступать и зарабатывать деньги. Она рассказывала, как с юных лет стала обучать детей танцам и в десятилетнем возрасте ушла из школы, заявив, что лучше будет зарабатывать деньги для семьи.

Еще в детстве Айседора познакомилась с отцом, он пытался искупить свою вину, обеспечить семью и несколько лет они прожили в достатке, но потом отец снова разорился, и снова пришлось зарабатывать деньги и ходить по лавкам, выпрашивая еду бесплатно: «Именно меня посылали к булочнику, чтобы убедить его не прекращать отпускать в долг. Эти экскурсии мне представлялись веселыми приключениями, особенно когда мне везло, что случалось почти всегда. Домой я шла приплясывая и, неся добычу, чувствовала себя разбойником с большой дороги. Это было хорошим воспитанием, так как, научившись умасливать свирепых мясников, я приобрела навык, который мне впоследствии помогал сопротивляться свирепым антрепренерам».

А. Дункан

В 18 лет она уже выступала в ночных клубах Чикаго, затем в Нью-Йорке, и сразу нашла свой стиль – танцевала без пуант, в греческом хитоне, под классическую музыку, возмещая яркими, впечатляющими образами недостатки классической техники. В Чикаго ей и матери пришлось тяжело: «Мы были спасены от голода, но с меня было достаточно забавлять публику тем, что противоречило моим идеалам. И я это сделала в первый и последний раз. Мне кажется, что переживания этого лета были самыми тяжелыми в моей жизни, и каждый раз, когда я впоследствии появлялась в Чикаго, вид улиц вызывал во мне тошнотворное чувство голода». В Нью-Йорке ей тоже пришлось голодать и жить на 50 центов в день, выступая в труппе пантомимы. Потом Айседора ушла из труппы, танцевала на курортах, на частных вечерниках госпожи Астор, Вандербильтов, Бельмонтов, «но дамы общества оказались такими экономными, что нам еле-еле хватало на покрытие расходов по путешествию и на жизнь». После пожара в гостинице, уничтожившего бόльшую часть их имущества, Айседора с семьей уехала в Лондон на грузовом судне, на котором везли скот. Лондон восхитил пришельцев: всего за пенни можно объехать все достопримечательности, а если хозяйка выгоняла из квартиры, «арестуя» скромные пожитки за долги, можно вспомнить романы Чарльза Диккенса и переночевать в Кенсингтонском саду, пока тебя не разбудит полиция. И снова выступления в частных домах, знакомство с принцем Эдуардом, но «питание супами сделало… малокровными».

Вскоре семья уехала в Париж, в Латинский квартал, в дешевое ателье над ночной типографией. Париж подарил им Лувр, собор Парижской Богоматери, музеи и Люксембургский сад, Версаль и лес Сен-Жермен. И дружбу с представителями парижской богемы. А еще павильон Родена на Всемирной выставке и выступление японский танцовщицы Сади Яко.

В 1902 году она отправилась на гастроли в Будапешт, где пережила первую в своей жизни любовную историю с «молодым венгром с божественными чертами лица и стройной фигурой», похожим на Давида Микеланджело, игравшим Ромео в местном театре. Затем – гастроли в Вене, во Флоренции, в Берлине, в 1903 году – в Греции, где семья основала школу танцев, которая позже превратилась в Центр изучения танцев имени Айседоры и Раймонда (старший брат Айседоры. – Е. П.) Дункан в Афинах. Позже Дункан танцевала на сценах Европы, Северной и Южной Америки. Она воспринимала свои выступления не просто как коммерческий проект, а как миссию – воспитание нового человека, человека будущего, свободного он старых предрассудков, уродующих тело, разум, душу и дух.

Потеря

Получив грустный опыт в своей семье, Айседора стала противницей института брака: «Я… решила, согласовав это с рассказом о своих родителях, что буду жить, чтобы бороться против брака, за эмансипацию женщин и за право каждой женщины иметь одного или нескольких детей по своему желанию, и воевать за свои права и добродетель. Для двенадцатилетней девочки приходить к таким выводам кажется очень странным, но жизненные условия рано сделали меня взрослой. Я стала изучать законы о браке и была возмущена, узнав о том состоянии рабства, в котором находились женщины. Я стала вглядываться в лица замужних женщин, подруг моей матери, и на каждом почувствовала печать ревности и клеймо рабы. И тогда я дала обет, что никогда не паду до состояния такого унижения, обет, который я всегда хранила, несмотря на то, что он повлек за собой отчужденность матери и был неправильно понят миром. Уничтожение брака – одна из положительных мер, принятых советским правительством. Двое лиц расписываются в книге, а под их подписями значится: „Данная подпись не влечет за собой никакой ответственности для участвующих и может быть признана недействительной по желанию любой из сторон“. Подобный брак является единственным договором, на который могла бы согласиться свободомыслящая женщина, и брачное условие в такой форме – единственное, мною когда-либо подписанное».

Не вступая в брак, Айседора родила троих детей – и всех троих ей суждено было потерять. Семилетняя Дейдре и трехлетний Патрик погибли в 1913 году, когда автомобиль упал в Сену. Третий сын, рожденный в 1914 году, умер через несколько часов.

После гибели детей никто уже не называет Айседору юной богиней, греческой нимфой. Мемуаристы – все, как один, вспоминают немолодую, полную, нелепую женщину, часто пьяную и буйную, «как менада». Но, кажется, Айседора продолжает верить в свое высокое предназначение – освободить человека через танец. Или делает вид, что верит? Или делает вид так старательно, что убеждает сама себя?

Айседора усыновила нескольких своих учениц, и самая смелая и верная из них – Ирма, в 1921 году приехала с ней в Москву.

Россия. Первые впечатления

В 1905 году Дункан впервые приезжает в Россию, в Санкт-Петербург. Она выступала в зале Благородного собрания, и заслужила лестный отзыв Сергея Соловьева. Среди зрителей – Дягилев и Фокин, Лев Бакст, Андрей Белый и Александр Бенуа, который через пять лет напишет для первого номера «Аполлона» статью о священном танце во имя бога Солнца и Красоты. Другие критики принимали «босоножку» по-разному, одни – восхищались, другие столь же бурно возмущались.

Но первое впечатление от Петербурга неприятно поразило Дункан. Поезд пришел с опозданием, ранним утром, и Айседора увидела похороны погибших во время разгона крестного хода ко Дворцу, которое позже назовут Кровавым воскресеньем. «Мрачным русским утром, – вспоминала Дункан, – я ехала совершенно одна в гостиницу и вдруг увидела зрелище, настолько зловещее, что напоминало творчество Эдгара По. Я увидела издали длинное и печальное черное шествие. Вереницей шли люди, сгорбленные под тяжкой ношей гробов. Извозчик перевел лошадь на шаг, наклонил голову и перекрестился. В неясном свете утра я в ужасе смотрела на шествие и спросила извозчика, что это такое. Хотя я не знала русского языка, но все-таки поняла, что это были рабочие, убитые перед Зимним дворцом накануне, в роковой день 9 января 1905 года за то, что пришли безоружные просить царя помочь им в беде, накормить их жен и детей. Я приказала извозчику остановиться. Слезы катились у меня по лицу, замерзая на щеках, пока бесконечное печальное шествие проходило мимо. Но почему хоронят их на заре? Потому что похороны днем могли бы вызвать новую революцию.

Зрелище это было не для проснувшегося города. Рыдания остановились у меня в горле. С беспредельным возмущением следила я за этими несчастными, убитыми горем рабочими, провожавшими своих замученных покойников. Не опоздай поезд на двенадцать часов, я бы никогда этого не увидела.

Если бы я этого не видела, вся моя жизнь пошла бы по другому пути. Тут, перед этой нескончаемой процессией, перед этой трагедией я поклялась отдать себя и свои силы на служение народу и униженным вообще. Ах, как мелки и бесцельны казались мне теперь мои личные желания и страдания любви! Даже искусство казалось бессмысленным, если не будет в состоянии помочь этому. Наконец, прошли последние удрученные люди. Извозчик обернулся и смотрел на мои слезы. Он покорно вздохнул, перекрестился и погнал лошадь к гостинице. Я поднялась в свои роскошные комнаты, легла в мягкую постель и плакала, пока не заснула. Но жалость и страшная злоба, охватившие меня в то раннее утро, должны были принести плоды в моей дальнейшей жизни».

Познакомилась Дункан с Матильдой Кшесинской и Анной Павловой, а в ее доме – с Дягилевым, Бакстом и Бенуа. Бакст гадал ей по руке и сделал набросок: «…на нем я изображена с очень серьезным выражением лица и с кудрями, сентиментально спускающимися с одной стороны».

Ее выступления запомнились, и на некоторое время вошли в моду танцы «а-ля Дункан», то есть босиком. Некоторые радикалы заходили еще дальше. Наталья Крандиевская, будущая графиня Толстая, вспоминает, как получила однажды приглашение на подобный бал: «Помню, однажды поэт Сологуб Федор Кузьмич попросил и меня принять участие в очередном развлечении, в своем спектакле „Ночные пляски“, режиссировать который согласился В.Э. Мейерхольд. „Не будьте буржуазной, – медленно уговаривал Сологуб загробным, глуховатым своим голосом без интонаций, – вам, как и всякой молодой женщине, хочется быть голой. Не отрицайте. Хочется плясать босой. Не лицемерьте. Берите пример с Софьи Исааковны, с Олечки Судейкиной. Они – вакханки. Они пляшут босые. И это прекрасно“. Но раздеться догола все же казалось неимоверно глупым. К тому же при одной мысли плясать босиком в огромном и холодном зале Павлова, где дуют сквозняки, как на вокзале, на теле проступала гусиная кожа. Я отказалась от „ночных плясок“, чем утвердила свою буржуазность. Ни на какие „действа“ меня больше не приглашали».

Потом она еще несколько раз приезжала в Россию на гастроли, привозила своих учениц. И вот теперь – новая поездка, уже – в СССР.

Его история

Сергей Есенин родился 21 сентября (3 октября) 1895 года (на восемнадцать лет позже, Дункан) в селе Константиново Кузьминской волости Рязанского уезда Рязанской губернии.

Родное село Есенина стоит на высоком берегу реки Оки. Вид с берега открывался чудесный: ширь полей, то здесь, то там разбросанные рощи, в дали темная полоса леса… Очень русский пейзаж, именно то, что в русском языке называется словом «приволье».

Рязанская губерния располагалась в центре России и граничила на севере с Московской, на востоке с Владимирской, на западе – с Тульской, на юге – с Тамбовской. 86 % населения губернии составляли крестьяне, 8 % – военнослужащие. На долю остальных сословий – дворян, купцов, мещан, чиновников и духовенства, приходилось всего 6 %. Более 15 000 крестьянских семей в губернии безземельные, но они могли найти работу на 4000 фабрик, где занимались очисткой зерна, выделкой кожи и овчины, обработкой шерсти, изготовлением кирпичей и т. д. Близость Москвы побуждала многих уходить в город на заработки. Другие крестьяне, среди которых был дед Есенина по матери Федор Андреевич Титов, организовали артель и водили по Оке грузовые баржи с дровами из среднерусских лесных губерний в Москву и Санкт-Петербург.

В центре села шла главная улица, вдоль которой стоял храм Казанской иконы Божией Матери, дома церковного причта, господская усадьба, принадлежащая в начале ХХ века купцам братьям Куприяновым, владельцам кирпичного завода и ткацкой фабрики. На деньги одного из братьев Сергея Григорьевича Куприянова в селе построили земскую школу, которую окончили в свое время Александр и Сергей Есенины.

«Земля у нас ценилась высоко, – вспоминает сестра Есенина Екатерина. – Село наше в те годы было стянуто мертвой петлей: с одной стороны – земля федякинского помещика, с другой – земля нашего духовенства, с третьей – непрерывной лентой следуют другие деревни (Волхона, Кузьминское) и четвертая сторона – Ока. Поэтому наше село не имело возможности расширять свои строения. Земля, принадлежащая крестьянам, находилась вдалеке от села. Избы в нашем селе лезли одна на другую. Крыши у всех соломенные, и частые пожары были бичом крестьян».

В стороне от центральной улицы на берегу Оки стояла часовня, рядом с которой по вечерам на гулянки собиралась молодежь.

Дом, в котором жили Есенины, построен в 1871 году. Первым его хозяином стал дед поэта Никита Осипович Есенин.

Екатерина Александровна Есенина рассказывает: «Наш дедушка, Никита Осипович Есенин, женился очень поздно, в 28 лет, за что получил на селе прозвище „Монах“. Женился он на 16-летней девушке Аграфене Панкратьевне Артюшиной, которая потом, по дедушке, прозывалась Монашка. Я до школы даже не слышала, что мы Есенины. Сергей прозывался Монах, я и Шура – Монашки. Дедушка Никита Осипович много лет был сельским старостой, умел писать всякие прошения, пользовался в селе большим уважением как трезвый и умный человек». Но он рано умер – сорока двух лет от роду, и семья быстро обеднела. Спасло их то, что бабушка оказалась искусной плачеей, по мнению односельчан – лучшей в деревне, и, оплакивая покойников, зарабатывала на хлеб для себя и своих детей. Случалось ей оплакивать и живых. Екатерина Александровна вспоминала: «Лучше „монашки“ никто не причитает, – говорили мужики о нашей бабушке. Рассказывали, как пьяные мужики приходили к бабушке и платили ей деньги за то, чтобы она „покричала“ о них:

– Эх, тетка Груня! Покричи обо мне несчастном. Вот тебе деньги за труд, ты бери, а то ведь все равно пропью!

Бабушка причитала, а мужики плакали сами о себе».

Сын ее, видимо, унаследовал от матери музыкальный слух и голос, в детстве пел в церковном хоре и ходил вместе с матерью по свадьбам и похоронам. Он рано уехал из дома в Москву, в 14 лет устроился в мясную лавку купца Крылова, начал зарабатывать и присылать деньги в семью. Этот тихий и болезненный юноша, с детства страдавший астмой, оказался добросовестным и сообразительным работником, со временем стал приказчиком и торговым агентом. Вернулся в родную деревню только после 1921 года.

Неизвестно, чем привлек внимание деревенского богача Титова сын бедной вдовы, возможно, так же своей расторопностью и аккуратностью, но старик именно его выбрал в зятья. И мнение дочери для него ни имело никакого значения.

Александра Ивановна Разгуляева – жена второго сына Татьяны, вспоминает рассказы своей свекрови и ее молодости: «Татьяна Федоровна рассказывала мне: отец ее кнутом, а она не шла за Есенина. „Я, – говорит, – сроду его не любила“. А отец ее плетью: „Пойдешь, и все“. – „Я, – говорит, – реву: не пойду!“ А он: „Нет, пойдешь!“».

Александр Николаевич, по-прежнему, большую часть времени жил в Москве, но его молодой жене было трудно уживаться со свекровью и с невестками.

21 сентября (по новому стилю 3 октября) 1892 года у Татьяны Федоровны родился сын Сергей. Три года спустя она вернулась в дом к родителям, забрав с собой ребенка. Дед с бабкой оставили внука себе на воспитание, а свою непослушную дочь отослали в Рязань, зарабатывать деньги на пропитание себе и сыну. Получилась вроде бы сказочная ситуация: жили-были дед да баба, и был у них любимый внучек Сергунька. Или как пишет сам Есенин:

К теплому свету, на отчий порог,

Тянет меня твой задумчивый вздох.

Ждут на крылечке там бабка и дед

Резвого внука подсолнечных лет.

Строен и бел, как березка, их внук,

С медом волосьев и бархатом рук.

Только, о друг, по глазам голубым —

Жизнь его в мире пригрезилась им.

Шлет им лучистую радость во мглу

Светлая дева в иконном углу.

С тихой улыбкой на тонких губах

Держит их внука она на руках.

Только реальность, как водится, совсем не похожа на лубочную картинку. Екатерина Есенина рассказывает: «Мать пять лет не жила с нашим отцом, и Сергей все это время был на воспитании у дедушки и бабушки Натальи Евтеевны. Сергей, не видя матери и отца, привык считать себя сиротою, а подчас ему было обидней и больней, чем настоящему сироте. Бабушка Наталья Евтеевна часто кормила его потихоньку от снох, на всякий случай, чтобы не вызвать неприятности».

Молодые дядья бывали по-настоящему жестоки. Есенин вспоминал: «Дядья мои были ребята озорные и отчаянные. Трех с половиной лет они посадили меня на лошадь без седла и сразу пустили в галоп. Я помню, что очумел и очень крепко держался за холку. Потом меня учили плавать. Один дядя (дядя Саша) брал меня в лодку, отъезжал от берега, снимал с меня белье и, как щенка, бросал в воду. Я неумело и испуганно плескал руками, и, пока не захлебывался, он все кричал: „Эх, стерва! Ну куда ты годишься?“ „Стерва“ у него было слово ласкательное. После, лет восьми, другому дяде я часто заменял охотничью собаку, плавая по озерам за подстреленными утками».

Пяти лет от роду Есенин научился читать и вскоре начал сочинять первые стихи, подражая деревенским частушкам.

В 1898 году приехала мать, так и не сумевшая устроиться в Рязани. Сергей не узнал ее. Когда она заплакала, мальчик стал ее утешать: «Ты чего плачешь? Тебя женихи не берут? Не плачь, мы тебе найдем жениха!»

Вместе с сыном она возвращается в дом к мужу. Год спустя рождается сестра Есенина Екатерина, еще через шесть лет – вторая сестра Александра.

Мать поэта вспоминает: «Читал он очень много всего. Жалко мне его было, что он много читал, утомлялся. Я подойду погасить ему огонь, чтобы он лег, уснул, но он на это не обращал внимания. Он опять зажигал и читал. Дочитается до такой степени, что рассветет и, не спавши, он поедет учиться опять». Особенно Сережа полюбил Лермонтова: выучил наизусть поэму «Мцыри». Несчастный юноша, лишенный семьи и родительской любви, вероятно, казался ему родственной душой.

В 1904 году Есенин поступает в Константиновское земское четырехгодичное училище, в котором учится пять лет. Екатерина Есенина рассказывала о своем детстве: «Каждый день я ждала Сергея из школы: тогда мать придет в избу собирать обед, будет разговаривать с ним. И мне веселее будет. Сергей никогда не играл со мной, он всегда дразнил меня, и все-таки я любила, когда он был дома. Весной и летом Сергей пропадал целыми днями в лугах или на Оке. Он приносил домой рыбу, утиные яйца, а один раз принес целое ведро раков. Раки были черные, страшные и ползали во все стороны. Рассказывал, где и с кем он их ловил, смеялся, и мать становилась веселей».

Со временем обветшавший дедовский дом снесли, и на его месте в 1909 году построили новый. Именно этому дому посвящены стихи Есенина:

О красном вечере задумалась дорога,

Кусты рябин туманней глубины.

Изба-старуха челюстью порога

Жует пахучий мякиш тишины.

Осенний холод ласково и кротко

Крадется мглой к овсяному двору;

Сквозь синь стекла желтоволосый отрок

Лучит глаза на галочью игру.

Обняв трубу, сверкает по повети

Зола зеленая из розовой печи.

Кого-то нет, и тонкогубый ветер

О ком-то шепчет, сгинувшем в ночи…

Выпускной в школе совпал с юбилеем Николая Васильевича Гоголя, и всем ученикам подарили томики произведений писателя. Спустя много лет Есенин напишет в автобиографии: «Любимый мой писатель – Гоголь». Училище Сергей закончил с похвальной грамотой. Отец специально привез из города рамку и повесил документ на стену в избе. Он до сих пор висит в горнице константиновского дома рядом с семейными фотографиями. Сергей получил рекомендацию церковно-учительской школы, которая находилась в соседнем селе Спас-Клепики. Учится было трудно, но не потому, что программа слишком сложная для деревенского паренька. Сестра Есенина рассказывает: «Прошли каникулы. Сергей неохотно стал собираться в Спас-Клепики. Мать наказывала терпеть, слушаться учителей и советовалась после его отъезда с хромой Марфушей.

С.А. Есенин

– Как быть, кума? Очень дерутся там в школе-то, ведь изуродуют, чем попало дерутся.

– Пусть, кума, потерпит, а тут что? Сама съездий, – говорила Марфуша.

Матери становилось легче.

Вскоре после каникул Сергей приехал с нашими мужиками обратно. Сначала он сказал, что распустили всю школу, а на другой день заявил матери, что больше учиться не будет. Мать очень перепугалась: как отец на это посмотрит? Они долго думали и наконец решили написать обо всем отцу. Сергей с надеждой, что скоро вернется, поехал в школу».

Однако отец оставался непреклонен: так как сын получил единственный шанс на образование и не может его упустить. Пришлось Сереже вытерпеть в школе-интернате все три года. «Когда же я подрос, из меня очень захотели сделать сельского учителя и потому отдали в закрытую церковно-учительскую школу, окончив которую шестнадцати лет, я должен был поступить в Московский учительский институт. К счастью, этого не случилось», – пишет Есенин.

Первая любовь. Аня. «Прости, если груб был с тобой, это напускное…»

Часто Есенин бывал в доме деревенского священника, отца Иоанна Смирнова, когда-то устроившего Сергея в Спас-Клепиковскую школу. Здесь молодой поэт подружился с Николаем и Анной Сардановскими и ее приятельницей Марией Бальзамовой.

Аня Сардановская – внучатая племянница отца Иоанна – и вместе с матерью, сестрой и братом часто приезжала в Константиново на все лето.

В доме священника начали подозревать, Сергей влюблен в Аню, и она отвечает ему взаимностью. Но если влюбленность и была, то недолгая. Началась страстная переписка с Марией Бальзамовой, потом – в начале 1914 года – возможно, не без влияния Анны, Мария порвала с Есениным, и он написал ей, пытаясь примириться: «С Анютой я больше незнаком, я послал ей ругательное и едкое письмо, в котором поставил крест всему».

И все же «ругательное и едкое письмо» не положило конец их дружбе.

В начале июля 1916 года Есенин писал Анне Сардановской из Царского Села: «В тебе, пожалуй, дурной осадок остался от меня, но я, кажется, хорошо смыл с себя дурь городскую. Хорошо быть плохим, когда есть кому жалеть и любить тебя, что ты плохой. Я об этом очень тоскую. Это, кажется, для всех, но не для меня. Прости, если груб был с тобой, это напускное, ведь главное-то стержень, о котором ты хоть маленькое, но имеешь представление. Сижу бездельничаю, а вербы под окном еще как бы дышат знакомым дурманом. Вечером буду пить пиво и вспоминать тебя».

Маша отвечает: «Совсем не ожидала от себя такой прыти – писать тебе, Сергей, да еще так рано, ведь и писать-то нечего, явилось большое желание. Спасибо тебе, пока еще не забыл Анны, она тебя тоже не забывает. Мне несколько непонятно, почему ты вспоминаешь меня за пивом, не знаю, какая связь. Может быть, без пива ты и не вспомнил бы?»

А.А. Сардановская

В октябре Есенин пишет снова: «Очень грустно. Никогда я тебя не хотел обижать, а ты выдумала. Бог с тобой, что не пишешь. Мне по привычке уже переносить все. С. Е.».

Возможно, именно Ане посвящены строки, написанные Есениным в 1916 году:

Каждый вечер, как синь затуманится,

Как повиснет заря на мосту,

Ты идешь, моя бедная странница,

Поклониться любви и кресту.

Кроток дух монастырского жителя,

Жадно слушаешь ты ектенью,

Помолись перед ликом Спасителя

За погибшую душу мою.

Меж тем Анна познакомилась с Владимиром Алексеевичем Олоновским, сельским учителем, за которого она позже вышла замуж. Брак был счастливым, но в 1921 году в возрасте 25 лет Анна умерла при родах двойни, вместе с ней умер и один из детей. Иван Грузинов пишет о том, как принял поэт известие о ее смерти: «Есенин расстроен, усталый, пожелтевший, растрепанный. Ходит по комнате взад и вперед. Переходит из одной комнаты в другую. Наконец садится за стол в углу комнаты. „У меня была настоящая любовь к простой женщине. В деревне. Я приезжал к ней, приходил тайком. Все рассказывал ей. Об этом никто не знает. Я давно люблю ее. Горько мне, жалко. Она умерла, никого я так не любил. Больше я никого не люблю“. А Владимир Алексеевич вспоминал: «Письма от Есенина были, и Анна их не уничтожала, хранила пачку писем, перевязанную ленточкой».

Первая любовь. Маня. Роман в письмах

Маше Бальзамовой Есенин посвящает свои первые, еще очень наивные и неуклюжие любовные стихи:

Ты плакала в вечерней тишине,

И слезы горькие на землю упадали,

И было тяжело и так печально мне,

И все же мы друг друга не поняли.

Умчалась ты в далекие края,

И все мечты мои увянули без цвета,

И вновь опять один остался я

Страдать душой без ласки и привета.

И часто я вечернею порой

Хожу к местам заветного свиданья,

И вижу я в мечтах мне милый образ твой,

И слышу в тишине тоскливые рыданья.

Ей он пишет в июле 1912 года после первой встречи на празднике в доме отца Иоанна: «Ну, вот ты и уехала… Тяжелая грусть облегла мою душу, и мне кажется, ты все мое сокровище души увезла с собою. Я недолго стоял на дороге, как только вы своротили, я ушел… И мной какое-то тоскливое-тоскливое овладело чувство. Что было мне делать, я не мог и придумать. Почему-то мешала одна дума о тебе всему рою других. Жаль мне тебя всею душой, и мне кажется, что ты мне не только друг, но и выше даже. Мне хочется, чтобы у нас были одни чувства, стремления и всякие высшие качества. Но больше всего одна душа – к благородным стремлениям. Что мне скажешь, Маня, на это? Теперь я один со своими черными думами! Скверное мое настроение от тебя не зависит, я что-то сделал, чего не могу никогда-никогда тебе открыть. Пусть это будет чувствовать моя грудь, а тебя пусть это не тревожит. Я написал тебе стихотворение, которое сейчас не напишу, потому что на это нужен шаг к твоему позволению. Тяжелая, безнадежная грусть! Я не знаю, что делать с собой. Подавить все чувства? Убить тоску в распутном веселии? Что-либо сделать с собой такое неприятное? Или – жить – или – не жить? И я в отчаянии ломаю руки, что делать? Как жить? Не фальшивы ли во мне чувства, можно ли их огонь погасить? И так становится больно-больно, что даже можно рискнуть на существование на земле, и так презрительно сказать – самому себе: зачем тебе жить, ненужный, слабый и слепой червяк? Что твоя жизнь? „Умрешь – похоронят, сгниешь и не встанешь“ (так пели вечером после нашей беседы; эту песню спроси у Анюты, ты сама ее знаешь, верно, и я тоже. „Быстры, как волны… Налей, налей, товарищ“ – это сочинил Серебрянский, друг Кольцова, безвременно отживший). Незавидный жребий, узкая дорога, несчастье в жизни. Что больше писать – не знаю, но от тебя жду ответа».

Забавно, что некоторые фразы этого письма почти дословно повторяют письмо поэта И.С. Никитина Н.А. Матвеевой. Несколько собраний сочинений Никитина с его биографией, и отрывками из писем выходили в конце XIX – начале XX веков. Видимо, одно из них прочитал Есенин и без зазрения совести воспользовался им для того, чтобы произвести впечатление на понравившуюся ему девушку. Видимо, это (а может быть, и другие трогательные цитаты, а может, и намек на решение свести счеты с жизнью) сработало. Мария ответила Есенину, и переписка завязалась.

14 октября 1912 года (в то время он работал в книжной лавке в Москве) Есенин пишет Маше второе письмо: «Милая! Как я рад, что наконец-то получил от тебя известия. Я почти безнадежно смотрел на ответ того, что высказал в своем горячем и безумном порыве. И… И вдруг вопреки этому ты ответила. Милая, милая Маня. Ты спрашиваешь меня о моем здоровье, я тебе скажу, что чувствую себя неважно, очень больно ноет грудь. Да, Маня, я сам виноват в этом. Ты не знаешь, что я сделал с собой, но я тебе открою. Тяжело было, обидно переносить все, что сыпалось по моему адресу… Надо мной смеялись, потом и над тобой. Сима {старшая сестра А. Сардановской. – Е. П.} открыто кричала: „Приведите сюда Сережу и Маню, где они?“ Это она мстила мне за свою сестру. Она говорила раньше всем, что это моя „пассе“, а потом вдруг все открылось. Да потом сама она, Анна-то, меня тоже удивила своим изменившимся, а может быть, и не бывшим, порывом. За что мне было ее любить? Разве за все ее острые насмешки, которыми она меня осыпала раньше. Пусть она делала это и бессознательно, но я все-таки помнил это, но хотя и не открывал наружу. Я написал ей стихотворение, а потом (может, ты знаешь от нее) разорвал его. Я не хотел иметь просто с ней ничего общего. Они в слепоте смеялись надо мною, я открыл им глаза, а потом у меня снова явилось сознание, что это я сделал насильно, и все опять захотел покрыть туманом; все равно это было бы напрасно. И может быть когда-нибудь принесло мне страдания и растравило бы более душевные раны. Сима умерла заживо передо мной, Анна умирает.

Я, огорченный всем после всего, на мгновение поддался этому и даже почти сам сознал свое ничтожество. И мне стало обидно на себя. Я не вынес того, что про меня болтали пустые языки, и… и теперь от того болит моя грудь. Я выпил, хотя не очень много, эссенции. У меня схватило дух и почему-то пошла пена. Я был в сознании, но передо мной немного все застилалось какою-то мутною дымкой.

Потом, я сам не знаю, почему, вдруг начал пить молоко, и все прошло, хотя не без боли. Во рту у меня обожгло сильно, кожа отстала, но потом опять все прошло, и никто ничего-ничего не узнал. Конечно, виноват я и сам, что поддался лживому ничтожеству, и виноваты и они со своею ложью…

М.П. Бальзамова и А.А. Сардановская

Очень много барышень, и очень наивных. В первое время они совершенно меня замучили. Одна из них, черт ее бы взял, приставала, сволочь, поцеловать ее и только отвязалась тогда, когда я назвал ее дурой и послал к дьяволу. Никто почти меня не понимает… Я насмехаюсь открыто надо всеми, и никто не понимает…».

В то время Мария, окончившая Рязанское женское епархиальное училище, работала учительницей в селе Калитинки Рязанской губернии.

Осенью 1912 года Есенин пишет ей: «Зачем ты мне задаешь все тот же вопрос? Ах, тебе приятно слышать его. Ну, конечно, конечно, люблю безмерно тебя, моя дорогая Маня. Я тоже готов бы к тебе улететь, да жаль, что все крылья в настоящее время подломаны. Наступит же когда-нибудь время, когда я заключу тебя в свои горячие объятья и разделю с тобой всю свою душу. Ах, как будет мне хорошо забыть все свои волненья у твоей груди. А может быть, все это мне не суждено! И я должен влачить те же суровые цепи земли, как и другие поэты».

Иногда он откровенничает с Маней, бравируя своим юношеским нонконформизмом: «Ведь ты знаешь, что случилось с Молотовым. Посмотри, какой он идеалист и либерал, и чем он кончает. Эх, действительно, что-то скучно, господа! Жениться, забыть все свои порывы, изменить убеждениям и окунуться в пошлые радости семейной жизни. Зачем, зачем он совершил такой шаг»[57].

А в июне 1913-го: «Я боюсь только одного, как бы тебя не выдали замуж. Приглянешься кому-нибудь, и сама… не прочь – и согласишься. Но я только предполагаю, а еще хорошо-то не знаю. Ведь, Маня, милая Маня, слишком мало мы видели друг друга. Почему ты не открылась мне тогда, когда плакала? Ведь я был такой чистый тогда, что и не подозревал в тебе этого чувства, я думал, так ты ко мне относилась из жалости, потому что хорошо поняла меня. И опять, опять: между нами не было даже, как символа любви, поцелуя, не говоря уже о далеких, глубоких и близких отношениях, которые нарушают заветы целомудрия, и от чего любовь обоих сердец чувствуется больнее и сильнее…». В том же письме Есенин признается: «Последнее время пишу поэму „Тоска“, где вывожу под героем самого себя и нещадно критикую и осмеиваю. Что ж делать, такой я несчастный, что и сам себя презираю. Только тебя я не могу понять, смешно, право, за что ты меня любишь. Заслужил ли я. Ведь это было как мимолетное виденье». И тут же жалуется, что на лице у него вскочили угри, и рассказывает, как от этого страдает.

Потом он, начинает опасаться, что Маня может охладеть в разлуке и решает добавить напряжения в их переписку: «Я знаю, ты любишь меня, но подвернись к тебе сейчас красивый, здоровый и румяный с вьющимися волосами другой – крепкий по сложению и обаятельный по нежности, и ты забудешь весь мир от одного его прикосновения, а меня и подавно, отдашь ему все свои чистые девственные заветы. И что же, не прав ли мой вывод.

К чему же жить мне среди таких мерзавцев, расточать им священные перлы моей нежной души. Я один, и никого нет на свете, который бы пошел мне навстречу такой же тоскующей душой. Будь это мужчина или женщина, я все равно бы заключил его в свои братские объятия и осыпал бы чистыми жемчужными поцелуями, пошел бы с ним от этого чуждого мне мира, предоставляя свои цветы рвать дерзким рукам того, кто хочет наслаждения.

Я не могу так жить, рассудок мой туманится, мозг мой горит и мысли путаются, разбиваясь об острые скалы – жизни, как чистые хрустальные волны моря.

Я не могу придумать, что со мной. Но если так продолжится еще, – я убью себя, брошусь из своего окна и разобьюсь вдребезги об эту мертвую, пеструю и холодную мостовую».

В сентябре он продолжает играть с Маней Печорина: «Ты называешь меня ребенком, но увы, я уже не такой ребенок, как ты думаешь, меня жизнь достаточно пощелкала, особенно за этот год. Мало ли какие были у меня тяжелые минуты, когда к сознанью являлась мысль, да стоит ли жить? Твое письмо меня застало в такой период. Что я говорил, я никогда не прикрашивал, и идеализм мой действительно был таков, каким представляли его себе люди – люди понимающие. Я был сплошная идея. Теперь же и половину не осталось того. И это произошло со мной не потому, что я молод и колеблюсь под чужими взглядами, но нет, я встретил на пути жестокие преграды, и, к сожалению, меня окружали все подлые людишки. Я не доверяюсь ничьему авторитету, я шел по собственному расписанию жизни, но назначенные уроки терпели крах. Постепенно во мне угасла вера в людей, и уже я не такой искренний со всеми. Кто виноват в этом? Конечно, те, которые, подло надевая маску, затрагивали грязными лапами нежные струны моей души. Теперь во мне только еще сомнения в ничтожестве человеческой жизни. Но не думай ты, что я изменил своему народу! Нет! Горе тем, кто пьет кровь моего брата! И горе моему брату, если он обратит свободу, доставленную ему кровью борцов идей и титанов трудов, во зло ближнего, – и его настигнет карающая рука за неправду.

Это я говорю, в частности, вообще же я против всякого насилия и суда. Человек никогда ничего не делает плохого; он только ошибается, а это свойственно ему. Во мне все сомнения, но не думай, чтоб я из них извлекал выгоду, я положительно от себя отказался, и если кому-нибудь нужна моя жизнь, то, пожалуйста, готов к услугам, но только с предупреждением: она не из завидных. Любить безумно я никого еще не любил, хотя влюбился бы уже давно, но ты все-таки стоишь у дверей моего сердца. Но откровенно говоря – эта вся наша переписка-игра, в которой лежат догадки, – да стоит ли она свеч.

Я еще вполне не доверяюсь тебе, но все-таки тебя люблю за все, как ни смешно, что это „все“ в письмах. Но моя душа как будто переживает – те счастливые минуты, про которые ты мне говоришь из своего далека. На курсы я тебе советую поступить, здесь ты узнаешь, какие нужно носить чулки, чтоб нравиться мужчинам, и как строить глазки и кокетливо подводить их под орбиты. Потом можешь скоро на танцевальных вечерах (в ногах твоя душа) сойтись с любым студентом и составишь себе прекрасную партию, и будешь жить ты припеваючи. Пойдут дети, вырастите какого-нибудь подлеца и будете радоваться, какие получает он большие деньги, которые стоят жизни бедняков. Вот все, что я могу тебе сказать о твоих планах…

Я же не намерен никуда поступать, так как наука нашего времени – ложь и преступление. А читать, я и так свой кругозор знаний расширяю анализом под собственным наблюдением. Мне нужно себя – а не другого, напичканного чужими суждениями…

Если письмо мое поразит тебя колкостями, то я в таком состоянии, когда мне все на свете постыло. И сам себе не мил, и даже ты не хороша. Верно, Маня, мало в тебе соков, из которых можно было бы выжать кой-что полезное, а это я говорю на основании твоих слов: „Танцы – душа моя!“ Бедная, душу-то ты схоронила в ноги! Зачем, когда так много хороша иначе».

Вскоре они поссорились, не очень понятно, из-за подобных ли писем, или из заходивших между приятелями слухов, нелестных для Есенина, или еще по чему-нибудь, да, наверное, это и не важно. Но Есенин вернул Мане ее фотографию и написал: «Если тебе нравится эта игра, но я говорю, что так делать постыдно, если ты не чувствуешь боли, то, по крайней мере, я говорю, что мне больно. Я и так не видал просвета от своих страданий, и неужели ты намерена так подло меня мучить. Я пошел к тебе с открытою душой, а ты мне подставила спину, но я не хочу, я и так без тебя истомился».

В другом письме в то же время: «Не ты во мне ошиблась, а я в тебе. Я не таков, каким ты меня сейчас себе представляешь. Письма мои вовсе не составят тебе моего миросозерцания. В них одна пустая болтовня, а о чем-либо серьезном говорить с тобой я не имел надобности. Ты вовсе не такова, какой выказываешь себя в последнее время, это тебе только кажется. Я был с тобой неискренен. Начиная после Рождества, не я разбиваю нашу любовь, а ты ее загрязнила. Поменее бы тебе доверяться Симам и Марусям и читать каждому мои письма, тогда бы я не стал тебе предлагать разойтись. Ты передо всеми меня, благодаря своей бесхарактерности, осмеяла и зачернила. Ведь это не что иное, как мальчишество; хвалиться тем, что в тебя влюблены, слишком низко и неблагородно. Я напрасно только тебя жалею. Ты могла бы найти во мне гораздо больше, чем предполагала. Но ты не хотела. Иначе ты поберегла бы свою неуместную болтливость. Прежде чем тебе говорить о том, что ты серьезна, я советую тебе покрепче держать язык за зубами. Все равно, если ты полюбишь другого, то и тот бросит тебя в таком случае. Ты-то думаешь, мне не больно расставаться с тобой. Я тебя до сих пор люблю, несмотря на все. Но с тобой еще ничего нельзя иметь. Ты совсем еще девочка, которая передает maman, что за ней сегодня ухаживали. Если хочешь быть счастливой и чтобы тебя любили, то поменьше доверяйся кому-либо. Это глупо и смешно. Сережа».

В декабре 1913 года: «Маня! Забывая все прежние отношения между нами, я обращаюсь к тебе как к человеку, можешь ли ты мне ответить. Ради прежней Святой любви, я прошу тебя не отмалчиваться. Если ты уже любишь другого, я не буду тебе мешать, но я глубоко счастлив за тебя. Дозволь тогда мне быть хоть твоим другом. Я всегда могу дать тебе радушные советы… Жду ответа, хотя бы отрицательного, иначе с твоей стороны неблагородно».

Переписка с Есениным продолжалась до осени 1914 года, когда после очередной ссоры Есенин написал: «Милостивая Государыня! Мария Парьменовна.

Когда-то, на заре моих глупых дней, были написаны мною к Вам письма маленького пажа или влюбленного мальчика.

Теперь иронически скажу, что я уже не мальчик, и условия, любовные и будничные, у меня другие. В силу этого я прошу Вас или даже требую (так как я логически прав) прислать мне мои письма обратно. Если Вы заглядываете часто в свое будущее, то понимаете, что это необходимо.

Вы знаете, что между нами ничего нет и не было, то глупо и хранить глупые письма. Да при этом я могу искренно добавить, что хранить письма такого человека, как я, недостойно уважения. Мое я – это позор личности. Я выдохся, изолгался и, можно даже с успехом говорить, похоронил или продал свою душу черту, и все за талант. Если я поймаю и буду обладать намеченным мною талантом, то он будет у самого подлого и ничтожного человека – у меня. Смейтесь, но для Вас (вообще для людей) – это тяжелая драма…

Вот когда я открыл Вам глаза. Вы меня еще не знали, теперь смотрите! И если Вы скажете: «Подлец» – для меня это лучшая награда. Вы скажете истину.

Да! Вот каков я хлюст. Но ведь много и не досказано, но пока оставим.

Без досказа…

Прохвост Сергей Есенин».

Однако, начав разоблачать собственные пороки и обвинять бывшую возлюбленную, трудно остановиться, и Есенин делает приписку: «Вот, Мария Парьменовна, какой я человек. Не храните мои письма, а топчите. Я говорю истинно. Но так как есть литературные права собственности, я прошу их у Вас обратно. Требую! А то ведь я, гадкий человек, могу и Вам сделать пакость. Но пока, чтобы Вы не пострадали, верните мне немедленно. Но не врите что-нибудь. Будьте истинными, как я в подлости. Чтоб такой гадкий человек в рассказах или сказках, как я, не обратился в пугало, – да будет имя мое для Вас

Забыто!!!»

Видимо, со временем Есенин все же остыл и, хотя бы отчасти, простил и себя, и Марию. Позже – в 1915 году – они обменялись еще несколькими письмами, и несколько раз встречались, но уже просто как знакомые – Есенин просил Марию записать для него новые частушки, они передавали друг другу посылки из деревни и в деревню. В 1921 году М.П. Бальзамова вышла замуж за рязанского инженера С.Н. Бровкина, переехала в Москву, родила сына. С Есениным она больше не встречалась.

Первая любовь. Лидия. «Девушка в белой накидке…»

Как и многие подростки, Есенин одинок, озлоблен, чувствует, что его никто не понимает. Но вскоре в его жизни появится особенный человек.

В 1895 году Куприяновы продают свою усадьбу Ивану Петровичу Кулакову – потомственному почетному гражданину города Москвы. После его смерти в 1911 году усадьбу унаследовала его дочь Лидия Ивановна, в замужестве Кашина.

«Л.И. Кашина была молодая, интересная и образованная женщина, владеющая несколькими иностранными языками, – вспоминает младшая сестра Есенина Александра, или по-деревенскому Шурка. – Она явилась прототипом Анны Снегиной, ей же было посвящено Сергеем стихотворение „Зеленая прическа…“, а слова в поэме „Анна Снегина“:

Приехали.

Дом с мезонином

Немного присел на фасад.

Волнующе пахнет жасмином

Плетневый его палисад —

относятся к имению Кашиной».

В 1916–1817 годах 20-летний Есенин зачастил в гости к Кашиным. Лидия Ивановна привозила летом в Константиново двух своих детей. К ней приезжали гости. Они катались вдоль Оки верхом, играли в крокет, ставили домашние спектакли, пили чай на веранде – одним словом, вели обычную жизнь дачников. Вероятно, Есенину они казались какими-то особыми людьми – прекрасными, образованными, утонченными. В то время он уже публикующийся поэт – его стихотворение «Береза» напечатали в журнале для детей «Мирок». Скорее всего, это вызывало интерес у Лидии Ивановны и придавало деревенскому юноше уверенности в чуждой ему компании.

Екатерина Есенина вспоминала: «Матери нашей очень не нравилось, что Сергей повадился ходить к барыне. Она была довольна, когда он бывал у Поповых. Ей нравилось, когда он гулял с учительницами. Но барыня? Какая она ему пара? Она замужняя, у нее дети.

– Ты нынче опять у барыни был? – спрашивала она.

– Да, – отвечал Сергей.

– Чего же вы там делаете?

– Читаем, играем, – отвечал Сергей и вдруг заканчивал сердито: – Какое тебе дело, где я бываю!

– Мне, конешно, нет дела, а я вот что тебе скажу: брось ты эту барыню, не пара она тебе, нечего и ходить к ней. Ишь ты, – продолжала мать, – нашла с кем играть.

Сергей молчал и каждый вечер ходил в барский дом».

В 1917 году Лидия с мужем и семьей уехала из деревни. К счастью, в отличие от Анны Снегиной, она не овдовела, да и муж ее Николай Павлович не офицер, а выходец из купеческой семьи, выпускник историко-филологического факультета Московского университета и… сельский учитель. Позже – один из первых советских профессоров, исследователь творчества Александра Островского, под его редакцией вышло первое собрание сочинений А. Островского и по его инициативе установлен памятник драматургу возле Малого театра. Лидия же Ивановна в 1919 году начала работать машинисткой в Управлении связи Красной армии, позже – в газете «Труд». Была корректором, литературным редактором, поддерживала дружбу с Есениным. Но в 1936 году Кашиных арестовали, Лидию вскоре освободили, но в тот же год она умерла от рака, Николай Павлович скончался 26 июля 1939 года.

Л.И. Кашина

Провинциал в столице

«Стихи я начал писать рано, лет девяти, но сознательное творчество отношу к 16–17 годам. Некоторые стихи этих лет помещены в „Радунице“, – писал Есенин в автобиографии. – Восемнадцати лет я был удивлен, разослав свои стихи по журналам, тем, что их не печатают, и неожиданно грянул в Петербург».

В Петербурге Есенин первым делом направляется на Офицерскую улицу, к Блоку. Позже он написал в автобиографии: «Первый, кого я увидел, был Блок… Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого поэта». Блок дает Есенину рекомендательное письмо к издателю и записывает в дневнике: «Днем у меня рязанский парень со стихами. Крестьянин Рязанской губ… 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные». Есенину же он пишет: «Трудно загадывать вперед, и мне даже думать о Вашем трудно, такие мы с Вами разные; только все-таки я думаю, что путь Вам, может быть, предстоит не короткий, и, чтобы с него не сбиться, надо не торопиться, не нервничать. За каждый шаг свой рано или поздно придется дать ответ, а шагать теперь трудно, в литературе, пожалуй, всего труднее. Я все это не для прописи Вам хочу сказать, а от души; сам знаю, как трудно ходить, чтобы ветер не унес и чтобы болото не затянуло».

Скоро Есенин познакомился с Николаем Клюевым, а потом и с другими – Сергеем Клычковым, Петром Орешиным, Демьяном Бедным, и понял, что не стоит раньше времени менять лапти на модные ботинки, что на своей «неотесанности» можно сыграть. Что именно она может стать его пропуском в литературный бомонд.

Однажды вечером в поселке Куоккала под Петербургом на даче художника Ильи Ефимовича Репина собирались гости. Синеглазый, золотоволосый юноша в крестьянской косоворотке, бархатных шароварах и в сапогах читал свои стихи.

Позже гости поинтересовались у хозяина, как ему понравилось выступление молодого поэта.

– Бог его знает, – сказал Репин сухо. – Может быть, и хорошо, но я что-то не усвоил. Сложно, молодой человек.

Парадокс здесь заключается в том, что Репин вовсе не аристократ голубых кровей или профессорский сын, свысока смотревший на деревенского выскочку. Он родился в городе Чугуеве, недалеко от Харькова, его отец военный поселенец, то есть Репин происходил примерно из той же социальной среды, что и Есенин, и, по отзывам современников, никогда не был снобом. Откуда же такое явное недоверие и отторжение?

А вот другой отзыв, человека с совсем другим характером, но тоже выходца из бедных слоев населения Российской империи, отличавшегося к тому же подчеркнутым демократизмом, – Владимира Владимировича Маяковского:

«Есенина я знал давно – лет десять, двенадцать. В первый раз я его встретил в лаптях и в рубахе с какими-то вышивками крестиками. Это было в одной из хороших ленинградских квартир. Зная, с каким удовольствием настоящий, а не декоративный мужик меняет свое одеяние на штиблеты и пиджак, я Есенину не поверил. Он мне показался опереточным, бутафорским. Тем более что он уже писал нравящиеся стихи и, очевидно, рубли на сапоги нашлись бы.

Как человек, уже в свое время относивший и отставивший желтую кофту, я деловито осведомился относительно одёжи:

– Это что же, для рекламы?

Есенин отвечал мне голосом таким, каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло.

Что-то вроде:

– Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной…

Его очень способные и очень деревенские стихи нам, футуристам, конечно, были враждебны.

Но малый он был как будто смешной и милый.

Уходя, я сказал ему на всякий случай:

– Пари держу, что вы все эти лапти да петушки-гребешки бросите!

Есенин возражал с убежденной горячностью»[58].

Что же это были за стихи, которые Репину казались заумными, а Маяковскому «простыми и спокойными»? Ни тот, ни другой не вспоминают каких-то конкретных названий.

Но вот одно из стихотворений Есенина, написанное в 1914 году, которое он часто читал на своих выступлениях:

Пахнет рыхлыми драченами,

У порога в дежке квас,

Над печурками точеными

Тараканы лезут в паз.

Вьется сажа над заслонкою,

В печке нитки попелиц,

А на лавке за солонкою —

Шелуха сырых яиц.

Мать с ухватами не сладится,

Нагибается низко,

Старый кот к махотке крадется

На парное молоко.

Квохчут куры беспокойные

Над оглоблями сохи,

На дворе обедню стройную

Запевают петухи.

А в окне на сени скатые,

От пугливой шумоты,

Из углов щенки кудлатые

Заползают в хомуты.

В академическом собрании сочинений Есенина, в комментариях к этим строкам читаем: «Стихотворение быстро приобрело известность в литературных кругах и расценивалось как своего рода „визитная карточка“ Есенина».

Хотя общий сюжет стихотворения понятен, в деталях без словаря не разобраться. Из него мы узнаем, что «драчены», или «дрочены», – это блюдо вроде омлета или блинов, из яиц, молока, с добавлением муки или тертого картофеля, крупы или икры. «Дежка» – уменьшительная форма от «дежа» – деревянная кадушка, печурка – углубления в боковой части русской печи, «попелицы» – пепел, «махотка» – глиняная кринка для молока, «скатые» означает «пологие» и т. д. Все эти слова диалектные, их употребляли крестьяне рязанской области, а для интеллектуалов из столичных городов они звучали необычно и остро, будоражили воображение.

Поэтесса Зоя Бухарова, дочь дипломата, учившаяся в Павловском институте в Петербурге, писала в обозрении для газеты «Петербургские ведомости»: «Стихи его очаровывают, прежде всего, своею непосредственностью; они идут прямо от земли, дышат полем, хлебом и даже более прозаическими предметами крестьянского обихода… Вот поистине новые слова, новые темы, новые картины!.. И как недалеко надо ходить за ними!.. В каждой губернии целое изобилие своих местных выражений, несравненно более точных, красочных и метких, чем пошлые вычурные словообразования Игоря Северянина, Маяковского и их присных». Интересно, что она противопоставляет Есенина футуристу Маяковскому, скорее всего, даже не зная об их столкновении.

Похожую оценку этим стихам давал критик П.Н. Сакулин в журнале «Вестник Европы». Он писал: «Мила, бесконечно мила поэту-крестьянину деревенская хата, где „пахнет рыхлыми драченами, у порога в дежке квас, над печурками точеными тараканы лезут в паз“. Он превращает в золото поэзии все – и сажу над заслонками, и кота, который крадется к парному молоку, и кур, беспокойно квохчущих над оглоблями сохи, и петухов, которые запевают „обедню стройную“, и кудлатых щенков, забравшихся в хомуты. Поэзия разлита всюду. Умей только ощущать ее».

А будущий покровитель и учитель жизни Есенина – Клюев, еще до личного знакомства с ним, писал, предостерегая: «Твоими рыхлыми драченами объелись все поэты, но ведь должно быть тебе понятно, что это после ананасов в шампанском. Я не верю в ласки поэтов-книжников… Быть в траве зеленым и на камне серым – вот наша с тобой программа, чтобы не погибнуть. Знай, свет мой, что лавры Игоря Северянина никогда не дадут нам удовлетворения и радости твердой…».

Люди простодушные, искренне радовались появлению «рыхлых драчен» в литературном пространстве. Люди более искушенные и циничные отпускали по поводу крестьянских поэтов язвительные замечания. Зинаида Гиппиус, бывшая на заседании Религиозно-философского общества, где в числе прочих выступали Клюев и Есенин, позже записала в дневнике: «Особенно же противен был, вне программы, неожиданно прочтенный патриото-русопятский „псалом“ Клюева. Клюев – поэт в армяке (не без таланта), давно путавшийся с Блоком, потом валандавшийся даже в кабаре „Бродячей Собаки“ (там он ходил в пиджачной паре), но с войны особенно вверзившийся в „пейзанизм“. Жирная, лоснящаяся физиономия. Округлый, трубкой. Хлыст. За ним ходит „архангел“ в валенках {вероятно, Гиппиус имела в виду Есенина. – Е. П.}. Бедная Россия. Да опомнись же!».

Знакомство с Императорской семьей

12 января 1916 года в Москве великая княгиня Елизавета Федоровна, старшая сестра императрицы, жена великого князя Сергей Александровича, генерал-губернатора Москвы и дяди императора, пригласила в свою московскую резиденцию членов Общества возрождения художественной Руси – Васнецова, Нестерова, Есенина и Клюева, послушала их стихи и подарила Есенину и Клюеву «по экземпляру Евангелия и образки с изображением иконы Покрова Пресвятой Богородицы и святой Марфы и Марии». Позднее, в день именин Есенина, Елизавета Федоровна сделает ему особый подарок – подарит икону преп. Сергия Радонежского, в честь которого его назвали.

Знакомство с великой княгиней оказалось очень кстати. В апреле 1916 года Есенина призывают в армию. И во время войны, которую тогда в России называли Второй Отечественной, он попал в Царскосельский военно-санитарный поезд № 143 Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны, причисленный к Лазарету их императорских высочеств великих княжон Марии Николаевны и Анастасии Николаевны в Царском Селе. Несколько раз Есенин принимал участие в концертах для раненых в трапезной Федоровского собора, был представлен императрице и читал ей свои стихи. Александра Федоровна сказала, что стихи красивые, но грустные. Есенин ответил ей, что такова вся Россия и попросил у императрицы позволения посветить ей цикл в новой книге «Голубень». Об этом случае рассказывает со слов поэта один из его знакомых Г. Иванов и добавляет: «Теперь даже трудно себе представить степень негодования, охватившего тогдашнюю «передовую общественность», когда обнаружилось, что „гнусный поступок“ Есенина не выдумка, не навет „черной сотни“, а непреложный факт.

Рассказывал Есенин и о тайных встречах с великой княжной Анастасией, о том, как он читал ей стихи, как они гуляли по саду, целовались. Как Анастасия носила ему на задний двор сметану в горшочке и они ели эту сметану одной ложкой поочередно. Звучит как выдумка, хвастовство, простого парня, „залетевшего в царские хоромы“. Но слушателям и рассказчику эта история нравилась.

А вот что уже точно не выдумка: 22 июля 1916 года на концерте в честь дня рождения великой княжны Марии Сергей Александрович прочел только что написанные стихи.

В багровом зареве закат шипуч и пенен,

Березки белые горят в своих венцах.

Приветствует мой стих младых царевен

И кротость юную в их ласковых сердцах.

Где тени бледные и горестные муки,

Они тому, кто шел страдать за нас,

Протягивают царственные руки,

Благословляя их к грядущей жизни час.

На ложе белом, в ярком блеске света,

Рыдает тот, чью жизнь хотят вернуть…

И вздрагивают стены лазарета

От жалости, что им сжимает грудь.

Все ближе тянет их рукой неодолимой

Туда, где скорбь кладет печать на лбу.

О, помолись, святая Магдалина,

За их судьбу[59].

Большевик? Имажинист!

Стихи о «младых царевнах» написаны в 1916 году, а 20–23 июня 1918 года Сергей Александрович пишет цикл «Иорданская голубица», где среди стихов, наполненных евангельскими мотивами, есть и такое:

Небо – как колокол,

Месяц – язык,

Мать моя – родина,

Я – большевик.

Ради вселенского

Братства людей

Радуюсь песней я

Смерти твоей.

Крепкий и сильный,

На гибель твою

В колокол синий

Я месяцем бью.

Впрочем, советские литературоведы рекомендовали читателям относиться к этому признанию с осторожностью, не верить поэту на слово, не проявлять «наивность и неоправданность, зачисляя Есенина в большевики в ленинском понимании этого слова». «Не воспринимая революцию конкретно, – пишет критик, – не понимая истинных ее целей и не видя ее движущих сил, Есенин не мог и воплотить ее в конкретных поэтических образах. Поэтому она и представляется ему то светлым гостем, то Назаретом, то Спасом, или Отчарем, а ее конечные цели – земным мужицким раем»[60].

В самом деле – возможна ли такая эволюция быстрая точки зрения всего за год? Вполне. Особенно, если прежние убеждения были не искренними, конформистскими, да и новые являются данью моде или приняты для достижения каких-то целей. Так ли это было в случае Есенина?

Конечно, «последнюю правду» мы могли бы узнать только у него, если бы застали его при жизни и он вдруг захотел бы с нами откровенничать. Чувствовал ли он духовный подъем, принимая икону из рук великой княгини Елизаветы Федоровны, и горевал ли, узнав о ее по-настоящему мученической кончине? (В июне 1918 г., как раз в те дни, когда Есенин писал «Я – большевик…», Елизавету Федоровну вместе с несколькими великими князьями живой сбросили в шахту Новая Селимская под Алапаевском. Вероятно, она прожила еще несколько дней и пыталась оказывать помощь своим товарищам по несчастью. Поэт, безусловно, не мог не знать о казни Елизаветы Федоровны, а также о гибели царской семьи. Что он чувствовал, услышав о смерти «младых царевен»? Или они были для него всего лишь ступеньками в поэтической карьере и персонажами занимательных и веселых историй? Был ли искренен, когда писал: «Я – большевик…»? Но «последней правды» мы, конечно, никогда не узнаем, и, может быть, не так она и интересна.

Но как произошла перемена на внешнем уровне? На уровне высказываний, и главное – творчества?

До февраля 1917 года Есенин никаких симпатий к революционным идеям, и тем более к программе партии большевиков, не высказывал. Его идеал, скорее, можно было описать как патриархальную утопию христианского толка.

На период Февральской революции Есенин уехал в Константиново, потом вернулся в Петроград, где его в прежней компании (Клюев, Орешин) встретил Рюрик Ивнев[61]. Он вспоминает: «Первым ко мне подошел Орешин. Лицо его было темным и злобным. Я его никогда таким не видел. – Что, не нравится тебе, что ли?

Клюев, с которым у нас были дружеские отношения, добавил:

– Наше времечко пришло.

Не понимая, в чем дело, я взглянул на Есенина, стоявшего в стороне. Он подошел и стал около меня. Глаза его щурились и улыбались. Однако он не останавливал ни Клюева, ни Орешина, ни злобно одобрявшего их нападки Клычкова. Он только незаметно для них просунул свою руку в карман моей шубы и крепко сжал мои пальцы, продолжая хитро улыбаться.

Мы простояли несколько секунд, потоптавшись на месте, и молча разошлись в разные стороны.

Через несколько дней я встретил Есенина одного и спросил, что означал тот „маскарад“, как я мысленно окрестил недавнюю встречу. Есенин махнул рукой и засмеялся.

– А ты испугался?

– Да испугался, но только за тебя!

Есенин лукаво улыбнулся.

– Ишь как поворачиваешь дело.

– Тут нечего поворачивать, – ответил я. – Меня испугало то, что тебя как будто подменили.

– Не обращай внимания. Это все Клюев. Он внушил нам, что теперь настало «крестьянское царство» и что с дворянчиками нам не по пути. Видишь ли, это он всех городских поэтов называет дворянчиками.

– Уж не мнит ли он себя новым Пугачевым?

– Кто его знает, у него все так перекручено, что сам черт ногу сломит…»

Однако вскоре «народные поэты» поняли, что сейчас не время шататься по улицам. И вот уже Иванов-Разумник пишет Андрею Белому: «Кланяются Вам Клюев и Есенин. Оба – в восторге, работают, пишут, выступают на митингах». Сам же Есенин в автобиографии (1923 г.) вспоминает, что в дни революции «работал с эсерами не как партийный, а как поэт. При расколе партии пошел с левой группой, в октябре был в их боевой дружине».

В мае 1917 года Есенин публикует в газете «Дело народа» поэму «Товарищ», посвященную жертвам Февральской революции.

Но вот под тёсовым

Окном —

Два ветра взмахнули

Крылом;

То с вешнею полымью

Вод

Взметнулся российский

Народ…

Ревут валы,

Поет гроза!

Из синей мглы

Горят глаза.

За взмахом взмах,

Над трупом труп;

Ломает страх

Свой крепкий зуб…

Среди погибших за революцию оказывается и… Иисус Христос.

И, ласково приемля

Речей невинных звук,

Сошел Исус на землю

С неколебимых рук.

Идут рука с рукою,

А ночь черна, черна!..

И пыжится бедою

Седая тишина.

Мечты цветут надеждой

Про вечный, вольный рок.

Обоим нежит вежды

Февральский ветерок.

Но вдруг огни сверкнули…

Залаял медный груз.

И пал, сраженный пулей,

Младенец Иисус.

Слушайте:

Больше нет воскресенья!

Тело Его предали погребенью:

Он лежит

На Марсовом

Поле.

«Товарищ» написан за полгода до «Двенадцати» Блока. Но, собственно, присутствие в Евангелии революционных идей, связь изначального христианского движения с противостоянием «старому миру» (воплощенному в Римской империи), образ Христа-революционера в Серебряном веке ни для кого не были сюрпризом.

Выступления на митингах и в клубах продолжаются и после октября 1917 года, 22 ноября поэт устраивает авторский вечер в зале Тенишевского училища, 3 декабря объявлено о его выступлении на утреннике в пользу Петроградской организации социалистов-революционеров, 14 декабря – на вечере памяти декабристов, 24 декабря – на литературно-музыкальных вечерах, организованных партией левых эсеров; тогда же, в декабре, Есенин участвует в концерте-митинге на заводе Речкина.

В автобиографии Есенин пишет: «Вместе с советской властью покинул Петроград. В Москве 18 года встретился с Мариенгофом, Шершеневичем и Ивневым. Назревшая потребность в проведении в жизнь силы образа натолкнула нас на необходимость опубликования манифеста имажинистов. Мы были зачинателями новой полосы в эре искусства, и нам пришлось долго воевать. Во время нашей войны мы переименовывали улицы в свои имена и раскрасили Страстной монастырь в слова своих стихов».

Новая компания гораздо образованнее прежней, она не стремится «опроститься», говорить «голосом лампадного масла». И речь Есенина стремительно усложняется – это уже не просторечье и не подражание ему. Тексты насыщаются неологизмами: «озлатонивить», «златоклыкий», «выржавленный», «среброзлачный», «незакатный», «озлащали», «прокогтялось», «снежнорогие», «власозвездную», «прокопытю», «тонкоклювый». Потом эти словесные находки превратятся в яркие неожиданно точные сравнения и необычные метафорами:

И только порою,

Привязанная к нитке дождя,

Черным крестом в воздухе

Проболтнется шальная птица.

<…>

Оренбургская заря красношерстной верблюдицей

Рассветное роняла мне в рот молоко.

И холодное корявое вымя сквозь тьму

Прижимал я, как хлеб, к истощенным векам.

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

<…>

Там в окно твое тополь стучится багряными листьями,

Словно хочет сказать он хозяину в хмурой октябрьской поре,

Что изранила его осень холодными меткими выстрелами.

Как же сможешь ты тополю помочь?

Чем залечишь ты его деревянные раны?

Вот такая же жизни осенняя гулкая ночь

Общипала, как тополь зубами дождей, Емельяна.

<…>

Будет ярче гореть теперь осени медь,

Мак зари черпаками ветров не выхлестать.

И вот Есенин уже пишет Иванову-Разумнику: «Клюев, за исключением „Избяных песен“, которые я ценю и признаю, за последнее время сделался моим врагом». В других письмах, он отзывается о бывшем друге еще более яростно: «А Клюев, дорогой мой, – бестия. Хитрый, как лисица, и все это, знаешь, так: под себя, под себя. Слава богу, что бодливой корове рога не даются. Поползновения-то он в себе таит большие, а силенки-то мало. Очень похож на свои стихи, такой же корявый, неряшливый, простой по виду, а внутри – черт»; «Потом брось ты петь эту стилизованную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежом и глупыми старухами, не такие мы, как это все выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества. Все это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки? Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него самого попахивает, а тебе нет».

Впрочем, Есенин критикует теперь не одного Клюева. Он нападает также на Блока, называя его «по недоразумению русским», «бесформанным», «не чувствующим фигуральности нашего языка». А ведь совсем недавно он публиковался в альманахе «Скифы», который издавали Андрей Белый и Иванов-Разумник, вдохновленные блоковскими образами.

Название нового московского объединения поэтов происходит от латинского корня imago – образ. В течение пяти лет – с 1919 по 1924 год, эта группа оставалась наиболее организованным поэтическим движением в Москве. Она постоянно проводила творческие вечера в артистических кафе, выпускала авторские и коллективные сборники, журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасном» (1922–1924 гг., вышло 4 номера), создала издательства «Имажинисты», «Плеяда», «Чихи-Пихи» и «Сандро», ездила по стране вместе с Литературным поездом им. А. Луначарского.

Но в фаворе у советской власти имажинисты пробыли не долго. Их борьбу за новую образность никто не захотел считать классовой борьбой, тем более что имажинисты сами яростно от этого открещивались: «Да, мы уже деклассированы потому, что уже прошли через период класса и классовой борьбы». Советские критики быстро уловили в этих декларациях «душок» старого доброго тезиса «искусства для искусства» и набросились на него, как акулы на свежее мясо.

Имажинисты были слишком наивны в своем увлечении «перманентной революцией» вплоть до «поедания образом смысла», «освобождения слова от содержания», в разрушении грамматических структур. «Нам смешно, когда говорят о содержании искусства», – писал один из идеологов имажинизма Вадим Шершеневич. А в другой публикации: «Всякое содержание в художественном произведении так же глупо и бессмысленно, как наклейки из газет на картины».

Но, разумеется, Шершеневич не мог «отвечать за всех» имажинистов. Часто в своих литературных практиках они гораздо «скромнее», чем в декларациях. Например, «Циники» Мариенгофа – классический роман (или, скорее, большая повесть), сугубо реалистический, «бытописательский», с сюжетом, персонажами и «идеей», больше всего похожая на повести Куприна «Поединок» или «Гранатовый браслет».

Но имажинисты не попали «в струю», вступили в конфликт с пролетарскими поэтами и очень скоро оказались persona non grata в советской культуре. Кроме того, они стали удобными «козлами отпущения», на которых можно свалить все грехи Есенина как в творчестве, так и в быту. Советский литературовед П.Ф. Юшин не стесняется в выражениях, описывая тлетворное влияние имажинистов на Есенина: «Есенин получал в этой группе полную свободу для реализации в художественном творчестве собственных взглядов, как литературно-эстетических, так и общественно-политических. Именно эта пагубная для некрепкого идейного сознания поэта „свобода“ и предоставила безбрежный простор для развития таившегося в нем мятежного духа, чему не в малой степени содействовали не ограниченный высокой нравственностью быт имажинистов и их торгово-издательская предприимчивость»; «„Кабак“, „девы“, „попойка“, „пивные кружки“ – это и есть атрибуты наиболее характерного для имажинистов быта»; «Антиобщественное значение этой „поэзии“ в том и состояло, что она воинственно противопоставляла богемный образ жизни, растрепанную мелкобуржуазную нравственность миру большой жизни, которая кипела за мрачными стенами кабаков»; «Не редкие для эпохи гражданской войны тяжелые картины жизни, так ярко оттеняющие героизм народа в лучших произведениях советской литературы, заслонили зрение поэта, готового отказаться от Октября, лишь бы не видеть этих картин». Это плохие имажинисты научили крестьянского поэта пить и хулиганить, довели его до отчаяния. Но критик не забывает подчеркнуть: «Что же касается поэтической практики имажинистов, то она глубоко чужда самому духу есенинской поэзии». И подвести итог: «Глубоко трагические переживания поэта, в которых столкнулись вековые предрассудки патриархальной психологии с новью революционной жизни, решительно отмежевывают его от пустозвонного шарлатанства имажинистов и их поэзии, не имевшей корней в прошлом национальной жизни, хотя свои чувства и переживания Есенин и выражал в это время в близких имажинистам поэтических формах».

Тем не менее Есенин оставался имажинистом до 1924 года, когда группа будет распущена. Точнее, когда он сам уйдет из нее, заявив в газете «Правда» о роспуске группы. В середине октября 1924 года имажинисты ответят ему коллективным письмом: «В „Правде“ письмом в редакцию Сергей Есенин заявил, что он распускает группу имажинистов.

Развязность и безответственность этого заявления вынуждает нас опровергнуть это заявление. Хотя С. Есенин и был одним из подписавших первую декларацию имажинизма, но он никогда не являлся идеологом имажинизма, свидетельством чему является отсутствие у Есенина хотя бы одной теоретической статьи.

Есенин примыкал к нашей идеологии, поскольку она ему была удобна, и мы никогда в нем, вечно отказывавшемся от своего слова, не были уверены как в соратнике.

Поэт в нашем представлении безнадежно болен физически и психически, и это единственное оправдание его поступков.

Таким образом, „роспуск“ имажинизма является лишь лишним доказательством собственной распущенности Есенина.

Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Матвей Ройзман, Вадим Шершеневич, Николай Эрдман». Есенин откликнется на это письмо словами: «Не боюсь я этой мариенгофской твари и их подлости нисколько». Но это – невеселые дела будущего. А о веселом житье-бытье имажинистов в Москве Анатолий Мариенгоф написал книгу мемуаров под названием «Роман без вранья». Правда, некоторые современники (в частности, Илья Шнейдер) уверяли, что как раз вранья там много, но почитать его в любом случае стоит.

Два коротких брака

«Есенин никого не любил, и все любили Есенина», – пишет А. Мариенгоф.

За время своего медленного и извилистого пути к поэтической славе Сергей Александрович дважды успел жениться и завести детей. Первой женой его стала Анна Романовна Изряднова, выпускница техникума, работавшая в типографии «Товарищества И.Д. Сытина». В церковь они не ходили, жили в гражданском браке с 1913 года. В 1914 году родился сын Юрий.

Позже Татьяна Есенина, дочь Сергея Александровича от второго брака, напишет об Анне: «Анна Романовна принадлежала к числу женщин, на чьей самоотверженности держится белый свет. Глядя на нее, простую и скромную, вечно погруженную в житейские заботы, можно было обмануться и не заметить, что она была в высокой степени наделена чувством юмора, обладала литературным вкусом, была начитанна. Все связанное с Есениным было для нее свято, его поступков она не обсуждала и не осуждала. Долг окружающих по отношению к нему был ей совершенно ясен – оберегать».

А.Р. Изряднова

А Есенин писал ей стихи:

Не с тоски я судьбы поджидаю,

Будет злобно крутить пороша.

И придет она к нашему краю

Обогреть своего малыша.

Снимет шубу и шали развяжет,

Примостится со мной у огня…

И спокойно и ласково скажет,

Что ребенок похож на меня.

Судьба сына Юрия печальна: ему исполнилось только 22 года, когда в 1937 году за критику политики партии его арестовали и расстреляли.

В 1917 году Есенин обвенчался с Зинаидой Райх. Судьба Зинаиды Райх, ее личность заслуживают отдельной книги, и такие книги, разумеется, уже написаны[62]. Русская немка, дочь машиниста и революционера, она родилась в Одессе, училась в Петербурге на Высших женских историко-литературных и юридических курсах, работала в редакции эсеровской газеты «Дело народа», где и познакомилась с Есениным. В отличие от Анны, принадлежавшей к одному с Есениным кругу, Зинаида была явно образованней мужа, а кроме того – красавица, что признавали все.

З.Н. Райх

Позже дочь Есенина и Райх, Татьяна напишет со слов матери: «Но по мере того как они все ближе узнавали друг друга, они испытывали порой настоящие потрясения. Возможно, слово «узнавали» не все исчерпывает – в каждом время раскручивало свою спираль. Можно вспомнить, что само время все обостряло».

Зинаида родила Есенину не только дочь, но и сына Константина. Он часто болел, и она была вынуждена уехать с ним в Кисловодск, что возбуждало ревность Есенина. Он жаловался Мариенгофу: «Не могу я с Зинаидой жить… говорил ей – понимать не хочет… не уйдет… вбила себе в голову: „Любишь ты меня, Сергун, это знаю и другого знать не хочу“. Скажи ты ей, Толя… что есть у меня другая женщина… С весны, мол, путаюсь и влюблен накрепко… а таить того не велел…».

Через год после рождения сына в суд города Орла поступило следующее заявление: «Прошу не отказать в Вашем распоряжении моего развода с моей женой Зинаидой Николаевной Есениной-Райх. Наших детей Татьяну трех лет и сына Константина одного года – оставляю для воспитания у своей бывшей жены Зинаиды Николаевны Райх, беря на себя материальное обеспечение их, в чем и подписываюсь. Сергей Есенин».

Подписав разводные документы и оставив детей на бабушку с дедушкой, Зинаида отправилась в Москву, где вдруг неожиданно для всех поступила на режиссерское отделение, которым руководил Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Через год она выйдет замуж за Всеволода Эмильевича, который официально усыновил Таню и Костю и искренне привязался к детям, а они полюбили его.

Иностранка в Москве

Дункан наивна, она полагала, что достаточно будет обратиться к извозчику «товарищ», и он бесплатно отвезет ее в гостиницу, а потому не взяла с собой наличных. В гостиницу пришлось идти пешком. Потом за ней прислал машину Луначарский. Вечером того же дня, на приеме в ее честь, она, с ног до головы одетая в красное, призывала своих слушателей отказаться от всех пережитков старой культуры и создать нечто новое, революционное. Она молила: «Выбросьте за окно эти пузатые тонконогие и хрупкие золотые стульчики. На всех потолках и картинах у вас живут пастушки и пастушки Ватто».

Луначарский писал о ней: «В центре миросозерцания Айседоры стояла великая ненависть к нынешнему буржуазному быту. Ей казалось, что и нынешняя биржа, и государственная чиновничья служба, и современная фабрично-заводская работа, весь уклад обывательской жизни – все, за исключением некоторых, по ее мнению, оставшихся здоровыми частей деревни, представляет из себя грубый и глупый отход от природы… Айседоре казалось, что если тело будет сделано легким, грациозным, свободно двигающимся, то это в значительной степени повлияет и на сознание людей, и даже на их общественную жизнь. Она утверждала: „Если вы научите человека вполне владеть своим телом, если вы при этом будете упражнять его в выражении высоких чувств, сделаете так, что движение его глаз, головы, рук, туловища, ног будут выражать спокойствие, глубокую мысль, любовь, ласку, дружбу или гордый жест величавого отказа от чего-нибудь презренного, враждебного и т. д., то это отразится воспитывающе на самом его сознании, на его душе“».

Революционная Россия интересовала Дункан, прежде всего, как место, где освобождается творческий дух, будет создана новая эстетика, не признающая границ и угнетения, будь то классовое угнетение или просто диктат традиции. Она оказалась права. Новая эстетика уже созревала на темных, холодных чердаках и в дешевых комнатах, там, где всегда рождается новое. В картинах Филонова, Кандинского, Натальи Гончаровой, в прозе Евгения Замятина и Андрея Платонова, в поэзии Велимира Хлебникова, Давида Бурлюка, Владимира Маяковского или Елены Гуро. Но этого Айседора не знала, а то, что она видела вокруг, не переставало ее изумлять и печалить.

Но раз она не видит вокруг себя того чудесного мира, который ей грезился, она готова начать его строить прямо здесь и сейчас. Она втолковывает председателю Спортинтерна и Высшего совета физической культуры Николаю Ильичу Подвойскому: «Я хочу учить ваших детей и создавать прекрасные тела с гармонически развитыми душами, которые сумеют проявить себя во всем том, что они будут делать, став взрослыми, в любой своей профессии. Грешно предопределять будущую профессию ребенка, который не может еще ни обсудить ее, ни сделать выбора. Всех детей хочу я учить, но не для того, чтобы делать из них танцовщиц и танцовщиков! Свободный дух может быть только в освобожденном теле, и я хочу раскрепостить эти детские тела. Мои ученики будут обучать других детей, а те, в свою очередь, новых, пока дети всего мира не станут жизнерадостной и прекрасной, гармоничной и танцующей массой. Мы создадим детский интернационал – залог будущего братства всех народов! Я знаю, что я еще слишком невежественна в политике, но я хорошо понимаю, что здесь, у вас, заложено начало тому чуду, которое обновит мир…».

Живет Айседора в особняке балерины Балашевой на углу Пречистенки и Остоженки. Там же устроена школа. Она набирает учеников, которых скоро стали называть «дунканятами», дает им первые уроки. Ее работой интересуется Владимир Ильич Ленин.

Елизавета Стырская, поэтесса и приятельница Есенина и Мариенгофа, пишет: «Школа росла и разрасталась. Дункан вынашивала фантастические планы – организовать представления ее революционной школы по всему миру. К старому миру у нее был длинный и злой счет. И она танцевала с детьми „Интернационал“ с красным знаменем. Это был апофеоз. И, может быть, очень наивный. Но ведь всякая вера проста и наивна. Айседора Дункан была верующая, любила Россию и русскую революцию. Любовь эта пришла внезапно, как и всякая любовь».

Дункан часто приглашают в гости на вечера. На одном из них она встречает Есенина. Илья Ильич Шнейдер вспоминает: «Вдруг меня чуть не сшиб с ног какой-то человек в светло-сером костюме. Он промчался, крича: „Где Дункан? Где Дункан?”

– Кто это? – спросил я Якулова.

– Есенин… – засмеялся он.

Я несколько раз видал Есенина, но тут я не сразу успел узнать его.

Немного позже мы с Якуловым подошли к Айседоре. Она полулежала на софе. Есенин стоял возле нее на коленях, она гладила его по волосам: скандируя по-русски:

– За-ла-тая га-ла-ва…

Трудно было поверить, что это первая их встреча, казалось, они знают друг друга давным-давно, так непосредственно вели они себя в тот вечер…

…Есенин, стоя на коленях и обращаясь к нам, объяснял: „Мне сказали, Дункан в «Эрмитаже»“. Я полетел туда…

Айседора вновь погрузила руку в „золото его волос“. Так они „проговорили“ весь вечер на разных языках буквально (Есенин не владел ни одним из иностранных языков, Дункан не говорила по-русски), но, кажется, вполне понимая друг друга.

– Он читал мне свои стихи, – говорила мне в тот вечер Айседора, – я ничего не поняла, но я слышу, что это музыка и что стихи эти писал genie!

Было за полночь. Я спросил Айседору, собирается ли она домой. Гости расходились. Айседора нехотя поднялась с кушетки. Есенин неотступно следовал за ней. Когда мы вышли на Садовую, было уже совсем светло. Такси в Москве тогда не было. Я оглянулся: ни одного извозчика. Вдруг вдали задребезжала пролетка, к счастью, свободная. Айседора опустилась на сиденье будто в экипаж, запряженный цугом. Есенин сел с нею рядом…

…Я пристроился на облучке, почти спиной к извозчику. Есенин затих, не выпуская руки Айседоры. Пролетка тихо протарахтела по Садовым, уже освещенным первыми лучами солнца, потом, за Смоленским, свернула и выехала не к Староконюшенному и не к Мертвому переулку, выходящему на Пречистенку, а очутилась около большой церкви, окруженной булыжной мостовой. Ехали мы очень медленно, что моим спутникам, по-видимому, было совершенно безразлично. Они казались счастливыми и даже не теребили меня просьбами перевести что-то…

…Но в то первое утро ни Айседора, ни Есенин не обращали никакого внимания на то, что мы уже в который раз объезжаем церковь. Дремлющий извозчик тоже не замечал этого.

– Эй, отец! – тронул я его за плечо. – Ты, что, венчаешь нас, что ли? Вокруг церкви, как вокруг аналоя, третий раз едешь.

Есенин встрепенулся и, узнав в чем дело, радостно рассмеялся.

– Повенчал! – раскачивался он в хохоте, ударяя себя по коленям и поглядывая смеющимися глазами на Айседору.

Она захотела узнать, что произошло, и, когда я объяснил, со счастливой улыбкой протянула:

– Manage».

Без языка

Айседора говорила на английском (это был ее родной язык), французском и немецком. Начала учить русский, но дело шло плохо – не нашлось подходящего учителя, а грамматика славянских языков так отличается от грамматики романских и германских, что ее трудно взять «с наскока», «на слух».

Ее верная ученица Ирма рассказывает: «…Обучение Айседоры русскому языку свелось к написанию ею фраз по-английски, которые разнообразные домочадцы затем трудолюбиво переводили для нее. В московской школе сохранилась вырванная из блокнота страничка, на которой написано ее размашистым почерком: „Моя последняя любовь!“ Далее следует русский перевод, выписанный большими печатными латинскими буквами.

„Я готова целовать следы твоих ног!!!“

„Я тебя не забуду и буду ждать! А ты?“

„Ты должен знать, что, когда ты вернешься, ты можешь войти в этот дом так же уверенно, как входил вчера и вошел сегодня“».

Кажется, Айседора уже устала от кокетства, она готова любить Есенина, не только как любовника, но и как русского гения, а еще – как брата («товарища») и как сына – «трудного ребенка», переживающего подростковый кризис, который так и не довелось пережить ее Патрику. Она верит, что музыка, гармония, могут исцелить мятущуюся душу, а ведь стихи Есенина так музыкальны! Значит, он просто не может быть жестоким, пропащим человеком.

Есенин не знал иностранных языков и, кажется, даже гордился этим. Шнейдер пишет: «Не случайностью является и то, что Есенин не изучал ни одного иностранного языка. Как-то в разговоре он сказал мне, что ему „это мешало бы“. В одном письме из Америки Есенин писал: „…Кроме русского, никакого другого не признаю и держу себя так, что ежели кому-нибудь любопытно со мной говорить, то пусть учится по-русски“». А может быть, он просто сомневался в своих способностях, не знал, как подступиться к делу, и делал «хорошую мину при плохой игре».

В первый вечер Шнейдеру казалось, что Дункан и Есенин понимают друг друга без слов. Но «только утро любви хорошо». Очень скоро Есенин начал находить удовольствие в том, чтобы мучить свою подругу. В том числе – используя ее плохое знание русского языка, и свое нежелание учить иностранные. Вот еще один эпизод из мемуаров Шнейдера, который часто цитируют в биографиях Есенина: «На высоком, от пола до потолка, узком зеркале, стоявшем в комнате Айседоры, виднелся нестертый след нашей с Есениным шутки над Айседорой: пучок расходившихся линий, нанесенных кусочком мыла, давал иллюзию разбитого трюмо. Мыло так и осталось лежать на мраморном подоконнике. Однажды Айседора взяла его и неожиданно для нас написала на зеркале по-русски печатными буквами: „Я лублу Есенин“.

Взяв у нее этот мыльный карандашик, Есенин провел под надписью черту и быстро написал: «А я нет».

Айседора отвернулась, печальная. Я взял у Есенина карандашик, который он с затаенной улыбкой продолжал держать в руке, и, подведя новую черту, нарисовал тривиальное сердце, пронзенное стрелой, и подписал: „Это время придет“.

Сколько раз потом, когда Есенин был уже во власти какой-то распаленной, поглощавшей его любви к Айседоре, он вспоминал эти оправдавшиеся слова.

Айседора не стирала эти надписи, и они еще долго оставались на зеркале. И лишь накануне отъезда в Берлин Есенин стер все три фразы и написал: „Я люблю Айседору“».

Но до отъезда еще далеко. Пока Айседора связывает все надежды с Советским Союзом, она готова назвать его новой родиной. Она много работает с детьми, ставит танцы на музыку «Интернационала», «Славянского марша» и 6-й симфонии Чайковского.

Кажется, у Есенина и Айседоры почти не было «медового месяца» – того периода, когда влюбленные без ума даже от недостатков друг друга и испытывают терпение окружающих своей нескрываемой глуповатой нежностью, напоминающей всем «старым и опытным» о юношеской утопии «вечной любви», как об утерянном Эдеме. Эта же пара быстро начала ссориться, даже не найдя еще общего языка. А главное – кажется, Есенин не может простить Дункан, что до него она «возлюбила много» и многих. Он остается крестьянином, для него любовь неразрывно связана с жестокостью. Не только в обывательском смысле: «любит – значит ревнует, ревнует – значит бьет», но и с более романтическом. Вспомним его юношеские стихи:

Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,

Сядем в копны свежие под соседний стог.

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,

Хмельному от радости пересуду нет.

Влюбившись, он хочет, чтобы любимая женщина принадлежала ему целиком и полностью. Айседора, может, и сама была бы рада (по крайней мере – на первых порах), но она воспитана в совсем другой парадигме и просто не может утратить своей самости, раствориться в любимом, а значит, он никогда не сможет быть уверен, что она его по-настоящему любит (впрочем, мы уже знаем, что и беззаветно любивших его женщин Есенин бросал).

Переводчица Лола Кинел оставила стенограмму диалога между Есениным и Дункан. Есенин говорил: «Танцовщики – как и актеры: одно поколение помнит их, следующее читает о них, третье – ничего не знает. Ты – просто танцовщица. Люди могут приходить и восхищаться тобой, даже плакать. Но когда ты умрешь, никто о тебе не вспомнит. Через несколько лет твоя великая слава испарится. И – никакой Айседоры! А поэты продолжают жить. И я, Есенин, оставлю после себя стихи. Стихи тоже продолжают жить. Такие стихи, как мои, будут жить вечно».

Почему ему было так важно сказать эти жестокие слова, что он даже попросил переводчицу о помощи? Хотел твердо знать, что удар попал в цель?

Айседора пыталась защищаться: «Скажите ему, что он неправ, скажите ему, что он неправ. Я дала людям красоту. Я отдавала им душу, когда танцевала. И эта красота не умирает. Она где-то существует… – У нее вдруг выступили на глаза слезы, и она сказала на своем жалком русском: – Красота ни умирай!»

Впрочем, есть и другое мнение. Его высказала поэтесса Надежда Вольпин, которая дружила с имажинистами. Она писала: «Да, там было сильное сексуальное влечение. Но любовью это не назовешь. Часто говорят, что он был влюблен в ее антураж – увядающая, но готовая воскреснуть слава, мнимое огромное богатство… Все так, но добавлю – не последним было здесь и то, что Есенин ценил в Дункан яркую, сильную личность. Невольно вспоминаются его слова: „Там, где нет личности, там невозможно искусство“».

Наверно, в отношении Есенина к Айседоре было и это. Казалось бы, кому, как не Есенину, такому ранимому и обидчивому, так остро реагировавшему на любую несправедливость, недооцененность, порой даже мнимую, легко было понять, как уязвима Айседора – немолодая уже женщина, с душой идеалистки, с глупыми мечтами о всеобщей гармонии? Кто, как не он, мог восхититься той смелостью, с которой она раз за разом декларировала свой глупый идеализм перед всем миром? Но, кажется, именно потому, что он понимал, что Айседора – творец, она личность – своеобразная, в чьих-то глазах смешная, но все же, несомненно, личность, он и стремился унизить ее. Есенин был ревнив к чужой славе, даже сиюминутной, преходящей – это отмечали многие его знакомые. Именно ее глупая непробиваемая уверенность в своей, – и Аполлона – правоте, способность не замечать насмешки (по крайней мере, не подавать виду, что заметила), была тем, чему он так завидовал, и что пытался разрушить.

Ирма Дункан вспоминает одну из сцен, разыгравшихся в доме на Пречистенке: «В один из… вечеров Айседора принимала нескольких гостей в своей студии. В мягко освещенной комнате, синие занавеси которой казались реющими далеко в пространстве, царила полная, почти религиозная тишина, ибо Айседора танцевала мазурку Шопена. На глазах у зрителей одно прекрасное движение таяло, сменяясь другим, не менее завораживающим. И когда последние звуки фортепиано замерли, и Айседора вышла к своим безмолвным, потрясенным друзьям, чьи увлажненные глаза говорили об их благодарности, возвышенное настроение было внезапно нарушено топотом дюжины ног по лестнице и полудюжиной нетрезвых голосов, приближающихся с хриплым хохотом и пьяными шутками. В комнату – безмолвный храм Айседоры – ворвалась орава поэтов-имажинистов во главе с Есениным и Кусиковым с его неизменной балалайкой. Верховная жрица, которая в любом подобном случае выгнала бы незваных гостей, со словами, хлещущими не хуже бича, приветствовала этих шумных последователей Бахуса и Аполлона.

С помощью друзей-переводчиков она сказала Есенину, которого счастлива была увидеть:

– Я сейчас буду танцевать только для вас!

Она поднялась с дивана и попросила пианиста сыграть вальс Шопена, который, как она полагала, должен был привлечь лирическую душу златокудрого поэта.

И восторженно, радостно, с обольстительной грацией, она погрузилась в ритмы танца! Когда музыка смолкла, она подошла с восторженной улыбкой, сияющими глазами и протянутыми руками к Есенину, громко говорившему что-то своим товарищам, и спросила, как ему понравился ее танец. Переводчик перевел. Есенин сказал что-то грубое и непристойное, что вызвало такой же грубый и непристойный хохот его пьяных приятелей. Друг, игравший роль переводчика, с явным смущением сказал Айседоре:

– Он говорит, что это все ужасно… И что он сам может сделать это лучше!

И даже не дождавшись, пока вся эта реплика была переведена ошарашенной и оскорбленной Айседоре, поэт вскочил на ноги и заплясал посреди студии как ненормальный. Балалайка бренчала, и его собратья по богеме издавали крики одобрения.

Музыка, Покой, Грация и Красота бежали стремглав из храма, где продолжала бесчинствовать разгульная орава, а вскоре за ними последовали и приглашенные друзья, успевшие все же вкусить в начале вечера благословение».

Что это – приступ ревности к друзьям Айседоры, которые могли говорить с ней на одном языке? Желание показать своим друзьям, что он не «подкаблучник», не «обабился»? Или приступ зависти?

Именно так считала еще одна московская приятельница Есенина поэтесса Елизавета Стырская. Она писала: «Есенин боялся одиночества. Окруженный шумной толпой кажущихся друзей и собратьев по цеху поэтов, он замкнулся в своем одиночестве. Больше, чем женщин, больше, чем родину, больше, чем семью, Есенин любил славу. И не хотел ни с кем ее делить. Он относился к ней с недоверием. Он был ее рабом. Он дрожал над ней. Он готов был для нее на жертвы. Он хотел всегда купаться в славе.

А у Дункан была слава, шумная, немеркнущая мировая слава. Эта слава гипнотизировала Есенина. И к ней он ревновал Айседору. А с кем делила славу она? На столе у нее стоял портрет Гордона Крэга. На патетическом французском языке Дункан объясняет одному из гостей, что Гордон Крэг – гений. Из всей этой тирады Есенин понял только слово „гений“. Есенин в ярости, он смотрит на портрет и тотчас же решает удалиться. Это не ревность любовника. Есенина любят, Гордона Крэга любили. Есенин молод, Гордон Крэг – стар. Это соперничество в славе. Есенин не выносил чужой славы. Поэт вообще не любил ничего чужого. Чужое – враждебно. Чужое – непонятно. Чужое кажется ему смешным. И это тоже – по-русски. Айседора Дункан – чужая. Любимая, но чужая. Все чужое нужно победить и положить у ног своих. Все чужое нужно обуздать. Это идет еще с татарских времен. Так начались великие русские мучения Айседоры Дункан».

Она передает один из монологов Есенина: «Не знаю. Ничего похожего с тем, что было в моей жизни до сих пор. Айседора имеет надо мной дьявольскую власть. Когда я ухожу, то думаю, что никогда больше не вернусь, а назавтра или послезавтра я возвращаюсь. Мне часто кажется, что я ее ненавижу. Она – чужая! Понимаешь, совсем чужая. Смотрю на нее, и мне почти смешно, что она хочет быть моей женой. Она?! На что мне она? Что я ей? Мои стихи… Мое имя… Ведь я Есенин… Я люблю Россию, коров, крестьян, деревню… А она любит греческие вазы… ха… ха… ха… В греческих вазах мое молоко скиснет… У нее такие пустые глаза… Чужое лицо… жесты, голос, слова – все чужое!..

И все-таки я к ней возвращаюсь. Она умна! Она очень умна! И она любит меня. Меня трогают ее слезы, ее забавный русский язык… Иногда мне с ней так хорошо! По-настоящему хорошо! Когда мы одни… Когда мы молчим… или когда я читаю ей стихи. Не удивляйся, я прочел ей много стихов, она понимает их, ей-Богу, понимает. Своей интуицией, любовью… Она меня очень любит. Не думай, что я из-за денег, из-за славы!.. Я плюю на это! Моя слава больше ее! Я – Есенин! Денег у меня было много и будет много, что мне нужно – ее?! Все это мерзкие сплетни! Это все завистники, желающие половить рыбку в мутной воде!

Все это меня оскорбляет. Я ко всем холоден! Она стара… ну, если уж… Но мне интересно жить с ней, и мне это нравится… Знаешь, она иногда совсем молодая, совсем молодая. Она удовлетворяет меня и любит и живет по-молодому. После нее молодые мне кажутся скучными – ты не поверишь…

…Иногда мне кажется, что ей наплевать, что я – Есенин, иногда мне кажется, что ей нужны мои глаза, волосы, моя молодость, а иногда, что ей не нравится Россия. Я хочу писать, а она танцует. Почему танцы так прославляют? Допустим, я признаю, что это искусство. Возможно, как и все другие искусства, но я нахожу это смешным. Мне не нравятся танцы. Я их не понимаю. Мне неприятно слышать, что ей аплодируют в театре. Нерусское это искусство, потому я его и не люблю. Я – русский. Я люблю камаринскую!»

В 1923 году, после разрыва с Дункан, Есенин посвящает уже другой женщине такие стихи:

Пускай ты выпита[63] другим,

Но мне осталось, мне осталось

Твоих волос стеклянный дым

И глаз осенняя усталость.

О возраст осени! Он мне

Дороже юности и лета.

Ты стала нравиться вдвойне

Воображению поэта.

Возможно, начальный ритм и образы этого стихотворения подсказали стихи Пушкина:

Цветы последние милей

Роскошных первенцев полей.

Они унылые мечтанья

Живее пробуждают в нас.

Так иногда разлуки час

Живее сладкого свиданья.

Но в других его стихах того же периода мало смирения. Напротив, он старается эпатировать читателей грубостью и цинизмом, не забывая при этом намекнуть, что настоящей причиной этой грубости являются страдания чуткой и ранимой, обманутой души.

Пой же, пой. На проклятой гитаре

Пальцы пляшут твои вполукруг.

Захлебнуться бы в этом угаре,

Мой последний, единственный друг.

Не гляди на ее запястья

И с плечей ее льющийся шелк.

Я искал в этой женщине счастья,

А нечаянно гибель нашел.

Я не знал, что любовь – зараза,

Я не знал, что любовь – чума.

Подошла и прищуренным глазом

Хулигана свела с ума.

Пой, мой друг. Навевай мне снова

Нашу прежнюю буйную рань.

Пусть целует она другова,

Молодая, красивая дрянь…

По интернету кочует версия, что именно эти стихи посвящены Айседоре Дункан. Мне в это не верится. Даже при любви Есенина к эпатажу, даже при том, что Дункан не знала русского, вряд ли бы он стал «прилюдно» называть ее «дрянью» (а в опущенных строфах еще менее цензурные слова). И едва ли, будучи почти на 20 лет младше Дункан, он стал бы назвать ее «молодой дрянью».

Илья Шнейдер предполагает, что Есенин вспоминал об Айседоре, когда писал эти строки:

Мне грустно на тебя смотреть,

Какая боль, какая жалость!

Знать, только ивовая медь

Нам в сентябре с тобой осталась.

Чужие губы разнесли

Твое тепло и трепет тела.

Как будто дождик моросит

С души, немного омертвелой…

И, скорее всего, именно Айседору вспоминал Есенин, когда писал в поэме «Черный человек»:

Был он изящен,

К тому ж поэт,

Хоть с небольшой,

Но ухватистой силою,

И какую-то женщину,

Сорока с лишним лет,

Называл скверной девочкой

И своею милою.

Примечательно, что и в этом стихотворении, и в поэме, как и в «Пускай ты выпита другим…», героине (кем бы она ни была) посвящены только первые два четверостишия, все остальное – это длинный монолог поэта о его судьбе, о его печалях и о неумолимом ходе времени, который он ощущает все яснее.

Законный брак…

Айседора решает увезти Есенина в Европу. Пусть там увидят его талант! И пусть он увидит, что существуют не только московские пьяные компании и, может быть, сам изменит свою жизнь. Разумеется, это – очень утопический план, и скептик мог бы сразу предсказать, чем он закончится – Европа напугает «крестьянского поэта», языковой барьер только усилит его желание прикладываться к бутылке. Позже Есенин будет жаловаться, что Айседора его обманула, оказалась вовсе не миллионершей, что «…если бы Изадора[64] не была сумасбродной и дала мне возможность где-нибудь присесть, я очень много бы заработал и денег… У Изадоры дела ужасны. Адвокат дом ее продал, библиотека и мебель расхищены, на деньги в банке наложен арест… Она же, как ни в чем не бывало, скачет на автомобиле то в Любек, то в Лейпциг, то во Франкфурт, то в Веймар. Я следую с молчаливой покорностью, потому что при каждом моем несогласии истерика». Но перед поездкой оба еще полны радужных надежд – вопреки всему, что уже знали о себе и друг о друге. А еще они собирались узаконить свои отношения. Айседора опасалась, что без регистрации брака их дурно примут в ее родной Америке, бывшей тогда весьма пуританской страной.

А. Дункан и С. Есенин

Есенин отправляет записку Луначарскому с просьбой выдать ему паспорт для поездки за границу и поспособствовать изданию в Берлине советских поэтов. И получает необходимый документ в конце апреля 1922 года.

А 2 мая рано утром Сергей Александрович и Айседора зарегистрировали брак в загсе Хамовнического Совета.

Шнейдер вспоминает: «Загс был сереньким и канцелярским. Когда их спросили, какую фамилию они выбирают, оба пожелали носить двойную фамилию – „Дункан-Есенин“. Так и записали в брачном свидетельстве и в их паспортах. У Дункан не было с собой даже ее американского паспорта – она и в Советскую Россию отправилась, имея на руках какую-то французскую „филькину грамоту“…

– Теперь я – Дункан! – кричал Есенин, когда мы вышли из загса на улицу.

Накануне Айседора смущенно подошла ко мне, держа в руках свой французский „паспорт“.

– Не можете ли вы немножко тут исправить? – еще более смущаясь, попросила она.

Я не понял. Тогда она коснулась пальцем цифры с годом своего рождения. Я рассмеялся – передо мной стояла Айседора, такая красивая, стройная, похудевшая и помолодевшая, намного лучше той Айседоры Дункан, которую я впервые, около года назад, увидел в квартире Гельцер.

Но она стояла передо мной, смущенно улыбаясь и закрывая пальцем цифру с годом своего рождения, выписанную черной тушью…

– Ну, тушь у меня есть… – сказал я, и сделал вид, что не замечаю ее смущения. – Но, по-моему, это вам и не нужно.

– Это для Езенин, – ответила она. – Мы с ним не чувствуем этих пятнадцати лет разницы, но она тут написана… и мы завтра дадим наши паспорта в чужие руки… Ему, может быть, будет неприятно… Паспорт же мне вскоре не будет нужен. Я получу другой.

Я исправил цифру».

А Елизавета Стырская вспоминает: «Я пришла очень поздно, около часу ночи. Свадебное торжество в разгаре. Настроение гостей достигло наивысшего подъема, кричали: „Горько!..“ Айседора и Есенин целовались, чокались с гостями, но пили мало. Есенин был трезв. Айседора Дункан отвела меня в спальню, где приготовила для меня бутылку шампанского. Мы выпили втроем и поклялись в вечной дружбе. Никогда я еще не видела Айседору такой красивой, такой обворожительной и веселой. Сколько трогательных, счастливых слов о России, о Есенине, о любви услышала я в эту ночь.

Айседора настаивала, чтобы ее больше не называли Дункан, а Есенина. На портрете, подаренном мне в эту ночь, она подписалась – Есенина. Есенин водил ее рукой, когда она писала русские буквы своей фамилии. Потом она танцевала. Чудовищно огромный красный шарф был ее партнером. Этот шарф окутывал ее руки, как язык пламени. Она танцевала долго и хорошо, вся погруженная в себя, а ее вытянутая фигура, золотые туфельки делали ее похожей на языческую богиню. Есенин, который не выносил ее искусства, бросал на нее из-за угла горячие удивленные взгляды».

…И дальняя дорога

Уже 10 мая молодожены на легкомоторном самолете вылетели из Москвы в Кёнигсберг. Они посещают Германию, Италию, Францию, едут в Америку. Есенин никак не привыкнет к Европе и все больше чувствует отчуждение от Айседоры. В Берлине, где Есенин и Дункан встречаются не только с Натальей Крандиевской-Толстой и Горьким, но и с Ириной Одоевцевой. Она запишет его слова об Айседоре: «Часто мы с ней ругаемся. Вздорная баба, к тому же иностранная. Не понимает меня, ни в грош не ставит… Если будет ерепениться и морду воротить – вклейте ей комплимент позабористее по женской части. Она это любит. Сразу растает. Она ведь, в сущности, неплохая и даже очень милая иногда». А Горький при встрече с парой гадает: «Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно. Тут нет ничего предвзятого, придуманного вот сейчас; нет, я говорю о впечатлении того тяжелого дня, когда, глядя на эту женщину, я думал: как может она почувствовать смысл таких вздохов поэта:

Хорошо бы, на стог улыбаясь,

Мордой месяца сено жевать!

Что могут сказать ей такие горестные его усмешки:

Я хожу в цилиндре не для женщин —

В глупой страсти сердце жить не в силе —

В нем удобней, грусть свою уменьшив,

Золото овса давать кобыле».

Вот, кстати, еще одно противоречие, о котором Есенин не упомянул в споре с Дункан: да, ее искусство мимолетно, но оно не нуждается в переводе. Поэзия, при удачном стечении обстоятельств может пережить века, но она очень чувствительна к знанию языка и культурного контекста. Любой переводчик, даже не желая того, является соавтором поэта – он не может не вносить в перевод свои акценты, не может не пересказывать стихотворения «своими словами» – в той культурной парадигме, которая ему привычна. Мы можем «вычитать» из произведений Шекспира много «смыслов», но очень часто теряемся в догадках о том, какой именно смысл вложил в те или иные строки сам автор. Горький – из той же культурной среды, что и Есенин, поэтому стихи ему так понятны и близки, поэтому ему кажется ужасным, что кто-то может их не понять.

А Горький продолжает: «Разговаривал Есенин с Дункан жестами, толчками колен и локтей. Когда она плясала, он, сидя за столом, пил вино и краем глаза посматривал на нее, морщился. Может быть, именно в эти минуты у него сложились в строку стиха слова сострадания:

Излюбили тебя, измызгали…

И можно было подумать, что он смотрит на свою подругу, как на кошмар, который уже привычен, не пугает, но все-таки давит. Несколько раз он встряхнул головой, как лысый человек, когда кожу его черепа щекочет муха.

Потом Дункан, утомленная, припала на колени, глядя в лицо поэта с вялой, нетрезвой улыбкой. Есенин положил руку на плечо ей, но резко отвернулся. И снова мне думается: не в эту ли минуту вспыхнули в нем и жестоко, и жалостно отчаянные слова:

Что ты смотришь так синими брызгами?

Иль в морду хошь?

…Дорогая, я плачу,

Прости… прости…»

В самом деле, Есенин часто хандрит и пишет Мареингофу: «Во-первых, Боже мой, такая гадость однообразия, такая духовная нищета, что блевать хочется. Сердце бьется, бьется самой отчаяннейшей ненавистью, так и чешется, но, к горю моему, один такой ненавистный мне в этом случае, но прекрасный поэт Эрдман сказал, что почесать его нечем».

Париж Есенину поначалу понравился. Всеволод Рождественский передает его слова: «В Париже жизнь веселая, приветливая. Идешь по бульварам, а тебе все улыбаются, точно и впрямь ты им старый приятель», но все же и здесь есть что покритиковать: «Париж – город зеленый, только дерево у французов какое-то скучное. Уж и так и сяк за ним ухаживают, а оно стоит надув губы. Поля за городом прибранные, расчесанные – волосок к волоску. Фермы беленькие, что горничные в наколках. А между прочим, взял я как-то комок земли – и ничем не пахнет. Да и лошади все стриженые, гладкие. Нет того, чтобы хоть одна закурчавилась и репейник в хвосте принесла! Думаю, и репейника-то у них там нет».

В Париже Есенина и Айседору видел французский писатель бельгийского происхождения Франц Элленс, который знал русский язык и взялся перевести на французский есенинского «Пугачева» (впечатление Элленса – «великолепная поэма, одновременно резкая и нежная»). Будучи хорошим знакомым Айседоры, он не мог не посочувствовать ей. «Я думаю, что ни одна женщина на свете не понимала свою роль вдохновительницы более по-матерински, чем Айседора, – пишет Элленс. – Она увезла Есенина в Европу, она, дав ему возможность покинуть Россию, предложила ему жениться на ней. Это был поистине самоотверженный поступок, ибо он был чреват для нее жертвой и болью. У нее не было никаких иллюзий, она знала, что время тревожного счастья будет недолгим, что ей предстоит пережить драматические потрясения, что рано или поздно маленький дикарь, которого она хотела воспитать, снова станет самим собой и сбросит с себя, быть может, жестоко и грубо, тот род любовной опеки, которой ей так хотелось его окружить. Айседора страстно любила юношу-поэта, и я понял, что эта любовь с самого начала была отчаянием».

В Париже Есенин продолжает пьянствовать вместе со своими русскими приятелями, которых и здесь немало.

Позже они едут в Америку, и его поражает индустриальный пейзаж Нью-Йорка. Свои впечатления он позже изложит в статье «Железный Миргород»[65]: «Разве можно выразить эту железную и гранитную мощь словами?! Это поэма без слов. Рассказать ее будет ничтожно… Здания, заслонившие горизонт, почти упираются в небо. Над всем этим проходят громаднейшие железобетонные арки. Небо в свинце от дымящихся фабричных труб. Дым навевает что-то таинственное, кажется, что за этими зданиями происходит что-то такое великое и громадное, что дух захватывает… Ночью мы грустно ходили со спутником по палубе. Нью-Йорк в темноте еще величественнее. Копны и стога огней кружились над зданиями, громадины с суровой мощью вздрагивали в зеркале залива». Впрочем, он тут же вспоминает, и напоминает своим читателям, что эта индустриальная мощь куплена страданиями чернокожих рабов и «красного народа» – индейцев. И все же его восхищает ночное освещение Нью-Йорка, и он признается: «…если взглянуть на ту беспощадную мощь железобетона, на повисший между двумя городами Бруклинский мост, высота которого над землей равняется высоте 20-этажных домов, все же никому не будет жаль, что дикий Гайавата уже не охотится здесь за оленем. И не жаль, что рука строителей этой культуры была иногда жестокой».

Позже Маяковский напишет: «Потом Есенин уехал в Америку и еще куда-то и вернулся с ясной тягой к новому». В самом деле, кажется, что «последний поэт деревни» становится проповедником индустриализации, провозглашает: «С того дня я еще больше влюбился в коммунистическое строительство. Пусть я не близок коммунистам как романтик в моих поэмах, – я близок им умом и надеюсь, что буду, быть может, близок и в своем творчестве».

Им с Дункан удалось поездить по Америке, они побывали в Чикаго, Бостоне, Филадельфии, Индианаполисе, Луисвилле, Канзас-Сити, Детройте, Мемфисе, Балтиморе, Кливленде и других городах, увидели «маленькие селения негров», и, конечно, Есенин не мог не посвятить им несколько строк своего короткого очерка: «Черные люди занимаются земледелием и отхожим промыслом. Язык у них американский. Быт – под американцев. Выходцы из Африки, они сохранили в себе лишь некоторые инстинктивные выражения своего народа в песнях и танцах. В этом они оказали огромнейшее влияние на мюзик-холльный мир Америки. Американский фокстрот есть не что иное, как разжиженный национальный танец негров. В остальном же негры – народ довольно примитивный, с весьма необузданными нравами. Сами американцы – народ тоже весьма примитивный со стороны внутренней культуры.

Владычество доллара съело в них все стремления к каким-либо сложным вопросам. Американец всецело погружается в „Business“ и остального знать не желает. Искусство Америки на самой низшей ступени развития. Там до сих пор остается неразрешенным вопрос: нравственно или безнравственно поставить памятник Эдгару По. Все это свидетельствует о том, что американцы – народ весьма молодой и не вполне сложившийся… Сила железобетона, громада зданий стеснили мозг американца и сузили его зрение. Нравы американцев напоминают незабвенной гоголевской памяти нравы Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича».

Есенин признается друзьям, что поначалу боится один выходить из дома: «Выхожу на улицу. Темно, тесно, неба почти не видать. Народ спешит куда-то, и никому до тебя дела нет – даже обидно. Я дальше соседнего угла и не ходил. Думаю – заблудишься тут к дьяволу, и кто тебя потом найдет?» Но потом осмелел и начал пропадать в барах.

Всеволод Рождественский записал и такой рассказ Есенина: «Один раз вижу – на углу газетчик, и на каждой газете моя физиономия. У меня даже сердце екнуло. Вот это слава! Через океан дошло.

Купил я у него добрый десяток газет, мчусь домой, соображаю – надо тому, другому послать. И прошу кого-то перевести подпись под портретом. Мне и переводят:

„Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой…“ и т. д. и т. д.

Злость меня такая взяла, что я эту газету на мелкие клочки изодрал и долго потом успокоиться не мог. Вот тебе и слава! В тот вечер спустился я в ресторан и крепко, помнится, запил. Пью и плачу. Очень уж мне назад, домой, хочется».

Его здоровье расстроено. Он пишет: «К вечеру со мной повторился припадок. Сегодня лежу разбитый морально и физически. Целую ночь около меня дежурила сестра милосердия. Был врач и вспрыснул морфий». И добавляет, вероятно, не без кокетства: «Это у меня та самая болезнь, которая была у Эдгара По, у Мюссе».

Наконец он признается Айседоре: «Milaya Isadora, Ia ne mogu bolshe hochu domoi Sergei».

Долгий разрыв

В Москву они возвращались через Париж и Берлин, где Айседора пытается заработать еще немного денег для школы. Уже понятно, что тех триумфальных гастролей с русским мужем, о которых она мечтала, не получилось, но надо покрыть долги и привезти в Россию хоть что-то.

В Париже Есенин пытался повеситься на люстре в холле отеля. Через два дня после инцидента пьяный Есенин разгромил номер гостиницы, выбил стекла, разбил зеркала, разломал всю мебель. В Берлине, давая интервью русской журналистке, сказал: «Россия большая, в ней я всегда найду место, где эта жуткая женщина меня не достанет… Она никогда не желала признавать мою индивидуальность и всегда стремилась властвовать надо мною».

А вот выдержка из другого его интервью: «Я безумно люблю Изадору, но она так много пьет, что я не мог больше терпеть этого».

Но когда больная Айседора остается в Париже и отправляет Есенина в Берлин, к друзьям, то вскоре она получает телеграмму: «Isadora browning darling Sergei lubich moja darling scurry scurry». «Никто не понял бы эту телеграмму, текст которой приняли на берлинском почтамте, очевидно, за частный шифр, – писал Шнейдер. – Но Айседора быстро расшифровала одной ей понятный „код“: „Изадора! Браунинг убьет твоего дарлинг Сергея. Если любишь меня, моя дарлинг, приезжай скорей, скорей“. Заложив за 60 тысяч франков три принадлежащие ей картины Эжена Каррьера, ценность которых была во много раз выше, она выехала в Берлин».

Приходится снова везти Есенина в Париж. В какой-то момент она понимает, что так дальше продолжаться не может, и делает еще одну попытку спасти положение – устраивает Есенина в клинику. Оставаясь в Москве, Шнейдер в курсе всех дел Айседоры, он пишет Есенину: «Ты везде кричишь, что Изадора упекла тебя в сумасшедший дом. Я видел счет, который доказывает, что это был просто первоклассный санаторий, где ты был. Ты что же думаешь, в сумасшедшем доме тебе разрешили бы уходить в любое время, когда пожелаешь? Этот санаторий, который стоил Изадоре кучу денег, спас тебя от полиции и высылки».

Но едва выйдя из санатория, Есенин угодил в полицию за пьяную драку. Айсидоре приходится прервать гастроли, выплатив неустойку, и срочно возвращаться в Москву.

Шнейдер вспоминает, как встречал Есенина и Дункан в Москве: «Мы сразу увидели их. Есенин и Дункан, веселые, улыбающиеся, стояли в тамбуре вагона. Спустившись со ступенек на платформу, Айседора, мягко взяв Есенина за запястье, привлекла к себе и, наклонившись ко мне, серьезно сказала по-немецки: „Вот я привезла этого ребенка на его Родину, но у меня нет более ничего общего с ним…“ Но чувства оказались сильнее решений».

На Пречистенку они едут вместе, потом вместе навещают детей из школы Дункан, которые отдыхают за городом, и проводят несколько по-настоящему счастливых дней в заброшенном имении, превращенном в детскую летнюю дачу. Но здоровье Дункан подорвано постоянным нервным напряжением, которое все не отпускает ее. Айседора понимает, что идиллия может закончиться в любой момент, а Сергей Александрович готов сорваться. С наступлением холодов они возвращаются в Москву. Сергей Александрович уже «замыслил побег».

Он откровенничает с Повицким:

«– Завтра уезжаю отсюда.

– Куда уезжаешь? – не понял я.

– К себе на Богословский.

– А Дункан?

– Она мне больше не нужна. Теперь меня в Европе и Америке знают лучше, чем ее…»

Скоро Есенин снова ссорится с Айседорой и уходит в запой. Потом приходит с повинной головой и легко получает прощение. Но тут «в игру» вступает Ирма, которой надоела эта неопределенность, явно не идущая на пользу ее приемной матери. Она уговаривает Айседору уехать в Кисловодск – на курорт и одновременно на гастроли. Есенин и Шнейдер должны последовать за женщинами через несколько дней.

Шнейдер вспоминает: «В первый вечер Есенин в самом деле рано вернулся домой, рассказывал мне о непорядках в „Лавке писателей“, ругал своего издателя, прошелся с грустным лицом по комнате, где все напоминало об Айседоре, поговорил со мной и о деле, владевшем его мыслями: он считал крайне необходимым, чтобы поэты сами издавали собственный журнал.

На следующий день прибежал в возбужденном состоянии и объявил:

– Ехать не могу! Остаюсь в Москве! Такие большие дела! Меня вызвали в Кремль, дают деньги на издание журнала!

Он суматошно метался от ящиков стола к чемоданам:

– Такие большие дела! Изадоре я напишу. Объясню. А как только налажу все, приеду туда к вам!

Вечером он опять не пришел, а ночью вернулся с целой компанией, которая к утру исчезла вместе с Есениным, сильно облегчившим свои чемоданы: он щедро раздавал случайным спутникам все, что попадало под руку».

Ни в какой Кисловодск он, разумеется, так и не приехал.

Айседора танцует в Минеральных Водах, затем в Кисловодске, Пятигорске, в Баку, в Тифлисе, в Батуми, потом уезжает в Крым, где надеется встретиться с Есениным. Но в Ялте получает телеграмму: «Писем, телеграмм Есенину больше не шлите. Он со мной. К вам не вернется никогда. Галина Бениславская», потом еще одну – от Есенина: «Я люблю другую, женат и счастлив. Есенин».

Галя Бениславская – «девушка умная и глубокая»

Галина Артуровна Бениславская родилась 16 декабря 1897 года в Петербурге. Провела детство в латвийском городе Резекне (Режица), потом переехала в Петербург. В мае 1917 года вступила в партию РСДРП(б), уехала в Харьков, поступила в Университет на естественно-научный факультет. Когда Харьков заняли белые, Галина попыталась уйти из города, ее поймали и едва не расстреляли, но врачом в отряде оказался ее приемный отец – муж ее тети Артур Казимирович Бениславский. Он спас дочь и помог ей перебраться через линию фронта. В Москве она работала в Чрезвычайной комиссии, часто посещала литературные вечера, где познакомилась с Есениным. Позже она напишет: «С того дня у меня в „Стойле“ щеки всегда как маков цвет. Зима, люди мерзнут, а мне хоть веером обмахивайся… И с этого вечера началась сказка. Я жила этими встречами – от одной до другой. Стихи его захватили меня не меньше, чем он сам. Поэтому каждый вечер был двойной радостью: и стихи, и он».

Елизавета Стырская вспоминает: «Однажды во время чтения в дверь до отказа заполненного кафе въехал велосипед, на котором ехала девушка. Велосипед врезался в щель между каким-то столом, раздвинул чьи-то спины, на девушку со всех сторон зашикали. Сверкнув своими большими армянскими или еврейскими глазами, она, не обращая внимания на ворчание, прокладывала себе дорогу велосипедом, чтобы ближе подойти к сцене. А глаза у нее были замечательные! Большие, карие с золотыми искрами, широкие, почти сросшиеся, вычурно изогнутые брови над прямым, узким носом, придававшим ее узкому лицу особую значительность. Роскошные, загнутые наверх ресницы. Иронический рот и высокий лоб свидетельствовали об уме и силе воли. На ней была белая матроска со значком Ленина на воротнике, простая юбка и простые туфли. На голове – пестрая шапочка, оттеняющая ее явно восточную, обрамленную великолепными волосами голову. Окидывая презрительным взглядом пеструю, плотно сбитую толпу сомнительных зрителей, она твердо держала руль велосипеда и ждала. Когда Есенин кончил читать, она быстро увела его.

– Кто это?

– Галя Бениславская. Партийка. Для Сережи она много значит.

– Это хорошо! Она красивая и энергичная!»

Именно к Гале бросился Есенин, когда ушел от Айседоры. У нее жил некоторое время. Вместе они сочиняли телеграммы для Айседоры.

Галина Артуровна вспоминает: «Хохотали мы с Сергеем Александровичем над этой телеграммой целое утро. Еще бы, такой вызывающий тон не в моем духе, и если бы Дункан хоть немного знала меня, то, конечно, поняла бы, что это отпугивание, и только. Но, к счастью, она меня никогда не видела и ничего о моем существовании не знала. Поэтому телеграмма, по рассказам, вызвала целую бурю и уничтожающий ответ:

„Получила телеграмму, должно быть, твоей прислуги Бениславской. Пишет, чтобы писем и телеграмм на Богословский больше не посылать. Разве переменил адрес? Прошу объяснить телеграммой. Очень люблю. Изадора“.

Г.А. Бениславская

Сергей Александрович сначала смеялся и был очень доволен, что моя телеграмма произвела такой эффект и вывела окончательно из себя Дункан настолько, что она ругаться стала. Он верно рассчитал, что это последняя телеграмма от нее».

Периодически Есенин жил на квартире у Галины, она заботилась о его сестрах Кате и Шуре, хлопотала о его гонорарах. Выбивала у издателей деньги, которых всегда не хватало. К ней приходили ночевать приятели поэта, которым негде было остановиться в Москве. За эту самоотверженность она ожидает благодарности и ответной преданности. Совсем как Айседора, над которой она недавно смеялась вместе с Есениным. Нельзя сказать, что Есенин не имел понятия о благодарности, но нельзя также сказать, что преданность давалась ему легко.

«В своих отношениях с Есениным она претендовала не просто на роль друга, но на роль друга единственного. А для Есенина личная и творческая независимость была одной из высочайших ценностей, он ее всегда отстаивал, – пишет лучшая подруга Галины Яна Козловская. – Безусловная самоотверженность Г.А. Бениславской, ее безоглядная преданность и любовь к Есенину порой превращались в свою противоположность. И определенный интерес ее воспоминаний отчасти в том и состоит, что с их помощью лучше и полнее можно представить себе ту обстановку, в которой немалое время пришлось жить поэту, тот остракизм, которому были подвергнуты все его друзья и знакомые».

Потом начался роман Есенина с Августой Миклашевской, вернее – влюбленность Есенина в Августу, потому что она на его чувства не ответила.

«Тогда же начались самые тяжелые страдания Есенина. Его мучила тоска. Галя приходила в отчаяние от забот. Он мучил ее – ссоры… придирки. Это было самое плохое время есенинского пьянства – его выходки. Из милиции он попадал в больницу, из больницы – в милицию. В литературных кругах забили тревогу. Начали его опекать, но безрезультатно… Здоровье его было уже окончательно подорвано» – вспоминает Елизавета Стырская. Есенин попал в Шереметьевскую больницу. Там ему стало немного лучше. «Но любовь не приходила, – пишет Стырская. – Старая – оставила тоску, боль и обиду. А Галю он никогда не любил по-настоящему».

Илья Ильич Шнейдер вспоминает о Бениславской: «Эта девушка, умная и глубокая, любила Есенина преданно и беззаветно. Есенин отвечал большим дружеским чувством.

Есенин встретился с Бениславской еще до знакомства с Дункан, но никогда не говорил нам о ней. Она же молча пережила весь роман и брак с Дункан и отъезд за границу. Когда Дункан уехала на Кавказ, Есенин (он неверно мне сказал: „Перееду обратно в Богословский“) поселился в ее комнате в Брюсовском переулке и даже перевез туда своих сестер Катю и Шуру. В последние годы жизни Есенина Бениславская, работавшая до этого секретарем газеты „Беднота“, целиком посвятила себя издательским делам Есенина».

Непростая Августа Миклашевская

Когда Айседора Дункан возвращалась из Симферополя в Москву, так и не закончив гастролей, Шнейдер купил на одной из станций журнал «Красная нива», где оказались опубликованы стихи Есенина. Стихи о любви.

<…>

По-смешному я сердцем влип,

Я по-глупому мысли занял.

Твой иконный и строгий лик

По часовням висел в рязанях.

Я на эти иконы плевал,

Чтил я грубость и крик в повесе,

А теперь вдруг растут слова

Самых нежных и кротких песен.

Не хочу я лететь в зенит,

Слишком многое телу надо.

Что ж так имя твое звенит,

Словно августовская прохлада?

<…>

Потому и себя не сберег

Для тебя, для нее и для этой.

Невеселого счастья залог —

Сумасшедшее сердце поэта.

Потому и грущу, осев,

Словно в листья, в глаза косые…

Ты такая ж простая, как все,

Как сто тысяч других в России.

Шнейдер вспоминает: «Когда я перевел его Айседоре, она воскликнула: – Это он мне написал! – И сколько мы ее ни убеждали, что уже первые строки стихотворения:

Ты такая ж простая, как все,

Как сто тысяч других в России, —

ясно говорят, что оно не имеет никакого к ней отношения, она упрямо стояла на своем. Стихотворение это, как мы вскоре узнали, было посвящено артистке Камерного театра Миклашевской, очень красивой женщине, в которую, как говорили, Есенин влюбился».

Августе Леонидовне Миклашевской было 32 года. Она родилась в Ростове-на-Дону, «из дворян» (отец получил личное дворянство, мать потомственная дворянка). В семье родились двадцать детей, шестнадцать дожили до совершеннолетия. Августа окончила театральную школу при Ростовском драматическом театре, дебютировала в роли Софьи в «Горе от ума», потом вышла замуж за Ивана Сергеевича Миклашевского, но в тот же год, оставив мужа, уехала в Москву, где стала играть в «Камерном театре» Александра Яковлевича Таирова. Сыграла несколько ролей в кинематографе – в фильмах «Барышня-крестьянка» (1916 г.), «Плоды просвещения», «Украденная юность», «Психея», «Любовь монаха» (все – 1917 г.).

Августу и Есенина познакомили Анатолий Мариенгоф и его молодая жена. Августа вспоминает: «Это было в конце лета 1923 года, вскоре после его возвращения из поездки за границу с Дункан.

Целый месяц мы встречались ежедневно. Очень много бродили по Москве, ездили за город и там подолгу гуляли. Была ранняя золотая осень. Под ногами шуршали желтые листья…

– Я с вами, как гимназист… – тихо, с удивлением говорил мне Есенин и улыбался.

Часто встречались в кафе поэтов „Стойло Пегаса“ на Тверской, сидели вдвоем, тихо разговаривали. Есенин трезвый был очень застенчив. На людях он почти никогда не ел. Прятал руки, они казались ему некрасивыми.

Много говорилось о его грубости с женщинами. Но я ни разу не почувствовала и намека на грубость».

Возможно, от грубости Есенина Августу спасло то, что она умела «держать дистанцию» и не подпускала Есенина слишком близко к себе. Принимала его поклонение, как то и пристало актрисе, но сама выказывала к нему только дружеские чувства.

Впрочем, ей случалось видеть Есенина пьяным, случалось вместе с сестрой поэта Катей провожать его домой после скандала в ресторане.

«Я была очень расстроена. Да что там! Есенин спал, я сидела над ним и плакала. Мариенгоф „утешал“ меня:

А.Л. Миклашевская

– Эх вы, гимназистка!

Вообразили, что сможете его переделать! Это ему не нужно!

Я хорошо понимала, что переделывать его не нужно! Просто надо помочь ему быть самим собой. Я не могла этого сделать. Слишком много времени приходилось тратить, чтобы заработать на жизнь моего семейства».

Есенин был по-настоящему увлечен Августой. Вслед за первым стихотворением появились и другие – широко известные, являющиеся настоящими эталонами лирики Есенина: «Заметался пожар голубой…», «Ты такая ж простая, как все…», «Пускай ты выпита другим…», «Дорогая, сядем рядом…», «Мне грустно на тебя смотреть…», «Ты прохладой меня не мучай…», «Вечер черные брови насопил…». Все они составили цикл «Любовь хулигана» с общим посвящением «Августе Миклашевской».

Встречалась Августа и с Айседорой – та обратилась к ней как к своей преемнице. «Она смотрела на меня и говорила:

– Есенин в больнице, вы должны носить ему фрукты, цветы!..

После этого она стала проще, оживленнее. На нее нельзя было обижаться: так она была обаятельна».

Но Августа не собиралась становиться сиделкой у Есенина, близость с «поэтом и хулиганом» вовсе не нужна Августе, она влюбилась в балетмейстера Большого театра Льва Александровича Лащилина, ждала развода от мужа и воспитывала общего с Лащилиным сына Игоря.

Августу после встречи с Есениным ждала еще долгая и полная перемен жизнь. Как раз летом 1923 года она ушла из театра Таирова – труппа уезжала на гастроли по Европе, а Августе не хотелось оставлять надолго маленького сына, и она отказалась от поездки. Таиров не простил ей этого решения, создавшего ему неудобства во время гастролей.

Августа устроилась работать в кабаре «Нерыдай» и уехала с ним на гастроли по России (на этот раз взяв с собой сына). Потом сменила еще несколько театров в провинции и в Москве, пережила арест и расстрел отца, осела в Рязани, снова играла в классических пьесах, поставила совместно с другим режиссером в музыкальном театре оперы «Евгения Онегина», «Пиковую даму», «Травиату», «Кармен».

Позже переехала в Ижевск, после Великой Отечественной войны вернулась в Москву, и снова была зачислена в театр Таирова, где сыграла несколько ярких, запомнившихся ролей. В 1958 году, в возрасте шестидесяти семи лет ушла со сцены, получив персональную пенсию республиканского значения, еще несколько раз снялась в кино, написала воспоминания о встречах с Есениным. Скончалась Августа 30 июня 1977 года в возрасте 86 лет.

«По ту сторону стекла»

Как ни странно, но проект издательства оказался не совсем выдумкой, и не просто предлогом, чтобы покинуть Айседору. Есенин действительно встречался с Троцким, тот предложил ему организовать такое издательство, обещал выделить значительную сумму, но под личную ответственность Есенина «политическую и финансовую». Есенин благоразумно отказался. «Он же, Есенин, не так силен в финансовых вопросах. А зарабатывать себе на спину бубнового туза не собирается», – так передает слова Сергея Александровича другой поэт, побывавший вместе с Есениным у Троцкого – Матвей Давидович Ройзман.

Расставание с Айседорой и «эксцессы», сопровождавшие его, не прошли для Есенина даром. Близкие люди начинают замечать перемены, которые их тревожат.

Вскоре – в начале апреля 1924 года – Бениславская пишет Есенину: «Сергей Александрович, милый, хороший, родной. Прочтите все это внимательно и вдумчиво, постарайтесь, чтобы все, что я пишу; не осталось для Вас словами, фразами, а дошло до Вас по-настоящему. Вы ведь теперь глухим стали, никого по-настоящему не видите, не чувствуете. Не доходит до Вас. Поэтому говорить с Вами очень трудно (говорить, а не разговаривать). Вы все слушаете неслышащими ушами; слушаете, а я вижу, чувствую, что Вам хочется скорее кончить разговор. Знаете, похоже, что Вы отделены от мира стеклом. Вы за стеклом. Поэтому Вам кажется, что Вы все видите, во всем разбираетесь, а на самом деле Вы не с нами. Вы совершенно один, сам с собою, по ту сторону стекла. Ведь мало видеть, надо как-то воспринимать организмом мир, а у Вас на самом деле невидящие глаза. Вы по-настоящему не ориентируетесь ни среди людей, ни в событиях. Для Вас ничего не существует, кроме Вашего самосознания, Вашего мироощущения. Вы до жуткого одиноки, несмотря даже на то, что Вы говорите: „Да, Галя друг“, „Да, такой-то изумительно ко мне относится“. Ведь этого мало, чтобы мы чувствовали Вас, надо, чтобы Вы нас почувствовали как-то, хоть немного, но почувствовали. Вы сейчас какой-то „не настоящий“. Вы все время отсутствуете. И не думайте, что это так должно быть. Вы весь ушли в себя, все время переворачиваете свою душу, свои переживания, ощущения. Других людей Вы видите постольку, поскольку находите в них отзвук вот этому копанию в себе. Посмотрите, каким Вы стали нетерпимым ко всему несовпадающему с Вашими взглядами, понятиями. У Вас это не простая раздражительность, это именно нетерпимость. Вы разучились вникать в мысли, Вашим мыслям несозвучные. Поэтому Вы каждого непонимающего или несогласного с Вами считаете глупым. Ведь раньше Вы тоже не раз спорили, и очень горячо, но умели стать на точку зрения противника, понять, почему другой человек думает так, а не по-Вашему. У Вас это болезненное, – это, безусловно, связано с Вашим общим состоянием. Что-то сейчас в Вас атрофировалось, и Вы оторвались от живого мира. Для Вас он существует, как улицы, по которым Вам надо идти, есть грязные, есть чистые, красивые, но это все так, по дороге, а не само по себе. Вы машинально проходите, разозлитесь, если попадете в грязь, а если нет – то даже не заметите, как шли. Вы по жизни идете рассеянно, никого и ничего не видя. С этим Вы не выберетесь из того состояния, в котором Вы сейчас. И если хотите выбраться, поработайте немного над собой, не говорите: „Это не мое дело!“ Это Ваше, потому что за Вас этого никто не может сделать, именно не может. У Вас всякое ощущение людей притупилось, сосредоточьтесь на этом. Выгоните из себя этого беса. А Вы можете это. Ведь заметили же Вы, что Дуров не кормил одного тюленя, дошло. А людей не хотите видеть. Пример – я сама. Вы ко мне хорошо относитесь, мне верите. Но хоть одним глазом Вы попробовали взглянуть на меня? А я сейчас на краю. Еще немного, и я не выдержу этой борьбы с Вами и за Вас… Вы сами знаете, что Вам нельзя. Я это знаю не меньше Вас. Я на стену лезу, чтобы помочь Вам выбраться, а Вы? Захотелось пойти, встряхнуться, ну и наплевать на все, на всех. „Мне этого хочется…“ (это не в упрек, просто я хочу, чтобы Вы поняли положение). А о том, что Вы в один день разрушаете добытое борьбой, что от этого руки опускаются, что этим Вы заставляете опять сначала делать, обо всем этом Вы ни на минуту не задумываетесь. Я совершенно прямо говорю, что такую преданность, как во мне, именно бескорыстную преданность, Вы навряд ли найдете. Зачем же Вы швыряетесь этим? Зачем не хотите сохранить меня? Я оказалась очень крепкой, на моем месте Катя и Рита[66]давно свалились бы. Но все же я держусь 7 месяцев, продержусь еще 1–2 месяца, а дальше просто „сдохну“. А я еще могла бы пригодиться Вам, именно как друг. Катя, она за Вас может горло перерезать Вашему врагу, и все же я Вам, быть может, нужнее, чем даже она. Она себя ради Вас может забыть на минуту, а я о себе думаю, лишь чтобы не свалиться, чтобы не дойти до „точки“. А сейчас я уже почти дошла. Хожу через силу. Не плюйте же в колодезь, еще пригодится. Покуда Вы не будете разрушать то, что с таким трудом удается налаживать, я выдержу. Я нарочно это пишу и пишу, отбрасывая всякую скромность, о своем отношении к Вам. Поймите, постарайтесь понять и помогите мне, а не толкайте меня на худшее. Только это вовсе не значит просто уйти от меня, от этого мне лучше не будет, только хуже. Это значит, что Вы должны попробовать считаться с нами, и не только формально („это неудобно“), а по-настоящему, т. е. считаться не с правилами приличия, вежливости, а с душой других людей, тех, кем Вы, по крайней мере, дорожите. Вы вовсе не такой слабый, каким Вы себя делаете. Не прячьтесь за безнадежность положения. Это ерунда! Не ленитесь и поработайте немного над собой; иначе потом это будет труднее… Используйте же то, что есть у Вас, а не губите. Вот эти дни я летала то к врачам, то к „Птице“, сегодня к Мише ходила, поэтому не успела к Вам зайти, а Вы в это время ушли. Что же мне делать – ведь одновременно быть там и тут я не могу».

Он отвечает: «Галя, милая! Я очень люблю Вас и очень дорожу Вами. Дорожу Вами очень, поэтому не поймите отъезд мой как что-нибудь направленное в сторону друзей от безразличия. Галя, милая! Повторяю Вам, что Вы очень и очень мне дороги. Да и сами Вы знаете, что без Вашего участия в моей судьбе было бы очень много плачевного. Сейчас я решил остаться жить в Питере.

Никакой Крым и знать не желаю.

Дорогая, уговорите Вардина и Берзину так, чтоб они не думали, что я отнесся к их вниманию по-растоплюевски.

Н.Д. Вольпин

А.С. Есенин-Вольпин

Все мне было очень и очень приятно в их заботах обо мне, но я совершенно не нуждаюсь ни в каком лечении.

Если у Вас будет время, то приезжайте и привезите мне большой чемодан или пошлите с ним Приблудного или Риту.

Привет Вам и любовь моя!

Правда, это гораздо лучше и больше, чем чувствую к женщинам. Вы мне в жизни без этого настолько близки, что и выразить нельзя.

Жду от Вас письма, приезда и всего прочего.

Деньги из Госиздата спрячьте под спуд.

Любящий Вас Сергей Есенин».

И ниже, приписка: «Вечер прошел изумительно. Меня чуть не разорвали».

В Петрограде Есенин пишет «Поэму о 26». Выступает на нескольких поэтических вечерах и возвращается в Москву. А между тем в бывшей столице 12 мая 1924 года родился младший сын Есенина, Александр. Его мать – поэтесса и переводчица Надежда Вольпин. Они знакомы с 1919 года, но вместе оставались совсем недолго, к моменту рождения сына уже расстались. Соседи Вольпиных по квартире позже рассказывали уже взрослому, Александру Сергеевичу, что поэт однажды приходил посмотреть на годовалого сына, когда Надежды Давыдовны не было дома.

Надежда вышла замуж за химика Михаила Волькенштейна. Надежде Давыдовне и Александру Есенину-Вольпину суждена будет долгая жизнь. Она переводила Овидия и европейских классиков, напечатала мемуары «Свидание с друзьями». И однажды призналась: «Я любила Сергея больше света, больше весны, больше жизни, любила и злого, и доброго, нежного и жестокого – каким он был или хотел быть…».

Она уйдет из жизни в 1998 году в возрасте 98 лет. Сын станет известным математиком и диссидентом, получит срок и будет сослан в Караганду, позже участвовал в знаменитой демонстрации в защиту Синявского и Даниэля, работает вместе с академиком Сахаровым, в 1972 году уедет в США, будет читать курсы логики и философии в университетах. В одном из интервью, данном в 2005 году, он сказал: «Времени у меня достаточно. Если мама прожила почти сто лет, то я собираюсь сто пятьдесят, а уж сто, сто десять – это наверняка! Собираюсь, но сколько проживу – не знаю». Александр Сергеевич Есенин-Вольпин умер в США в 2016 года в возрасте 91 года.

Батуми. Шаганэ

В начале сентября 1924 года Сергей Есенин уезжает на Кавказ, в Тбилиси, потом в Батуми и в Баку. Он хочет попасть в Тегеран, увидеть волшебную Персию, но эта поездка срывается: из-за политической обстановки в Тегеране. Сергей Миронович Киров, возглавлявший тогда ЦК Азербайджана, боится отпустить туда Есенина и устраивает ему «маленькую Персию» – поэта поселили на одной из бывших ханских дач, где есть роскошный сад с фонтаном в восточном вкусе.

Видимо, атмосфера подействовала – появляются персидские стихи, а точнее поэтический цикл «Персидские мотивы». И одно из этих стихотворений, возможно, самое известное и легко запоминающееся, благодаря необычной, средневековой форме – рондо и рефрену, посвящено девушке с красивым и экзотично звучащим для русского уха именем Шаганэ:

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Потому, что я с севера, что ли,

Я готов рассказать тебе поле,

Про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Имя Шаганэ упоминается и в других стихотворениях этого цикла. Кем же она была?

С молодой армянкой Шаганэ Нарсессовной Тальян Есенин познакомился в Батуми. Дочь священника и школьной учительницы, девушка преподавала в младших классах, хорошо говорила по-русски. Она вспоминает: «Как-то в декабре 1924 года я вышла из школы и направилась домой. На углу я заметила молодого человека выше среднего роста, стройного, русоволосого, в мягкой шляпе и в заграничном макинтоше поверх серого костюма. Бросилась в глаза его необычная внешность, и я подумала, что он приезжий из столицы. В тот же день вечером Иоффе ворвалась к нам в комнату со словами: „Катра, Катра, известный русский поэт хочет познакомиться с нашей Шаганэ“. Есенин с Повицким были в это время у нее. Мы пошли. После того как мы познакомились, я предложила всем идти гулять в парк».

Вскоре – всего через три дня, Есенин уже подарил девушке стихи, посвященные ей. «Было пасмурно, на море начинался шторм. Мы поздоровались, и Есенин предложил пройтись по бульвару, заявив, что не любит такой погоды и лучше почитает мне стихи. Он прочитал „Шаганэ ты моя, Шаганэ…“ и тут же подарил мне два листка клетчатой тетрадочной бумаги, на которых стихотворение было записано».

Илья Шнейдер рассказывает: «В середине января в Батуми выпал глубокий снег, которого там не видели уже в течение десятков лет. Саней в Батуме нет. Извозчикам же на колесах ездить было невозможно. Однако к дому, где жила Шаганэ, вдруг подъехала пролетка. Извозчик вошел в дом и сообщил, что ее ждут в доме у друга Есенина, Повицкого, на Вознесенской улице, дом 9 {ныне дом № 11. – Е. П.}, куда ему приказано срочно доставить Шаганэ! Она поехала и застала там Есенина, возбужденного и радовавшегося выпавшему снегу.

Ш. Тальян

Оказалось, что один из друзей, принимавших Есенина в Ахалшени, устроил ему сюрприз: когда выпал снег, он решил прокатить Есенина в субтропическом Батуми на… тройке; лошадей сколько угодно, но саней и в глаза не видывали… С помощью знающих людей-консультантов столяры и плотники в Ахалшени срочно сколотили по заказу подобие саней, и тройка подкатила к дому Повицкого… Есенин и Шаганэ прокатились на тройке до Зеленого мыса (9 километров) и обратно».

По словам Шаганэ, отношение к ней Есенина было безупречно-джентльменским. «Всегда приходил с цветами, иногда с розами, но чаще с фиалками. 4 января он принес книжку своих стихов „Москва кабацкая“, с автографом, написанным карандашом: “Дорогая моя Шаганэ, Вы приятны и милы мне. С. Есенин. 4.1.25 г., Батум». Когда Шаганэ заболела, он каждый день навещал ее, готовил для нее чай и читал стихи. Шаганэ запомнилось, как он разговаривал с нищими на улице, давал им деньги, покупал булку и колбасу для бродячих собак. И никогда не приглашал девушку в свою компанию, потому что едва ли ей там понравилось бы. Во хмелю сам Есенин мог поставить девушку в неудобное положение. Правда, это уже не безудержные скандалы, как с Айседорой, а вот такие, к примеру, почти невинные шалости, о которых рассказывает один из батумских спутников Есенина Лев Повицкий: «Приморский бульвар. Солнечно, тепло, хотя декабрь на дворе. Бульвар полон гуляющих. Появляется Есенин. Он навеселе. Прищуренно оглядывает публику и замечает двух молодых женщин, сидящих на скамейке. Он направляется к ним, по пути останавливает мальчика – чистильщика сапог, дает ему монету и берет у него сапожный ящик со всеми его атрибутами. С ящиком на плечах он останавливается перед дамами на скамейке, затем опускается на одно колено:

– Разрешите мне, сударыни, почистить вам туфли!

Женщины, зная, что перед ними Есенин, смущены и отказываются. Есенин настаивает. Собираются любопытные, знакомые пытаются увести его от скамейки, но безуспешно. Он обязательно хочет почистить туфли этим прекрасным дамам. Я был в это время на другом конце бульвара. Мне сообщили о случившемся. Я подошел и увидел его стоящим на коленях. Толпа любопытных росла. Я понял, что обычной просьбой, мягким словом тут ничего не сделаешь. Нужны крайние средства.

Нарочито громко я обратился к Есенину:

– Сергей Александрович, последний футуристик не позволит себе того, что вы сейчас делаете!

Он молча встал, снял с себя ящик и, не глядя на меня, направился к выходу с бульвара.

Два дня он со мной не разговаривал. Когда мы помирились, он сокрушенно, с глубоким укором сказал:

– Как ты мог меня так оскорбить!»

В общем, ничего страшного тогда не произошло, но едва ли внимание, которое Есенин своим поведением привлек, девушкам было приятно.

Шаганэ вспоминает: «Незадолго до отъезда он все чаще и чаще предавался кутежам и стал бывать у нас реже. Вечером, накануне отъезда, Сергей Александрович пришел к нам и объявил, что уезжает. Он сказал, что никогда меня не забудет, нежно простился со мною, но не пожелал, чтобы я и сестра его провожали. Писем от него я также не получала. С.А. Есенин есть и до конца дней будет светлым воспоминанием моей жизни».

<…>

Я сегодня пью в последний раз

Ароматы, что хмельны, как брага.

И твой голос, дорогая Шага,

В этот трудный расставанья час

Слушаю в последний раз.

Но тебя я разве позабуду?

И в моей скитальческой судьбе

Близкому и дальнему мне люду

Буду говорить я о тебе —

И тебя навеки не забуду.

Я твоих несчастий не боюсь,

Но на всякий случай твой угрюмый

Оставляю песенку про Русь:

Запевая, обо мне подумай,

И тебе я в песне отзовусь…

Баку. Леля Селиванова

Еще одна мимолетная встреча, оставившая только светлые воспоминания, ожидала Есенина в Баку. В феврале 1925 года он случайно познакомился с девочкой-подростком Лелей Селивановой. Много лет спустя, дочь Лели, теперь ужа Елены Степановны Хмельницкой, ставшей литературным редактором местной газеты, рассказывала Илье Шнейдеру: «Зимой 1925 года в Баку выдался редкий для города холодный день. На рассвете даже выпал невиданный в Баку снег. Дворник дома, расположенного около рынка, выйдя ранним утром подмести тротуар и мостовую, заметил на безлюдном еще рынке хорошо одетого человека, который, по-видимому, собирался не то присесть, не то прикорнуть на одном из пустовавших рыночных прилавков…

Подойдя к этому человеку в сопровождении двух веселых щенят, дворник предложил ему зайти обогреться к нему в дом, где жена его напоит незнакомца горячим чаем. Тот сразу согласился, стал играть с щенятами, а потом, засунув их в свои карманы, пошел к указанной дворником двери, но, перепутав, толкнул другую дверь, за которой увидал совсем молоденькую красивую девушку с большими черными глазами. Рядом с ней стояла женщина. Обе они сразу узнали в вошедшем Есенина, так как старшая из них была вхожа в редакцию „Бакинского рабочего“, где как-то состоялась встреча с Сергеем Есениным и куда она привела с собой эту черноглазую Лелю Селиванову.

Хотя женщины были невероятно поражены неожиданным появлением в их доме Есенина, они не растерялись, предложили ему садиться и выпить чаю. Есенин, присев к столу и смущенно улыбаясь, объяснил, что он был у кого-то, где не остался ночевать, потом, также смущаясь, вытащил из карманов щенят, дал полюбоваться кутятами и, засунув их обратно в карманы, стал пить чай. Продолжая улыбаться, он все время старался заглянуть в глаза Леле. Она смущенно каждый раз отворачивалась.

Есенин пробыл у них недолго, каких-нибудь 15–20 минут. Уходя, он опять пытался заглянуть в глаза девушки, все так же избегавшей его взгляда. Тогда он взял клочок бумаги и написал на нем:

Весенней девочке Леле

Еще девочка ты, дочь степей,

Незнакомая с жизненным ядом,

Потому-то и хочется мне

Твоего недозрелого взгляда.

Ты не смотришь, не нравлюсь, ну что ж…

Я отцветший, я ворон осенний,

Но тому, в ком ты вызовешь дрожь,

Позавидую в позднем волненьи.

С. Есенин».

Шнейдер продолжает: «Когда Оля {дочь Е. Селивановой. – Е. П.} принесла мне в гостиницу „Ангара“ эти строки, переписанные ее детским почерком на листке из школьной тетради, все мои сомненья отпали. Это были есенинские строки, посвященные Е.С. Хмельницкой, когда она еще была Лелей Селивановой. Пожелаем ей здоровья и поблагодарим за то, что она почти полвека сохраняла и сберегла драгоценный есенинский экспромт».

Внучка Толстого по имени Софья

Наконец Есенин возвращается в Москву и 18 сентября 1925 года женится на Софе Андреевне Толстой.

Сергей Александрович и Софья Андреевна познакомились в марте того же 1925 года на ее дне рождения, когда ей исполнилось двадцать пять лет. Они обвенчались осенью, после того как вместе ездили на Кавказ. Им предстоит прожить вместе чуть больше трех месяцев. Позже, на суде по дележу наследства, этот брак признают незаконным, так как Есенин не удосужился оформить развод с Айседорой Дункан.

Говоря о последней жене Есенина, никто не может отделаться от воспоминаний о ее знаменитом дедушке и не менее знаменитой бабушке, чье имя она носит. Как будто на самом деле Есенин женился на этих двоих, или был усыновлен ими, а Софья являлась лишь «передаточным звеном».

«В облике этой девушки, в округлости ее лица и проницательно-умном взгляде небольших, очень толстовских глаз, в медлительных манерах сказывалась кровь Льва Николаевича. В ее немногословных речах чувствовался ум, образованность, а когда она взглядывала на Сергея, нежная забота светилась в ее серых глазах. Она, видно, чувствовала себя внучкой Софьи Андреевны Толстой. Нетрудно догадаться, что в ее столь явной любви к Сергею присутствовало благородное намерение стать помощницей, другом и опорой писателя», – занимается «физиономистикой» Юрий Либединский, автор мемуаров «Мои встречи с Есениным».

Ему вторит еще один хороший знакомый Есенина, писатель Николай Николаевич Никитин: «С.А. Толстая была истинная внучка своего деда. Даже обликом своим поразительно напоминала Льва Николаевича. Она была человеком широким, вдумчивым, серьезным, иногда противоречивым, умела пошутить, всегда с толстовской меткостью и остротой разбиралась в людях. Я понимаю, что привлекло Есенина, уже уставшего от своей мятежной и бесшабашной жизни, к Софье Андреевне».

А Галина Бениславская записывает в дневнике: «Погнался за именем Толстой – все его жалеют и презирают: не любит, а женился… даже она сама говорит, что, будь она не Толстая, ее никто не заметил бы… Сергей говорит, что он жалеет ее. Но почему жалеет? Только из-за фамилии. Не пожалел же он меня. Не пожалел Вольпин, Риту и других, о которых я не знаю… Спать с женщиной, противной ему физически, из-за фамилии и квартиры – это не фунт изюму. Я на это никогда не смогла бы пойти…».

Кажется, и сам Есенин думал о своей жене, прежде всего, как о внучке Льва Толстого. Шнейдер передает такой разговор, состоявшийся между ним и Сергеем Александровичем в октябре 1925 года: «Вдруг он сказал:

– А вы знаете? Я женился!

– Знаю.

– Правда, хорошо? Сергей Есенин женат на внучке Льва Толстого!

– Очень хорошо… – ответил я, с печалью глядя на его болезненное лицо».

Софья Андреевна дочь девятого сына Толстого, Андрея Львовича, одного из самых «неудачных» детей в семье – чиновник особых поручений при тульском губернаторе, прославился в основном своими пьянками и дебошами. Тем не менее отец признавался в своей особой любви к Андрею и кажется сделал его прототипом беспутного, но доброго Феди Протасова, одного из героев пьесы «Живой труп».

Мать Софьи – Ольга Константиновна Дитерихс, дочь генерала, познакомилась с Андреем Львовичем через одного из самых верных учеников Льва Николаевича – Владимира Григорьевича Черткова, с которым состояла в дальнем родстве. Софья – старший ребенок в семье, через три года после нее родился сын Илья, а вскоре после этого родители расстались. Андрей Львович влюбился в жену своего начальника, и в 1907 году они поженились, а Ольга Константиновна с двумя детьми уехала в Англию.

С.А. Толстая

Вернувшись в Россию, Софья Андреевна окончила литературное отделение Государственного института живого слова[67]. Успела побывать замужем за Сергеем Михайловичем Сухотиным, дальним родственником Толстых и участником убийства Распутина, но брак оказался неудачным. Сергей Михайлович был старше Софьи Андреевны на тринадцать лет, вскоре после свадьбы он тяжело заболел и уехал за границу. Софья Андреевна развелась с ним заочно и вышла замуж за Есенина.

Как они оказались вместе?

Софья Андреевна весной 1925 года переживала тяжелый роман с писателем Борисом Пильняком, хорошим знакомым Есенина. Он только что развелся с женой, но не спешил делать предложение Софье. В апреле она писала подруге: «Но все-таки ежедневно и по нескольку раз звонил телефон и происходил такой разговор: С.: – „Поедем туда… поедем сюда… Приезжай ко мне, у меня собираются… Я приеду к тебе“. Я: – „Занята. Устала. Не буду дома. Не могу, не могу…“

Скажите, что у меня характер!

Наконец последний вечер. Завтра он уезжает в Персию. Моя дорогая, ведь я же нормальная женщина – не могу же я не проститься с человеком, который уезжает в Персию?»

Разумеется, проводы Есенина быстро превратились в гулянку. Софья Андреевна продолжает: «Дорогая, представьте себе такую картину. Вы помните ту белую длинную комнату, яркий электрический свет, на столе груды хлеба с колбасой, водка, вино. На диване в ряд, с серьезными лицами – три гармониста – играют все – много, громко и прекрасно. Людей немного. Все пьяно. Стены качаются, что-то стучит в голове. За столом в профиль ко мне – Б. {Борис Пильняк. – Е. П.}: лицо – темно-серое, тяжелое. Рядом какая-то женщина. И он то держит ее руки, то за плечи, то в глаза смотрит. А меня как будто нет на этом свете. А я… Сижу на диване, и на коленях у меня пьяная, золотая, милая голова. Руки целует и такие слова – нежные и трогательные. А потом вскочит и начинает плясать. Вы знаете – когда он становился и вскидывал голову – можете ли Вы себе представить, что Сергей был почти прекрасен…».

Из гостей Софья с Сергеем Александровичем уезжают вместе. «Не забуду, как мы с лестницы сходили – под руку, молча, во мраке, как с похорон. Что впереди? Знаю, что что-то страшное. А сзади, сейчас, вот за этой захлопнутой дверью, оборвалась очень коротенькая, но очень дорогая страничка».

Софье кажется, что влюбленность Есенина придает новый смысл ее жизни. Она пишет: «Сказал, что уезжает. Должен наедине решить – может ли он мне быть мужем или любовником или просто другом будет… как я пережила эти 5 дней – не знаю. Ходила как перед постригом. А вернулся – сказал, что не уйдет. Опять я на жизнь глаза открыла… Совсем ничего не знаю. Знаю, что С. люблю ужасно, нежность заливающая, но любовь эта совсем, совсем другая. Скучаю без него очень; не жду, но грустно, что писем нет». Вероятно, что-то подобное чувствовал и Есенин.

Летом 1925 года он посвятил Софье Андреевне такие строки:

<…>

Милая, мне скоро стукнет тридцать,

И земля милей мне с каждым днем.

Оттого и сердцу стало сниться,

Что горю я розовым огнем.

Коль гореть, так уж гореть сгорая,

И недаром в липовую цветь

Вынул я кольцо у попугая —

Знак того, что вместе нам сгореть.

Александра, сестра Есенина, вспоминает: «Кольцо, о котором говорится в этом стихотворении, действительно Сергею на счастье вынул попугай незадолго до его женитьбы на Софье Андреевне. Шутя, Сергей подарил это кольцо ей. Это было простое, медное кольцо очень большого размера».

Но иллюзия была короткой. Есенин уже хронически болен, ему часто приходится ложиться в больницу. Мать Софьи Андреевны позже писала подруге 11 января 1926 года: «Сейчас мне одна знакомая рассказала, что Соню обвиняют, что она не создала ему „уюта“, а другие говорят, что она его выгнала. Да какой же можно было создать уют, когда он почти все время был пьян, день превращал в ночь и наоборот, постоянно у нас жили и гостили какие-то невозможные типы, временами просто хулиганы, пьяные, грязные. Наша Марфа с ног сбивалась, кормя и поя эту компанию. Все это спало на наших кроватях и тахте, ело, пило и пользовалось деньгами Есенина, который на них ничего не жалел. Зато у Сони нет ни башмаков, ни ботков, ничего нового, все старое, прежнее, совсем сносившееся. Он все хотел заказать обручальные кольца и подарить ей часы, да так и не собрался. Ежемесячно получая более 1000 рублей, он все тратил на гульбу и остался всем должен: за квартиру 3 мес., мне (еще с лета) около 500 руб. и т. д. Ну, да его, конечно, винить нельзя, просто больной человек. Но жалко Соню. Она была так всецело предана ему и так любила его как мужа и поэта, что большей преданности нельзя найти. Просто идолопоклонство у нее было к нему, к его призванию…».

Наконец, выйдя из психиатрической лечебницы П.Б. Ганнушкина, где Есенин провел месяц, он заходит в квартиру Толстых на Остоженке лишь затем, чтобы забрать вещи, и уезжает в Ленинград. Снимает номер в гостинице «Англетер». Той ночью он напишет последние стихи и покончит с собой.

После Есенина

Смерть Есенина наделала много шума. Появились версии о том, что это не самоубийство, а заказное убийство, и так далее. К счастью, рассмотрение этих версий не входит в задачи данной книги. Так что мне остается только рассказать, как сложилась судьба героев этой главы после смерти Есенина.

Об Айседоре вам уже известно. Получив известие о гибели Есенина, она опубликовала некролог в нескольких газетах. Там были такие слова: «У него была молодость, красота, гений. Неудовлетворенный всеми этими дарами, его дерзкий дух стремился к недостижимому, и он желал, чтобы филистимляне пали пред ним ниц. Он уничтожил свое юное и прекрасное тело, но дух его вечно будет жить в душе русского народа и в душе всех, кто любит поэтов». Деньги, полученные за публикации переводов стихов Есенина она переслала в Константиново, его семье, хотя сама в этот момент испытывала сложности с деньгами.

Галина Бениславская покончила с собой на могиле Есенина через год после его смерти. Илья Шнейдер, как и многие, был потрясен самоубийством Галины, он пишет: «Галина Бениславская почти через год после смерти поэта – 3 декабря 1926 года – покончила жизнь самоубийством на могиле Есенина и завещала похоронить ее рядом с ним». Шнейдер вспоминает: «Она оставила на могиле Есенина две записки. Одна – простая открытка: „3 декабря 1926 года. Самоубилась здесь, хотя и знаю, что после этого еще больше собак будут вешать на Есенина… Но и ему, и мне это все равно. В этой могиле для меня все самое дорогое…“ По-видимому, Галина пришла на могилу еще днем. У нее были револьвер, финка и коробка папирос „Мозаика“. Она выкурила всю коробку и, когда стемнело, отломила крышку коробки и написала на ней: „Если финка после выстрела будет воткнута в могилу, значит, даже тогда я не жалела. Если жаль – заброшу ее далеко“. В темноте она дописала еще одну маленькую кривую строчку: „1 осечка“. Было еще несколько осечек, и лишь в шестой раз – прозвучал выстрел. Пуля попала в сердце».

Ее похоронили за могилой Сергея Есенина. Легенда гласит, что долгое время на могиле было написано просто «Верная Галя», и только позже ее заменила плита, на которой вывели «Бениславская Галина Артуровна. 1897–1926».

Трагически оборвались также жизни Зинаиды Райх и Всеволода Мейерхольда, но эти смерти никак не связаны с Есениным. В 1939 году Мейерхольда арестовали, после избиений он подписал признательные показания и был осужден по статье 58 Уголовного кодекса РСФСР, меньше чем через месяц в московский квартире убили Зинаиду Райх. В феврале 1940 года Всеволода Эмильевича расстреляли. Страна и эпоха становились все более и более опасными для жизни.

Пожалуй, наиболее благополучной оказалась судьба Софьи Толстой. Она стала хранительницей Музея Есенина при Всероссийском Союзе писателей. Музей закрыли – не прошло и двух лет с его открытия – под эгидой борьбы с «есенинщиной». С 1928 года Софья Андреевна работала в Государственном музее Л.Н. Толстого в Москве. С 1941 года она – директор объединенных толстовских музеев, позже директор Государственного музея Толстого в Москве. Она еще раз вышла замуж за литературоведа Александра Дмитриевича Тимрота и прожила в браке с ним семь лет. Скончалась Софья Андреевна в 1957 году.

И после смерти Есенин продолжал влиять на жизни многих современников, даже не связанных с ним узами родства иди дружбой.

Глава 4

«Рвусь к тебе, любящий кисю щенок»

«Нет, Есенин, это не насмешка»

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей, —

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

Последнее стихотворение Есенина – восемь строк, написанные кровью на изнаночной стороне разорванной пачки папирос – производило сильнейшее и очень тяжелое впечатление. И не только на близких, друзей, и знакомых, но и просто на людей, знавших и любивших его стихи и, может быть, мечтавших познакомиться когда-нибудь с поэтом.

Стихи написаны утром 27 декабря 1925 года в номере гостиницы «Англетер». Есенин передал их В.И. Эрлиху, но тот прочел их, только когда получил известие о самоубийстве поэта. Стихотворение опубликовано 29 декабря 1925 года в вечернем выпуске «Красной газеты» и перепечатано «Вечерней Москвой» 30 декабря в статье Георгия Устинова «Сергей Есенин и его смерть».

Разумеется, смерть Есенина вызвала много откликов, в том числе и поэтических. Самый известный из них, безусловно – стихотворение «Сергею Есенину», которое «по горячим следам» написал Владимир Маяковский. По собственному признанию, поэт работал над стихотворением около трех месяцев и сдал рукопись в издательство «Заккнига» 25 марта 1926 года. Его опубликовали в газете «Заря Востока» 16 апреля, потом одновременно перепечатали в «Ленинградской правде» и в «Смене» – 23 мая; а также в майском номере журнала «Новый мир».

В то же время Маяковский публикует в «Ленинградской правде» очерк «О работе поэта. Отрывок книги „Как делать стихи?“», в котором подробно рассказывает, почему и как было написано это стихотворение. Летом другие отрывки очерка опубликованы в газете «Заря Востока» под заголовком «Как приходит социальный заказ» и в журнале «Красная новь» под названием «Как делать стихи». В августе – сентябре в журнале «Новый мир» вышло окончание статьи под названием «В мастерской стиха». Отдельное, полное издание статьи вышло в августе 1927 года в акционерном издательском обществе «Огонек».

В статье Владимир Владимирович пишет о своих стихах на смерть Есенина: «Для него не пришлось искать ни журнала, ни издателя, – его переписывали до печати, его тайком вытащили из набора и напечатали в провинциальной газете, чтения его требует сама аудитория, во время чтения слышны летающие мухи, после чтения жмут лапы, в кулуарах бесятся и восхваляют, в день выхода появилась рецензия, состоящая одновременно из ругани и комплиментов».

Вероятно, Маяковский с самого начала рассматривал стихотворение и статью о поэтическом мастерстве как своеобразную дилогию, главной, стержневой идеей которой было – поэт не принадлежит себе, он принадлежит среде, а, вернее, классу, породившему его, или тому классу, которому он сознательно присягнул на верность. Поэт является выразителем позиции, отношения, чаяний этого класса. И именно это дает ему право на творчество и на жизнь. И это прекрасно.

А точнее: «С моей точки зрения, лучшим поэтическим произведением будет то, которое написано по социальному заказу Коминтерна, имеющее целевую установку на победу пролетариата, переданное новыми словами, выразительными и понятными всем, сработанное на столе, оборудованном по НОТу, и доставленное в редакцию на аэроплане. Я настаиваю – на аэроплане, так как поэтический быт – это тоже один из важнейших факторов нашего производства».

Именно в том, что Есенин не мог искренне и полностью посвятить свое творчество «социальному заказу, и заключалась его трагедия. Именно это и привело его к печальному итогу. «Была одна новая черта у самовлюбленнейшего Есенина: он с некоторой завистью относился ко всем поэтам, которые органически спаялись с революцией, с классом и видели перед собой большой и оптимистический путь. В этом, по-моему, корень поэтической нервозности Есенина и его недовольства собой, распираемого вином и черствыми и неумелыми отношениями окружающих».

Стихи Есенину Маяковский рассматривает именно как социальный заказ и гордится тем, что смог качественно и в срок его выполнить. «Конец Есенина огорчил, огорчил обыкновенно, по-человечески. Но сразу этот конец показался совершенно естественным и логичным. Я узнал об этом ночью, огорчение, должно быть, так бы и осталось огорчением, должно быть, и подрассеялось бы к утру, но утром газеты принесли предсмертные строки:

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

После этих строк смерть Есенина стала литературным фактом.

Сразу стало ясно, сколько колеблющихся этот сильный стих, именно – стих, подведет под петлю и револьвер.

И никакими, никакими газетными анализами и статьями этот стих не аннулируешь.

С этим стихом можно и надо бороться стихом, и только стихом.

Так поэтам СССР был дан социальный заказ написать стихи об Есенине. Заказ исключительный, важный и срочный, так как есенинские строки начали действовать быстро и без промаха. Заказ приняли многие. Но что написать? Как написать?»

Не «выплеснуть» свои чувства на бумагу (впрочем, Маяковский не был близким другом Есенина, конечно, такая ранняя и жестокая смерть поэта его опечалила, но едва ли глубоко потрясла), а откорректировать чувства других: «Осматривая со всех сторон эту смерть и перетряхивая чужой материал, я сформулировал и поставил себе задачу.

Целевая установка: обдуманно парализовать действие последних есенинских стихов, сделать есенинский конец неинтересным, выставить вместо легкой красивости смерти другую красоту, так как все силы нужны рабочему человечеству для начатой революции, и оно, несмотря на тяжесть пути, на тяжелые контрасты нэпа, требует, чтобы мы славили радость жизни, веселье труднейшего марша в коммунизм».

Далее Маяковский подробно рассказывает, как он выбирал слова, выверял каждую фразу, начиная с обращения: «Мелкие стихи есенинских друзей. Их вы всегда отличите по обращению к Есенину, они называют его по-семейному – „Сережа“… „Сережа“ как литературный факт – не существует. Есть поэт – Сергей Есенин. О таком просим и говорить. Введение семейственного слова „Сережа“ сразу разрывает социальный заказ и метод оформления. Большую, тяжелую тему слово „Сережа“ сводит до уровня эпиграммы или мадригала. И никакие слезы поэтических родственников не помогут. Поэтически эти стихи не могут впечатлять. Эти стихи вызывают смех и раздражение…

…Начинаю подбирать слова.

Вы ушли, Сережа, в мир иной…

Вы ушли бесповоротно в мир иной.

Вы ушли, Есенин, в мир иной.

Какая из этих строчек лучше?

Все дрянь! Почему?

Первая строка фальшива из-за слова „Сережа“. Я никогда так амикошонски не обращался к Есенину, и это слово недопустимо и сейчас, так как оно поведет за собой массу других фальшивых, несвойственных мне и нашим отношениям словечек: „ты“, „милый“, „брат“ и т. д.

Вторая строка плоха потому, что слово „бесповоротно“ в ней необязательно, случайно, вставлено только для размера: оно не только не помогает, ничего не объясняет, оно просто мешает. Действительно, что это за «бесповоротно»? Разве кто-нибудь умирал поворотно? Разве есть смерть со срочным возвратом?

Третья строка не годится своей полной серьезностью (целевая установка постепенно вбивает в голову, что это недостаток всех трех строк). Почему эта серьезность недопустима? Потому, что она дает повод приписать мне веру в существование загробной жизни в евангельских тонах, чего у меня нет – это раз, а во-вторых, эта серьезность делает стих просто погребальным, а не тенденциозным – затемняет целевую установку. Поэтому я ввожу слова „как говорится“.

„Вы ушли, как говорится, в мир иной“. Строка сделана – „как говорится“, не будучи прямой насмешкой, тонко снижает патетику стиха и одновременно устраняет всяческие подозрения по поводу веры автора во все загробные ахинеи. Строка сделана и сразу становится основной, определяющей все четверостишие, – его нужно сделать двойственным, не приплясывать по поводу горя, а с другой стороны, не распускать слезоточивой нуди. Надо сразу четверостишие перервать пополам: две торжественные строки, две разговорные, бытовые, контрастом оттеняющие друг друга».

И вплоть до ударного финала:

«Для веселия

планета наша

мало оборудована.

Надо

вырвать

у грядущих дней.

В этой жизни

помереть

не трудно.

Сделать жизнь

значительно трудней».

Казалось бы, все логично и доказано: стихи – политическая акция (ну ладно, «акт социальной коммуникации», говоря более современно и наукообразно). Они должны быть сделаны, и если автор делает их хорошо, он ощущает верность своей позиции и свою нужность, у него нет решительно никаких причин для уныния.

Ту же мысль поддерживал соратник и единомышленник В.В. Маяковского А.Е. Крученых[68] в брошюре «Гибель Есенина. Как Есенин пришел к самоубийству». Он пишет: «Есенин все-таки чувствовал, что не такие слова сейчас нужны, что в новой России, в Руси Советской, поэт не может быть таким, каким он был в дореволюционные времена, и воспевать райские двери да «радуницы божьи». Есенин пытается писать на революционные темы. Но не приходится скрывать того, что у Есенина всегда выходило – чем революционнее, тем слабее. Стихи, например, о Ленине, прямо вызывают недоуменье: полно, Есенин ли это? И вся революция не впору Есенину, не по нем».

И предостерегает: «Есенин умер. Ему помочь уже нельзя. Но мало ли среди молодых поэтов – похожих на Есенина? Пять-шесть имен сразу приходят на ум. Литературным организациям и всем, кому есть дело до литературы, следовало бы подумать о них, об этих молодых, способных, но уже полуотравленных ядом богемы и „есенизма“ поэтах. Следовало бы помочь им уйти из богемы в организованное советское писательство, от «небесной тоски» к более простой и нужной работе».

Но вот парадокс, который очевиден. Маяковский, так блистательно доказывавший, что поэт не должен кончать жизнь самоубийством, особенно если является знаковой фигурой в литературе, совсем скоро 14 апреля 1930 года выстрелит себе в сердце.

Разговор с Пушкиным

Стихи Маяковского очень часто превращались в монолог, послание, обращенное к кому-то – к конкретному человеку: к другу, к любимой, к социальной группе, к классу, ко всему человечеству, к Солнцу, к «товарищам потомкам». И еще чаще этот монолог подразумевал приглашение к диалогу. Даже от мертвого уже Есенина Маяковский словно ждет ответа:

– Прекратите!

Бросьте!

Вы в своем уме ли?

Дать,

чтоб щеки

заливал

смертельный мел?!

Вы ж

такое

загибать умели,

что другой

на свете

не умел.

Почему?

Зачем?

В 1924 году по случаю 125-летнего юбилея Маяковский решил обратиться к Пушкину. Конечно, следовало ожидать, что стихотворение под названием «Юбилейное», написанное Маяковским, ничем не будет напоминать официальные речи «по случаю» или традиционные застольные тосты в честь юбиляра. Конечно, на этот раз Маяковский поставил перед собой задачу поговорить с Пушкиным как с живым человеком, сделать его живым для своих читателей, которые все еще пытались, следуя заветам юного Маяковского и его друзей-футуристов: «Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности»[69]. Теперь он хочет показать, что Пушкин – не икона и не памятник самому себе, с ним можно говорить по душам, более того, с ним можно работать бок о бок:

Были б живы —

стали бы

по Лефу соредактор.

Я бы

и агитки

вам доверить мог.

Раз бы показал:

– вот так-то мол,

и так-то…

Вы б смогли —

у вас

хороший слог.

И между разговором о современной ему поэзии, между шутками о поэзии XIX века (но вполне корректными и дружескими) внезапно прорывается:

Нами

лирика

в штыки

неоднократно атакована,

ищем речи

точной

и нагой.

Но поэзия —

пресволочнейшая штуковина:

существует —

и ни в зуб ногой.

Что значит слово «поэзия» в этой строке? Ведь поэзии-стихотворчеству вовсе не противопоказана «рифма точная и нагая» – Маяковский это знал, неоднократно заявлял в печати и публично, собственно, призывал разрушить старые каноны для того, чтобы освободить от пут истинную поэзию. Но здесь «поэзия» – это не просто стихи, а «лирика» (не эпос и не драма), стихи «о чувствах», прежде всего, о любви, сама стихия любви, пронзающая мироздание. Маяковский чувствовал это не хуже символистов, и шутливо признавал свое бессилие перед этой стихией:

Говорят —

я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н!

Entre nous…

чтоб цензор не нацыкал.

Передам вам —

говорят —

видали

даже

двух

влюбленных членов ВЦИКа.

Через год, как нам известно, он будет говорить с Есениным и, возможно, тоже «проговорится» и скажет о том, что не относится к «социальному заказу», о том, что беспокоит именно его:

Критики бормочут:

– Этому вина

то…

да се…

а главное,

что смычки мало,

в результате

много пива и вина —

Дескать,

заменить бы вам

богему

классом,

класс влиял на вас,

и было б не до драк.

Ну, а класс-то

жажду

заливает квасом?

Класс – он тоже

выпить не дурак.

Дескать,

к вам приставить бы

кого из напостов —

стали б

содержанием

премного одаренней:

Вы бы

в день

писали

строк по сто,

утомительно

и длинно,

как Доронин.

А по-моему,

осуществись

такая бредь,

на себя бы

раньше наложили руки.

Лучше уж

от водки умереть,

чем от скуки!

В том-то и проблема, что работа на «социальный заказ» предполагает некоторую регулярность, а поэзия – это, прежде всего, эмоции, и революционная поэзия тем более. А эмоции непредсказуемы и прихотливы.

К этой теме он будет постоянно возвращаться в «Разговоре с фининспектором о поэзии», написанном в 1926 году:

Класс

гласит

из слова из нашего,

а мы,

пролетарии,

двигатели пера.

Машину

души

с годами изнашиваешь.

Говорят:

– в архив,

исписался, пора!

– Все меньше любится,

все меньше дерзается,

и лоб мой

время

с разбега крушит.

Приходит

страшнейшая из амортизаций —

амортизация

сердца и души.

И когда

это солнце

разжиревшим боровом

взойдет

над грядущим

без нищих и калек, —

я уже сгнию,

умерший под забором,

рядом

с десятком

моих коллег.

Подведите

мой

посмертный баланс!

Я утверждаю

и – знаю – не налгу:

на фоне

сегодняшних

дельцов и пролаз

я буду

– один! —

в непролазном долгу.

Долг наш —

реветь

медногорлой сиреной

в тумане мещанья,

у бурь в кипеньи.

Поэт

всегда

должник вселенной,

платящий

на горе

проценты

и пени.

Но финал «Юбилейного» – безоблачно радостный и жизнеутверждающий, как финал 9-й симфонии Бетховена:

Мне бы

памятник при жизни

полагается по чину.

Заложил бы

динамиту

– ну-ка,

дрызнь!

Ненавижу

всяческую мертвечину!

Обожаю

всяческую жизнь!

Рыжая Лиля

Любить жизнь для Маяковского означало – любить Лилю Брик. Многим современникам эта рыжеволосая женщина запомнилась как само воплощение жизни, солнце, способное осветить даже голодные и тревожные революционные годы. Все, кто знакомился с ней, в первую очередь обращали внимание на ее волосы, чтобы удостовериться, достаточно ли они рыжие.

Маленького Васю Катаняна[70], будущего биографа Лили, цвет ее волос поразил: «Мне… понравилась эта невысокая женщина, веселая и ласковая ко мне. Смутно помню, что меня поразили ее волосы необыкновенного цвета, которого я никогда не видел… Волосы Лили… даже, как мне казалось, светились золотом. По дороге домой я спросил, что это такое. „Она рыжая, и это необычный цвет, встречается редко. И сама она редкая, необычная“, – добавила мама. В этом я убедился, общаясь в ней в течение полувека».

А вот что запомнилось Лидии Гинзбург: «Шкловский назначил мне деловое свидание у Бриков. Он опоздал, и меня принимала Лиля Юрьевна. Одета она была по-домашнему просто, в сером свитере. По-видимому, мыла голову, и знаменитые волосы были распущены. Они действительно рыжие, но не очень, – и вообще на рыжую она не похожа. Тон очень приятный (не волос, а ее собственный тон).

Когда мы вышли, В. Б. спросил:

– Как вам понравилась Лиля Брик?

– Очень.

– Вы ее раньше не знали?

– Я знала ее только в качестве литературной единицы, не в качестве житейской.

– Правда, не женщина, а сплошная цитата?»

В стихах Маяковский часто разговаривал с ней. Но еще чаще это были просто обращения – просьба, мольба, молитва без надежды на ответ.

Дым табачный воздух выел.

Комната —

глава в крученыховском аде.

Вспомни —

за этим окном

впервые

руки твои, исступленный, гладил.

Сегодня сидишь вот,

сердце в железе.

День еще —

выгонишь,

может быть, изругав.

В мутной передней долго не влезет

сломанная дрожью рука в рукав.

Выбегу,

тело в улицу брошу я.

Дикий,

обезумлюсь,

отчаяньем иссечась.

Не надо этого,

дорогая,

хорошая,

дай простимся сейчас.

Все равно

любовь моя —

тяжкая гиря ведь —

висит на тебе,

куда ни бежала б.

Дай в последнем крике выреветь

горечь обиженных жалоб.

Если быка трудом уморят —

он уйдет,

разляжется в холодных водах.

Кроме любви твоей,

мне

нету моря,

а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.

Захочет покоя уставший слон —

царственный ляжет в опожаренном песке.

Кроме любви твоей,

мне

нету солнца,

а я и не знаю, где ты и с кем.

Если б так поэта измучила,

он

любимую на деньги б и славу выменял,

а мне

ни один не радостен звон,

кроме звона твоего любимого имени.

И в пролет не брошусь,

и не выпью яда,

и курок не смогу над виском нажать.

Надо мною,

кроме твоего взгляда,

не властно лезвие ни одного ножа.

Завтра забудешь,

что тебя короновал,

что душу цветущую любовью выжег,

и суетных дней взметенный карнавал

растреплет страницы моих книжек…

Слов моих сухие листья ли

заставят остановиться,

жадно дыша?

Дай хоть

последней нежностью выстелить

твой уходящий шаг.

Эти стихи написаны в 1916 году. К ним относится забавный комментарий Катаняна: «Однажды, в первые дни их знакомства, в комнате, наполненной людьми, они сели на подоконник, и штора скрыла их от присутствующих, он – такой загорелый и красивый – гладил ее ноги и просил о свидании, которое и состоялось на следующий день у него в гостинице „Пале-Рояль“. Когда же он прочел ей „Лиличке, вместо письма“, там было:

Вспомни,

за этим окном впервые ноги твои исступленно гладил.

ЛЮ {Лиля (Лили) Юрьевна. – Е. П.} заметила, что „ноги“ – это было в быту, а тут поэзия, что нельзя же подавать себя, как есть в действительности. Словом, ей не нравится. „Он и сам это ощущал, – говорила она, – поскольку был очень целомудрен в проявлении своих чувств“, – и тогда появилось:

Вспомни – за этим окном впервые руки твои исступленно гладил».

Далее Катанян замечает: «Вся его любовная лирика пронизана мучительным горем ухода любимой женщины. Для него это было невыносимо… Но Лиля тогда вовсе не „уходила“ от него, не бросала. Она скорее была непостоянна, своенравна и действительно могла уйти в любой момент, ускользнув, мерцая, как драгоценность. Отсюда во многом и трагизм его стихов».

Порой Маяковский проклинает свою любовь, и Лилю вместе с нею:

В грубом убийстве не пачкала рук ты.

Ты

уронила только:

«В мягкой постели

он,

фрукты,

вино на ладони ночного столика».

<…>

Теперь —

клянусь моей языческой силою! —

дайте

любую

красивую,

юную, —

души не растрачу,

изнасилую

и в сердце насмешку плюну ей!

Око за око!

Но в другие минуты буквально не мог представить себе жизни без Лили и в самом деле становился «не мужчина, а облако в штанах». В 1918 году он едет по делам из Москвы в Петербург и всю дорогу пишет страстное письмо Лиле, о том, как любит ее и тоскует. Цитировать его просто страшно, такими чувствами не принято делиться ни с кем, кроме любимой (да и любимый человек не всегда удостаивается такой искренности). И все же рискну привести только одну запись, чтобы вы поняли масштаб и накал этого чувства:

«8 ч. 10 м. Доброе утро, детик любимый.

10 ч. 45 м. Люблю Лику в международном вагоне.

1 ч. Люблю Кисю в обществе комиссара.

Люблю Кисю в 3 ч. 45 минут.

8 ч. Еду к тебе. Рад ужасно. Детка.

10 ч. Скоро Кися.

7 ч. 35 м. Кисик.

9 ч. 35 м. Поезд подходит к Кисе или, как говорит спутник, к Москве».

Кстати, название главы взято именно из этого трехдневного письма-монолога. Оно может показаться неестественным, сюсюкающим, почти неприличным, особенно если знать, кто его автор. Тот же человек, который писал:

Любить —

это с простынь,

бессонницей рваных,

срываться,

ревнуя к Копернику,

его,

а не мужа Марьи Иванны,

считая

своим

соперником.

Нам

любовь

не рай да кущи,

нам

любовь

гудит про то,

что опять

в работу пущен

сердца

выстывший мотор.

Так кто же Маяковский, «агитатор, горлан и главарь» или Щеник, который любит свою Кису? Разумеется, он был и тем, и другим. В обоих своих ипостасях – предельно искренним. А кем была женщина, во имя которой совершалось это превращение?

Таких женщин называют роковыми. Подобных героинь можно встретить в произведениях Достоевского или Ибсена. Эти истинные дочери Лиллит появляются ниоткуда и уходят в никуда, оставляя за собой шлейф разбитых надежд, поломанные характеры и судьбы. А как в реальной жизни? Откуда берутся такие женщины? Что делает их непредсказуемыми, неотразимыми и опасными?

Ее история

Лиля (Лили – таково было ее официальное имя) родилась 30 октября 1891 года в семье присяжного поверенного Урия Кагана, как многие «русские евреи», ее отец в какой-то момент карьеры «руссифицировал» свое имя и стал называться Юрием Александровичем. Однако перемена имени не разрешила всех трудностей. «Папа из-за своего еврейства ходил в помощниках 25 лет и в окружном суде за него выступали его помощники, давно уже присяжные поверенные», – вспоминает Лиля.

Действительно, московский генерал-губернатор, брат Александра III и дядя Николая II, великий князь Сергей Александрович не скрывал своей юдофобии, и все евреи жили в Москве «на птичьих правах». В 1891 году, при вступлении Сергея Александровича в должность, из Москвы выселили около 20 000 евреев, многие из которых прожили там по 30–40 лет. В дальнейшем облавы проводились регулярно. После убийства Сергея Александровича террористами в 1905 году отношение к евреям в Москве, разумеется, лучше не стало.

Тем не менее Юрий Александрович стал достаточно успешным адвокатом, служил юрисконсультом австрийского посольства, оказывал юридические услуги и помогал в организации гастролей австрийским артистам и антрепренерам. Много времени он уделял также защите прав московских евреев.

Мать Лили и ее младшей сестры Эльзы (род. в 1896 г.) рижанка Елена Юльевна Берман. Она училась в Московской консерватории, однако, не закончив ее, вышла замуж. Дома она много музицировала и писала романсы на собственные стихи, и на стихи поэтов Серебряного века.

Девочки получали классическое женское образование XIX века, которому очень трудно было найти применение в жизни: французский и немецкий языки, музыка. Потом в женской гимназии Лиля показала способности к математике, поступила на математический факультет Высших женских курсов, хотя едва ли ей пришлось бы искать работу счетовода или бухгалтера. Она училась также в Московском архитектурном институте, где изучала живопись и ваяние, позже продолжила свою учебу в Мюнхене, но ее родители вовсе не мечтали о том, что дочь станет новой Мари Анн Колло. Если бы девочки, как их мать, удачно вышли замуж и жили в стабильном обществе, то считались бы весьма образованными молодыми особами. Но для работы ради денег, ради того, чтобы содержать семью, такое образование едва ли годилось.

Лиля рано осознала, что она – бунтарка. «Нас заставляли закладывать косы вокруг головы, косы у меня были тяжелые, и каждый день голова болела, – пишет она в мемуарах. – В это утро я уговорила девочек прийти с распущенными волосами, и в таком виде мы вышли в залу на молитву. Это было ребяческое начало, после которого революция вошла в сознание».

Гимназистки решили организовать нелегальный кружок для изучения политэкономии. Руководителем выбрали Осю Брик – старшего брата одной из учениц, недавно исключенного из гимназии за революционную пропаганду. «Все наши девочки были влюблены в него и на партах перочинным ножиком вырезали „Ос“», – вспоминает Лиля.

Девочке 13 лет, в России начинаются повсеместные волнения, которые позже выльются в Революцию 1905 года. «Москву объявили на военном положении. По вечерам занавешивали окна одеялом, мама и папа раскладывали пасьянс. Каждый шорох казался подозрительным… Ждали еврейского погрома, и две ночи мы провели в гостинице. Я плакала и возмущалась, пытаясь объяснить, что нас потому и бьют, что мы не защищаемся, но меня не слушали».

Потом угроза отступила, и молодость вступила в свои права. Осип звонит Лиле по телефону, приглашает ее гулять, спрашивает: «А не кажется вам, Лиля, что между нами что-то большее, чем дружба?» Лиле очень нравится, как это звучит. Но через несколько дней Осип идет на попятный: он много думал и понял, что недостаточно любит Лилю.

Зимой 1905/06 года Лиля с подругами отправляется на бал в Охотничий клуб. Лиля пользуется большим успехом, у нее нет отбоя от кавалеров. Приходит Осип с сестрой и приглашает Лилю на танец. Та отказывается, говорит, что устала и тут же уходит танцевать с другим. Потом они снова встречаются, уже как друзья, и постепенно Лиля понимает, что Осип занимает в ее жизни все большее место. «Я хотела быть с ним ежеминутно, у него не оставалось времени даже на товарищей. Я делала все то, что 17-летнему мальчику должно было казаться пошлым и сентиментальным. Когда Ося садился на окно, я немедленно оказывалась в кресле у его ног, на диване я садилась рядом и брала его руку. Он вскакивал, шагал по комнате и только один раз за все время, за полгода, должно быть, Ося поцеловал меня как-то смешно, в шею, шиворот-навыворот».

Л.Ю. Каган

Но потом Осип снова начинает избегать Лилю, а она чувствует, что все сильнее любит его. Они танцуют этот странный танец еще семь лет. Наконец, в декабре 1911 года Осип пишет родителям, находившимся в то время за границей: «Я стал женихом. Моя невеста, как вы уже догадываетесь, Лиля Каган. Я ее люблю безумно; всегда любил. А она меня любит так, как, кажется, еще никогда ни одна женщина на свете не любила. Вы не можете себе вообразить, дорогие папа и мама, в каком удивительном счастливом состоянии я сейчас нахожусь. Умоляю вас только, отнеситесь к этому чувству так, как я об этом мечтаю. Я знаю, вы меня любите и желаете мне самого великого счастья. Так знайте – это счастье для меня наступило».

Родители пришли в ужас. Лиля так описала их реакцию: «В ответ получились два панических письма, одно – более сдержанное, от отца, в котором он писал, чтобы Ося не торопился совершать такой серьезный шаг, так как он думает, что Осе нужен тихий, семейный уют, а Лиля натура артистическая. И второе, совершенно отчаянное письмо от матери. Ося очень дружил с ней, и ей поэтому была известна вся моя биография. Купила я их тем, что просила свадебный подарок в виде брильянтового колье заменить роялем „Стенвей“. Из этого они вывели заключение, что я бескорыстна и культурна». Осип пишет второе письмо: «…Тебе, мамуся, прекрасно известно, что у нас с Лилей всегда было сильное влечение друг к другу, которое шло все „crescendo“ в продолжение всего нашего шестилетнего знакомства. Тебе, кроме того, также известно, что два года тому назад я сделал предложение Лиле, которое не было принято, так как Лиля прекрасно поняла, что с моей стороны чувство было недостаточно серьезно. Теперь все разрешилось как нельзя лучше, я полюбил Лилю вполне серьезно и глубоко, уже не как мальчишка, а как взрослый человек, и сделал ей предложение в здравом уме и твердой памяти. О взаимной нашей любви говорить не приходится; это настолько ясно, что никаких сомнений быть не может. А не правда ли, это самое главное? Но если мы даже отвлечемся от этого и взглянем на наш брак с чисто внешней стороны, то и тут ничего более чудесного и подходящего и придумать нельзя. Лиля, моя невеста, молода, красива, образованна, из хорошей семьи, еврейка, меня страшно любит – чего же еще? Ее прошлое? Но что было в прошлом – детские увлечения, игра пылкого темперамента. Но у какой современной барышни этого не было? Лиля – самая замечательная девушка, которую я когда-либо встречал, и это говорю не только я, но все, кто ее знают. Не говоря уже о внешней красоте и интересности, такого богатства души, глубины и силы чувства я не видывал ни у кого».

О.М. Брик

В конце концов родители понимают, что им остается только смириться с выбором сына.

Лиля теперь тоже уверена, что их брак назначен на небесах. Она рассказывала младшему Владимиру Катаняну: «Мы с Осей много философствовали и окончательно поверили, что созданы друг для друга, когда разговорились о сверхъестественном. Мы оба много думали на эту тему, и я пришла к выводам, о которых рассказала Осе. Выслушав меня, он в совершенном волнении подошел к письменному столу, вынул из ящика исписанную тетрадь и стал читать вслух почти слово в слово то, что я ему только что рассказала. Наши мысли поразительно совпали».

26 марта 1912 года Лиля Каган и Осип Брик отпраздновали свадьбу по иудейскому канону, правда, не в Синагоге, а дома и по сокращенному обряду – на этом настояли жених и невеста.

Его история

Жизнь Маяковского до встречи с Лилей гораздо более пестрая и разнообразная. И гораздо менее счастливая.

Владимир Владимирович родился в Грузии 7 июля 1893 года, на два года позже Лили, в селе Багдади Кутаисской губернии. Мы уже знаем, что он рано потерял отца – тот был лесничим, много раз рисковал жизнью, совершая обходы по ночам в горах, а умер из-за нелепой случайности и отсутствия антисептиков.

Мать поэта, Александра Алексеевна, дочь офицера. Старшая сестра Маяковского Людмила вспоминает о ней: «Мама худая, хрупкая, болезненная. С хрупкой комплекцией матери так странно не вяжется огромная воля и выдержка… Своим характером и внутренним тактом мама нейтрализовала вспыльчивость, горячность отца, его смены настроений и тем создавала самые благоприятные условия для общей семейной жизни и для воспитания детей. За всю жизнь мы, дети, ни разу не слыхали не только ругани, но даже резкого, повышенного тона».

В.К. Маяковский и А.А. Маяковская

А Евгений Евтушенко, знавший Александру Алексеевну уже в конце ее жизни, посвятит ей такие строки:

В мягком стареньком кресле сидит она,

ласково глядя

на гостей молодых,

на веселье, на споры и пыл.

Угощает вареньем:

«Айвовое…

Из Багдади…

Обязательно кушайте…

Он его очень любил».

Для нее он всегда был худым и простуженным,

до варенья охотником и пастилы —

словом, просто Володей,

которому нужно

дать поесть,

чай согреть

и постель постелить.

А вот какой запомнила ее Вероника Полонская: «Я увидела маленькую старушку в черном шарфике на голове, и было как-то странно видеть их рядом – такою маленькой она казалась рядом со своим громадным сыном. Глаза – выражение глаз – у нее было очень похожее на Владимира Владимировича. Тот же проницательный, молодой взгляд».

Матери было суждено пережить Владимира Владимировича более чем на 20 лет.

До Володи в семье родились две девочки – Людмила (1884) и Ольга (1890).

Людмила вспоминает: «Условия жизни в Багдадах были трудные. В доме приходилось вести большое хозяйство, женщину-работницу трудно было найти, на Кавказе невозможно, а потому всю домашнюю работу приходилось делать маме. У нас почти не было нянь, не говоря о боннах и гувернантках. С утра и до вечера мы жили в трудовой, полной забот обстановке».

Но отец и мать живо интересовались культурной жизнью столиц, выписывали много книг и журналов на самые разные темы, и эти книги и журналы оказывали большое влияние на детей. Позже люди, знавшие эту семью, писали о необыкновенно дружных, искренних отношениях между матерью и детьми, между сестрами и братом, писали о том, что «это была монолитная, действительно крепко спаянная семья».

Маяковский рассказывает о своих первых впечатлениях в автобиографии: «Первый дом, воспоминаемый отчетливо. Два этажа. Верхний – наш. Нижний – винный заводик. Раз в году – арбы винограда. Давили. Я ел. Они пили. Все это территория стариннейшей грузинской крепости под Багдадами. Крепость очетыреугольнивается крепостным валом. В углах валов – накаты для пушек. В валах бойницы. За валами рвы. За рвами леса и шакалы. Над лесами горы. Подрос. Бегал на самую высокую. Снижаются горы к северу. На севере разрыв. Мечталось – это Россия. Тянуло туда невероятнейше». (В автобиографии эта запись озаглавлена «Корни романтизма».)

Семья Маяковского. Слева направо: сидят О.В., В.В., А.А.; стоят Л.В. и В.К. Маяковские. Кутаиси. 1905 г.

Первое воспоминание о самом себе у Маяковского, как и у многих детей, связано с конфузом. Отец выписывал журнал «Родина», мальчик знал, что к журналу должно быть еще и юмористическое приложение и очень ждал его. «„Родина“ пришла. Раскрываю и сразу (картинка) ору: „Как смешно! Дядя с тетей целуются“. Смеялись. Позднее, когда пришло приложение и надо было действительно смеяться, выяснилось – раньше смеялись только надо мной».

Научившись читать (учительницами были мать и сестры), Володя начал целыми днями пропадать в саду с книгой и стаей «друзей-собак», которые, как пишет Людмила «любовно охраняли его». Первая книга Клавдии Лукашевич «Птичница Агафья» – несколько слащавая повесть про крестьянку Агафью, которая всю свою жизнь прослужила птичницей, потратила все свои сбережения на то, чтобы обогреть и прокормить цыплят холодной зимой, безжалостно изгнана неблагодарными хозяевами. И только одна из куриц – Чернушка – ее пожалела! Но конец истории был счастливым: у новой нерадивой птичницы погибло много птицы, и благоразумные хозяева позволили старой Агафье вернуться к работе. Счастью Агафьи не было предела: «– Господи! Услышал Ты мою грешную молитву… Сударь мой, Семен Петрович, спасибо тебе на добром слове. Я ведь душевно птицу-то жалею… Что и говорить, всю жизнь около нее… Вот мне радость какая! Теперь и умру спокойно… – старуха плакала, радовалась, суетилась, разговаривала. Достала она свой заветный узелок и пошла вслед за Семеном Петровичем, пошла опять в свою каморку, чтобы среди милых сердцу, среди любимого дела дожить свой век». Не удивительно, что этот слезливый холуйский восторг был неприятен мальчику, привыкшему к вольной жизни.

«Если б мне в то время попалось несколько таких книг – бросил бы читать совсем, – пишет Маяковский. – К счастью, вторая – „Дон-Кихот“. Вот это книга! Сделал деревянный меч и латы, разил окружающее». Вряд ли мальчик так вдохновился бы двухтомным изданием романа Сервантеса, полным философских рассуждений рыцаря и иронии понятной только взрослым. Но, к счастью, в XIX веке в России вышло не менее семидесяти переделок и пересказов для детей, превращавших сатиру в приключенческий роман. Любовь к «Дон-Кихоту» Маяковский сохранил на всю жизнь, а вот «Гамлет» оставил его равнодушным.

«А по вечерам, наоборот, он лежал на спине и рассматривал звездное небо, изучая созвездия по карте, которая прилагалась, кажется, к журналу „Вокруг света“», – вспоминала Людмила.

Семилетнего мальчика отец стал брать на верховые объезды лесничества. «Перевал. Ночь. Обстигло туманом. Даже отца не видно. Тропка узейшая. Отец, очевидно, отдернул рукавом ветку шиповника. Ветка с размаху шипами в мои щеки. Чуть повизгивая, вытаскиваю колючки. Сразу пропали и туман, и боль. В расступившемся тумане под ногами – ярче неба. Это электричество. Клепочный завод князя Накашидзе…» Тот же восторг, который испытывал Есенин, глядя на огни Нью-Йорка.

В 1900 году Володя переехал с матерью из Багдади в Кутаис, где поступил в гимназию. Правда, на вступительных экзаменах он чуть не срезался. «Но священник спросил – что такое „око“. Я ответил: „Три фунта“ (так по-грузински). Мне объяснили любезные экзаменаторы, что „око“ – это „глаз“ по-древнему, церковнославянскому. Из-за этого чуть не провалился. Поэтому возненавидел сразу – все древнее, все церковное и все славянское. Возможно, что отсюда пошли и мой футуризм, и мой атеизм, и мой интернационализм».

Однако в гимназии Володя учится с большой охотой и получал хорошие отметки. Но на уроках Закона Божьего любит огорошить священника неожиданным ответом: «Хорошо ли было для Адама, когда Бог после его грехопадения проклял его и сказал: „В поте лица своего будешь ты есть хлеб свой“? – „Очень хорошо. В раю Адам ничего не делал, а теперь будет работать и есть. Каждый должен работать“». Или каверзным вопросом: «Скажите, батюшка, если змея после проклятия начала ползти на животе, то как она ходила до проклятия?» С упоением читал романы Жюля Верна и «вообще фантастическое».

Начинается 1905 год, и Кутаиси становится центром антиправительственных демонстраций. Студенты и даже гимназисты не остаются в стороне. Газета «Вперед», издававшаяся большевиками в Женеве, в феврале сообщала: «19 января толпа молодежи человек в 100 направилась с бульвара по Гимназической улице с революционными песнями и возгласами. Остановленная полицией, она повернула к базару, а потом в Заречный участок, где и была рассеяна. В этот день арестовано 7 человек. На другой день манифестация повторилась; арестовано 40 человек, в том числе 10 гимназистов; их грозят предать суду. Из толпы были даны выстрелы, ранен в голову городовой. 25-го опять была манифестация с красным знаменем. В театре была распространена масса прокламаций, которые читались с жадностью; полиция была изгнана, после чего начались речи на политические темы; затем толпа с революционными песнями прошла по городу. Вообще волнение у нас не прерывается вот уже две недели. В городе забастовки приказчиков, водовозов, извозчиков, учащихся…».

А в конце марта: «В Кутаисе все средние учебные заведения и городское училище закрыты вследствие забастовки учащихся. Учащиеся предъявили политические требования. Забастовщики, гимназисты, реалисты и гимназистки устроили политическую демонстрацию».

Маяковский пишет сестре: «Пока в Кутаисе ничего страшного не было, хотя гимназия и реальное забастовали, да и было зачем бастовать: на гимназию были направлены пушки, а в реальном сделали еще лучше. Пушки поставили во двор, сказав, что при первом возгласе камня не оставят на камне. Новая „блестящая победа“ была совершена казаками в городе Тифлисе. Там шла процессия с портретом Николая и приказала гимназистам снять шапки.

На несогласие гимназистов казаки ответили пулями, два дня продолжалось это избиение. Первая победа над царскими башибузуками была одержана в Гурии, этих собак там было убито около двухсот. Кутаис тоже вооружается, по улицам только и слышны звуки Марсельезы. Здесь тоже пели „Вы жертвою пали“, когда служили панихиду по Трубецкому и по тифлисским рабочим».

А позже в автобиографии он вспоминает: «Пошли демонстрации и митинги. Я тоже пошел. Хорошо. Вспоминаю живописно: в черном анархисты, в красном эсеры, в синем эсдеки, в остальных цветах федералисты… Речи, газеты. Из всего – незнакомые понятия и слова. Требую у себя объяснений. В окнах белые книжицы. „Буревестник“. Про то же. Покупаю все. Встал в шесть утра. Читал запоем… На всю жизнь поразила способность социалистов распутывать факты, систематизировать мир… Многое не понимаю. Спрашиваю. Меня ввели в марксистский кружок».

На следующий год умирает отец Маяковского от заражения крови. Александра Алексеевна вспоминала: «Мы остались совершенно без средств; накоплений у нас никогда не было. Муж не дослужил до пенсии один год, и поэтому нам назначили только десять рублей пенсии в месяц. Распродавали мебель и питались на эти деньги». Вероятно, именно тогда у Володи появилась его фобия – он панически боялся грязи и инфекций. Вероника Полонская, знавшая поэта лишь в последние годы его жизни, вспоминает: «Был очень брезглив (боялся заразиться). Никогда не брался за перила, открывая двери, брался за ручку платком. Стаканы обычно рассматривал долго и протирал. Пиво из кружек придумал пить, взявшись за ручку кружки левой рукой. Уверял, что так никто не пьет и поэтому ничьи губы не прикасались к тому месту, которое подносит ко рту он. Был очень мнителен, боялся всякой простуды: при ничтожном повышении температуры ложился в постель».

Семья решила перебраться в Москву, где уже занималась в Строгановском художественно-промышленном училище старшая сестра – Людмила. Теперь вся семья вместе, все дети учатся, но живут Маяковские очень бедно. Володя и Оля выжигали, расписывали деревянные коробки, рамки, стаканы ручек, пасхальные яйца по 10–15 копеек за штуку. Александра Алексеевна сдает одну из комнат таким же бедным студентам, варит им обеды – небольшая прибавка к мизерной пенсии. Она не подозревает, что студенты тайком знакомят Володю с нелегальной литературой.

Один из новых московских знакомых Маяковских – Иван Борисович Карховский (его жена подружилась с Людмилой еще до переезда всей семьи), – вспоминает: «Я познакомился с семьей Маяковских в 1906 году, когда они переехали в Москву. Я в то время был уже членом партии большевиков, принимал участие в качестве дружинника в декабрьском вооруженном восстании в Москве в 1905 году, был ответственным пропагандистом московских организаций… Я рассказывал о том, что я делаю, о том, что я участвовал в вооруженном восстании в Москве в декабре 1905 года, был на баррикадах на подступах Красной Пресни. На него мои сообщения производили колоссальное впечатление… когда мы столкнулись ближе, я ему многое стал рассказывать, давал литературу: „Искру“, подпольную литературу, листовки, прокламации, давал читать Ленина и Плеханова…

Первое политическое воспитание, первые шаги, несомненно, он сделал со мною, получил через меня. Я видел, что человек хочет работать, может работать, что из него можно сделать хорошего пропагандиста-агитатора. И действительно, через год он стал пропагандистом.

При мне он сперва работал по технической части: собирал подпольные явки, хранил подпольную литературу. Он очень любил быть в среде взрослых и был недоволен, когда его считали за мальчика. Эту черту я сразу в нем подметил.

Владимира Владимировича очень увлекала моя работа в подпольных кружках.

Его очень интересовала тактика подпольщика. Я рассказывал о себе, рассказывал, как надо заметать следы от шпиков и т. д. Он улыбался, просил еще рассказать об этом, слушал с большим любопытством и сам воспринимал методы „заметания следов“.

Моя партийная кличка была „Ванесс“. Он просил: „Ванес, расскажите, как вы это делаете!“ Я рассказывал: „Вот сижу я в конке, вижу, что за мной следят, я быстро выпрыгиваю через переднюю площадку и на ходу вскакиваю в другую конку, в третью и, таким образом, заметаю следы; или, зная проходные дворы в Москве, быстро исчезаю через них“. Эта тактика его очень интересовала. Он, видимо, ей учился, так как позднее, в 1909 году, он сам мне рассказывал, как проводил и обманывал шпиков.

Мы занимались марксизмом, читали очень много. Он у меня брал книги. Словом, юноша интересовался политической жизнью страны, рабочего класса, социализмом. И из него, действительно, впоследствии выработался хороший большевик. Известно, что он долго был в партии и потом, после выхода из тюрьмы, отошел формально от партии, но тут уже были причины другого порядка – он хотел учиться, а потом открылся у него талант. В этот период он не писал, а рисовал. И никто не думал тогда, что из Володи выйдет гениальный пролетарский поэт».

Но все-таки Володя еще ребенок, и у него есть свои детские радости и развлечения: «Послан за керосином. 5 рублей. В колониальной дали сдачи 14 рублей 50 копеек; 10 рублей – чистый заработок. Совестился. Обошел два раза магазин („Эрфуртская“ заела). – Кто обсчитался, хозяин или служащий, – тихо расспрашиваю приказчика. – Хозяин! – Купил и съел четыре цукатных хлеба. На остальные гонял в лодке по Патриаршим прудам. Видеть с тех пор цукатных хлебов не могу».

В конце 1907 года или в самом начале 1908 года Маяковский вступил в РСДРП (большевиков), а в марте решил прервать учебу, так как семье становилось все труднее ее оплачивать, и был исключен из гимназии.

В.В. Маяковский. 1910 г.

Первый раз его арестовали 29 марта 1908 года во время обыска в подпольной типографии Московского комитета РСДРП(б), 9 апреля его освободили до суда под ответственность матери (как несовершеннолетнего). Александра Алексеевна, не дожидаясь решения суда, в августе подала в Строгановское художественно-промышленное училище прошение о приеме сына в приготовительный класс. Но 18 января 1909 года последовал новый арест. В письме Людмиле из Сущевского полицейского дома он просит передать ему учебники, в том числе – по истории искусств, и конкретно – живописи, книги по психологии, философии (в том числе и 1-й том «Капитала» Карла Маркса), обещает много рисовать и готовиться к экзаменам, просит купить бумаги и красок.

27 февраля в связи с тем, что конкретных улик против Маяковского нет, его освобождают из-под стражи, и он начинает ходить на занятия в Строгановское училище, особенно интересовался русским лубком. Но уже 2 июля Маяковского арестовали в третий раз, подозревают в причастности к организации дерзкого побега тринадцати политических каторжных из женской Новинской тюрьмы. Непосредственно в побеге Маяковский участия не принимал, но главный организатор жил в то время в квартире Маяковских, Александра Алексеевна и ее дочери шили платья для беглянок. Друзьям Маяковского, присутствовавшим при аресте, запомнилось, как пристав спросил Володю, кто он такой и почему пришел сюда, Маяковский ответил каламбуром: «Я, Владимир Маяковский, пришел сюда по рисовальной части, отчего я, пристав Мещанской части, нахожу, что Вл. Маяковский виноват отчасти, а посему надо разорвать его на части».

Маяковского помещают в Басманный, затем в Мясницкий полицейский дом, затем, после жалоб надзирателя: «…Владимир Владимиров Маяковский своим поведением возмущает политических заключенных к неповиновению чинам полицейского дома, настойчиво требует от часовых служителей свободного входа во все камеры, называя себя старостой арестованных: при выпуске его из камеры в клозет или умываться к крану не входит более получаса в камеру, прохаживается по коридору. На все мои просьбы относительно порядка Маяковский не обращает внимания».

Володю переводят в одиночную камеру в «Бутырку». Там он много читает: Байрона, Шекспира, Толстого, Достоевского, современную поэзию: «Символисты – Белый, Бальмонт. Разобрала формальная новизна. Но было чуждо. Темы, образы не моей жизни. Пробовал сам писать так же хорошо, но про другое. Оказалось, так же про другое – нельзя. Вышло ходульно и ревплаксиво». Суд приговорил его к ссылке в Сибирь, но Александре Алексеевне удалось добиться снисхождения. Маяковский пишет прошение на имя московского градоначальника, в котором заявляет, что его арестовали по ошибке, так как приходил исполнить художественный заказ хозяйки дома, «но, несмотря на все это, я вот уже три месяца и пять дней нахожусь в заключении и этим поставлен в очень тяжелое положение, так как, во-первых, пропустил экзамены в училище и, таким образом, потерял целый год; во-вторых, каждый день дальнейшего пребывания в заключении ставит меня во все большую и большую необходимость совершенного ухода из училища, а значит, и потерю долгого и упорного труда предшествующих лет; в-третьих, мной потеряна вся работа, дававшая мне хоть какой-нибудь заработок, и, наконец, в-четвертых, мое здоровье начинает расшатываться и появившаяся неврастения и малокровие не позволяют мне вести никакой работы». Он снова отпущен под надзор матери. Людмила вспоминает: «Появление Володи дома было неожиданно.

Бурной радости не было конца. Володя пришел к вечеру. Помню, он мыл руки и с намыленными руками все время обнимал нас и целовал, приговаривая: „Как я рад, бесконечно рад, что я дома с вами“. Володя вышел из тюрьмы в холодный день в одной тужурке Строгановского училища. Пальто его было заложено. Мы просили Володю дождаться утра, чтобы достать где-нибудь денег и выкупить пальто. Но Володя, конечно, не мог отказать себе в страстном желании видеть друзей».

Из Строгановского училища его отчислили как пропустившего сессию. В течение полутора лет Маяковский занимается в различных художественных студиях, педагоги с похвалой отзывались о его даровании и целеустремленности: «Это был удивительно трудоспособный ученик, работал очень старательно: раньше всех приходил и уходил последним… Способности у него были большие. Я считал, что он будет хорошим художником».

В августе 1911 года он выдержал экзамены в Училище живописи, ваяния и зодчества и сразу же познакомился с Давидом Бурлюком. И сам того еще не зная, вступил на скользкий путь поэтического авангарда.

Заклятые друзья

В автобиографии Маяковский отзывается о Бурлюке очень тепло: «Всегдашней любовью думаю о Давиде. Прекрасный друг. Мой действительный учитель. Бурлюк сделал меня поэтом». Но хорошая дружба просто обязана начаться с хорошей ссоры. И только в самом крайнем случае с молчаливого недоброжелательства. Вот что пишет Маяковский о первых впечатлениях от будущего лучшего друга: «В училище появился Бурлюк. Вид наглый. Лорнетка. Сюртук. Ходит напевая. Я стал задирать. Почти задрались». А какие первые впечатления остались у Бурлюка? «Какой-то нечесаный, немытый, с эффектным красивым лицом апаша верзила преследовал меня своими шутками и остротами „как кубиста“. Дошло до того, что я готов был перейти к кулачному бою».

Настоящий роман «Гордость и предубеждение» в исполнении двух юнцов.

Впрочем, Бурлюк не так уж юн. Ему уже 33 года, он более чем на 10 лет старше Маяковского. Уроженец харьковской губернии, отец – агроном и смотритель имения графа А.А. Мордвинова. У Давида было два брата и три сестры, двое из них – Владимир и Людмила – тоже стали художниками, один – Николай – поэтом. Семья живет в достатке. Крученых, гостивший у Бурлюков, еще в Харькове вспоминает: «У Бурлюков все было поставлено на такую широкую ногу, что моя ничтожная личность пропадала в общем хаосе. К управляющему сходилось множество народу, стол трещал от яств… К завтракам и обедам сходилась большая семья, масса знакомых, гостивших здесь, и все, кто имел дело к управляющему: врач, контрагенты. Стол накрывался человек на сорок. Думается, что и у графа Мордвинова не было такого приема… После обеда, когда столовая пустела, братья Бурлюки, чтоб размяться, пускали стулья по полу, с одного конца громадной залы на другой… Затем мы шли в сад писать этюды. За работой Давид Давидович читал мне лекции по пленэру. Людмила Давидовна, иногда ходившая к нам на этюды, прерывала брата и просила его не мучить гостя словесным потоком. В ответ на это Давид Давидович сначала как-то загадочно, но широко и добродушно улыбался. Лицо его принимало детское, наивное выражение. Потом все это быстро исчезало, и Давид Давидович строго отвечал:

– Мои речи сослужат ему большую пользу, чем шатанье по городским улицам и ухаживание за девицами!»

Давид занимался живописью в Казанском и Одесском художественных училищах, затем в Мюнхене и в Париже. В печати дебютировал в 1899 году. У него в самом деле есть чему поучиться, и скоро Маяковский это поймет.

В училище они задирают друг друга (точнее, задирает Маяковский, Бурлюк обороняется, пытаясь при этом не навредить себе). Но когда встречаются вне школьных стен, понимают, что делить им нечего, зато они могут разделить возмущение – недостаточно авангардной музыкой Рахманинова, например. «Благородное собрание. Концерт. Рахманинов. Остров мертвых. Бежал от невыносимой мелодизированной скуки. Через минуту и Бурлюк. Расхохотались друг в друга. Вышли шляться вместе. Разговор. От скуки рахманиновской перешли на училищную, от училищной – на всю классическую скуку. У Давида – гнев обогнавшего современников мастера, у меня – пафос социалиста, знающего неизбежность крушения старья. Родился российский футуризм».

Д.Д. Бурлюк

Кстати, в тот вечер исполняли симфоническую поэму «Остров мертвых» – произведение далеко не классическое, символистам оно наверняка понравилось бы. Но «на слух» молодежи символизм уже безнадежно устарел, его авангард недостаточно авангарден.

Скоро уже, 25 февраля 1912 года, сам Маяковский впервые выступает публично на диспуте о современном искусстве, устроенном обществом художников «Бубновый валет». Его речь произвела большое впечатление на Крученых, который выступал в тот вечер вместе с Бурлюками и Маяковским. Позже Крученых вспоминал: «Маяковский прочел целую лекцию о том, что искусство соответствует духу времени, что, сравнивая искусство различных эпох, можно заметить: искусства вечного нет – оно многообразно, диалектично. Он выступал серьезно, почти академически».

17 ноября он в первый раз читает свои стихи на публике в Петербурге, в «Бродячей собаке». Публика аплодирует.

Крученых продолжает рассказ: «Бурлюк, Маяковский и я после этого предложили „Бубновому валету“ (Кончаловскому, Лентулову, Машкову и др.) издать книгу с произведениями „будетлян“[71]. Название книги было „Пощечина общественному вкусу“. Те долго канителили с ответом и, наконец, отказались. У „Бубнового валета“ тогда уже был уклон в „мирискусничество“».

В отличие от символистов, ищущих разгадки катаклизмов настоящего в прошлом, в отличие от «новокрестьянских» поэтов – Клюева, Есенина, Демьяна Бедного, завороженных переменами, которые происходят «здесь и сейчас» и пытающихся угадать, к чему эти перемены приведут, футуристы самим названием своим утверждают, что они уже живут в будущем. Позже, в пьесах Маяковского «Мистерия-буф», «Клоп» и «Баня», эта поэзия отрыва, разрыва с прошлым будет провозглашена с необычайной яркостью и четкостью: «Товарищи! По первому сигналу мы мчим вперед, перервав одряхлевшее время. Будущее примет всех, у кого найдется хотя бы одна черта, роднящая с коллективом коммуны, – радость работать, жажда жертвовать, неутомимость изобретать, выгода отдавать гордость человечностью. Удесятерим и продолжим пятилетние шаги. Держитесь массой, крепче, ближе друг к другу. Летящее время сметет и срежет балласт, отягченный хламом, балласт опустошенных неверием». Правда, в пьесе балластом оказались партийные аппаратчики новой Советской республики. Но это – дело будущего (хотя уже не такого далекого). А пока – молодые будетляне с удовольствием бросают с «корабля современности» балласт старой культуры. Им кажется, что только он мешает им начать «езду в незнаемое».

Крученых рассказывает: «Я помню только один случай, когда В. Хлебников, В. Маяковский, Д. Бурлюк и я писали вместе одну вещь – этот самый манифест к „Пощечине общественному вкусу“.

Москва, декабрь 1912 г. Собрались, кажется, у Бурлюка на квартире, писали долго, спорили из-за каждой фразы, слова, буквы.

Помню, я предложил: „Выбросить Толстого, Достоевского, Пушкина“.

Маяковский добавил: „С парохода современности“.

Кто-то: „Сбросить с парохода“.

Маяковский: „Сбросить – это как будто они там были, нет, надо бросить с парохода…“

Помню мою фразу: „Парфюмерный блуд Бальмонта“.

Исправление В. Хлебникова: „Душистый блуд Бальмонта“ – не прошло.

Еще мое: „Кто не забудет своей первой любви – не узнает последней“.

Это вставлено в пику Тютчеву, который сказал о Пушкине: „Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет“.

Строчки Хлебникова: „Стоим на глыбе слова мы“.

„С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество“ (Л. Андреева, Куприна, Кузмина и пр.)…

Закончив манифест, мы разошлись. Я поспешил обедать и съел два бифштекса сразу – так обессилел от совместной работы с великанами…».

Кстати, Хлебников и Маяковский, Крученых и Хлебников, Крученых и Маяковский тоже оказались «заклятыми друзьями». Алексей Евсеевич вспоминает: «С Маяковским мы частенько цапались, но Давид Давидович, организатор по призванию и „папаша“ (он был гораздо старше нас), все хлопотал, чтоб мы сдружились». В самом деле трудно не сдружиться, когда против тебя весь литературный бомонд, а кажется – что и весь мир[72]. Крученых вспоминает: «Писали они по одному рецепту:

– Хулиганы – сумасшедшие – наглецы.

– Такой дикой бессмыслицей, бредом больных горячкой людей или сумасшедших наполнен весь сборник…

Бурлюков

дураков

и Крученых напридачу

на Канатчикову дачу…

и т. д.

Таково было наше первое боевое „крещение“!»

Альманах «Пощечина общественному вкусу» вышел 18 декабря 1912 года, где напечатали два стихотворения Маяковского – «Ночь» и «Утро».

Первое – со знаменитой метафорой:

А черным ладоням сбежавшихся окон

раздали горящие желтые карты.

Второе – с так называемыми «глубокими» (жуток – шуток, жуть – взглянуть), неточными, но свежо звучащими, рифмами (роз – возрос, зигзагом – за гам), с которыми так любил работать Вадим Шершеневич[73].

И жуток

шуток.

клюющий смех —

из желтых

ядовитых роз

возрос

зигзагом.

За гам

и жуть

взглянуть

отрадно глазу…

Это была его первая публикация.

В 1913 году в Петербурге выходит второй выпуск альманаха «Садок судей». Первый издан в 1910 году, еще до знакомства Бурлюка и Маяковского. Стихи в первом сборнике публиковались «единым потоком» с заголовками и именами авторов на полях, в виде примечаний, без «ятей» и «еров». Во втором – публиковались на голубой и светло-зеленой бумаге. Альманах иллюстрируют Наталья Гончарова, Михаил Ларионов, Владимир Бурлюк, Давид Бурлюк и Елена Гуро. Футуристы и тут не удержались от хулиганства: уходя с одного из вечеров на «Башне» Вячеслава Иванова, братья Бурлюки, проникшие туда «очень благочестиво», «насовали всем присутствующим в пальто и шинели в каждый карман по „Садку“», что дало повод Бурлюку написать: «…всем существом своим „Садок“ был подметной книгой». Во втором альманахе опубликовали еще два стихотворения Маяковского.

«Веселый год»

Так Маяковский называет в автобиографии 1913 год – время кочевого житья с футуристами, общей и действительно веселой войны за признание.

Удивительно, но в 1960–1970-е годы в связи Маяковского с футуристами стали усматривать что-то порочащее, и советским литературоведам приходилось даже вставать на защиту поэта: «…истоки новаторства Маяковского лежат не в футуризме, а в его связи с Коммунистической партией, с пролетарским освободительным движением в России». Это неправда и по чисто формальным соображениям – Маяковский, как нам уже известно, в молодости был членом большевистской фракции РСДРП, но никогда не вступал в Коммунистическую партию. И по существу – знаем, что он не просто печатался в альманахе футуристов, но принимал активное участие в создании манифестов этого объединения. Правда, конечно, и то, что Маяковский не забывал о своем прошлом подпольщика и рассматривал поэзию футуризма, в том числе и как средство агитации, оружие в борьбе за новое будущее, а не как «искусство ради искусства и эксперимент ради эксперимента». Но его представления о будущем не были загнаны в узкие рамки партийного догматизма, которым так увлеклись коммунисты, придя к власти. Но это пока еще в 1912–1914 годы, будущие коммунисты оставались на нелегальном положении, и сами были порой склонны к безумным мечтам.

А пока Маяковский примеряет на себя желтую ленту, вместо галстука, потом – желтую кофту вместо пиджака. «Костюмов у меня не было никогда. Были две блузы – гнуснейшего вида. Испытанный способ – украшаться галстуком. Нет денег. Взял у сестры кусок желтой ленты. Обвязался. Фурор. Значит, самое заметное и красивое в человеке – галстук. Очевидно – увеличишь галстук, увеличится и фурор. А так как размеры галстука ограничены, я пошел на хитрость: сделал галстуковую рубашку и рубашковый галстук». Еще один его приятель, Бенедикт Лившиц, вспоминал: «Решив, что наряд его примелькался, он потащил меня по мануфактурным магазинам, в которых изумительные приказчики вываливали нам на прилавок все самое яркое из лежавшего на полках. В. Маяковского ничего не удовлетворяло. После долгих поисков он набрел у Цинделя на черно-желтую полосатую ткань неизвестного назначения и на ней остановил свой выбор». Ткань была самая дешевая – бумазея. Плотная хлопчатобумажная с начесом – замена дорогой шерстяной английской фланели. Старшая сестра потом передавала рассказ матери: «Утром принес Володя бумазею. Я очень удивилась ее цвету, спросила, для чего она, и отказалась было шить. Но Володя настаивал: „Мама, я все равно сошью эту блузу. Она мне нужна для сегодняшнего выступления. Если вы не сошьете, то я отдам портному. Но у меня нет денег, и я должен искать и деньги, и портного. Я ведь не могу пойти в своей черной блузе! Меня швейцары не пропустят. А этой кофтой заинтересуются, опешат и пропустят. Мне обязательно нужно выступить сегодня“…»

Кофта заинтересовала, разумеется, не только швейцаров. О ней позже вспоминали все. Одни хвалили футуристов за элегантность, другие бранили за «шутовской наряд», «желтую распашонку кухарки». Газета «Утро» даже опубликовала своеобразный обзор новейшей поэтической моды: «Привлекала внимание публики и знаменитая желтая кофта Маяковского. Желтая кофта оказалась обыкновенной блузой без пояса, типа парижских рабочих блуз, с отложным воротником и галстуком. На красивом, смуглом и высоком юноше блуза производила очень приятное впечатление».

В.В. Маяковский в желтой кофте

Скоро кофта стала символом бунта. Корней Чуковский вспоминал: «Эту желтую кофту я пронес в Политехнический музей контрабандой. Полиция запретила Маяковскому появляться в желтой кофте перед публикой. У входа стоял пристав и впускал Маяковского только тогда, когда убеждался, что на нем был пиджак. А кофта, завернутая в газету, была у меня под мышкой. На лестнице я отдал ее Владимиру Владимировичу, он тайком облачился в нее и, эффектно появившись среди публики, высыпал на меня свои громы».

Но желтой кофте был отмерян не долгий век. В конце 1914 года Маяковскому понадобились деньги для очередной поездки в Петербург, а финансовое положение в семье оказалось совсем тяжелым. Владимир отнес большую часть своей одежды старьевщику, в числе прочего и ту самую кофту.

Но Маяковский еще напишет ей своеобразную эпитафию:

Я сошью себе черные штаны

из бархата голоса моего.

Желтую кофту из трех аршин заката.

По Невскому мира, по лощеным полосам его,

профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Пусть земля кричит, в покое обабившись:

«Ты зеленые весны идешь насиловать!»

Я брошу солнцу, нагло осклабившись:

«На глади асфальта мне хорошо грассировать!»

Не потому ли, что небо голубо,

а земля мне любовница в этой праздничной чистке,

я дарю вам стихи, веселые, как би-ба-бό[74]

и острые и нужные, как зубочистки!

7 мая 1913 года на торжественном вечере, устроенном в честь вернувшегося из-за границы К.Д. Бальмонта, Маяковский выступил с приветственной речью, обращенной к герою торжества «от имени его врагов». На вечере присутствуют Брики. Позже Лилия Юрьевна вспоминала: «Он говорил убедительно и смело, в том роде, что это раньше было красиво „дрожать ступенями под ногами“, а сейчас он предпочитает подниматься на лифте. Потом я видела, как Брюсов отчитывал Володю в одной из гостиных Кружка: „В день юбилея… Разве можно?!“ Но явно радовался, что Бальмонту досталось… Мне и Брику все это очень понравилось, но мы продолжали возмущаться, я в особенности, скандалистами, у которых ни одно выступление не обходится без городового и сломанных стульев».

Но знакомство в тот день не состоялось. Осенью того же года Маяковский встретился у общих знакомых с младшей сестрой Лили Эльзой. Лиля и Осип в то время уехали в Петербург. Позже Лиля будет вспоминать: «Эти два года {1912–1913 гг. – Е. П.}, что я прожила с Осей, самые счастливые годы моей жизни, абсолютно безмятежные».

«Веселый год» продолжается. «Маяковский» – «фамилия содержания»

Стихи Маяковского начинают хвалить, «брать на заметку» и поэты, не поддерживающие движение футуризма. Вадим Шершеневич пишет: «Если бы было можно отметить только хорошее – я сказал бы только о Маяковском. Его поэмы стали неожиданно сильны, интересны; образы, помимо новизны отличаются меткостью; ритм интересен и свое – образен; сюжет всюду подходит под форму…».

Девятнадцатого октября Маяковский выступает на открытии футуристического кабаре «Розовый фонарь» в Мамоновском переулке, с чтением стихотворения «Нате!» («Через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир…»). Его тема – противопоставление поэтической жизни духа – «я – бесценных слов мот им транжир» – и обывательского довольства «толпы» была банальной еще в середине XIX века. Но Маяковский сумел вдохнуть в эту старую тему новую жизнь – выразить эту мысль предельно грубо и натуралистично, при этом, заметим, не прибегая к ненормативной лексике. Он показал, что в определенном контексте даже такие сугубо невинные слова, как «жир», «капуста», «щи», «устрица», «калоши» (с рифмой – «вошь»!) могут звучать как оскорбительные. И слушатели оскорбились. «Московская газета» писала: «…публика пришла в ярость. Послышались оглушительные свистки, крики „долой“. Маяковский был непоколебим, продолжая в указанном стиле. Наконец решил, что его миссия закончена, и удалился».

Второго декабря состоялось первое представление трагедии «Владимир Маяковский» в Театре «Луна-парк» в Петербурге. На премьере побывали А.А. Блок и В.Э. Мейерхольд. Пьеса казалась зрителям полной «наивного эгоизма» (так отзывался о ней Лившиц). Он вспоминает: «На сцене двигался, танцевал, декламировал только сам Маяковский, не желавший поступиться ни одним выигрышным жестом, затушевать хотя бы одну ноту в своем роскошном голосе: он, как Кронос, поглощал свои малокровные детища.

Впрочем, именно в этом заключалась „футуристичность“ спектакля, стиравшего – пускай бессознательно! – грань между двумя жанрами, между лирикой и драмой, оставлявшего далеко позади робкое новаторство „Балаганчика“ и „Незнакомки“. Играя самого себя, вешая на гвоздь гороховое пальто, оправляя на себе полосатую кофту, закуривая папиросу, читая свои стихи, Маяковский перебрасывал незримый мост от одного вида искусства к другому и делал это в единственно мыслимой форме, на глазах у публики, не догадывавшейся ни о чем.

Театр был полон: в ложах, в проходах, за кулисами набилось множество народа. Литераторы, художники, актеры, журналисты, адвокаты, члены Государственной думы – все постарались попасть на премьеру. Помню сосредоточенное лицо Блока, неотрывно смотревшего на сцену и потом, в антракте, оживленно беседовавшего с Кульбиным[75]. Ждали скандала, пытались даже искусственно вызвать его, но ничего не вышло: оскорбительные выкрики, раздававшиеся в разных концах зала, повисали в воздухе без ответа».

Для этой поездки Маяковскому и пришлось продать свою желтую блузу. Впрочем, Лифшиц вспомнит Маяковского на сцене именно в этой блузе – кажется, она уже обрела собственную жизнь и стала бессмертной, наподобие неразменного рубля.

Позже «трагедия приведет в восторг Бориса Пастернака, которому Маяковский сам прочел ее при первом знакомстве: „Я слушал, не помня себя, всем перехваченным сердцем, затая дыханье. Ничего подобного я раньше никогда не слыхал“.

Здесь было все. Бульвар, собаки, тополя и бабочки. Парикмахеры, булочники, портные и паровозы. Зачем цитировать? Все мы помним этот душный таинственный летний текст, теперь доступный каждому в десятом изданьи.

Вдали белугой ревели локомотивы. В горловом краю его творчества была та же безусловная даль, что на земле. Тут была та бездонная одухотворенность, без которой не бывает оригинальности, та бесконечность, открывающаяся с любой точки жизни, в любом направленьи, без которой поэзия – одно недоразуменье, временно не разъясненное.

И как просто было это все. Искусство называлось трагедией. Так и следует ему называться. Трагедия называлась „Владимир Маяковский“. Заглавье скрывало гениально простое открытье, что поэт не автор, но – предмет лирики, от первого лица обращающейся к миру. Заглавье было не именем сочинителя, а фамилией содержанья».

«А с запада падет красный снег…»

С началом Первой мировой войны Владимир хочет уйти на фронт, но ему отказывают из-за неблагонадежности. Тогда он решает воевать стихами:

Бронзовые генералы на граненом цоколе

молили: «Раскуйте, и мы поедем!»

Прощающейся конницы поцелуи цокали,

и пехоте хотелось к убийце – победе.

Громоздящемуся городу уродился во сне

хохочущий голос пушечного баса,

а с запада падает красный снег

сочными клочьями человечьего мяса.

В публицистике он снова говорит о будущем. О том будущем, которое убивают здесь и сейчас под патриотические крики. «Довольно! В прошлом году вам нужна была желтая кофта (именно вам, а не мне), нужна была вспыльчивость, где дребезгами эстрадного графина утверждаешь правоту поэтической мысли, иначе бы у вас, у публики, не было ступени, чтоб здоровыми, спокойными войти в оглушительную трескотню сегодняшнего дня.

Много талантливейших рук работало над тем, чтоб красиво и грозно вылепить лицо теперешней России, – но всмотритесь, вы различите следы и наших пальцев…

Правда, у нас было много трюков только для того, чтоб эпатировать буржуа.

Но ведь это ж только противодействие желанию истребить нас, а значит, и все молодое.

Что было?! Вдумайтесь только во всю злобу, в весь ужас нашего существования: живет десяток мечтателей, какой-то дьявольской интуицией провидит, что сегодняшний покой – только бессмысленный завтрак на подожженном пороховом погребе (ведь В. Хлебников два года назад черным по белому пропечатал, что в 1915 г. люди пойдут войною и будут свидетелями крушений государств, ведь в прошлом году в моей трагедии, шедшей в Петрограде, в театре Комиссаржевской, я дал тот самый бунт вещей, который сегодня подмечен Уэльсом), кликушески орет об этом, а в ответ – выкормленный старческий смешок: „О розах надо писать, о соловьях, о женщинах… Брюсова б почитали…“

Теперь не может быть места не понимающим нас!

Кому может показаться туманным язык лирика Лифшица (кажется, он сейчас ранен в одном из боев в Австрии), когда жизнь приучила к ласковым змеям языка дипломатов.

Кому покажется странной моя речь, ударная, сжатая, – ведь сейчас только такой язык и нужен, ведь нельзя же, да и времени нет, подвозить вам сегодняшнюю, всю состоящую из взрывов, жизнь в тихих, долгих, бурсацких периодах Гоголя.

Теперь жизнь усыновила нас. Боязни нет. Теперь мы ежедневно будем показывать вам, что под желтыми кофтами гаеров были тела здоровых, нужных вам, как бойцы, силачей. Сделаем так, чтоб уже никто не посмел лить в наши горна воду недоверия.

И пусть каждый, выковав из стали своего сердца нож стиха, крикнет, как Хлебников:

Сегодня снова я пойду

Туда – на жизнь, на торг, на рынок,

И войско песен поведу

С прибоем рынка в поединок!».

Футуристы едут на гастроли: в Симферополь, Севастополь, Керчь, Одессу, Кишинев, Николаев, Киев, Минск, Казань, Пензу, Ростов, Саратов, Тифлис, Баку. «Ездили Россией. Вечера. Лекции. Губернаторство настораживалось. В Николаеве нам предложили не касаться ни начальства, ни Пушкина. Часто обрывались полицией на полуслове доклада».

А тем временем в Москве совет Училища живописи, ваяния и зодчества постановил исключить Маяковского и Бурлюка. Снова не обошлось без скандала – многие газеты в Москве и в провинции публикуют статьи: «Репрессии против футуристов», «Дурная трава из поля вон», «Финал футуристических выступлений».

В 1915 году в «Бродячей собаке» Маяковский читает новые антивоенные стихи:

Вам, проживающим за оргией оргию,

имеющим ванную и теплый клозет!

Как вам не стыдно о представленных к Георгию

вычитывать из столбцов газет?!

Знаете ли вы, бездарные, многие,

думающие нажраться лучше как, —

может быть, сейчас бомбой ноги

выдрало у Петрова поручика?..

Если б он, приведенный на убой,

вдруг увидел, израненный,

как вы измазанной в котлете губой

похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,

жизнь отдавать в угоду?!

Я лучше в баре блядям буду

подавать ананасную воду!

Петербургская поэтесса Татьяна Владимировна Ефимова, публиковавшаяся под псевдонимом Вечерка[76], позже рассказывала Алексею Евсеевичу Крученых, в чьем пересказе мы и знаем эту историю: «Публика по большей части состояла именно из „имеющих все удобства“ застыла в изумлении: кто с поднятой рюмкой, кто с куском недоеденного цыпленка. Раздалось несколько недоумевающих возгласов, но Маяковский, перекрывая голоса, громко продолжал чтение. Когда он вызывающе выкрикнул последние строчки… некоторые женщины закричали: „Ай, ох!“ – и сделали вид, что им стало дурно. Мужчины, остервенясь, начали галдеть все сразу, поднялся гам, свист, угрожающие возгласы. Более флегматичные плескали воду на декольте своих спутниц и приводили их в себя, махая салфетками и платками.

Маяковский стоял очень бледный, судорожно делая жевательные движения, желвак нижней челюсти все время вздувался, – опять закурил и не уходил с эстрады.

Очень изящно и нарядно одетая женщина, сидя на высоком стуле, вскрикнула:

– Такой молодой, здоровый… Чем такие мерзкие стихи писать – шел бы на фронт!

Маяковский парировал:

– Недавно во Франции один известный писатель выразил желание ехать на фронт. Ему поднесли золотое перо и пожелание: „Останьтесь. Ваше перо нужнее родине, чем шпага“.

Та же „стильная женщина“ раздраженно крикнула:

– Ваше перо никому, никому не нужно!

– Мадам, не о вас речь, вам перья нужны только на шляпу!

Некоторые засмеялись, но большинство продолжало негодовать, словом, все долго шумели и не могли успокоиться. Тогда распорядитель вышел на эстраду и объявил, что вечер окончен.

Вскоре я услышала, что „Бродячую собаку“ за этот „скандал“ временно или совсем закрыли».

Сам же Крученых рассказывал: «В период 1913–15 гг. мы выступали чуть ли не ежедневно. Битковые сборы. Газеты выли, травили, дискутировали. Всего не упомнишь…».

Наконец – знакомство с Бриками

«Радостнейшая дата. Июль 1915-го года. Знакомлюсь с Л.Ю. и О.М. Бриками», – записывает Маяковский в автобиографии.

Познакомились они на даче в Малаховке, под Москвой. Тогда Маяковский считался поклонником Эльзы, причем поклонником крайне «неблагонадежным», а потому нежеланным. Позже Лиля будет вспоминать: «Мы сидели вечером на лавочке около дачи, пришел Маяковский, поздоровался и ушел с Элей гулять. Сижу полчаса, сижу час, пошел дождь, а их все нет. Папа болен, и я не могу вернуться домой без Эли. Родители боятся футуристов, а в особенности ночью, в лесу, вдвоем с дочкой».

Отец Лили болен раком, поэтому она особенно злится на сестру.

В семейной жизни самих Бриков меж тем наступил разлад. «Потом была война 14-го года, мы с Осей жили уже в Петербурге. Я уже вела самостоятельную жизнь, и мы физически с ним как-то расползлись… – пишет Лиля. – Прошел год, мы уже не жили друг с другом, но были в дружбе, может быть, еще более тесной. Тут в нашей жизни появился Маяковский».

Юрий Александрович вскоре умирает, после похорон Лиля возвращается в Петербург (точнее, уже в Петроград – в августе 1914 года на фоне все возрастающей ненависти к немцам, по решению Николая II, столице присвоено более «славянское» имя). Туда же приезжают Эльза и Маяковский. Он как раз возвращается с дачи в Куоккала {ныне – пос. Репино. – Е. П.}, где «с подачи» Чуковского он познакомился с Репиным и побывал в Мустамяки {ныне – пос. Молодежное. – Е. П.}, где встречался с Горьким.

Лиля вспоминает: «Поздоровавшись, он пристально посмотрел на меня, нахмурился, потемнел, сказал: „Вы катастрофически похудели…“ И замолчал. Он был совсем другой, чем тогда, когда в первый раз так неожиданно пришел к нам. Не было в нем и следа тогдашней развязности. Он молчал и с тревогой взглядывал на меня. Мы умоляюще шепнули Эльзе: „Не проси его читать“. Но Эльза не послушалась, и мы услышали в первый раз „Облако в штанах“. Читал он потрясающе. Между двумя комнатами для экономии места была вынута дверь. Маяковский стоял, прислонившись спиной к дверной раме. Из внутреннего кармана пиджака он извлек небольшую тетрадку, заглянул в нее и сунул в тот же карман. Он задумался. Потом обвел глазами комнату, как огромную аудиторию, прочел пролог и спросил – не стихами, прозой – негромким, с тех пор незабываемым голосом:

– Вы думаете, это бредит малярия? Это было. Было в Одессе.

Мы подняли головы и до конца не спускали глаз с невиданного чуда.

Маяковский ни разу не переменил позы. Ни на кого не взглянул. Он жаловался, негодовал, издевался, требовал, впадал в истерику, делал паузы между частями.

Вот он уже сидит за столом и с деланной развязностью требует чаю.

Я торопливо наливаю из самовара, я молчу, а Эльза торжествует – так и знала!

Мы обалдели. Это было то, что мы так давно ждали. Последнее время ничего не могли читать. Вся поэзия казалась никчемной – писали не так и не про то, а тут вдруг и так, и про то.

Первый пришел в себя Осип Максимович. Он не представлял себе! Думать не мог! Это лучше всего, что он знает в поэзии!.. Маяковский – величайший поэт, даже если ничего больше не напишет.

Ося взял тетрадь с рукописью и не отдавал весь вечер – читал. Маяковский сидел рядом с Эльзой и пил чай с вареньем. Он улыбался и смотрел большими детскими глазами. Я потеряла дар речи.

Маяковский взял тетрадь из рук О. М., положил ее на стол, раскрыл на первой странице, спросил: „Можно посвятить вам?“ – и старательно вывел над заглавием: „Лиле Юрьевне Брик“».

«Облако в штанах»

Вы думаете, это бредит малярия?

Это было, было в Одессе.

«Приду в четыре», – сказала Мария.

Восемь.

Девять.

Десять.

Вот и вечер

в ночную жуть

ушел от окон,

хмурый,

декабрый.

В дряхлую спину хохочут и ржут

канделябры.

Меня сейчас узнать не могли бы:

жилистая громадина

стонет,

корчится.

Что может хотеться этакой глыбе?

А глыбе многое хочется!

Ведь для себя не важно

и то, что бронзовый,

и то, что сердце – холодной железкою.

Ночью хочется звон свой

спрятать в мягкое,

в женское.

Это поэма о любви, но вдохновлена она, разумеется, не Лилей Брик. «Мария» – это на самом деле две женщины: Софья Шамардина и Мария Денисова.

С Софьей Шамардиной Маяковский познакомился в 1913 году. Она восторгалась его поэзией, ходила в «Бродячую собаку», участвовала в постановке спектакля по пьесе «Владимир Маяковский», помогала в организации турне. Владимир Владимирович быстро придумал ей прозвище – Сонка[77]. Ей поэт посвятил «Послушайте! Ведь если звезды зажигают…». Они расстались, когда Маяковский познакомился с Бриками. Уже после этого Софья писала: «Книга Маяковского – посредник между мной и людьми». Позже Софья вышла замуж за народного комиссара по военным делам Иосифа Адамовича.

С Маяковским они несколько раз встречались, но он уже думал только о Лиле: «Потом долго говорил мне о Лиле, о своей любви к ней. „Ты никому не верь – она хорошая“. Показал мне фотографии. Так настороженно смотрел на меня, пока я вглядывалась в лицо ее. „Нравится?“ – „Нравится“. – „Люблю и не разлюблю“. Я сказала, что если семь лет любишь, значит, уж не разлюбишь. Срок этот казался невероятно большим (и был доказательством того, что ее можно так любить). И какое-то особое уважение к Маяковскому у меня было за эту любовь его». В другой раз: «И в этот раз почувствовала, какой большой любовью любит Маяковский и что нельзя было бы так любить нестоящего человека». Встретилась с Лилей и восхитилась ею «уже давно приготовленная Маяковским к любви к ней. Красивая. Глаза какие! И рот у нее какой!» В 1923-м Софья стала партийным работником, потом была репрессирована и через семнадцать лет реабилитирована. Написала воспоминания о Маяковском.

С.С. Шамардина

М.А. Денисова

С Марией Маяковский действительно в первый раз встретился в Одессе. Еще один из участников турне футуристов, Василий Каменский, вспоминал: «Он совершенно потерял покой, не спал по ночам, и не давал спать нам.

Бурлюк говорил ему прямо:

– Напрасно страдаете, Владим Владимыч. И нас зря мучаете. Поверьте, – из первой любви никогда ничего не выходит. Это известная истина».

Марии тогда было восемнадцать лет, она училась живописи в частной студии. Каменскому запомнились ее «замечательные сияющие глаза». Видимо, понимая, что времени в обрез, Маяковский уже через несколько дней делает Марии предложение.

Старший и многоопытный Бурлюк, разумеется, прав. Ничего не получилось. Кроме стихов. Мария не ответила на любовь поэта-гастролера. Она уже собиралась замуж за другого. В поэме мы читаем:

Вошла ты,

резкая, как «нате!»,

муча перчатки замш,

сказала:

«Знаете —

я выхожу замуж».

Марию ждала долгая жизнь, полная перипетий. Она уехала из Одессы в Москву, училась в знаменитом ВХУТЕМАСе (Высшие художественно-технические мастерские), ездила с мужем в Швейцарию, где брала уроки живописи и скульптуры, затем стала руководителем художественно-агитационного отдела Первой Конной армии, вышла замуж во второй раз – за члена Реввоенсовета Первой Конной Ефима Щаденко. Делала портреты мужа и других командиров Гражданской войны, в 1932 году закончила скульптурный портрет Сталина. В 1944 году тяжело больная Мария Александровна покончила с собой.

Две эти влюбленности были подобны влюбленности шекспировского Ромео в Розалинду перед встречей с Джульеттой. Но, возможно, у вас возник вопрос – пристойно ли посвящать женщине стихи, вдохновленные не ею? Во всяком случае, такой вопрос возник у Лили. Что же ответил ей Маяковский? «Когда я спросила Маяковского, как мог он написать поэму одной женщине (Марии), а посвятить ее другой (Лиле), он ответил, что пока писалось „Облако“, он увлекался несколькими женщинами, что образ Марии в поэме меньше всего связан с одесской Марией и что в четвертой главе раньше была не Мария, а Сонка. Переделал он Сонку в Марию оттого, что хотел, чтобы образ женщины был собирательный; имя Мария оставлено им, как казавшееся, ему наиболее женственным»

Перистое «Облако»

Но на первых порах в Маяковского, а точнее – в его поэзию влюбился Осип Брик. Лиля вспоминает: «С этого дня Ося влюбился в Володю, стал ходить вразвалку, заговорил басом и написал стихи, которые кончались так:

Я сам умру, когда захочется,

и в список добровольных жертв

впишу фамилию, имя, отчество

и день, в который буду мертв.

Внесу долги во все магазины,

куплю последний альманах

и буду ждать свой гроб заказанный,

читая „Облако в штанах“».

И поскольку «Облако…» не хочет брать ни одно издательство, он решает издать его сам. «Цена вопроса» оказалась вполне приемлемой, при условии экономии. Лиля Юрьевна вспоминает: «Принцип оформления был „ничего лишнего“, упразднили даже знаки препинания. Смешно сказал лингвист, филолог И.Б. Румер, двоюродный брат О. М.: „Я сначала удивился, куда же девались знаки препинания, но потом понял – они, оказывается, все собраны в конце книги“. Вместо последней части, запрещенной цензурой, были сплошные точки».

Что же не понравилось цензорам? Конечно, финал, в котором «лирический герой» вновь добирается до самого Бога, но уже не плачет, не целует ему руки, не умоляет, «чтобы каждый вечер над крышами загоралась хотя бы одна звезда». Теперь у него к Богу более серьезный разговор:

Всемогущий, ты выдумал пару рук,

сделал,

что у каждого есть голова, —

отчего ты не выдумал,

чтоб было без мук

целовать, целовать, целовать?!

Я думал – ты всесильный божище,

а ты недоучка, крохотный божик.

Видишь, я нагибаюсь,

из-за голенища

достаю сапожный ножик.

Крыластые прохвосты!

Жмитесь в раю!

Ерошьте перышки в испуганной тряске!

Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою

отсюда до Аляски!

Кстати, сначала поэма так и называлась «Тринадцатый апостол», но это название стало первой жертвой цензора. Маяковский писал: «Облако вышло перистое. Цензура в него дула. Страниц шесть сплошных точек». Позже в предисловии ко второму изданию он рассказал эту историю более подробно: «Когда я пришел с этим произведением в цензуру, то меня спросили: „Что вы, на каторгу захотели?“ Я сказал, что ни в каком случае, что это ни в коем случае меня не устраивает. Тогда мне вычеркнули шесть страниц, в том числе и заглавие. Это – вопрос о том, откуда взялось заглавие. Меня спросили – как я могу соединить лирику и большую грубость. Тогда я сказал: „Хорошо, я буду, если хотите, как бешеный, если хотите, буду самым нежным, не мужчина, а облако в штанах“… Люди почти не покупали ее, потому что главные потребители стихов были барышни и барыни, а они не могли покупать из-за заглавия».

Просто удивительно, почему мысль о цензуре не пришла в голову ни Маяковскому, ни Брикам, никому из их друзей, до того как они встретились с цензором. Все же они тогда были еще очень молоды.

Улица надежды

В итоге Брик издал не только ставшее «перистым „Облако“», но и новую поэму Маяковского, уже всецело вдохновленную Лилей и ей же посвященную, – «Флейта-позвоночник», и в придачу – альманах «Взял». Лиля пишет: «Володя давно уже жаждал назвать кого-нибудь этим именем: сына или собаку, назвали журнал. В журнале печатались: Маяковский, Хлебников, Брик, Пастернак, Асеев, Шкловский, Кушнер».

Когда Маяковского все же призывают в армию, Брик устраивает его в ту же автомобильную роту, в которой «служит» сам, не уезжая из Петрограда. Маяковский поселяется недалеко от Бриков. Они – на Малой Итальянской, в 1902 году переименованной в улицу Жуковского, он – на Надеждинской, которая после его смерти станет улицей Маяковского.

Здесь они знакомят своих друзей (Василий Каменский делает предложение Эльзе и получает отказ), здесь вместе справляют праздники.

О.М. и Л.Ю. Брики и В.В. Маяковский

«Новый, 16-й, год мы встретили очень весело, – вспоминает Лиля. – Квартирка у нас была крошечная, так что елку мы подвесили в угол под потолок („вверх ногами“). Украсили ее игральными картами, сделанными из бумаги – Желтой кофтой, Облаком в штанах. Все мы были ряженые: Василий Каменский раскрасил себе один ус, нарисовал на щеке птичку и обшил пиджак пестрой набойкой. Маяковский обернул шею красным лоскутом, в руке деревянный, обшитый кумачом кастет. Брик в чалме, в узбекском халате, Шкловский в матроске. У Виктора Ховина вместо рубашки была надета афиша „Очарованного странника“. Эльзе парикмахер соорудил на голове волосяную башню, а в самую верхушку этой башни мы воткнули высокое и тонкое перо, достающее до потолка. Я была в шотландской юбке, красные чулки, голые коленки и белый парик маркизы, а вместо лифа – цветастый русский платок. Остальные – чем чуднее, тем лучше! Чокались спиртом пополам с вишневым сиропом. Спирт достали из-под полы. Во время войны был сухой закон».

Николай Асеев пишет: «Он выбрал себе семью, в которую, как кукушка, залетел сам, однако же, не вытесняя и не обездоливая ее обитателей. Наоборот, это чужое, казалось бы, гнездо он охранял и устраивал, как свое собственное устраивал бы, будь он семейственником. Гнездом этим была семья Бриков, с которыми он сдружился и прожил всю свою творческую биографию».

Но семья эта неспокойная, она далека от того, что мы обычно понимаем под «домашним уютом», «семейным тылом». В мае 1916 года Маяковский пишет «Лилечка! Вместо письма» стихотворение, с которого я, вопреки всякой хронологии, начала свой рассказ об этой любви. Легко заметить, что это стихотворение – прощальное. Но Маяковский, как в старом анекдоте, «прощается, но не уходит». Впрочем, его никто и не гонит. Скорее, его «вываживают», как это делают рыболовы – водят крупную рыбу в воде, на натянутой лесе; выбирая ее, когда рыба слабеет, и снова отпуская ее при быстрых и сильных порывах рыбы. В человеческом обществе такое «вываживание» называется кокетством. Кокетство может быть сознательной манипуляцией, но может быть и бессознательным – женщина испытывает интерес к мужчине (или мужчина – к женщине), но боится проявить его открыто, чтобы не разрушить зарождающиеся отношения в самом начале неуместной откровенностью, которая может напугать. Или она сама еще не уверена, что эти отношения ей нужны.

Кажется, с Лилей происходит именно это. Она в принципе не уверена, что необходимо ей для счастья: то занимается балетом, то увлекается кинематографом. Но не может найти своего «стержня», содержания для своей жизни. Скульптуру она забросила по просьбе Брика еще перед самым началом их брака. Но теперь браку приходит конец. С чем останется Лиля?

Увлечение Осипа поэзией Маяковского вдохновляет его заняться структурной лингвистикой, он знакомится с основоположником структурализма Романом Якобсоном, ныне считающимся одним из крупнейших лингвистов ХХ века, с поэтом и математиком Борисом Абрамовичем Кушнером, с филологом Львом Петровичем Якубинским, писателем и критиком Виктором Борисовичем Шкловским. Осенью 1916 года выходит в свет первый «Сборник по теории поэтического языка», и в феврале 1917 года он основывает «Общество изучения поэтического языка» (ОПОЯЗ).

Лиля писала: «Я сразу поняла, что Володя гениальный поэт, но он мне не нравился. Я не любила звонких людей – внешне звонких. Мне не нравилось, что он такого большого роста, что на него оборачиваются на улице, не нравилось, что он слушает свой собственный голос, не нравилось даже, что фамилия его – Маяковский – такая звучная и похожа на псевдоним, причем на пошлый псевдоним.

Ося был небольшой, складный, внешне незаметный и ни к кому нетребовательный, – только к себе.

Володя в первые дни отнесся к Осе как к меценату. Даже обманул его, назвал большую сумму за печатание „Облака“ и прикарманил оставшиеся деньги. Но это только в первые дни знакомства. Володя был в отчаянии, когда через много лет выяснил, что мы знаем об этом обмане, и хотя он был давным-давно позади, хотя между нами была уже полная близость, и рассказала я ему об этом как о смешном случае и оттого, что к слову пришлось, а могла бы и не рассказывать, так как это было давно забыто.

Да и тогда, когда это произошло и мы с Осей узнали про это, мы отнеслись к этому весело, и нас это со стороны тогдашнего Володи нисколько не удивило. Слегка обжулить мецената, считалось тогда в порядке вещей.

Ося сразу влюбился в Володю, а Володя в Осю тогда еще влюблен не был. Но через короткое время он понял, что такое Ося, до конца поверил ему, сразу стал до конца откровенен, несмотря на свою удивительную замкнутость. И это отношение осталось у него к Осе до смерти. Трудно, невозможно переоценить влияние Оси на Володю…

Наша с Осей физическая любовь (так это принято называть) подошла к концу. Мы слишком сильно и глубоко любили друг друга для того, чтобы обращать на это внимание. И мы перестали физически жить друг с другом. Это получилось само собою…

Мы с Осей больше никогда не были близки физически, так что все сплетни о „треугольнике“, „любви втроем“ и т. п.

совершенно не похожи на то, что было. Я любила, люблю и буду любить Осю больше, чем брата, больше, чем мужа, больше, чем сына. Про такую любовь я не читала ни в каких стихах, ни в какой литературе… Эта любовь не мешала моей любви к Володе. Наоборот, если бы не Ося, я любила бы Володю не так сильно. Я не могла не любить Володю, если его так любил Ося. Он говорил, что для него Володя не человек, а событие. Володя во многом перестроил Осино мышление, взял его с собой в жизненный путь, и я не знаю более верных друг другу, более любящих друзей и товарищей».

А в стране начинаются новые революции – Февральская, затем – Октябрьская. С этими революциями Маяковский связывает не меньшие надежды, чем с зыбкой, переменчивой симпатией Лили Брик.

«Слушайте музыку революции»

«Всем сердцем, всем сознанием слушайте музыку революции», – это слова Александра Блока. Но, конечно, если бы Блок их не написал, это сделал бы Маяковский.

С началом февральских событий 1917 года Маяковский, в то время служивший в Военно-автомобильной школе, стал председателем ее Комитета солдатских депутатов. Он выступает на митингах, участвует в уличных протестах.

А.Н. Тихонов вспоминает: «На рассвете (28 февраля), с кипой сырых оттисков, я вышел на улицу. Невзирая на ранний час, на улицах было много народа. Около Невского на меня налетел Маяковский в расстегнутой шинели и без шапки… Он что-то кричал, кого-то звал, махал руками:

– Сюда! Сюда! Газеты!

Я стоял перед ним, как дерево под ураганом.

Около вокзала послышалась перестрелка. Маяковский бросился в ту сторону.

– Куда вы?

– Там же стреляют! – закричал он в упоении.

– У вас нет оружия!

– Я всю ночь бегаю туда, где стреляют.

– Зачем?

– Не знаю! Бежим!

Он выхватил у меня пачку газет и, размахивая ими, как знаменем, убежал туда, где стреляли».

В мае Максим Горький приглашает поэта к сотрудничеству в газеты «Новая жизнь». Маяковский отдает для публикации стихотворение «Революция. Поэтохроника», посвященное первым дням восстаний.

На своем постоянном месте

в Военной автомобильной школе

стоим,

зажатые казарм оградою.

Рассвет растет,

сомненьем колет,

предчувствием страша и радуя.

Окну!

Вижу —

оттуда,

где режется небо

дворцов иззубленной линией,

взлетел,

простерся орел самодержца,

черней, чем раньше,

злей,

орлинее.

Сразу —

люди,

лошади,

фонари,

дома

и моя казарма

толпами

по сто

ринулись на улицу.

Шагами ломаемая, звенит мостовая.

Уши крушит невероятная поступь.

И вот неведомо,

из пенья толпы ль,

из рвущейся меди ли труб гвардейцев

нерукотворный,

сияньем пробивая пыль,

образ возрос.

Горит.

Рдеется.

Шире и шире крыл окружие.

Хлеба нужней,

воды изжажданней,

вот она:

«Граждане, за ружья!

К оружию, граждане!»

На крыльях флагов

стоглавой лавою

из горла города ввысь взлетела.

Штыков зубами вгрызлась в двуглавое

орла императорского черное тело.

Граждане!

Сегодня рушится тысячелетнее «Прежде».

Сегодня пересматривается миров основа.

Сегодня

до последней пуговицы в одежде

жизнь переделаем снова.

Граждане!

Это первый день рабочего потопа.

Идем

запутавшемуся миру на выручу!

Пусть толпы в небо вбивают топот!

Пусть флоты ярость сиренами вырычут!

Летом того же года поэт вступает в Профессиональный союз художников-живописцев Москвы. В «Новой жизни» начинают печатать поэму «Война и мiр[78]», в декабре, «ужа при социализме», она выйдет отдельным изданием. 25 октября (7 ноября) во время восстания в Петрограде Маяковский снова в столице, в штабе восстания – Смольном институте.

Щен и Киса в трудные дни

Лиля рассказывает: «Володя научил меня любить животных… В нашей совместной жизни постоянной темой разговора были животные. Когда я приходила откуда-нибудь домой, Володя всегда спрашивал, не видела ли я „каких-нибудь интересных собаков и кошков“. В письмах ко мне Володя часто писал о животных, а на картинках, которые рисовал мне во множестве, всегда изображал себя щенком, а меня кошкой (скорописью или в виде иллюстраций к описываемому)».

И еще: «Совсем он был еще тогда щенок, да и внешностью ужасно походил на щенка: огромные лапы и голова, – и по улицам носился, задрав хвост, и лаял зря, на кого попало, и страшно вилял хвостом, когда провинится. Мы его так и прозвали Щеном, – он даже в телеграммах подписывался Счен, а в заграничных Schen. Телеграфисты недоумевали, и почти на каждой его телеграмме есть служебная приписка: „да – счен, верно – счен, странно – счен“».

В 1917–1918 годах Маяковский постоянно выступает на митингах, на концертах. Он работает над сценарием фильма «Не для денег родился» (по «Мартину Идену» Джека Лондона), потом «Барышня и хулиган» и играет в этих фильмах главные роли. Потом новый сценарий – «Закованная фильмой» («Легенда кино») – на этот раз они играют с Лилей вместе. Он – бедного художника, она – его мечту, балерину, спускающуюся к нему с киноэкрана. Затем Маяковский начинает работать над революционной фантасмагорией «Мистерия-буф». Писал он ее на даче в Левашово, где хозяева «кормили каждый день соленой рыбой с сушеным горошком». Это типичное меню 1918 года разнообразили собранные в лесу грибы и вкусный домашний ржаной хлеб, испеченный в металлических коробках «из-под бормановского печенья „Жорж“».

Ему все время приходится ездить в Москву, откуда он пишет Лиле 15 марта 1918 года в ответ на ее обращение «Милый мой милый щененок!» в предыдущем письме: «Если рассматривать меня как твоего щенка, то скажу прямо, я тебе не завидую, щененок у тебя неважный: ребра наружу, шерсть, разумеется, клочьями, а около красного глаза, специально чтобы смахивать слезу, длинное, облезлое ухо. Естествоиспытатели утверждают, что щененки всегда становятся такими, если их отдавать в чужие, нелюбящие руки».

А летом в их жизни появляется настоящий щенок: «В Пушкине на даче мы нашли под забором дворняжьего щенка. Володя подобрал его, он был до того грязен, что Володя нес его домой на вытянутой руке, чтобы не перескочили блохи. Дома мы его немедленно вымыли и напоили молоком до отвала. Живот стал такой толстый и тяжелый, что щенок терял равновесие и валился набок. Володя назвал его Щен. Выросла огромная красивая дворняга. Зимой 1919 года, когда мы страшно голодали, Володя каждое утро ходил со Щенкой в мясную и покупал ему фунт конины, которая съедалась тут же около лавки. Щенке был год, когда он пропал, и разнесся слух, что его убили. Володя поклялся застрелить убийцу, если узнает его имя. Володя вспомнил добрым словом „собаку Щеника“ во 2-й части „Хорошо“».

Лиля имеет в виду эти строки:

Двенадцать

квадратных аршин жилья.

Четверо

в помещении —

Лиля,

Ося,

я

и собака

Щеник.

Шапчонку

взял

оборванную

и вытащил салазки.

– Куда идешь? —

В уборную

иду.

На Ярославский.

Как парус,

шуба

на весу,

воняет

козлом она.

В санях

полено везу,

забрал

забор разломанный.

Позже Булгаков напишет об этом времени в романе «Белая гвардия»: «Велик был год и страшен был год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй… но 1919 был его страшней». В стране нарастала разруха. Падение производства, и без того с трудом обеспечивавшего потребности населения, началось еще в 1916 году, к октябрю 1917-го достигло 18 %. После 1917 года спад превратился в настоящий обвал. За 1918–1919 годы производство сократилось еще на 48 %, а к 1921 году спад достиг 38 % от уровня 1913 года. По-прежнему значительная часть промышленности обеспечивала потребности фронта. Все реже и хуже ходили поезда. В декабре 1918 года Маяковский пишет матери и сестрам из Петербурга: «…все время собирался выехать к вам сам, но сейчас на железных дорогах никто не может ездить, кроме шпротов, привыкших к такой упаковке. А так как я ваш сын и брат, а не шпрот, то и сами понимаете…».

Особенно ощутимы голод и холод были зимой. В поэме «Хорошо» Маяковский описывает мытарства петербуржцев в поисках дров и еды.

Приходит

каждый

с разной блажью.

Берите

пока што

ногу

лошажью!"

Мех

на глаза,

как баба-яга,

идут

назад

на трех ногах.

<…>

Мне

легше, чем всем, —

я

Маяковский.

Сижу

и ем

кусок

конский.

Лиля вспоминает: «В 1919 году, в голодные дни, я переписала старательно от руки „Флейту-позвоночник“, Маяковский нарисовал к ней обложку. На обложке мы написали примерно так: „В. Маяковский. «Флейта-позвоночник». Поэма. Посвящается Л.Ю. Брик. Переписала Л. Брик. Обложка В. Маяковского“. Маяковский отнес эту книжечку в какой-то магазин на комиссию, ее тут же купил кто-то, и мы два дня обедали».

От авитаминоза у Лили начинают болеть глаза. В письме-дневнике из Москвы, которое я приводила в начале главы, Маяковский все время повторяет – «глазки болят». А позже будет с гордостью рассказывать в той же поэме, как добыл для Лили «две морковинки… и пол полена березовых дров». И ликует:

Зелень

и ласки

выходили глазки.

Больше

блюдца,

смотрят

революцию.

А посмотреть было на что. Культурная жизнь не прекращалась и не исчерпывалась митингами и выступлениями пролетарских поэтов. В феврале 1918 года, когда немецкие войска наступали на Петроград, в Александринском театре состоялся первый народный спектакль «Ревизор». Мариинский театр ставит оперу «Самсон и Далила» Сен-Санса. Потом – утренний спектакль «для детей беднейшего населения Петрограда» – балеты «Волшебная флейта» и «Фея кукол».

«Новая петербургская газета» писала: «Большинство детей было одето хотя и скромно, но опрятно. Некоторые окраинные школы прибыли, к великому сожалению малышей, с значительным опозданием… Театр был переполнен. В антрактах фойе и коридоры представляли трогательную картину. Дети, из которых громадное большинство попало в Мариинский театр впервые, оживленно обменивались впечатлениями». Опоздали дети, видимо, из-за плохой работы городского транспорта. Затем в Мариинке после больше, чем трехлетнего бойкота вагнеровских опер, – в связи с Первой мировой войной, – возобновляют постановку «Тангейзера».

В Народном доме на Петроградской стороне шел «Борис Годунов» с Шаляпиным. Но в дневное время артистам приходилось очищать улицы города от снега – коммунальные службы с этим не справлялись. Также принято решение начинать спектакли раньше, «чтобы при возвращении домой публика как можно меньше рисковала быть ограбленной», для артистов, которые боятся поздно возвращаться домой, устраивают «ночлежки» прямо при театрах. Часть театров реквизировали под нужды Комитетов рабочих и солдатских депутатов. В труппах проходит первая волна увольнений.

Газеты пишут: «Сокращение имеет в виду определенную группу артистов, взятых при царском правительстве по протекции разных влиятельных особ. Среди артистов этой категории имеются даже такие, которые страдают физическими недостатками, делающими их совершенно непригодными для сцены. От этого балласта решено избавиться».

Последствия разрухи сказывались вплоть до 1928 года. В Петербурге ухудшалось водоснабжение, в мае – начале июля 1918 временное прекращение хлорирования воды вызвало вспышку эпидемии холеры. Маяковский – «ярый враг воды сырой» – будет писать в 1921 году плакат для Главполитпросвета:

Гражданин! Чтоб не умереть от холеры,

заранее принимай такие меры:

не пей сырой воды,

воду όную пей только кипяченую.

Также не пей на улице кваса.

Воду кипятить – работы масса.

Чтоб с квасом своим поспеть рано,

просто приготовляют его из-под крана.

Не ешь овощей и фруктов сырых,

сначала кипятком обдавай их.

Если муха мчит во весь дух,

прячь пищу: зараза от мух.

И тем не менее он – в своей стихии. Вот каким запомнился он Наталье Крандиевской-Толстой, с которой случайно встретился в один из своих приездов в Москву: «Москва. 1918 год. Морозная лунная ночь. Мы с Толстым возвращаемся с литературного вечера у присяжного поверенного Кара-Мурзы.

С нами попутчики до Арбата писатели Борис Зайцев, Осоргин и Андрей Соболь. Идем посредине улицы, по коридору, протоптанному в сугробах пешеходами. Ни извозчиков, ни трамваев, ни освещения в городе нет. Если бы не луна, трудно было бы пробираться во тьме, по кривым переулкам, где ориентиром служат одни лишь костры на перекрестках, возле которых постовые проверяют у прохожих документы.

У одного из таких костров (где-то возле Лубянки) особенно многолюдно. Высокий человек в распахнутой шубе стоит у огня и, жестикулируя, декламирует стихи.

Завидя нас, он кричит:

– Пролетарии, сюда! Пожалуйте греться.

Мы узнаем Маяковского.

– А, граф! – приветствует он Толстого величественным жестом хозяина. – Прошу к пролетарскому костру, ваше сиятельство! Будьте как дома. Он продолжает декламировать. Тень на снегу от его могучей фигуры вся в движении и кажется фантастической. Фантастичны и личности из всегдашней его свиты, стоящие рядом: один в дохе, повязан по-бабьи чем-то пестрым поверх шапки, другой, приземистый, в цилиндре, сосредоточенно разглядывает костер в лорнетку.

Маяковский протягивает руку в сторону Толстого, минуту молчит, затем торжественно произносит:

Я слабость к титулам питаю,

И этот граф мне по нутру,

Но всех сиятельств уступаю

Его сиятельству – костру!

Пауза.

– Вот это здорово, – говорит Толстой, слегка растерянный.

Вокруг костра оживление, смех.

– Плохо твое дело, Алексей, – с мрачноватым юмором замечает Андрей Соболь, – идем-ка от греха…

Но Толстой не уходит. Он смотрит, не отрываясь, на Маяковского, видимо, любуясь им. Он не до конца понимает убийственный для себя смысл экспромта.

Продолжая путь, мы спускаемся с Неглинной горы к Охотному ряду. Слева зубчатая древняя стена кажется мостом из XVII века в XX. Эту иллюзию усугубляет пустынная тишина города да старожилы-звезды над ним, много видевшие на этом свете.

Мы долго идем молча, поскрипывая валенками, потом Толстой говорит:

– Талантливый парень этот Маяковский. Но нелепый какой-то. Громоздкий, как лошадь в комнате.

Попутчики смеются, и никто из нас не подозревает, что, спустившись по Тверской до угла Садовой и сворачивая налево, мы пересекаем занесенную глухими сугробами будущую площадь Владимира Маяковского».

Меж тем, еще весной 1918 года – Эльза Каган уезжает за границу и выходит замуж за французского офицера Андре Триоле. Маяковский снимает комнату на Жуковской улице, в одном доме с Бриками. А Лиля наконец решается любить его.

«Только в 1918 году, проверив свое чувство к поэту, я могла с уверенностью сказать Брику о своей любви к Маяковскому. Мы все решили никогда не расставаться и пройти всю жизнь близкими друзьями, тесно связанными общими интересами, вкусами, делами», – пишет она.

Маяковский, Лиля и РОСТА

В сентябре 1920 года после второго лета на даче в Пушкине Брики и Маяковский переехали в Водопьяный переулок (дом № 3, квартира № 4), на углу Мясницкой, рядом с Главным почтамтом и Вхутемасом.

Маяковский нашел работу в новой столице, куда еще в марте 1918 года, спасаясь от немецкой интервенции, переехало советское правительство, да так там и осталось. Владимир Владимирович сотрудничает с Российским телеграфным агентством (РОСТА) – делает тексты и рисунки для «Окон сатиры». Работа ему очень нравится.

«Окна РОСТА – фантастическая вещь. Это обслуживание горстью художников, вручную, стопятидесятимиллионного народища.

Это телеграфные вести, моментально переделанные в плакат, это декреты, сейчас же распубликованные частушкой.

Эстрадный характер поэзии, „заборный“ характер – это не только отсутствие бумаги, это бешеный темп революции, за которым не могла угнаться печатная техника.

Это была новая форма, введенная непосредственно жизнью. Это огромные (постепенно перешедшие на размножение трафаретом) листы, развешиваемые по вокзалам, фронтовым агитпунктам, огромным витринам пустых магазинов.

Это те плакаты, которые перед боем смотрели красноармейцы, идущие в атаку, идущие не с молитвой, а с распевом частушек», – напишет он в 1927 году статье «Только не воспоминания…».

Лиля работает с ним бок о бок, раскрашивает его эскизы.

На лето они снимают дачу под Москвой в Пушкино. Живут все еще впроголодь. Лиля рассказывает: «Избушка на курьих ножках, почти без сада, но терраса выходила на большой луг, направо – полный грибов лес. Кругом ни домов, ни людей. Было голодно. Питались одними грибами. На закуску – маринованные грибы, суп грибной, иногда пирог из ржаной муки с грибной начинкой. На второе – вареные грибы, жарить было не на чем, масло в редкость. Каждый вечер садились на лавку перед домом смотреть закат. В следующее лето в Пушкине было написано „Солнце“».

Видимо, эти строчки:

Я крикнул солнцу:

«Дармоед!

занежен в облака ты,

а тут – не знай ни зим, ни лет,

сиди, рисуй плакаты!»

Это и есть воспоминание о работе на РОСТА. И в финале:

Про то, про это говорю,

Что-де заела РОСТА,

А Солнце: «Ладно, не горюй,

Смотри на вещи просто!

Вот мне ты думаешь светить

Легко? Поди попробуй!

А вот идешь… взялось идти,

Идешь, и светишь в оба!»

С РОСТА связан и такой забавный эпизод, о котором вспоминает Лиля: «Работали беспрерывно… Мы вдвоем с Маяковским поздно оставались в помещении РОСТА, и к телефону подходил Маяковский.

Звонок:

– Кто у вас есть?

– Никого.

– Заведующий здесь?

– Нет.

– А кто его замещает?

– Никто.

– Значит, нет никого? Совсем?

– Совсем никого.

– Здорово!

– А кто говорит?

– Ленин.

Трубка повешена. Маяковский очень долго не мог опомниться».

Вместе за границей и порознь – в Москве

В 1922 году Лиля Юрьевна едет в Лондон, где уже несколько лет живет и работает ее мать. Осенью Маяковский и Осип Брик встречаются с Лилей и Эльзой в Берлине.

Маяковский участвует в открытии Выставки изобразительного искусства РСФСР в Galeria van Diernen, на которой экспонировалось десять его плакатов. Он выступает в кафе «Леон», на собрании Дома искусств встречается с Дягилевым и с Прокофьевым. Лиля вспоминает: «Немецкая марка тогда ничего не стоила, и мы с нашими деньгами неожиданно оказались богачами. Утром кофе пили у себя, а обедать и ужинать ходили в самый дорогой ресторан „Хорхер“, изысканно поесть и угостить товарищей, которые случайно оказывались в Берлине. Маяковский платил за всех, я стеснялась этого, мне казалось, что он похож на купца или мецената. Герр Хорхер и кельнер называли его „герр Маяковски“, старались всячески угодить богатому клиенту, и кельнер, не выказывая удивления, подавал ему на сладкое пять порций дыни или компота, которые дома в сытые, конечно, времена Маяковский привык есть в неограниченном количестве. В первый раз, когда мы пришли к Хорхеру и каждый заказал себе после обеда какой-нибудь десерт, Маяковский произнес: „Их фюнф порцьон мелоне и фюнф порцьон компот. Их бин эйн руссишер дихтер, бекант им руссишем ланд[79], мне меньше нельзя“». В другой раз он сделал такой заказ: «Geben Sie ein Mittagessen mir und meinem Genius!»[80] Лиля добавляет: «„Гениус“ произносил с украинским акцентом: Henius».

Но вообще Лиля поездкой разочарована. «Очень ждала его там. Мечтала, как мы будем вместе осматривать чудеса искусства и техники. Но посмотреть удалось мало. У Маяковского было несколько выступлений, а остальное время… Подвернулся карточный партнер, русский, и Маяковский дни и ночи сидел в номере гостиницы и играл с ним в покер. Выходил, чтобы заказать мне цветы…»

В ноябре Маяковский один на неделю отправляется в Париж, посещает мастерские художников Пикассо, Делоне, Брака, Леже, Барта, выставку «Осенний салон», парижские театры «Майоль», «Альгамбра», «Фоли бержер». Встречается со Стравинским, с режиссером Жаном Кокто, присутствует на похоронах Марселя Пруста и на заседании Палаты депутатов, осматривает аэродром Бурже и др.

В декабре после возвращения в Москву Маяковский выступает в Политехническом музее с докладом «Что делает Берлин?» и «Что делает Париж?». Зал набит битком, все билеты проданы. Лиле, по просьбе Маяковского, оставляют место, она с трудом попадает в зал, прорываясь через толпу тех, кому повезло меньше. И чем дальше слушает, тем больше удивляет ее то, что она слышит: «Под гром аплодисментов вышел Маяковский и начал рассказывать – с чужих слов. Сначала я слушала, недоумевая и огорчаясь. Потом стала прерывать его обидными, но, казалось мне, справедливыми замечаниями.

Я сидела, стиснутая на эстраде. Маяковский испуганно на меня косился. Комсомольцы, мальчики и девочки, тоже сидевшие на эстраде, свесив ноги, и слушавшие, боясь пропустить слово. Возмущенно и тщетно пытались остановить меня. Вот, должно быть, думали они, буржуйка, не ходила бы на Маяковского, если ни черта не понимает… Так они приблизительно и выражались.

В перерыве Маяковский ничего не сказал мне. Но Долидзе, устроитель этих выступлений, весь антракт умолял меня не скандалить. После перерыва он не выпустил меня из артистической. Да я и сама уже не стремилась в зал. Дома никак не могла уснуть от огорчения».

На вторую лекцию – о Париже – Лиля не пошла. Лекция имела бешеный успех – снова битком набитый зал, но на этот раз никто не прерывает выступления. Маяковский рассказывает о блестящем, ослепительном роскошном Париже (особенно по сравнению с проигравшим в мировой войне и вынужденном платить огромные репарации Берлином): «Даже тиф в Париже (в Париже сейчас свирепствует брюшной тиф) и то шикарный: парижане его приобретают от устриц». Но не забывает добавить, что «в нашей буче, боевой кипучей – и того лучше»: «Только в поездке по Европе, в сравнении, видишь наши гулливеровские шаги. Сейчас Париж для приехавшего русского выглядит каким-то мировым захолустьем… Учись европейской технике, но организуй ее своей революционной волей – вот вывод из осмотров Европы».

Дома его ждет тяжелый разговор с Лилей: «Длинный был у нас разговор, молодой, тяжкий. Оба мы плакали. Казалось, гибнем. Все кончено. Ко всему привыкли – к любви, к искусству, к революции. Привыкли друг к другу, к тому, что обуты-одеты, живем в тепле. То и дело чай пьем. Мы тонем в быту. Мы на дне. Маяковский ничего настоящего уже никогда не напишет…

Такие разговоры часто бывали у нас в последнее время и ни к чему не приводили. Но сейчас, еще ночью, я решила – расстанемся хоть месяца на два. Подумаем о том, как же нам теперь жить.

Маяковский как будто даже обрадовался этому выходу из безвыходного положения. Сказал: „Сегодня 28 декабря. Значит, 28 февраля увидимся“, – и ушел».

Но тем же вечером он пишет ей: «Как любил я тебя семь лет назад, так люблю и сию секунду, что б ты ни захотела, что б ты ни велела, я сделаю сейчас же, сделаю с восторгом. Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь и в расставании сам виноват.

Я сижу в кафе и реву. Надо мной смеются продавщицы. Страшно думать, что вся моя жизнь дальше будет такою.

Я пишу только о себе, а не о тебе, мне страшно думать, что ты спокойна и что с каждой секундой ты дальше и дальше от меня и еще несколько их и я забыт совсем».

И все же Лиля Юрьевна полна решимости выдержать эту двухмесячную разлуку, чтобы «жить вместе по-новому».

Владимир Владимирович живет в своей комнате на Лубянке. Он пишет для Лили дневник, там есть такие слова: «Любовь это жизнь, это главное. От нее разворачиваются и стихи, и дела, и все пр. Любовь это сердце всего. Если оно прекратит работу, все остальное отмирает, делается лишним, ненужным. Но если сердце работает, оно не может не проявляться в этом во всем. Без тебя (не без тебя „в отъезде“, внутренне без тебя) я прекращаюсь. Это было всегда, это и сейчас». Они с Лилей пишут друг другу письма. («Не могла не ответить, слишком сильно любила его», – признается Лиля.) Наконец, он напишет поэму «Про это»:

Эта тема пришла,

остальные оттерла,

и одна

безраздельно стала близка.

Эта тема ножом подступила к горлу.

Молотобоец!

От сердца к вискам.

Эта тема день истемнила, в темень

колотись – велела – строчками лбов.

Имя

этой

теме:

……!

Снова – вместе и снова – порознь.

Срок добровольной разлуки Маяковского и Лили истекает 28 февраля «в 3 часа дня». Но встречаются они только вечером, в 8 часом на вокзале, чтобы вместе ехать в Ленинград (город носит это имя с 26 января 1924 г.). «Как только поезд тронулся, Володя, прислонившись к двери, прочел мне поэму „Про это“. Прочел и облегченно расплакался… Теперь я была счастлива. Поэма, которую я только что услышала, не была бы написана, если б я не хотела видеть в Маяковском свой идеал и идеал человечества. Звучит, может быть, громко, но тогда это было именно так».

Е.Г. Соколова-Жемчужная

В марте выходит первый номер нового журнала «ЛЕФ» (ЛЕвый Фронт) под редакцией Маяковского, в номере напечатаны поэма «Про это» и три его статьи:

1) «За что борется ЛЕФ?» – «ЛЕФ должен собрать воедино левые силы. ЛЕФ должен осмотреть свои ряды, отбросив прилипшее прошлое. ЛЕФ должен объединить фронт для взрыва старья, для драки за охват новой культуры)»;

2) «В кого вгрызается ЛЕФ?» – «Но мы всеми силами нашими будем бороться против перенесения методов работы мертвых в сегодняшнее искусство. Мы будем бороться против спекуляции мнимой понятностью, близостью нам маститых, против преподнесения в книжках молоденьких и молодящихся пыльных классических истин»;

3) «Кого предостерегает ЛЕФ?» – «ЛЕФ отбросит всех застывших, всех заэстетившихся, всех приобретателей».

В отделе «Практика» – статья «Наша словесная работа», написанная совместно с Осипом Бриком, кроме него, в журнале публикуются Николай Асеев (член редакции журнала), Борис Пастернак, Каменский, Крученых, Шкловский и другие друзья поэта. Журнал просуществовал до 1925 года (всего вышло семь номеров) и был закрыт, так как деньги, потраченные на издание, не окупались.

Маяковский продолжает работать с рекламой – ГУМа, Моссельпрома, Резинотреста, Мосполиграфа. Летом он снова едет на гастроли в Германию – Лиля и Осип с ним, следующей зимой – в Украину, на сей раз – один.

27 января. Маяковский присутствует на похоронах В.И. Ленина на Красной площади.

В 1925 году он снова уезжает в Берлин, оттуда – в Париж, оттуда – в Америку. Лиля ехать с ним не может – она только что перенесла тяжелую болезнь. С дороги посылает Лиле письма с рисунками:

«Вот письмо из Парижа. Щенок около башни Эйфеля».

«Вот он едет на пароходе по Атлантическому океану».

«Щен в Мексике, на пальме, смотрит в бинокль на Москву».

«Щен устал – без задних ног!»

В это время Лиля путешествует по Италии. На обратном пути в Берлине к ней присоединяется Маяковский.

Осип Брик тем временем сближается с Евгенией Соколовой-Жемчужной, с которой он прожил до самой смерти.

С октября 1924 года Маяковский и Брики снимают квартиру в Сокольниках, затем – в декабре 1925 года Маяковский получил ордер на квартиру в доме № 15 в Гендриковом переулке, на Таганке, куда переехал с Бриками после ремонта в апреле 1926-го.

В 1926 году Маяковский в общей сложности путешествовал по Советскому Союзу пять с лишним месяцев. Летом он выступал в Одессе и в Крыму, где в конце июля Лиля работала ассистентом А. Роома на съемках картины «Евреи на земле» – о еврейских земледельческих колониях в Крыму (ранее она была секретарем в Обществе земледельцев-евреев).

Первую половину августа Маяковский и Лиля Юрьевна провели вместе в пансионе «Чаир» близ Кореиза, откуда вернулись в Москву. В октябре Владимир Владимирович снова уезжает – на Украину. Выступает в Киеве, в Харькове, Полтаве, Днепропетровске. В начале ноября возвращается в Москву.

Летом 1928 года Маяковский снова выступает в Крыму, они с Лилей обмениваются телеграммами:

30 июля 1928 г. Москва – Евпатория

Дачу обокрали. Переехала город. Люблю и целую.

Твоя одинокая Киса

31 июля 1928 г. Евпатория – Москва

Скучаю беспокоюсь. Телеграфируй немедленно Евпатория – Дюльбер.

Около 15 обязательно приеду отдыхать лучший курорт Пушкино.

Целую.

Твой Счен

31 июля 1928 г. Евпатория – Москва

Если украли револьвер удостоверение номер 170 выданное Харьковом прошу заявить ГПУ опубликовать газете. Телеграфируй срочно Евпаторию босая ты или нет. Потороплюсь ехать защищать родного Киса.

Целую люблю.

Весь твой Счен

1 августа 1928 г. Москва – Евпатория

Револьвер цел туфли тоже. Если можешь пришли денежков. Отдыхай.

Люблю целую.

Твоя Киса

Владимир Владимирович снова уезжает во Францию. Лиля пишет ему: «У-уууу-у-у..! Где ты живешь? Почему мало телеграфируешь? Пишешь: еду в Ниццу, а телеграмм из Ниццы нет».

В 1928 году Лиля работает над фильмом «Стеклянный глаз». «Эту пародию на коммерческий игровой фильм, которыми тогда были наводнены экраны, и агитацию за кинохронику я сняла вместе с режиссером В.Л. Жемчужным на студии „Межрабпомфильм“ по нашему с ним сценарию». Одну из ролей в фильме сыграла молодая актриса Вероника Полонская. «Стеклянный глаз» стал ее дебютом. На съемках фильма она знакомится с Маяковским.

Другие женщины

Маяковский начинает ухаживать за Вероникой, или Норой, как звали ее все. Она вспоминает: «Я вначале никак не могла понять семейной ситуации Бриков и Маяковского. Они жили вместе такой дружной семьей, и мне было неясно, кто же из них является мужем Лили Юрьевны. Вначале, бывая у Бриков, я из-за этого чувствовала себя очень неловко.

Однажды Брики были в Ленинграде. Я была у Владимира Владимировича в Гендриковом во время их отъезда. Яншина тоже не было в Москве, и Владимир Владимирович очень уговаривал меня остаться ночевать.

– А если завтра утром приедет Лиля Юрьевна? – спросила я. – Что она скажет, если увидит меня?

Владимир Владимирович ответил:

– Она скажет: „Живешь с Норочкой?.. Ну что ж, одобряю“.

И я почувствовала, что ему в какой-то мере грустно то обстоятельство, что Лиля Юрьевна так равнодушно относится к этому факту.

Показалось, что он еще любит ее, и это, в свою очередь, огорчило меня.

Впоследствии я поняла, что не совсем была тогда права. Маяковский замечательно относился к Лиле Юрьевне. В каком-то смысле она была и будет для него первой. Но любовь к ней (такого рода) по существу – уже прошлое».

Они были знакомы 11 месяцев.

Кроме Лили, в жизни Маяковского и раньше появлялись другие женщины, которыми он восхищался, которых любил – Наталья Брюханенко, Элли Джонс, Татьяна Яковлева.

С Натальей Александровной Брюханенко Владимир Владимирович познакомился в 1926 году. Наталья – дочь двух московских учителей, которые расстались, когда ей было пять лет. Потом умерла мать, и подростком Наталья жила в детдоме, много и тяжело работала. «Помню, как иногда приходилось зарабатывать деньги разгрузкой овощей из товарных вагонов, – пишет она. – Причем как-то мы разгружали репу и ее же одну и ели целый день. Это было в девятнадцатом году. С хлебом было совсем плохо».

В стихах Маяковского она слышала знакомый ей с детства ритм жизни – неспокойный, взвинченный, но там же нашла и свои надежды на лучшее будущее. Она вспоминает: «Я, девчонка, заставляла слушать и „признавать“ его стихи как можно больше народу – школьников, соседей, даже свою бабушку. Один раз, когда кто-то стал критиковать Маяковского, я набросилась: „Замолчите! Или я сейчас же начну ругать вашего Пушкина!“ Только строчками стихов Маяковского мы выражали свои чувства. „Облако в штанах“ мы считали высшим достижением всей мировой литературы. Наше увлечение стихами Маяковского было шумное, в нелепой форме, но очень сильное».

После окончания школы с отличием Наталья поступила в 1-й МГУ на литературное отделение. Перейдя на второй курс, поступила на службу в Госиздат (библиотека Госиздата на Рождественке), где и познакомилась с Маяковским. Позже Наталья Александровна писала: «Я познакомилась с Маяковским, когда мне было двадцать лет. Ему было тридцать три года. Я тогда была обыкновенная очень молодая девушка. А Маяковский – удивительный, необыкновенный поэт. Он обратил на меня внимание и познакомился со мной потому, что я была высокая, красивая, приветливая. Я нахально пишу о себе „красивая“ потому, что так сказала обо мне Лиля. И наверное, это правда, так же, как правда и то, что только благодаря моей внешности Маяковский и обратил на меня внимание. Я счастлива, что я его современница. Я счастлива, что если я и не знала его „красивым, двадцатидвухлетним“, не знала его в семнадцатом году и не видела его в Москве в РОСТе, то начиная с девятнадцатого года я видела его очень часто, а после знакомства и часто, и близко».

Н.А. Брюханенко

В то время Владимир Владимирович переживал очередной конфликт с Лилей Брик, но не обманывал ни себя, ни Наталью. Но ему необходима была ее любовь – прежде всего любовь к его стихам, а потом и к человеку, который их написал. Любовь-признание, любовь-восхищение. И Маяковский не скрывает этого. Их знакомство начинается с его вопроса: «– Товарищ девушка!.. Кто ваш любимый поэт?» Наталья отвечает: «Уткин!» Тогда Маяковский предлагает: «Хотите, я вам почитаю свои стихи?»

Они начинают встречаться в Москве, потом Наталья (Наталочка – так звал ее Маяковский) приезжает к нему в Ялту. И все же от Натальи он снова вернулся к Лиле. Это не удивительно. Наталья могла восхищаться им, могла любить его, но никогда не могла понять так, как Лиля, – не потому, что была молода или глупа, а потому что с Лилей его связывали 15 лет жизни и такие воспоминания, которые нельзя было разделить ни с кем. Если «землю, с которою вместе мерз, вовек разлюбить нельзя», то нельзя разлюбить и женщину, которую грел теплом своего тела, потому что больше было нечем, которой в февральскую стужу добывал морковь, чтобы ее глаза не болели. Наталья сознается, что порой «разговаривать нам как-то было не о чем». А еще ей запомнились слова Маяковского: «Я люблю Лилю. Ко всем остальным я могу относиться только хорошо или ОЧЕНЬ хорошо, но любить я уж могу только на втором месте. Хотите – буду вас любить на втором месте?» Разумеется, Наталья хотела не этого.

Элли Джонс – Елизавета Петровна Зиберт – русская немка на 11 лет моложе Маяковского, уехала из России после революции. Таких людей Маяковский «официально» презирал, неоднократно писал об этом в стихах, говорил в интервью. Правда, Элли была подростком, когда уезжала из России и, конечно, не она принимала это решение.

Э. Джонс

Выросшая в эмиграции, она устроится на работу в Американскую Организацию Помощи Голодающим (АРА), в 19 лет выйдет замуж за Джона Е. Джонса, и в мае 1923 года они переедут жить сначала в Лондон, а затем в Нью-Йорк.

Элли и Маяковского познакомил в Америке Бурлюк, и она стала переводчиком поэта. После отъезда Маяковского из Америки Элли родила от него дочь, которую тоже назвали Элли, но оба договорились скрывать свои отношения. После этого они виделись лишь один раз – в 1928 году в Ницце. В 1980-е годы дочь взяла у матери 6-часовое интервью, которое стало основой книги. Элли Джонс-старшая умерла в 1985 году.

С Татьяной Яковлевой Маяковский познакомился во время поездки во Францию в 1928 году, после встречи в Ницце с «двумя Элли» – как назвал он их. Молодую, 19-летнюю, недавно приехавшую в Париж к бабушке – оперной певице, представила Маяковскому сестра Лили Эльза, в то время уже известная писательница, расставшаяся с мужем и жившая в Париже с Луи Арагоном.

Татьяна снималась в кино, в эпизодических ролях, работала манекенщицей в Доме моды Коко Шанель, сама научилась изготовлять шляпы, и уже позже стала не только моделью, но и модельером. Разумеется, такой женщиной Маяковский мог увлечься, но она не могла заменить ему Лилю. Окружающие считали их «замечательной парой», но, кажется, речь шла только об эффектной внешности – стройный «модельный» силуэт Татьяны и высокая мощная фигура Маяковского. Татьяна восхищалась его личностью и стихами, но, видимо, быстро поняла, что встреча с поэтом – яркий эпизод, но вовсе не судьба на всю жизнь.

Т.А. Яковлева

Она писала матери: «Я до сих пор очень по нему скучаю. Главное, люди, с которыми я встречаюсь, большей частью „светские“, без всякого желания шевелить мозгами или же с какими-то мухами засиженными, мыслями и чувствами». Она не собиралась возвращаться в Россию, а для Маяковского жить где-либо еще было немыслимо. Оставшись в Париже, Татьяна вышла замуж за Бертрана дю Плесси.

Лиля вспоминает о возвращении Маяковского в Москву в 1929 году: «В это время принесли письмо от Эльзы. Я разорвала конверт и стала, как всегда, читать письмо вслух. Вслед за разными новостями Эльза писала, что Т. Яковлева, с которой Володя познакомился в Париже и в которую был еще по инерции влюблен, выходит замуж за какого-то, кажется, виконта, что венчается с ним в церкви, в белом платье, с флердоранжем, что она вне себя от беспокойства, как бы Володя не узнал об этом и не учинил скандала, который может ей повредить и даже расстроить брак. В конце письма Эльза просит посему-поэтому ничего не говорить Володе. Но письмо уже прочитано. Володя помрачнел. Встал и сказал: „Что ж, я пойду. – Куда ты? – Рано, машина еще не пришла“. Но он взял чемодан, поцеловал меня и ушел. Когда вернулся шофер, он рассказал, что встретил Владимира Владимировича на Воронцовской, что он с грохотом бросил чемодан в машину и изругал шофера последним словом, чего с ним раньше никогда не бывало. Потом всю дорогу молчал. А когда доехали до вокзала, сказал: „Простите, не сердитесь на меня, товарищ Гамазин, пожалуйста, у меня сердце болит“».

И хотя в «Письме к Татьяне Яковлевой» он заклинает:

Ты одна мне

ростом вровень,

стань же рядом

с бровью брови,

и грозит:

Я все равно

тебя

когда-нибудь возьму —

одну

или вдвоем с Парижем,

но уже понимает, что и эта история окончена.

Лиля приехала к нему в Ленинград и не могла не заметить, как по-детски он обижен на Татьяну: «Выступлений было иногда по два и по три в день, и почти на каждом Володя поминал не то барона, не то виконта: „Мы работаем, мы не французские виконты“. Или: „Это вам не французский виконт“. Или: „Если б я был бароном…“. Видно, боль отошла уже, но его продолжало мучить самолюбие, осталась обида – он чувствовал себя дураком перед собой, передо мной, что так ошибся».

«Правда, – добавляет она, – в это время он был уже влюблен в Нору Полонскую».

Выстрел

Писать о последних днях Маяковского, о его гибели очень трудно, прежде всего, потому, что сам Владимир Владимирович в предсмертной записке просил: «В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил».

О смерти Маяковского очень подробно пишут две женщины, любившие его, хорошо его знавшие. Одна из них – Лиля Брик – прожила с ним бок о бок 15 не самых легких лет.

Другая – Вероника Полонская – была рядом буквально до последней минуты.

Самоубийство Есенина, как грустно это ни звучит, ожидаемое событие. Все его друзья, все знавшие его, боялись, что скоро жизнь его закончится – так или иначе. Алкоголик – всегда смертник, а в каком именно обличье придет к нему смерть – дело случая.

Самоубийство Маяковского стало неожиданным для всех и очень странным. Настолько, что сама Вероника Полонская полагает, что поэт совершил его в состоянии психического расстройства. И одновременно, что это спонтанный порыв, фактически несчастный случай: «Я не могла понять; что все эти требования, конечно, нелепые, отпали бы через час, если бы я не перечила Владимиру Владимировичу в эти минуты, если бы сказала, что согласна. Совершенно ясно, что как только бы он успокоился, он сам понял бы дикость своих требований. А я не могла найти нужного подхода и слов и всерьез возражала на его ультиматумы. И вот такое недоразумение привело к такому тяжелому, трагическому концу». И вспоминает, что это был уже не первый раз, когда Маяковский угрожал самоубийством. Что один раз он уже стрелял в себя из-за Лили, но тогда пистолет дал осечку.

Но, наверное, тут стоит вернуться на 11 месяцев назад и очень осторожно и бережно, как о том и просил Маяковский, рассказать историю их знакомства по порядку.

Итак, Владимир Маяковский и Вероника Витольдовна Полонская познакомились 13 мая 1929 года. Их представил друг другу Осип Брик. Маяковский только что вернулся из очередной поездки за границу – в Прагу, где обсуждал возможность постановки «Клопа» (постановка не состоялась), затем в Берлин и в Париж.

Вероника, дочь двух актеров, также решила стать актрисой. Она окончила в 1927-м году Школу-студию МХАТа, вошла в труппу театра, где играла до 1935 года. Очень рано, 17-летней, она вышла замуж за актера М.М. Яншина. Сейчас ей двадцать один, она давно уже поняла, что не любит мужа: «Мы жили тогда слишком разной жизнью… Отношения у нас были хорошие, товарищеские, но не больше. Яншин относился ко мне как к девочке, не интересовался ни жизнью моей, ни работой. Да и я тоже не очень вникала в его жизнь и мысли. Еще сложнее ей ужиться с его семьей „очень мещанской, трудной“».

Маяковскому Вероника нравится, он ей, разумеется, тоже. «Меня охватила огромная радость, что я иду с таким человеком. Я совсем потерялась и смутилась предельно, хотя внутренне была счастлива и подсознательно уже поняла, что если этот человек захочет, то он войдет в мою жизнь… Я была совсем покорена его талантом и обаянием». Они гуляют по улицам, Маяковский рассказывает о своих впечатлениях от последней заграничной поездки, потом начинают встречаться в его «рабочем кабинете» – на Лубянке. Маяковский очень быстро придумал ей ласковое имя – Норочка.

Летом того же года (14 июня) Маяковский подает заявление в Госиздат на альманах от новой группы «РЕФ» – «Революционный фронт искусств», куда входят Маяковский, Брики, Николай Асеев, Виталий Жемчужный, Семен Кирсанов, Лев Кассиль и другие писатели, решившие покинуть ЛЕФ. Предполагаемый тираж альманаха – 7–8 тыс. экземпляров. В заявке сказано: «Усиление буржуазных и мелкобуржуазных тенденций на фронте нашей советской литературы и наших советских искусств требует немедленной мобилизации всех литературно-художественных сил социалистического сектора для решительной борьбы с этими усилившимися буржуазными и мелкобуржуазными тенденциями.

В.В. Полонская

Лозунги этой борьбы таковы: 1. За социалистическую пропаганду, против аполитичного культурничества. 2. За массовость, против интеллигентского снобизма. 3. За новую форму, против архаизма и реставраторства».

Позже, в предисловии к поэме «Во весь голос» он напишет слова, ставшие очень известными:

И мне

агитпроп

в зубах навяз,

и мне бы

строчить

романсы на

вас, —

доходней оно

и прелестней.

Но я

себя

смирял,

становясь

на горло

собственной песне.

Маяковский любил свои «партийные» поэмы «Хорошо», «150 000 000», «Владимир Ильич Ленин», он гордился ими, охотно читал не только с трибуны, но и друзьям. Но радоваться и гордиться такими стихотворениями, как «Тигр и киса», «6 монахинь» или, к примеру, «Стихотворение одежно-молодежное», физически невозможно – это именно работа на злобу дня, трудная и едва ли приносящая удовлетворение, но именно этой работе Маяковский готов посвятить все силы.

Были у него и другие основания для тревоги. Политическая обстановка в стране менялась. Один из биографов Маяковского, Бенгт Янгфельт, пишет: «1929 год – переломный в СССР, и в политическом, и в культурном отношениях. В феврале Троцкий был выдворен из СССР, и в ноябре Бухарина устранили из Политбюро. В апреле был принят первый пятилетний план, и в течение года были проведены чистки в партии и в ряде культурных учреждений: в Академии наук, Пушкинском Доме, МХАТе, ГАХНе. Поздним летом и осенью велась ожесточенная кампания в печати против Б. Пильняка и Евг. Замятина, напечатавших свои произведения за границей (в этой травле, приходится с сожалением констатировать, принимал участие и Маяковский)».

В июле Владимир Владимирович едет на юг – в Сочи и Хосту, Гагры, Мацесту, затем – в Крым. Маяковский выступает в домах отдыха и в кинотеатрах с докладом (точнее – «разговором-докладом», так пишут афиши) на тему: «ЛЕФ и РЕФ. Новое и старое». Они с Норой встречаются в Хосте, гуляют по берегу моря, купаются. Нора хорошо плавает, далеко заплывает в море, Маяковский очень волнуется. После возвращения в Москву он заговаривает о свадьбе – сначала шутя, потом – все серьезнее.

«В тот период я очень его ревновала, хотя, пожалуй, оснований не было, – пишет Вероника. – Владимиру Владимировичу моя ревность явно нравилась, это очень его забавляло. Позднее, я помню, у него работала на дому художница, клеила плакаты для выставки, он нарочно просил ее подходить к телефону и смеялся, когда я при встречах потом высказывала ему свое огорчение оттого, что дома у него сидит женщина».

Очень быстро Маяковский тоже начинает ревновать Веронику. Не только к мужу (что было неизбежно), но ревновать вообще – к ее увлечениям, не связанным напрямую с ним, к ее работе, к театру. Когда-то Лиля не задумываясь бросила скульптуру по первой просьбе Осипа. Но Нора выросла уже в другом мире (в 1917 году ей было 9 лет), а может быть, у нее другой склад характера. Ей не так просто решиться стать «только женой».

Она пишет: «Я все больше любила, ценила и понимала его человечески и не мыслила жизни без него, скучала без него, стремилась к нему; а когда я приходила и опять начинались взаимные боли и обиды – мне хотелось бежать от него».

Быть вместе им становится все труднее. Необходимость все скрывать от мужа – все тягостнее. Михаил Михайлович Яншин очень уважает Маяковского, гордится дружбой с ним, Владимиру Владимировичу унизительно разыгрывать роль удачливого любовника, беззастенчиво обманывающего «старого, глупого мужа», как в итальянских «озорных новеллах». Тем более, что судьба приготовила для него еще одну роль, столь же малопочетную. Роль ревнивца и домашнего тирана, изводящего любимую женщину глупыми подозрениями. Нора пишет: «Владимир Владимирович не верил мне ни минуты. Без конца звонил в театр, проверял, что я делаю, ждал у театра и никак, даже при посторонних, не мог скрыть своего настроения».

В ноябре состоялась премьера «Клопа» в Ленинграде в филиале Большого драматического театра. Отзывы были самые разные. «Красная газета» пьесу в целом одобрила, указала на ее злободневность: «По существу, „Клоп“ Маяковского – это широкое „окно Роста“, которое когда-то любил разрисовывать поэт своими веселыми и едкими карикатурами. Вся пьеса дышит боевой, размашистой плакатностью, революционным памфлетом против мещанства, – и это оправдывает все ее недостатки. Мутная волна обывательского мещанства за последнее время прокатилась довольно широко и выразилась в ряде разоблачительных дел». Также упомянут задор молодых актеров и то, что «присутствовавший на премьере Мейерхольд, вместе с автором „Клопа“, весело „включились“ в бурный поток зрительских аплодисментов».

Но журнал «Жизнь и искусство» счел уместным отчитать автора: «Само понятие „мещанства“ – несоизмеримо шире, глубже и ответственней, чем то, что затронуто в представлении В. Маяковского, сочетающем веселую злость против „мелкой пакости“ с потрясающей дидактической наивностью в деле социального анализа проблемы». Такой покровительственный тон, конечно, был очень неприятен для Маяковского.

Тридцатого января нового, 1930 года состоялась премьера «Бани» в театре Народного дома в Ленинграде также в постановке Владимира Владимировича Люце. «Публика встречала пьесу с убийственной холодностью. Я не помню ни одного взрыва смеха. Не было даже ни одного хлопка после двух первых актов. Более тяжелого провала мне не приходилось видеть», – пишет Михаил Михайлович Зощенко.

Рецензенты также беспощадны: «„Баня“ бьет – или, лучше сказать, хочет бить – по бюрократизму… Но острая и жгучая тема эта не поставлена и не развернута так, чтобы она смогла дать зрителю нужную общественно-политическую зарядку: тема трактована статично, крайне поверхностно и односторонне. К тому же ее фантастика до крайности отвлечена, абстрактна, бескровна… Спектакль неинтересен настолько, что писать о нем трудно: зритель остается эмоционально не заряженным и с холодным равнодушием следит за действием, самый ход которого местами не ясен», – писала «Красная газета».

Ей вторила «Ленинградская правда»: «Пытаясь вскрыть бюрократизм, Маяковский в своей пьесе вывел штампованных, ходульных, давным-давно уже под напором нашей действительности перекрасившихся бюрократов. Он подошел к разработке темы поверхностно, вскользь, не дал классового анализа бюрократизма… Постановщик сумел только пролепетать что-то невнятное. Спектакль получился неинтересный, скучный».

«Смена»: «На „Бане“ Маяковского в Народном доме скучно. Сидишь и ждешь, скоро ли кончится… Зритель холоден, как лед. И зритель скучает. Кто виноват? Прежде всего, автор… Тема „Бани“ – бюрократизм – взята крайне примитивно и убого… Никакая фантастика не спасет политическую пустышку…».

И «Рабочий и театр»: «Драма Маяковского – пьеса, задуманная интересно, но сделанная халтурно. Небрежно сделанная помесь заплеванных фельдфебельских анекдотов о „Луях 14-х“, дешевых каламбуров, рубленой прозы гимназических утопий и недостаточно усвоенной занимательной науки… Почти все персонажи „Бани“ штампованные, стертые пятаки».

Первого февраля 1930 года в клубе писателей открылась выставка «20 лет работы», которую Маяковский готовил всю осень и зиму. Комиссию по организации выставки при Федерации объединений советских писателей (ФОСП) создали еще в ноябре, но фактически она ни разу не собиралась. Маяковскому пришлось все делать самому, привлекая только добровольных помощников. Один из них вспоминает: «Может быть, его расположило к нам наше стремление содействовать успеху выставки, которой он придавал большое значение. Может быть, невнимание товарищей, больно ранившее его, он хотел забыть в общении с нами. Кто знает! Во всяком случае, он в эти дни просто подружился с нами. Убежденный работник, Маяковский ценил в других охоту к труду, умение трудиться. И в этом мы вполне угодили ему, ибо наше неумение мы с лихвой возмещали старанием и стремлением научиться. Он спорил, советовался с нами, ругался, хвалил, следил за тем, чтобы мы не умерли с голоду – чтобы блюдо с бутербродами не пустовало».

Поэт вложил в эту выставку много труда, проявил немало и изобретательности, ему действительно хотелось рассказать, что он делал для рабочего класса все эти годы, и чтобы рассказ получился не натужно-морализаторским, а по-настоящему интересным. Очевидцы отметили это: «Общее впечатление от нее было просто ошеломляющим. Действительно, казалось, показана продукция целой фабрики за многие десятилетия ее работы, а не труд одного человека за двадцать лет».

Вероника рассказывает: «После спектакля я встретилась с Владимиром Владимировичем. Он был усталый и довольный. Говорил, что было много молодежи, которая очень интересовалась выставкой.

Задавали много вопросов. Маяковский отвечал как всегда сам и очень охотно. Посетители выставки не отпускали его, пока он не прочитал им несколько своих произведений. Потом он сказал:

– Но ты подумай, Нора, ни один писатель не пришел!.. Тоже, товарищи!»

А Лиля Брик пишет: «Поехали в 6 ч. вечера на открытие выставки. Народу уйма – одна молодежь. Выставка недоделанная, но все-таки очень интересная. Володя переутомлен. Говорил устало. Кое-кто выступал, потом Володя прочел вступление в новую поэму – впечатление произвело большое, хотя читал по бумажке, через силу. <…>

Помню, что Володя в этот день был не только усталый, но и мрачный. Он на всех обижался, не хотел разговаривать ни с кем из товарищей, поссорился с Асеевым и Кирсановым. Когда они звонили ему, не подходил к телефону. О Кассиле сказал: „Он должен за папиросами для меня на угол в лавочку бегать, а он гвоздя на выставке не вбил“»[81].

Шестнадцатого марта 1930 года Вероника и Маяковский вместе были на постановке «Бани» в театре Мейерхольда.

Всеволод Эмильевич говорил, что «это крупнейшее событие в истории русского театра», сравнивал Маяковского с Мольером, утверждал: «Маяковский начинает собой новую эпоху, и мы должны в его лице приветствовать именно этого крупнейшего драматурга, которого мы обретаем… Я с ужасом думаю, что мне в качестве режиссера придется коснуться этой вещи. Мы всегда насилуем тех драматургов, пьесы которых мы ставим, мы иногда поправляем что-то, иногда переделываем. В этой вещи ничего переделать нельзя, настолько органично она создана». Но Вероника пишет: «Премьера „Бани“ прошла с явным неуспехом. Владимир Владимирович был этим очень удручен, чувствовал себя очень одиноко».

Недовольны остались также рецензенты.

«Рабочая газета» писала: «В мечту Маяковского поверить нельзя, потому что он сам не верит в нее. Его „машина времени“ и „фосфорическая женщина“ трескучая и холодная болтовня. А его издевательское отношение к нашей действительности, в которой он не видит никого, кроме безграмотных болтунов, самовлюбленных бюрократов и примазавшихся, весьма показательно. В его пьесе нет ни одного человека, на котором мог бы отдохнуть глаз. Выведенные им рабочие совершенно нежизненные фигуры и говорят на тяжелом и замысловатом языке самого Маяковского. В общем – утомительный, запутанный спектакль, который может быть интересным только для небольшой группы литературных лакомок. Рабочему зрителю такая баня вряд ли придется по вкусу».

«Комсомольская правда»: «Продукция у Маяковского на этот раз вышла действительно плохая, и удивительно, как это случилось, что театр им. Мейерхольда польстился на эту продукцию… Простую тему В. Маяковский запутал до чрезвычайности, и нам кажется, что эта путаница у него получилась потому, что он припустил в пьесу чересчур много туману… Маяковский показывает чудовищных бюрократов и в то же время не указывает, как с ними бороться… Надо прямо сказать, что пьеса вышла плохая и поставлена она у Мейерхольда напрасно».

«Наша газета»: «Газеты пестрят примерами бюрократического головотяпства, а Маяковский со значительной миной, густым „значительным“ басом докладывает о мелочах бюрократизма, как бы исчерпывая этим сущность понятия „бюрократизм“… Пьеса для наших дней звучит несерьезно. Спектакль не может в силу своей запутанности, примитивности, прикрывающихся маской „значительности“, дать правильную зарядку зрителю».

«Рабочий и искусство»: «Недостаток пьесы в том, что как бюрократизм, так и борьба против него лишены конкретного классового содержания…».

«Рабочий и театр»: «В дни коренного пересмотра драматургических традиций, в дни роста большой социальной драмы „Баня“ Маяковского не может восприниматься иначе, как запоздалая демонстрация агитки, прозевавшей „ход времени“».

Еще одна премьера «Бани» в постановке Павла Карловича Вейсбрей состоялась 17 марта в филиале Ленинградского Большого драматического театра. Маяковский писал Лиле Брик: «Зрители до смешного поделились – одни говорят: никогда так не скучали; другие: никогда так не веселились. Что будут говорить и писать дальше – неведомо». Критики снова бранят пьесы за „поверхностную разработку темы борьбы с бюрократизмом“, за „абстрактность и схематичность персонажей пьесы“, за „ходульность персонажей“ (за исключением почему-то „комсомольца Велосипедкина“, видимо, он чем-то критику приглянулся)».

Выступая на диспуте в Доме печати Маяковский говорил: «Последнее время стало складываться мнение, что я общепризнанный талант, и я рад, что „Баня“ это мнение разбивает. Выходя на театр, я вытираю, конечно, в переносном смысле говоря, плевки со своего могучего чела… Основной интерес этого спектакля заключается не в психоложестве, а в разрешении революционных проблем… Мы всегда говорили, что идеи, выдвигаемые Советским Союзом, являются передовыми идеями. В области драматургии мы являемся ведущим театром. На этом пути мы делаем десятки и сотни ошибок, но эти ошибки нам важнее успехов старого адюльтерного театра».

Четвертого апреля 1930 года Маяковский внес пай в жилищно-строительный кооператив им. Красина. 14 апреля в 10 часов 15 минут он застрелился.

Накануне он сильно поссорился с Вероникой, требовал, чтобы она немедленно ушла от мужа. Ссора произошла в публичном месте, в гостях, и они долго писали друг другу записки, в блокноте, чтобы «не выносить сор из избы». Но всем, конечно, и так было понятно, что они ссорятся, и вообще вся эта история становилась все более и более публичной, что, разумеется, невыносимо и мучительно и для Норы, и для Владимира, но остановиться они уже не могли.

Нора вспоминает: «Много было написано обидного, много оскорбляли друг друга, оскорбляли глупо, досадно, ненужно». Потом они все же уходят в другую комнату. Маяковский показывает Норе револьвер, угрожает самоубийством. «…Я поняла, что передо мною несчастный, совсем больной человек, который может вот тут сейчас наделать страшных глупостей, что Маяковский может устроить ненужный скандал, вести себя недостойно самого себя, быть смешным в глазах этого случайного для него общества. Конечно, я боялась и за себя (и перед Яншиным, и перед собравшимися здесь людьми), боялась этой жалкой, унизительной роли, в которую поставил бы меня Владимир Владимирович, огласив публично перед Яншиным наши с ним отношения». Они договорились встретиться в квартире на Лубянке на следующий день.

«Я сказала, что у меня в 10-12; репетиция с Немировичем-Данченко очень важная, что я не могу опоздать ни на минуту.

Приехали на Лубянку, и он велел такси ждать.

Его очень расстроило, что я опять тороплюсь. Он стал нервничать, сказал:

– Опять этот театр! Я ненавижу его, брось его к чертям! Я не могу так больше, я не пущу тебя на репетицию и вообще не выпущу из этой комнаты!

Он запер дверь и положил ключ в карман. Он был так взволнован, что не заметил, что не снял пальто и шляпу.

Я сидела на диване. Он сел около меня на пол и плакал. Я сняла с него пальто и шляпу, гладила его по голове, старалась всячески успокоить.

Раздался стук в дверь – это книгоноша принес Владимиру Владимировичу книги (собрание сочинений Ленина). Книгоноша, очевидно, увидев, в какую минуту он пришел, свалил книги на тахту и убежал.

Владимир Владимирович быстро заходил по комнате. Почти бегал. Требовал, чтобы я с этой же минуты, без всяких объяснений с Яншиным, осталась с ним здесь, в этой комнате. Ждать квартиры – нелепость, говорил он. Я должна бросить театр немедленно же. Сегодня на репетицию мне идти не нужно. Он сам зайдет в театр и скажет, что я больше не приду. Театр не погибнет от моего отсутствия. И с Яншиным он объяснится сам, а меня больше к нему не пустит.

Вот он сейчас запрет меня в этой комнате, а сам отправится в театр, потом купит все, что мне нужно для жизни здесь. Я буду иметь все решительно, что имела дома. Я не должна пугаться ухода из театра. Он своим отношением заставит меня забыть театр. Вся моя жизнь, начиная от самых серьезных сторон ее и кончая складкой на чулке, будет для него предметом неустанного внимания.

Пусть меня не пугает разница лет: ведь может же он быть молодым, веселым. Он понимает – то, что было вчера, – отвратительно. Но больше это не повторится никогда. Вчера мы оба вели себя глупо, пошло, недостойно.

Он был безобразно груб и сегодня сам себе мерзок за это. Но об этом мы не будем вспоминать. Вот так, как будто ничего не было. Он уничтожил уже листки записной книжки, на которых шла вчерашняя переписка, наполненная взаимными оскорблениями.

Я ответила, что люблю его, буду с ним, но не могу остаться здесь сейчас, ничего не сказав Яншину. Я знаю, что Яншин меня любит и не перенесет моего ухода в такой форме; как уйти, ничего не сказав Яншину, и остаться у другого. Я по-человечески достаточно люблю и уважаю мужа и не могу поступить с ним так.

И театра я не брошу и никогда не смогла бы бросить. Неужели Владимир Владимирович сам не понимает, что если я уйду из театра, откажусь от работы, в жизни моей образуется такая пустота, которую заполнить будет невозможно. Это принесет большие трудности, в первую очередь, ему же. Познавши в жизни работу, и к тому же работу такую интересную, как в Художественном театре, невозможно сделаться только женой своего мужа, даже такого большого человека, как Маяковский.

Вот и на репетицию я должна и обязана пойти, и я пойду на репетицию, потом домой, скажу все Яншину и вечером перееду к нему совсем.

Владимир Владимирович был не согласен с этим. Он продолжал настаивать на том, чтобы все было немедленно, или совсем ничего не надо.

Еще раз я ответила, что не могу так.

Он спросил:

– Значит, пойдешь на репетицию?

– Да, пойду.

– И с Яншиным увидишься?

– Да.

– Ах, так! Ну тогда уходи, уходи немедленно, сию же минуту.

Я сказала, что мне еще рано на репетицию. Я пойду через 20 минут.

– Нет, нет, уходи сейчас же.

Я спросила:

– Но увижу тебя сегодня?

– Не знаю.

– Но ты хотя бы позвонишь мне сегодня в пять?

– Да, да, да.

Он быстро забегал по комнате, подбежал к письменному столу. Я услышала шелест бумаги, но ничего не видела, так как он загораживал собой письменный стол.

Теперь мне кажется, что, вероятно, он оторвал 13 и 14 числа из календаря. {Календарь хранится в ГММ, листки 13 и 14 апреля отсутствуют. – Е. П.}.

Потом Владимир Владимирович открыл ящик, захлопнул его и опять забегал по комнате.

Я сказала:

– Что же, вы не проводите меня даже?

Он подошел ко мне, поцеловал и сказал совершенно спокойно и очень ласково:

– Нет, девочка, иди одна… Будь за меня спокойна…

Улыбнулся и добавил:

– Я позвоню. У тебя есть деньги на такси?

– Нет.

Он дал мне 20 рублей.

– Так ты позвонишь?

– Да, да.

Я вышла, прошла несколько шагов до парадной двери.

Раздался выстрел. У меня подкосились ноги, я закричала и металась по коридору: не могла заставить себя войти.

Мне казалось, что прошло очень много времени, пока я решилась войти. Но, очевидно, я вошла через мгновенье: в комнате еще стояло облачко дыма от выстрела.

Владимир Владимирович лежал на ковре, раскинув руки. На груди было крошечное кровавое пятнышко.

Я помню, что бросилась к нему и только повторяла бесконечно:

– Что вы сделали? Что вы сделали?

Глаза у него были открыты, он смотрел прямо на меня и все силился приподнять голову.

Казалось, он хотел что-то сказать, но глаза были уже неживые».

Почему?

Все же самоубийство не было совсем спонтанным. За день до рокового выстрела Владимир Владимирович написал предсмертное письмо, адресованное «Всем», помечено 12 апреля:

«В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.

Мама, сестры и товарищи, простите – это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.

Лиля – люби меня.

Товарищ правительство, моя семья – это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская.

Если ты устроишь им сносную жизнь – спасибо.

Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.

Как говорят —

„инцидент исперчен“,

любовная лодка

разбилась о быт.

Я с жизнью в расчете

и не к чему перечень

взаимных болей,

бед

и обид[82].

Счастливо оставаться. Владимир Маяковский 12/IV 30

Товарищи Рапповцы, не считайте меня малодушным. Серьезно – ничего не поделаешь.

Привет.

Ермилову скажите, что жаль – снял лозунг, надо бы доругаться[83].

В.М.

В столе у меня 2000 руб. – внесите в налог. Остальное получите с Гиза.

В.М.».

Фраза: «Любовная лодка разбилась о быт» намекает на бытовые неурядицы. Главная бытовая неурядица в то время – квартира, сложности получить ее такую, какую хотел Маяковский. Нора поставила ему условием, что сообщит мужу об их связи только тогда, когда ей будет куда уйти (на самом деле, как она признается, ее страшил разговор с мужем и его родней, и она всячески хотела его оттянуть). Сложность, неразрешимость бытовых проблем, конечно, может раздражать и даже угнетать, заставлять почувствовать свое бессилие, но все же хочется верить, что для самоубийства нужен более серьезный повод, особенно человеку, так яростно любившему жизнь.

Полонская считает самоубийство случайностью, и одновременно – следствием общей нервозности Маяковского в те дни. Но почему он нервничал?

Почему Маяковский так ожесточенно добивался брака с Норой и в то же время так стремился к разрыву отношений? Для него оказалось немыслимым изменить Лиле? Хотя и ему, и ей случалось увлечься другими, хотя их отношения стали более дружескими, чем любовными (правда – как это измеришь?), хотя он мечтал и планировал, что с Лилей и Осипом они по-прежнему будут жить на одной лестничной клетке. Но Осип уже женился, у него своя семья. Лиля тоже может найти кого-то, с кем захочет связать свою судьбу. С кем останется он? Может быть, он чувствовал, что расстояние между членами его «приемной семьи» становится все больше, их союз распадается, они превращаются в «добрых друзей», и именно потому так стремился поскорее оформить отношения с Норой, чтобы не остаться одному, не оказаться выброшенным из гнезда. И покончил с собой, когда понял, что новый брак ничего не решит, не избавит его от тоски по старой семье?

Лиля видела причину самоубийства Маяковского в его боязни старости: «Как часто я слышала от Маяковского слова „застрелюсь, покончу с собой, 35 лет – старость! До тридцати лет доживу. Дальше не стану“. Сколько раз я мучительно старалась его убедить в том, что ему старость не страшна, что он не балерина. Лев Толстой, Гёте были не „молодой“ и не „старый“, а Лев Толстой, Гёте. Так же и он, Володя, в любом возрасте Владимир Маяковский. Разве я могла бы разлюбить его из-за морщин? Когда у него будут мешки под глазами и морщины по всей щеке, я буду обожать их. Но он упрямо твердил, что не хочет дожить ни до своей, ни до моей старости. Не действовали и мои уверения, что „благоразумие“, которого он так боится, конечно, отвратительное, но не обязательное же свойство старости. Толстой не поддался ему. Ушел. Глупо ушел, по-молодому».

Но если и был на свете кто-то, кого Маяковский любил также сильно, как Лилю, – то это была его Родина – Советский Союз, и это был Коммунизм. Идея нового справедливого устройства общества, общества, созданного для вдохновенного, одухотворенного труда. И коммунистическая партия как проводник этих идей. Но чем дальше, тем больше он чувствовал, что партия сама отступает от прежних идеалов, подменяет их политическими интересами.

С каждым годом в стране формировалась все более жесткая командно-административная система. Маяковский не мог этого не видеть, и это не могло не отразиться в его творчестве. «Мистерия-буф» – гимн новому миру. «Клоп» – борьба с «буржуазными» пережитками прошлого – мелкими, досадными, но и смешными тоже. Но «Баня» – это уже борьба с бюрократической системой[84]. Борьба за прежние идеалы коммунизма: «…радость работать, жажда жертвовать, неутомимость изобретать, выгода отдавать гордость человечностью».

Но эти бюрократы с «говорящими», как в пьесах XVIII века, фамилиями – Победоносцев, Оптимистиченко, Моментальнов – все они члены коммунистической партии, «партийные функционеры», а по меткому выражению Маяковского – «прозаседавшиеся». И борьба против них становится борьбой против коммунистической партии. Поначалу Маяковскому кажется, что это всего лишь борьба с «отклонениями», со «случайными попутчиками», не разделяющими идеалов коммунизма, а лишь преследующими свои интересы. Но рано или поздно он должен был понять, что эти «личные интересы» и первый и самый могучий из них «интерес» – выживание в конкурентной борьбе становятся ведущими, «генеральной линией» партии.

В 1924 году в стихотворении «Юбилейное» неожиданно читаем:

Хорошо у нас

в Стране Советов.

Можно жить,

работать можно дружно.

Только вот

поэтов,

к сожаленью, нету —

впрочем, может, это и не нужно.

Эти строчки стоят прямо перед прощанием с Пушкиным («Ну, давайте, подсажу на пьедестал…») и тем ликующим гимном жизни, который я цитировала в начале этой главы («Мне бы памятник при жизни полагается по чину…»). Маяковский никак их не расшифровывает. Что он имел в виду? Что сейчас не время для лирической поэзии, а время для боевых листовок и плакатов? (Эту мысль он много раз подчеркивал в выступлениях и статьях.) Или что писать стихи в СССР становится все труднее? А без поэзии он не мог любить жизнь.

Осип Брик рассказывал: «Маяковский понимал любовь так: если ты меня любишь, значит, ты мой, со мной, за меня, всегда, везде и при всяких обстоятельствах. Не может быть такого положения, что ты был бы против меня – как бы я ни был неправ, или несправедлив, или жесток. Ты всегда голосуешь за меня. Малейшее отклонение, малейшее колебание – уже измена. Любовь должна быть неизменна, как закон природы, не знающий исключений. Не может быть, чтобы я ждал солнца, а оно не взойдет. Не может быть, чтобы я наклонился к цветку, а он убежит. Не может быть, чтобы я обнял березу, а она скажет „не надо“. По Маяковскому, любовь не акт волевой, а состояние организма, как тяжесть, как тяготение. Были ли женщины, которые его так любили? Были. Любил ли он их? Нет! Он их принимал к сведению. Любил ли он сам так? Да, но он был гениален. Его гениальность была сильней любой силы тяготения. Когда он читал стихи, земля приподымалась, чтобы лучше слышать. Конечно, если бы нашлась планета, неуязвимая для стихов… но такой не оказалось!»

В том же 1924 году в поэме «Владимир Ильич Ленин» Маяковский писал: «Партия – единственное, что мне не изменит».

Теперь Маяковскому изменяли и партия, и страна.

Может быть, это счастье, что Маяковский не дожил до периода, называемого Большим террором, – периода ожесточенной борьбы, в буквальном смысле этого слова, не на жизнь, а на смерть, – внутри партии. Разумеется, он не смог бы оставаться безучастным к громким политическим процессам. Может быть, он встал бы на защиту осужденных, поднял бы свой голос за справедливый суд, написал бы свой вариант строк Мандельштама – «мы живем, под собою не чуя страны, наши речи за десять шагов не слышны», и сам попал бы в жернова огромной машины уничтожения инакомыслящих. А может быть, во имя прежней любви он поддержал бы обвинения, посчитал бы их справедливыми, выступил бы с осуждением врагов народа в печати, и теперь бы мы каждый испытывали смущение, вспоминая его имя. История знает примеры людей, избравших и первую и вторую «стратегию» и, может быть, хорошо, что мы не знаем, что выбрал бы Маяковский. Хотя одним из любимых героев Маяковского и в 1930 году был Дон Кихот. Возможно – это подсказка, как поступил бы поэт, поставь его судьбы перед таким выбором.

А впрочем, тот же Осип Брик – а как-никак он и Лиля знали Маяковского лучше, чем кто-либо другой, – писал: «Почему застрелился Володя? Вопрос этот сложный, и ответ поневоле будет сложен». И не захотел, а может быть, и не смог, продолжить рассказ. Так и не нашел нужных слов?

Осип Брик скончался в феврале 1945 года, на 58-м году жизни.

Лилия Юрьевна пережила его на 33 года (а Маяковского – на 48). Она еще дважды выходила замуж. В 1930 году – за Виталия Примакова, заместителя командующего войсками Ленинградского военного округа, репрессированного вместе с Якиром, Уборевичем и Тухачевским и расстрелянного в 1937 году, позже посмертно реабилитированного. Во второй раз – за Василия Абгаровича Катаняна, отца Василия Васильевича Катаняна. Ради нее Катанян ушел из первой семьи. Со временем его жена – певица и журналист Галина Катанян-Клепацкая – бывшая некогда Лилиной подругой, смогла простить Лилю и поддерживала с ней отношения. Умерла Лиля 4 августа 1978 года, в Москве, на 89-м году жизни.

Поминовение

Во время последней поездки за границу – в марте 1929 года – в Париже Владимир Маяковский встретился с Мариной Цветаевой. Они знали друг друга давно, и Цветаева искренне восхищалась его стихами.

В 1921 году Марина писала:

Превыше крестов и труб,

Крещенный в огне и дыме,

Архангел-тяжелоступ —

Здорово, в веках Владимир!

<…>

Певец площадных чудес —

Здорово, гордец чумазый,

Что камнем – тяжеловес

Избрал, не прельстясь алмазом.

Здорово, булыжный гром!

Зевнул, козырнул – и снова

Оглоблей гребет – крылом

Архангела ломового.

В тот раз Маяковский выступал перед французскими рабочими, а Цветаева переводила. Анастасия Цветаева, старшая дочь Марины, рассказывает: «Потом были вопросы из зала и ответы в зал. Слушатели не столько поэзией интересовались, сколько жизнью и делами рабочего класса в Советской России. В те годы им не часто приводилось беседовать с человеком оттуда. Попадались и вопросы провокационного характера; на них Маяковский отвечал с привычной резкостью и хлесткостью и тут задал Марине работы, поскольку некоторые наши словосочетания вообще не имеют адекватов на французском языке».

После смерти Маяковского Марина Ивановна пишет цикл стихотворений о нем. Среди них есть одно – о посмертной встрече Маяковского и Есенина:

Советским вельможей,

При полном Синоде…

– Здорово, Сережа!

– Здорово, Володя!

Умаялся? – Малость.

– По общим? – По личным.

– Стрелялось? – Привычно.

– Горелось? – Отлично.

– Так стало быть пожил?

– Пасс в некотором роде.

…Негоже, Сережа!

…Негоже, Володя!

А помнишь, как матом

Во весь свой эстрадный

Басище – меня-то

Обкладывал? – Ладно

Уж… – Вот-те и шлюпка

Любовная лодка!

Ужель из-за юбки?

– Хужей из-за водки.

Опухшая рожа.

С тех пор и на взводе?

Негоже, Сережа.

– Негоже, Володя.

<…>

Еще тебе кланяется…

– А что добрый

Наш Льсан Алексаныч[85]?

– Вон – ангелом! – Федор

Кузьмич? – На канале:

По красные щеки

Пошел. – Гумилев Николай?

– На Востоке.

(В кровавой рогоже,

На полной подводе…)

– Все то же, Сережа.

– Все то же, Володя.

А коли все то же,

Володя, мил-друг мой —

Вновь руки наложим,

Володя, хоть рук – и —

Нет.

– Хотя и нету,

Сережа, мил-брат мой,

Под царство и это

Подложим гранату!

И на раствороженном

Нами Восходе —

Заложим, Сережа!

– Заложим, Володя!

Марина Цветаева вернулась в Россию в 1939 году и покончила с собой 31 августа 1941-го в эвакуации в городе Елабуга. Причины, толкнувшие ее на самоубийство, не имеют ничего общего, с теми, которые были у Есенина или у Маяковского. Кроме одной – всем поэтам Серебряного века выпало жить в очень трудное, переломное время.

Глава 5

Четыре графини Толстые

Граф-плагиатор…

Тридцатого июня 1924 года в Выборге состоялось заседание гражданского судебного отделения Ленинградского губернского суда. Рассматривался иск члена коллегии защитников Якова Федоровича Энтина, поданный им от лица гражданина Г.А. Кроля против гражданина А.Н. Толстого с требованием «признать, что пьеса „Бунт машин“ является результатом коллективной работы граждан Толстого и Кроль, и обязать ответчика, Толстого, во всех постановках указанной пьесы, равно как и изданиях таковой, помещать рядом со своим именем и имя Георгия Кроль… обязать Толстого Алексея Николаевича уплатить Кроль Георгию Александровичу половину всех сумм, как уже поступивших к Толстому, вследствие выпуска в свет и постановки на сцене пьесы „Бунт машин“, так и имеющих к нему поступить в будущем…»

У судебного иска своя предыстория. В июле 1923 года в Берлине Алексей Николаевич Толстой заключил договор с Георгием Александровичем Кролем. В договоре значилось:

«Мы, нижеподписавшиеся, граф Алексей Николаевич Толстой и Георгий Александрович Кроль, пришли к соглашению.

Мы будем совместно работать над переводами и обработкой немецких и других иностранных пьес для русской сцены.

Граф А.Н. Толстой имеет право вести и заключать все переговоры и сделки от имени нижеподписавшихся лиц относительно общих работ в России.

Г.А. Кроль имеет право вести и заключать таковые договора за границей России.

Все поступления и расходы по общим работам мы делим поровну и должны осведомлять друг друга о ходе переговоров.

При постановке или издании переведенных или обработанных нами пьес оба имени – граф Ал. Н. Толстой и Георгий Кроль должны быть названы».

Георгий Александрович Кроль – режиссер и сценарист, ученик Мейерхольда, работал в киноиндустрии с 1919 года, снимал фильмы в Финляндии и Германии, жил в Риме, затем переселился в Берлин.

Первым текстом, который они решили «продвигать» совместно, стала пьеса Карела Чапека «R.U.R», благодаря которой в языки всего мира вошло слово робот (однокоренное со словом «работать». Пьеса повествовала о том, как человекоподобные «големы», выпускаемые компанией Rossum’s Universal Robots – «Россумские Универсальные Роботы», восстали, перебили своих создателей, обрели эмоции, познали любовь. Тема «бунта машин», разумеется, не является изобретением Чапека. С ней играли еще в первом десятилетии ХХ века на волне начинающейся индустриальной революции, когда новые изобретения, овладение новыми силами природы и притягивали, и пугали. В России в 1908 году Валерий Брюсов начал писать роман «Восстание машин». Интересно, что у Брюсова коварными убийцами людей становятся электрические, но не человекоподобные машины («некоторые были убиты… при попытке говорить по телефону, другие получили страшный удар при прикосновении к рычагу телекинемы, третьих обварило вырвавшимся паром, одному заморозило руку из холодильника и т. д.»). Роботы же Чапека – органические (каким был и «демон» Мэри Шелли). Знакомые нам человекоподобные «стальные» роботы с электрическим приводом, ставшие героями более поздней фантастики, возникли на пересечении двух этих сюжетов.

В условиях борьбы двух систем бунтующие роботы ассоциировались с угнетенными классами, осознавшими свое угнетение. Таким образом, сюжету легко можно было дать идеологическое обоснование, необходимое для публикации в Советской России за государственный счет.

Георгий Александрович сделал перевод пьесы, названной без затей «Бунт машин», и Алексей Николаевич увез рукопись в СССР. Там он узнал, что один раз перевод пьесы уже пытались опубликовать, но она не прошла цензуры и не была одобрена. И Толстой занялся ее доработкой, тем более что ее уже ждали в Большом драматическом театре, и один из его ведущих актеров Николай Федорович Монахов бомбардировал писателя посланиями, полными нетерпения:

«Комиссариат народного просвещения Петроградское театральное отделение

Государственный Большой драматический театр

3 сентября 1923 г.

Дорогой Алексей Николаевич.

Я совершенно потрясен… Потрясен и тем, что Вы сдержали свое слово – прислали „Бунт машин“, и потрясен самой пьесой. Это, действительно, черт знает что такое по своей динамике и остроте. Мы все обалдели, читая ее, и труппа уполномочила меня поблагодарить Вас по телеграфу за то, что успех претворения „Бунта машин“ Вы поручили Большому Драматическому Театру.

Верьте, дорогой Алексей Николаевич, что мы сделаем все, и даже невозможное, для успеха пьесы…

На первой репетиции актеры так увлекались своими ролями, что репетицию нельзя было прервать ни на одну минуту: все бросили курить, забыли естественные потребности, пропустили сроки для уплаты поимущественно-подоходного налога, перестали умываться и чистить зубы – не могу выгнать их из театра. Требуют непременного Вашего присутствия и указаний.

Счастлив сообщить об этом и жду Вашего ответа для себя и театра.

Ваш Н. Монахов».

И ниже приписка:

«Такое, или приблизительно такое, письмо я написал бы Вам, если бы Вы „Бунт машин“ мне действительно прислали. А так как Вы занимаетесь лекциями на тему о зарубежном житье, то само собой мы – здесь, а „Бунт машин“ – у Вас. А мы с Лаврушкой (он же главный режиссер А.Н. Лаврентьев) трепетно ждем присылки этой пьесы, дабы поставить ее в первой же половине этого сезона, который мы начнем 30 сентября. Ради Богов, милый Алексей Николаевич, поторопитесь с высылкой ее и во всяком случае не откажите срочно сообщить, когда ждать ее посылки… Горячо Вас обнимаем и просим сугубого внимания к этому постскриптуму – самое же письмо можете даже и не читать.

Н. Монахов.

А. Лаврентьев».

Переделка оказалась удачной – Толстому удалось «протолкнуть» текст Чапека через цензуру, и в феврале 1924 года «Бунт машин» напечатали в журнале «Звезда». Но уже… как произведение самого Толстого, правда, с указанием на то, что тема заимствована из пьесы Карела Чапека «R.U.R».

Текст тут же передали для постановки в Большой драматический театр, и с апреля 1924 года зрители смогли познакомиться с «новой пьесой А.Н. Толстого». Пьеса действительно отличалась от той, что написал Чапек – из трехактной она стала четырехактной, в ней появились новые сцены, посвященные восстанию рабочих, чьи места заняли роботы («В Сан-Франциско искусственных работников бросают в залив, их топят, как щенков»). И еще одна новая комическая сюжетная линия, которую нельзя не признать удачной, и она посвящена двум обывателям – мужу и жене, которые во время бунта машин пытаются прикинуться роботами. Их уморительные монологи и диалоги действительно украсили пьесу.

Вот, например, Обыватель жалуется на писателей, которые его обижают: «Вот они, современные писатели: каждый норовит написать так, чтобы у читателя в голове все сдвинулось… Читаешь и думаешь: ни хрена ни понимаю, до чего же я, увы, дурак, мещанин… Это у них называется сдвиг плоскостей, конструкция… А все для того, чтобы в меня наплевать, как в плевательницу…». Одним словом, хотя в тексте встречались и полностью заимствованные сцены, и диалоги, в целом это была не калька с пьесы Чапека, а оригинальная интерпретация ее.

Но имя Георгия Кроля не упоминалось ни при публикации, ни при постановке пьесы. Он «выпал из обоймы» работавших над «Бунтом машин» литераторов.

Алексей Толстой получил неплохой гонорар (780 руб. 47 коп.) и не переслал ни копейки Кролю. Более того – он даже не поставил его в известность о состоявшейся премьере.

Тем не менее Георгий Александрович все же узнал о постановке и написал бывшему соавтору:

«Уважаемый Алексей Николаевич.

Со времени Вашего отъезда из Берлина писал Вам два раза по Вашему московскому адресу, но ответа от Вас не получил.

Случайно прочел в русском журнале, что „Бунт машин“ идет в Ленинграде в Большом драматическом театре. Был очень удивлен, что не имел об этом сообщений от Вас. Уверен, что „W.U.R“ {Вариант названия пьесы. – Е. П.} в своем переработанном виде („Бунт машин“) будет иметь большой успех.

В журнале было названо только Ваше имя. Надеюсь, Вы не забыли того пункта нашего соглашения, где мы условились во всех наших общих работах называть и Ваше, и мое имена, как при постановке в театре, так и при издании.

Когда Вы уезжали, Вы хотели вписать меня в члены Союза или Общества драматургических писателей с тем, чтобы затем уже Союз распределял поровну между нами поступления с наших общих работ, первой из которых мы выбрали “Бунт машин”. При этой системе Вы были бы избавлены от путаницы счетов. Сделали Вы это или придумали какой-либо иной способ обеспечить мои интересы?

Георгий Александрович Кроль».

И не получив ответа, Георгий Александрович, попросил свою сестру навестить Толстого и напомнить ему об условиях договора. На этот раз Алексей Николаевич ответил:

«6 мая 1924 года.

Г.А. Кролю.

Уважаемый Георгий Александрович,

у меня была Ваша сестра по поводу моей пьесы „Бунт машин“ и предъявила мне требование, чтобы я выполнил обязательства контракта, подписанного Вами и мной в Берлине, летом 1923 года.

Я ответил Вашей сестре, что по отношению моей пьесы „Бунт машин“, считаю наш контракт, касающийся Вашего перевода и моей литературной отделки пьесы Чапека… недействительным…

Я… не вижу возможности выполнить наш с Вами контракт, так как он касается пьесы Чапека, а не моей пьесы „Бунт машин“, которая является моим, личным, произведением с заимствованной темой. Прецеденты такого заимствования в классической литературе Вам, конечно, известны: „Ревизор“ Гоголя, написанный по пьесе Квитка-Основьяненко, пьесы Шекспира и т. д.

Я сказал Вашей сестре, что считаю своим долгом уплатить Вам гонорар за работу над переводом, причем, как Вы помните, перевод Вами сделан дословный, то есть подстрочный, как мы предварительно условились. Кроме того, я должен уплатить Вам за расходы по переписке пьесы. Но ставить Ваше имя под моей пьесой и платить Вам пятьдесят процентов моего гонорара за мою пьесу я считаю невозможным и думаю, что требования Ваши и Вашей сестры были основаны на недоразумении вследствие совпадения заглавия моей пьесы и предполагавшегося перевода.

Затем я сказал Вашей сестре, что по отношению дальнейших пьес, переводы которых Вы мне пришлете, – я обязуюсь, при случае невозможности их постановки на сцене, – не заимствовать из них тем. Это мое обязательство является дополнительным пунктом нашего с Вами контракта.

Алексей Толстой».

После чего представитель Кроля и подал иск в Ленинградский губернский суд.

Интересы ответчика представлял адвокат Ной Яковлевич Левин, некогда (в 1912 г.) защищавший «мещанина Сергея Мироновича Кострикова[86]» по его делу Ст. 102 Уголовного уложения 1903 года – «участие в сообществе, поставившем себе целью ниспровержение существующего государственного строя». В тот раз С.М. Кирова оправдали, и Левину еще несколько раз довелось защищать большевиков. После революции он стал профессором права на юридическом факультете Ленинградского государственного университета.

В качестве свидетелей выступали Н.Ф. Монахов, от лица цензоров – О.Д. Каменева, а также известный театральный актер и руководитель студии МХАТ И.Н. Берсенев (Павлищев), режиссер Ленинградского Большого драматического театра А.Н. Лаврентьев, живописец и график В.П. Белкина.

Экспертами по делу выступили писатели К.И. Чуковский и М.И. Замятин, известный историк литературы, исследователь творчества А.С. Пушкина и руководитель отделения Государственного архивного фонда П.Е. Щеголев, режиссер Александринского театра Н.В. Петров, драматург и режиссер Е.П. Карпов, актер и драматург Г.Г. Ге. Два последних указывали на то, что «Бунт машин» Алексея Толстого – не более как обработка пьесы Карела Чапека. «Обработка – это сглаживание языка, а переработка – переделка данного произведения – введение новых действ, лиц, новое освещение. Автор отступил от подлинника, но пользовался им, как канвой. „Бунт машин“ творческое произведение, но заимствованное, заимствовано гораздо больше, чем тема…»

Но другие эксперты придерживались противоположного мнения. Например, Корней Чуковский сказал: «У Пушкина в „Капитанской дочке“ есть целая глава из Вальтера Скотта… Толстой доказал, что он умеет писать творчески. Мольеровская комедия строилась на Плавте, классических образцах». Важнейшее различие, по мнению Чуковского: пьеса Чапека «против прогресса и против революции. Идея пьесы чисто религиозная. Машины в ней противопоставлены Богу. Создание искусственных людей – есть, по Чапеку, хула на Творца… У Толстого идея диаметрально противоположная. Он весь на стороне взбунтовавшихся…».

И на этот раз Левин отстоял доброе имя и финансовые интересны своего подзащитного. Он смог убедить суд в том, что пьеса «Бунт машин» является оригинальным произведением, права не которое всецело принадлежат Толстому.

8 декабря 1924 года в иске гражданину Кролю Георгию Александровичу к гражданину Толстому Алексею Николаевичу о признании соавторства было отказано. Коллегия по гражданским делам Верховного Суда РСФСР кассационную жалобу оставила без последствий.

Позже Кроль вернулся в Россию, в 1927 году работал на киностудии «Союзкино», написал ряд сценариев. Скончался в 1932 году.

Художница и переводчица Любовь Васильевна Шапорина записала в дневнике историю о том, как ее муж, композитор Юрий Александрович Шапорин, также столкнулся с некрасивым поведением Толстого: «Юрий обедал с Толстым у Горького, и Толстой стал рассказывать, что вот де какое либретто мы пишем для комической оперы, Горький же заметил, что он это читал у Сельвинского. Получился конфуз пренеприятнейший. На другой день Юрий зашел к Толстому… и Алексей Николаевич разбушевался: „Что же это такое? Говорят, что это сюжет Сельвинского, я не хочу в четвертый раз идти под суд за плагиат!“ („Бунт машин“, „Заговор императрицы“ и еще что-то)… Юрий рассказывает, что когда должен был состояться суд над Толстым за „Бунт машин“ Чапека, Щеголев П.Е. созвал Замятина, Никитина, Федина и сказал: „Конечно, граф проворовался, но мы должны его выгородить“. Толстого оправдали, после чего они пошли в кабак и здорово напились. Впоследствии Толстой предал и Щеголева, и Замятина. К чему это его приведет? Я убеждена, что tant va la cruche a l’eau qu’elle se casse»[87].

Вторая пьеса, по поводу которой судился Толстой, – «Заговор императрицы», была им написана совместно с П.Е. Щеголевым. Она рассказывала о попытке Александры Федоровны, жены последнего русского императора, заключить в 1916/17 году сепаратный мир с Германией и передать корону наследнику. Причем, как утверждал Щеголев: «На 60 % действующие лица говорят собственными словами, словами их мемуаров, писем и др. документов». Пьесу ожидал весьма холодный прием критиков, которые писали, что она: «…не историческая хроника. Случайно, вырывая отдельные эпизоды, концентрируясь вокруг нетвердого факта (мечты царицы о единоличном царствовании были только мечтами и заговор не доказан), в отрыве от широкой и страшной картины войны, от истоков, породивших „распутиновщину“». Тем не менее пьеса стала популярной, многие театры охотно ставили ее (возможно, из-за эффектной сцены убийства Распутина). Она шла на шести сценах столицы, в том числе – на сцене Государственного академического Малого театра, в Большом драматическом театре в Ленинграде пьеса выдержала 173 представления. Тогда же, в 1925 году, ее поставили еще в двух ленинградских театрах – Василеостровском и Драмтеатре Госнардома.

В то же время Толстого обвинили в плагиате материала для пьесы и в продаже названной пьесы одновременно двум разным театрам для эксклюзивной постановки. Но эти процессы, как и отрицательные рецензии, не повлияли на успех «Заговора» у зрителей. К осени 1925 года пьеса шла уже в 13, а в 1926 году – в 14 городах России. Как видно из записи Шапориной, эти эпизоды ничему не научили Толстого, он продолжал руководствоваться пословицей «Не пойман – не вор». Вероятно, не случайно литератор Дмитрий Петрович Святополк-Мирский[88] отзывался о нашем герое так: «Самая выдающаяся черта личности А.Н. Толстого – удивительное сочетание огромных дарований с полным отсутствием мозгов».

История не очень значительная, но очень показательная. Она рисует нам совершенно беспринципного человека, не испытывающего никакого стыда или угрызений совести, а только страх разоблачения, и всегда готового повторить аферу в случае, если не этот раз он не попадется.

Можно ли доверять такому человеку? Называть его другом? Любить его? Или о человеке нельзя судить по одному его поступку, пусть даже некрасивому? Ведь любили же Алексея Николаевича его четыре жены? За что?

Детство, но не Никиты. Родня

«Никита вздохнул, просыпаясь, и открыл глаза. Сквозь морозные узоры на окнах, сквозь чудесно расписанные серебром звезды и лапчатые листья светило солнце. Свет в комнате был снежно-белый. С умывальной чашки скользнул зайчик и дрожал на стене», – так начинается повесть Толстого «Детство Никиты». Никитой звали сына Алексея Николаевича и Натальи Васильевны Крандиевской-Толстой, родившегося в 1917 году в Москве. Но, конечно, в повести описано не его детство, а детские годы самого Алексея Николаевича. Никиту, совсем маленького, родителям пришлось увезти за границу в эмиграцию, он рос во Франции и в первые годы говорил буквально на «смеси французского с нижегородским», что, разумеется, очень огорчало его отца. И он пишет повесть, чтобы поделиться с сыном своим «русским детством».

Алексей родился 29 декабря 1882 (10 января 1883) в городе Николаевске Самарской губернии.

Мать будущего писателя – Александра Леонтьевна, в девичестве носила фамилию Тургенева. Но ее семья не была связана родством с Иваном Сергеевичем Тургеневым. Зато декабрист Николай Александрович Тургенев – двоюродный брат ее деда Бориса Петровича.

Юрий Лотман рассказывает о семье Тургеневых в середине XIX века. «Семья Тургеневых – своего рода замечательная семья. Это была небогатая семья, но и не бедная. Но поскольку они были небогаты, они служили и всегда были связаны с государственными должностями. А поскольку это была семья образованная, талантливая, они занимали высокие должности. Поскольку это была семья людей с высокой совестью, с европейским кругозором, с широким умом, то это была семья либеральная, а некоторые ее участники были видными, организующими деятелями декабристского движения».

Николай Иванович еще в студенческие годы в Геттингене изучал политэкономию, написал работы о возможности и целесообразности отмены крепостного права в России. Во время войны с Наполеоном он был дипломатом в Пруссии и одновременно организовал тайное общество, которое позже объединилось с Союзом Благоденствия. Николай Иванович выступал за конституционную монархию, но допускал также возможность президентской республики. Главным для него была отмена в новом государстве крепостного рабства. Не случайно Пушкин писал в 10-й главе «Евгения Онегина»:

Одну Россию в мире видя,

Преследуя свой идеал,

Хромой[89] Тургенев им внимал

И, плети рабства ненавидя,

Предвидел в сей толпе дворян

Освободителей крестьян.

Николай Иванович не был на Сенатской площади в день восстания, и не только потому, что находился в то время за границей. Чем серьезнее и конкретнее становился заговор, тем больше охладевал к нему Николай. Тем не менее он был осужден заочно, отказался возвращаться в Россию, для того чтобы смиренно понести заслуженное наказание, и остался в Лондоне, затем жил в Париже. Единственный из четырех братьев дожил до 1861 года, когда наконец рухнуло крепостное право.

Старший брат Николая Ивановича – Александр Иванович Тургенев, также оставил свой след в истории русской литературы, хоть сам и не был литератором. Именно он уговорил семью Пушкина отдать будущего поэта в Императорский Царскосельский лицей (и мечтал, чтобы Пушкин продолжил обучение в Геттингенском университете), в 1837 году, только ему позволили сопровождать тело Пушкина в Святогорский монастырь. Между двумя этими событиями уместились многолетняя дружба с поэтом, и стихи, посвященные Александру Тургеневу Пушкиным. Именно в доме братьев Тургеневых Пушкин познакомится с будущими декабристами. Именно там, глядя в окно на Михайловский замок, он написал оду «Вольность».

Удивительно, но кажется, Алексей Николаевич редко вспоминал и напоминал другим о своем родстве с такими замечательными людьми.

Потомки Петра Петровича, в отличие от потомков Ивана Петровича, делали военную карьеру, может, не такую блестящую, как у кузенов, но тоже небезуспешную. Сам Петр Петрович Тургенев служил в армии в чине бригадира, прадед Алексея – Борис Петрович – старший адъютант Главного штаба и вышел в отставку полковником, дед Леонтий[90] Борисович после окончания Морского кадетского корпуса служил во флоте и вышел лейтенантом.

Детство. Семейные драмы

Тургеневы владели поместьями под Саратовом и вблизи Симбирска. В Симбирской губернии им принадлежали села Тургенево и Коровино, называвшееся также «Эрмитаж», то есть «жилище отшельника»[91]. Оба села им принадлежали еще с XVII века. Петр Андреевич прапрапрадед нашего героя поделил их между двумя сыновьями – Тургенево отдал младшему – Ивану Петровичу, а Коровино – большое и прибыльное – старшему, Петру. Из четверых сыновей Ивана дети родились только у Николая, но они, как и их отец, жили за границей. И Тургенево с 1837 года отошло Борису Петровичу, сыну Петра Петровича. После его смерти в 1854 году владельцем имения стал его младший сын Михаил, который умер бездетным.

В 1851 году село вошло в состав Самарской губернии, 25 ноября 1854 года здесь у Леонтия Борисовича Тургенева и у Екатерины Александровны (в девичестве Багговут) родилась дочь, которую назвали Александрой.

Всего у Леонтия Борисовича было четыре дочери – Александра – будущая мать нашего героя, Варвара, Мария и Ольга.

Те времена, когда единственным образовательным учреждением для дворянок был Смольный институт в Петербурге, давно миновали. Дочери Леонтия Тургенева окончили Самарскую женскую гимназию. Александра Леонтьевна (с детства любила романы своего дальнего, но все же родственника Ивана Сергеевича Тургенева, как, впрочем, и большинство романтических девушек в России) в 16 лет написала свою первую повесть «Воля», о тяжелой жизни прислуги в барском имении.

Самая младшая из сестер – Ольга Леонтьевна, по преданию, была красавицей, умерла от несчастной любви: в нее были влюблены два брата – Николай и Сергей Шишковы. Она любила Сергея, но родители выбрали Николая. И Ольга Леонтьевна стала чахнуть и скончалась от туберкулеза.

Александре Леонтьевне едва исполнилось 19 лет, когда в Самару приехал граф Николай Александрович Толстой. Приехал, и тут же страстно, как все, что он делал, влюбился в Александру. Он был старше Александры на пять лет, закончил Николаевское кавалерийское училище, служил в Лейб-гвардии Гусарском полку, но после скандала исключен из полка и лишен права жить в обеих столицах. Был ли он родней Льва Николаевича – в те годы уже автора «Севастопольских рассказов» и «Войны и мира»[92]? В такой же степени, в какой Анна Леонтьевна приходилась родней своему кумиру – Ивану Сергеевичу Тургеневу, то есть – очень дальним. Столь же далеким было его родство с другим писателем Толстым, также уже весьма популярным – с Алексеем Константиновичем.

Но разумеется, Александру больше всего интересовала не его родословная, а то, что он за человек, и главное – нельзя ли с помощью замужества с ним разрешить семейный конфликт, который уже изрядно потрепал всем нервы. «Я прежде думала о графе с жалостью, потом как о надежде выйти за него замуж и успокоиться, потом, видя его безграничную любовь, я сама его полюбила, – писала она летом 1873 года отцу. – Да, папа, называйте меня, как хотите, хоть подлой тварью, как мама называет, но поймите, Христа ради, недаром же у меня бывают минуты, когда я пью уксус и принимаю по пяти порошков морфию зараз». В конце концов родители согласились на брак, хотя, вероятно, их мучили дурные предчувствия. И в самом деле семейная жизнь началась не с идиллии – Николай на публике нецензурно оскорбил самарского губернатора и за это выслан из Самары в Кинешму под надзор полиции.

Н.А. Толстой

Впрочем, ссылка продлилась всего полгода, в последствии Николай Александрович шесть раз избирался самарским уездным предводителем дворянства, так что, возможно, многие самарские дворяне были того же мнения о своем губернаторе, но не решались высказать его открыто. И в самом деле губернатора Федора Климова было за что обругать – он бездарно провалил борьбу с голодом в своей губернии, поссорился с земством, противился созданию ревизионной комиссии для проверки отчета деятельности управы по продовольственному вопросу и так далее. Так что противостояние с губернатором заставило губернских дворян проникнуться симпатией к Николаю Александровичу.

Меж тем в семье один за другим родились четверо детей. Старшая дочь Елизавета (Лиля) позже, как и мать, станет писательницей. Вторая дочь рано умрет. Сыновья, Александр и Мстислав, сделают успешные карьеры – первый будет виленским губернатором, второй – санкт-петербургским вице-губернатором.

А.Н. Толстая

Но отношения в семье продолжают оставаться напряженными. Николай Александрович ревнив и гневлив. Однажды он даже стрелял в жену. И вот в 1882 году Александра Леонтьевна Толстая, будучи на втором месяце беременности, сбежала от мужа к Алексею Аполлоновичу Бострому, молодому помещику, жившему в уездном городе Николаевске, где и родился ее младший сын – Алексей. Этот побег дал основания язвительному Бунину заявить впоследствии, что Алексей Николаевич никакой не граф, он – самозванец. Бунин писал: «Был ли он действительно графом Толстым? Большевики народ хитрый, они дают сведения о его родословной двусмысленно, неопределенно – например, так: „А.Н. Толстой родился в 1883 году в бывшей Самарской губернии и детство провел в небольшом имении второго мужа его матери, Алексея Бострома, который был образованным человеком и материалистом…“ Тут без хитрости сказано только одно: „Родился в 1883 году, в бывшей Самарской губернии…“ Но где именно? В имении графа Николая Толстого или Бострома? Об этом ни слова, говорится только о том, где прошло его детство. Кроме того, полным молчанием обходится всегда граф Николай Толстой, так, точно он и не существовал на свете: полная неизвестность, что за человек он был, где жил, чем занимался, виделся ли когда-нибудь хоть раз в жизни с тем, кто весь свой век носил его имя, а от титула отрекся только тогда, когда возвратился из эмиграции в Россию?» А еще: «Вчера Алданов рассказал, что сам Алешка Толстой говорил ему, что он, Толстой, до 16 лет носил фамилию Бострэм, а потом поехал к своему мнимому отцу графу Ник. Толстому и упросил узаконить его – графом Толстым».

А.А. Бостром

Но Александра Леонтьевна знает, что и ее младший сын – от законного мужа, хотя сама мысль ей отвратительна, она даже задумалась о самоубийстве, поняв, что снова беременна. Впрочем, в какой-то момент о самоубийстве задумался и Николай Александрович и написал прощальное письмо: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. Пишу я эту мою последнюю волю в твердом уме и памяти. В смерти моей не виню никого, прощаю врагам моим, всем сделавшим мне то зло, которое довело меня до смерти. Имение мое, все движимое и недвижимое, родовое и благоприобретенное, завещаю пожизненно жене моей, графине А.Л. Толстой, с тем, однако, условием, чтобы она не выходила замуж за человека, который убил ее мужа, покрыл позором всю семью, отнял у детей мать, надругался над ней и лишил ее всего, чего только может лишиться женщина. Зовут этого человека А.А. Бостром. Детям своим завещаю всегда чтить, любить, покоить свою мать, помнить, что я любил ее выше всего на свете, боготворил ее, до святости любил ее. Я много виноват перед ней, я виноват один во всех несчастьях нашей семьи. Прошу детей, всей жизнью своей, любовью и попечением, загладить если возможно, вины их отца перед матерью. Жену мою умоляю исполнить мою последнюю просьбу, разорвать всякие отношения с Бостромом, вернуться к детям и, если Богу угодно будет, послать ей честного и порядочного человека, то благословляю ее брак с ним. Прошу жену простить меня, от всей души простить мои грехи перед ней, клянусь, что все дурное, что я делал, – я делал неумышленно; вина моя в том, что я не умел отличать добра от зла. Поздно пришло полное раскаяние… Прощайте, милая Саша, милые дети, вспоминайте когда-нибудь отца и мужа, который много любил и умер от этой любви…» Впрочем, письмом все и ограничилось.

Можно было бы упрекнуть супругов за излишнюю экзальтацию… Если не вспомнить слова Гейне:

Старинная песня – так было

И будет во все времена,

Но сердце у вас разорвется,

Коль с вами случится она.

Как хорошо, что все эти дрязги (как в семье Алексея Николаевича, так и вокруг его графского титула) для нас уже не имеют никакого значения!

Видимо, узнав о побеге жены, Николай Александрович понял, что все еще любит ее, и любит по-настоящему. Он писал ей: «Сердце сжимается, холодеет кровь в жилах, я люблю тебя, безумно люблю, как никто никогда не может тебя любить! Ты все для меня: жизнь, помысел, религия… Люблю безумно, люблю всеми силами изболевшегося, исстрадавшегося сердца. Прошу у тебя, с верою в тебя, прошу милосердия и полного прощения; прошу дозволить служить тебе, любить тебя, стремиться к твоему благополучию и спокойствию. Саша, милая, тронься воплем тебе одной навеки принадлежащего сердца! Прости меня, возвысь меня, допусти до себя».

«Я полюбила тебя, во-первых, и главное потому, что во мне была жажда истинной, цельной любви, и я надеялась встретить ее в тебе, – отвечала она ему, – не встречая в тебе ответа, а напротив, одно надругание над этим чувством, я ожесточилась и возмущенная гордость, заставив замолчать сердце, дала возможность разобрать шаткие основы любви. Я поняла, что любила не потому, что человек подходил мне, а потому только, что мне хотелось любить. Я обратилась к жизни сознания, к жизни умственной…»

Но, видимо, мольбы супруга тронули Александру Леонтьевну, да и чувство долга не давало ей жить спокойно, с человеком, которого она искренне и глубоко полюбила. Она возвращается к мужу, тот увозит ее в Петербург, но воссоединение длится недолго. Александра Леонтьевна быстро понимает, что жизнь с мужем для нее отвратительна, и она не может решиться на возвращение даже ради счастья детей. И она снова уходит от мужа, на этот раз навсегда.

Но расставание с мужем означает и расставание со старшими детьми. Сыновья однозначно на стороне отца, тот не позволяет им встречаться с матерью, да они и сами не хотят этого. Они не простят ее даже через много лет. Мнения Лили, как водится, никто не спрашивает. Николай Александрович отправил детей к Леонтию Борисовичу и тот писал: «Лили окончательно сразила бабушку и уложила ее в постель таким вопросом: „Бабушка, скажи, не мучай меня, где мама? Верно, она умерла, что о ней никто ничего не говорит“». Сама Александра просила сказать детям, что она умерла, но только не проклинать ее при них.

При случайной встрече в поезде Николай Александрович пытался застрелить Бострома, ранил его. Позже на суде он объяснял, что это была самооборона, что Бостром первым набросился на него и «стал кусать его левую руку». Но свидетели показали, что граф «несколько раз врывался к ним в купе и дерзко требовал, чтобы графиня оставила Бострома и уехала с ним; в последний раз его сопровождал даже начальник станции. Такое беспомощное положение вынудило свидетеля дать телеграмму прокурору о заарестовывании графа, так как другого средства избавиться от преследования графа не было».

В конце концов, уже после рождения Алексея, супруги получили церковный развод. Виновницей развода объявили Александру Леонтьевну и ей официально запретили вступать в новый брак.

Николай Александрович вскоре снова женился на молодой вдове. Злые языки утверждали, что он сошелся с будущей женой еще при жизни ее мужа. Тот, узнав об измене жены, вызвал Николая Александровича на лестничную площадку и столкнул его с лестницы. Граф пролетел два лестничных пролета, упал и отшиб себе печень и впоследствии умер от рака. На самом деле Николай Александрович прожил во втором браке двенадцать лет и скончался в 1900 году в Ницце от воспаления легких.

Детство. Либеральное воспитание

В «Детстве Никиты» нет и следа семейной трагедии Толстых. Впрочем, Алексей Николаевич, когда был маленьким, конечно, не знал, какие драматичные обстоятельства предшествовали его появлению на свет. До поры до времени было решено скрывать от него эти обстоятельства и его особое положение, а потому он долго не ходил в школу – не смотря на постоянный недостаток средств, Александра Леонтьевна наняла для него частного учителя. Они с матерью и отчимом (которого Алексей считал отцом) жили безвыездно на хуторе Сосновка в 70 верстах от Самары, и для мальчика это был целый мир. Алеша (или Леля, как звали его в семье, чтобы отличать от Алексея-старшего) писал матери: «Папе дела по горло, я ему помогаю; встаем до солнышка, будим девок молотить подсолнухи; намолотим ворошок – завтракать, после завтрака до обеда, который приходится часа в 2–3, молотим, после обеда опять работаем до заката, тут полдничаем и еще берем пряжку часов до 10. Я присматриваю за бабами, чтобы работали, вею, иногда вожу верблюдов…».

Позже Алексей Николаевич написал: «Оглядываясь, думаю, что потребность в творчестве определилась одиночеством детских лет: я рос один в созерцании, в растворении среди великих явлений земли и неба. Июльские молнии над темным садом; осенние туманы, как молоко; сухая веточка, скользящая под ветром на первом ледку пруда; зимние вьюги, засыпающие сугробами избы до самых труб; весенний шум воды, крик грачей, прилетавших на прошлогодние гнезда; люди в круговороте времени года, рождение и смерть, как восход и закат солнца, как судьба зерна; животные, птицы; козявки с красными рожицами, живущие в щелях земли; запах спелого яблока, запах костра в сумеречной лощине; мой друг Мишка Коряшонок и его рассказы; зимние вечера под лампой, книги, мечтательность (учился я, разумеется, скверно)… Вот поток дивных явлений, лившийся в глаза, в уши, вдыхаемый, осязаемый… Я медленно созревал…».

И другие воспоминания, но такие же насыщенные, яркие и светлые: «Сад. Пруды, окруженные ветлами и заросшие камышом. Степная речонка Чагра. Товарищи – деревенские ребята. Верховые лошади. Ковыльные степи, где лишь курганы нарушали однообразную линию горизонта… Смены времен года, как огромные и всегда новые события. Все это и в особенности то, что я рос один, развивало мою мечтательность.

Когда наступала зима и сад, и дом заваливало снегами, по ночам раздавался волчий вой. Когда ветер заводил песни в печных трубах, в столовой, бедно обставленной, штукатуреной комнате, зажигалась висячая лампа над круглым столом, и отчим обычно читал вслух Некрасова, Льва Толстого, Тургенева или что-нибудь из свежей книжки „Вестника Европы“…

Моя мать, слушая, вязала чулок. Я рисовал или раскрашивал… Никакие случайности не могли потревожить тишину этих вечеров в старом деревянном доме, где пахло жаром штукатуреных печей, топившихся кизяком или соломой, и где по темным комнатам нужно было идти со свечой…».

С уходом Александры из первой семьи она лишилась также хоть и небольшого, но постоянного дохода и вынуждена сама зарабатывать на жизнь и помогать новому мужу. Впрочем, она была воспитана в идеалах шестидесятников и народников. Алексей Николаевич писал: «…это понятие „шестидесятники“ у нас в доме всегда произносилось, как священное, как самое высшее», и такая жизнь не только не тяготила ее, но и казалась естественным воплощением, дорогих ей принципов. Как многие образованные женщины того времени, Александра Леонтьевна зарабатывала писательством. Еще в разгар бракоразводного процесса она написала роман «Неугомонное сердце», в котором рассказала о своем неудачном браке. За ней последовали книги для детей «Изо дня в день» (1886), «Нянька» (1889), «Сестра Верочка», «Афонькино счастье» и «Сон на лугу» (1904), «Первая поездка» (1907). И серия «физиологических», как говорили тогда очерков: «Докторша», «Филатово сено», «Лагутка», «Выборщики» «Рассказ о том, как в деревне Малиновке холеру встречали», «Мария Руфимовна», которые публиковались в «Саратовском листке» и в «Самарской газете», а еще в журналах «Русское богатство» и «Образование». К сожалению, самая популярная ее книга «Как Юра знакомится с жизнью животных», выдержавшая до 1917 года пять переизданий, вышла уже после смерти автора. Как и еще одна детская, которая издавалась четыре раза – повесть «Два мира».

Жизнь была трудная, а порой и голодная. Когда в губернии случались неурожаи, затягивать пояса приходилось всем – и барам, и крестьянам. В 1892 году Александра пишет мужу, находившемуся в отъезде: «Я, Алешечка, зябну. Холодно, Алешечка, холодно, голодно! Леля меня сегодня спрашивает: мы вчера не обедали, а сегодня будем обедать? Я говорю: как даст. Он засмеялся и говорит: очень наше комическое положение, у нас так много быков, а есть нечего». В следующем письме: «…мы с Лелей все еще голодаем… У нас с ним животы болят, и от пищи нас отбивает. По крайней мере, мне как-то есть не хочется, а слабость, сонливость и апатия».

Тяжелые воспоминания о голодных годах остались и в памяти ее сына. В автобиографии он писал: «Глубокое впечатление, живущее во мне и по сей день, оставили три голодных года, 1891–1893. Земля тогда лежала растрескавшаяся, зелень преждевременно увядала и облетала. Поля стояли желтыми, сожженными. На горизонте лежал тусклый вал мглы, сжигавший все. В деревнях крыши изб были оголены, солому с них скормили скотине, уцелевший истощенный скот подвязывался подпругами к перекладинам (к поветале)… В эти годы имение вотчима едва уцелело».

Трудности жизни приводят Алексея Аполлоновича Бострома к невеселым выводам. Он пишет жене[93]: «Сельское хозяйство не идиллия, как думали прежде. Это борьба каждого против всех. Практика стольких лет показала, что хозяйство убыточно. Надежда на поправку явилась у меня только от того, что я видел в последние годы, что я прежде хозяйничал все еще немного по-помещичьи. Не больно-то мне по вкусу совсем превращаться в буржуя, да где исход? Не поработай я на удельном участке, – Леле нечем было проходить реальное училище. Жестокие обстоятельства и вот я – буржуй…».

Занятия хозяйством заставили Александру Леонтьевну заинтересоваться политэкономией, а затем – марксизмом. Она записывает в дневнике: «Читала Бельтова. Хочу читать Маркса. Переворот в идеях, т. е. не переворот даже. Странно себя чувствовала при чтении. Теперь мне стали понятны идеи и планы интеллигенции о водворении теперь в России артели на общественных началах. Но все же я не знаю, так ли далеко Россия пошла по пути капитализма…». И пишет мужу: «Лешурочка, нам приходится довольствоваться друг другом. Не так ведь это уж страшно. Есть люди, которые никогда, никого возле себя не имеют. Это страшно. Вот почему я и тяну тебя за собой в Маркса. Страшно уйти от тебя куда-нибудь в сторону, заблудиться без друга и единомышленника, – писала Александра Леонтьевна мужу. – Я еще не успела купить себе Маркса 2-ю часть. Если хочешь, чтобы я тебя крепко, крепко расцеловала, то купи его мне. Впрочем, тебя этим не соблазнишь, ты знаешь, что, как приедешь, и без Маркса, так все равно я тебя целовать буду, сколько влезет».

Потом она заинтересовалась взглядами Маркса на историю: «…одно время увлеклась марксизмом. Теперь опять смятение. Мне бы хотелось посторонним зрителем присутствовать при течении мировой истории и посмотреть, кто прав, сама же я не могу всецело стать ни на одну сторону. Сердце же больше к общине».

Но в полной мере заразить своим увлечением Алексея Аполлоновича ей так и не удалось. Толстой пишет: «Позднее, когда в Самару были сосланы марксисты, вотчим перезнакомился с ними и вел горячие дебаты, но „Капитала“ не осилил и остался в общем при Конте и английских экономистах».

Довольно рано Алеша начинает писать стихи. В «Детстве Никиты» есть такая сцена – мальчик, переживающий чувство первой влюбленности в красивую девочку-соседку, впервые чувствует вдохновение: «Никита остановился и снова, как во все дни, почувствовал счастье. Оно было так велико, что казалось, будто где-то внутри у него вертится, играет нежно и весело музыкальный ящичек.

Никита пошел в кабинет, сел на диван, на то место, где позавчера сидела Лиля, и, прищурившись, глядел на расписанные морозом стекла. Нежные и причудливые узоры эти были как из зачарованного царства, – оттуда, где играл неслышно волшебный ящик. Это были ветви, листья, деревья, какие-то странные фигуры зверей и людей. Глядя на узоры, Никита почувствовал, как слова какие-то сами собой складываются, поют, и от этого, от этих удивительных слов и пения, волосам у него стало щекотно на макушке.

Никита осторожно слез с дивана, отыскал на столе у отца четвертушку бумаги и большими буквами начал писать стихотворение:

Уж ты лес, ты мой лес,

Ты волшебный мой лес,

Полный птиц и зверей

И веселых дикарей…

Я люблю тебя, лес…

Так люблю тебя, лес…

Но дальше про лес писать было трудно. Никита грыз ручку, глядел в потолок. Да и написанные слова были не те, что сами напевались только что, просились на волю.

Никита перечел стихотворение. Оно все-таки ему нравилось. Он сложил бумажку в восемь раз, сунул ее в карман и пошел в столовую, где у окна шила Лиля. Рука его, державшая в кармане бумажку, вспотела, но он так и не решился показать стишок».

А вот что он вспоминает в автобиографии о своем первом прозаическом опыте: «В одну из зим, – мне было лет десять, – матушка посоветовала мне написать рассказ. Она очень хотела, чтобы я стал писателем. Много вечеров я корпел над приключениями мальчика Степки… Я ничего не помню из этого рассказа, кроме того, что снег под луной блестел, мне это понравилось. Рассказ про Степку вышел, очевидно, неудачным, – матушка меня больше не принуждала к творчеству».

Но Алексей Аполлонович в восторге от того, что сын одарен так же, как его мать. Он гордится первыми литературными опытами Лели. Александру же Леонтьевну это проявление творческой силы тревожит. Точнее, тревожит отношение Лели к своим стихам – не станет ли сын зазнайкой? Не поверит ли, что все в жизни ему будет даваться так же легко, как первые стихи. «Пожалуйста, вот еще, Алеша, не обращай слишком большое внимание на его способность писать и, главное, не захваливай его. Он уже теперь Бог знает что вообразил о своих способностях и, я знаю, в Самаре хвастал», – пишет она мужу. А вообще, мать и сын были очень близки, и воспоминаниями об этой любви Алексей очень дорожил. В автобиографии 1913 года, когда Александры Леонтьевны уже шесть лет как не было на свете, он написал: «Я не знаю до сих пор женщины более возвышенной, чистой и прекрасной». Очень любил Толстой и отца и был по-настоящему дружен с ним. Уже уехав из Самары, он постоянно писал домой. Вот одно из его писем Алексею Аполлоновичу: «Вообще ты можешь, будучи в обществе и глаз прищурив, сказать: а читали вы Толстого? Конечно, засмеются и ответят: кто же не читал „Войны и мира“? Тогда ты, возмущенный, скажешь: да нет, Алексея! – Ах, извините, ответят тебе, вы говорите о „Князе Серебряном“? Тогда, выведенный из себя, ты воскликнешь: ах вы, неучи! Моего сына, Толстого, совсем младшего? И все будут посрамлены, ибо никто меня не читал. О, слава, слава, сколько терний на пути к тебе?».

В 1897–1898 годы Алексей жил вместе с матерью в Сызрани, где учился в реальном училище, потом они переехали в Самару, там и закончил он обучение. Алексей Аполлонович купил для них городскую усадьбу – два стоящих рядом деревянных дома с флигелем и хозяйственными постройками. Этажи поделили на квартиры и часть их сдавали внаем. Было два садика с беседками и игровой площадкой для детей. В настоящее время в доме открыт музей.

В 1901 году Алексей получает аттестат зрелости и уезжает в Санкт-Петербург, где поступает в подготовительную школу, «выравнивающую» знания реального училища и гимназии. Школа расположена в Териоках {ныне Зеленогорск. – Е. П.}. Оттуда он пишет Алексею Аполлоновичу: «Дорогой папочка. Ученье мое идет хорошо, только вовсе меня не спрашивают. Мальчики в нашем классе все хорошие, не то что в Самаре, только один больно зазнается, сын инспектора, но мы его укротим. Подбор учителей там очень хороший, большей частью все добрые, и ученики их слушаются.

Инспектор большой формалист и малую толику свиреп. Только географ да ботаник больно чудны, а батька, вроде Коробки, сильно жестикулирует. Математик там замечательно толковый и смирный. Вообще это училище куда лучше Самарского.

Вчера весь день шел дождь и улица превратилась в реку. Жив и здоров.

100 000 целую тебя.

Твой Леля.

Изучаем геометрию, и я теперь очень горд, и на мелюзгу третьеклассников смотрю с пренебрежением».

А вот что отец пишет ему: «Кроме знаний, у тебя не будет ничего для борьбы за существование. Помощи ниоткуда. Напротив, все будут вредить нам с тобой за то, что мы не совсем заурядные люди. Учись, пока я за тебя тружусь, а если что со мной сделается, тебе и учиться-то будет не на что. Я не боюсь тебе это писать. Вспоминай об этом и прибавляй энергии для себя и для мамы».

Студент и студентка

«Я рано женился – девятнадцати лет, – пишет Алексей Николаевич в автобиографии, – на студентке-медичке, и мы прожили вместе обычной студенческой рабочей жизнью до конца 1906 года».

С будущей женой, – тогда гимназисткой – Алексей Николаевич познакомился еще в Самаре, на репетиции любительского драматического театра. Звали ее Юлией Васильевной Рожанской, она была дочерью врача.

Толстой поступил в Технологический институт на механическое отделение.

Ю. Рожанская и А. Толстой

Каковы были первые впечатления молодого студента от столицы? Вероятно, те, о которых он позже напишет в первой главе романа «Хождение по мукам»: «Сторонний наблюдатель из какого-нибудь заросшего липами захолустного переулка, попадая в Петербург, испытывал в минуты внимания сложное чувство умственного возбуждения и душевной придавленности. Бродя по прямым и туманным улицам, мимо мрачных домов с темными окнами, с дремлющими дворниками у ворот, глядя подолгу на многоводный и хмурый простор Невы, на голубоватые линии мостов с зажженными еще до темноты фонарями, с колоннадами неуютных и не радостных дворцов, с нерусской, пронзительной высотой Петропавловского собора, с бедными лодочками, ныряющими в темной воде, с бесчисленными барками сырых дров вдоль гранитных набережных, заглядывая в лица прохожих – озабоченные и бледные, с глазами, как городская муть, – видя и внимая всему этому, сторонний наблюдатель – благонамеренный – прятал голову поглубже в воротник, а неблагонамеренный начинал думать, что хорошо бы ударить со всей силой, разбить вдребезги это застывшее очарование».

Николай Александрович Толстой, как нам уже известно, скончался в 1900 году, Алексей получил от новой семьи отца 30 тысяч рублей и ни одной десятины земли. Такое решение принято не из скупости или нежелания допускать «кукушонка» в графское гнездо. Причина куда прозаичнее – имение, как и бόльшая часть дворянских имений в XIX веке, было «заложено и перезаложено» без всякой надежды на выкуп, и новая жена отца просто не могла им распоряжаться. Конечно, большой дружбы и приязни между матерью и старшими детьми, а тем более – между двумя женами графа Толстого не было, но новая графиня Толстая постаралась найти выход из этой ситуации, который не затронул бы ничьей чести.

В мае 1905 году Алексей успел съездить на практику на Урал, на Невьянский металлургический завод.

У молодоженов вскоре родился сын Юрий (в письмах Алексей Николаевич в шутку называет его «дофином»). Жизнь молодой семьи бедная и безалаберная, оба существовали в основном на деньги, присылаемые родителями, поэтому ребенка вскоре отдали к бабушкам и дедушкам в Самару. Первый сын Толстого прожил недолго – он умер в пятилетнем возрасте.

Вторая любовь, Дрезден, Куоккала и Париж

Далее Толстой рассказывает: «Как все, я участвовал в студенческих волнениях и забастовках, состоял в социал-демократической фракции и в столовой комиссии Технологического института. В 1903 году у Казанского собора во время демонстрации едва не был убит брошенным булыжником, – меня спасла книга, засунутая на груди за шинель. Когда были закрыты высшие учебные заведения, в 1905 году, я уехал в Дрезден, где в Политехникуме пробыл один год. Там снова начал писать стихи, – это были и революционные (какие писал тогда Тан-Богораз[94] и даже молодой Бальмонт), и лирические опыты. Летом 1900 года, вернувшись в Самару, я показал их моей матери. Она с грустью сказала, что все это очень серо. Тетради этой не сохранилось».

Толстой взял отпуск в институте в феврале 1906 года, и вскоре поступил в Дрездене в Королевскую Саксонскую высшую техническую школу на механическое отделение, которое посещал до июля того же года.

Там же он встретил и полюбил молодую русскую художницу Софью Исааковну Дымшиц. «Молодой черноглазой женщиной типа восточных красавиц», позже назовет ее Иван Бунин. А вот как описал ее Федор Степун: «Красивая черноволосая женщина, причесанная в стиле Клео-де-Мерод, в строгом, черном платье, перехваченном по бедрам расписанным красными розами шарфом». (Степун видел Софью Исааковну в те времена, когда она уже была гражданской женой Толстого).

Родом из состоятельной семьи петербургских евреев, она учится в Бернском университете, недавно вышла замуж за философа Исаака Самуиловича Розенфельда, но уже разъехалась с ним, правда, не оформив развода. Существует семейное предание о том, что брак фиктивный – Розенфельд был не только философом, но и революционером и политическим эмигрантом, Софья надеялась, что брак с ней облегчит ему возвращение в Россию. Сама же Софья писала об их отношениях так: «В этом же университете обучался и человек, считавшийся по документам моим мужем. Брак наш был странный, я сказала бы „придуманный“. Человека этого я не любила и не сумела его полюбить».

С Толстым она знакомится в художественной школе, мгновенно вспыхивает взаимная симпатия, это замечает родня Софьи и, естественно, возражает против их дальнейших встреч.

Неожиданно для всех летом 1906 года Александра Леонтьевна умирает от менингита. Разумеется, это огромная потеря для ее 23-летнего сына. Он пишет: «Летом 1906 г. умирает моя мать, и вслед за этим наступает перелом в моей жизни. Я решаюсь покинуть Россию, которую плохо знаю, увлекаюсь живописью, новой поэзией, начинаю сам писать стихи…».

Теперь ему особенно не хочется терять ту женщину, которую он зовет «своей жемчужиной». Но эта женщина – не Юлия, его законная жена, а Софья. Она рассказывает: «Однажды весной 1907 года Алексей Николаевич явился в школу Егорнова, облаченный в сюртук, торжественный, застегнутый на все пуговицы. Оставшись со мной наедине, он сделал мне предложение стать его женой. В ответ я обрисовала ему всю нелепость нашего положения: я – неразведенная жена, он – неразведенный муж. Но Алексей Николаевич продолжал настаивать, заявил, что его решение куплено ценой глубоких переживаний, говорил, что его разрыв с семьей предрешен, и требовал моего ухода из семьи. Все же мы в этот раз ни до чего не договорились и в следующие дни еще неоднократно обсуждали наши радостные чувства и невеселые обстоятельства».

С.И. Дымшиц

Летом Алексей и Софья снимают дачу в финском поселке Лутаханда, неподалеку от Куоккалы, рядом с Козьим болотом. Софья Исааковна пишет: «Жили мы в лесу, в маленьком одноэтажном домике. Жили мы тихо и уединенно. Жили полные любви и надежд, много работали. Я занималась живописью. Алексей Николаевич отошел от изобразительного искусства {Он тоже брал уроки живописи, когда они познакомились с Софьей, но совсем недолго. – Е. П.} и погрузился в литературную работу».

Там они знакомятся с Корнеем Чуковским, который живет здесь с женой и двумя детьми. Чуковский вспоминал:

«Он довел меня к себе, в свое жилье, и тут обнаружилось одно его драгоценное качество, которым впоследствии я восхищался всю жизнь: его талант домовитости, умение украсить свой дом, придать ему нарядный уют. Правда, здесь, в Финляндии, на Козьем болоте, у него еще не было тех великолепных картин, которыми он с таким безукоризненным чутьем красоты увешивал свои стены впоследствии, не было статуй, люстр, восточных ковров. Зато у него были кусты можжевельника, сосновые и еловые ветки, букеты папоротников, какие-то ярко-красные ягоды, шишки. Всем этим он обильно украсил стены и углы своей комнаты. А над дверью снаружи приколотил небольшую дощечку, на которой была намалевана им лиловая (или зеленая?) кошка модного декадентского стиля, и лачугу стали называть „Кошкин дом“. Так, без малейших усилий, даже мрачной избе на болоте придал он свой артистический, веселый уют». Позже благодаря этому знакомству Толстой станет вхож в петербургские литературные круги.

Они знакомятся и со Львом Бакстом, он хвалит работы Софьи и советует ей не бросать занятий живописью. «Алексей Николаевич огорчился, но Баксту поверил и окончательно повернул в сторону литературы», – рассказывает Софья.

В начале 1908 года Алексей снова уехал из Петербурга, на этот раз – в Париж, вместе с Софьей, которая, следуя совету Бакста, собирается там продолжить обучение живописи. Оттуда он пишет отцу: «Что за изумительный, фейерверковый город Париж. Вся жизнь на улицах, на улицу вынесены произведения лучших художников, на улицах любят и творят. Все на улице. Дома их для жилья не приспособлены. И люди живые, веселые, общительные…».

Здесь он знакомится с Волошиным, Бальмонтом, Брюсовым и Николаем Гумилевым. Волошин и Гумилев ближе всего по возрасту и по темпераменту (Толстому тогда 25, Гумилеву – 22, Волошину, самому старшему из троих, – 31, но у него вообще были совершенно особые отношения с возрастом). Правда, в начале Гумилев отнесся к Толстому (а особенно к его стихам) с неприязнью, но вскоре они уже вместе лазали ночью в зоопарк, чтобы послушать, как кричат африканские звери (в первый раз Гумилев отправится в Африку только осенью следующего, 1909-го). С Волошиным же у Толстого сложились отношения в одном из любимых «форматов» Волошина – учителя и ученика. Толстой пишет: «Он посвящает меня в тайны поэзии, строго критикует стихи, совершенно бракует первые поэтические опыты».

В другом письме Алексею Аполлоновичу Толстой рассказывает о своем скором отъезде: «Осень стоит хрустальная и теплая, над городом по праздникам плавают воздушные шары, Париж живой, полный съехавшимся к сезону народом, яркий и развратный. Здесь все говорит женщиной, говорит и кричит о красоте, о перьях, разврате, о любви изощренной и мимолетной. Люди, как цветы, зацветают, чтобы любить, и хрупки, и воздушны, и ярки их сношения, грешные изысканные орхидеи французы и теплица греховного аромата – Париж. Скоро покидаю его, и грустно, наверное, потянет еще пожить его жизнью».

Литературные знакомства и союзы

Имя Алексея Николаевича уже не раз встречалось на страницах этой книги. Вот он гостит в Коктебеле у Волошина, то с одной невестой, то с другой. Именно он секундант в дуэли Волошина и Гумилева на Черной речке. Именно его приветствовал в 1918 году греющийся у костра Маяковский. Именно он принимал в Берлине Есенина и Айседору Дункан (и встреча с его сыном Никитой так расстроила Айседору, напомнив ей о погибшем Патрике).

В самом деле, Толстой постепенно становится «своим» в литературных кругах не только Парижа, но и Петербурга, и Москвы. Его стихи публикуют в «Весах», он становится членом редакции «Аполлона».

Приехав из Парижа в Москву в конце октября 1908 года и поселившись у тетки Марьи Леонтьевны, Алексей возобновляет знакомство с Гумилевым, знакомится с поэтом Кузминым, художником Судейкиным, с Всеволодом Мейерхольдом, для которого тут же начинает писать пьесу «Дочь колдуна, или Заколдованный королевич[95]», бывает на «Башне» у Всеволода Иванова.

В 1909 году он с Гумилевым пытается издавать новый журнал «Остров». Уже второй номер издатели не смогли выкупить из типографии, но как отмечает Толстой: «Гумилев держался мужественно». Толстой принимает участие в издании «Аполлона» (цикл его стихотворений о Дафнисе и Хлое опубликован в том самом втором номере, где вышла первая подборка стихов Черубины).

В 1909 году в жизни Толстого, по его собственному признанию, случается еще одно знаменательное событие: «В Коктебеле, слушая переводы с Анри де Ренье Мак. Волошина, я почувствовал (в тот вечер) в себе возможность писать прозу. Тогда же я написал подряд в три дня три маленьких рассказа, полуфантастических из XVIII века. Таково начало моего писания прозы».

Итак, не просто проза, но сразу и историческая проза, и фантастика, такая, как понимали ее символисты, – скорее мистика, чем «твердая НФ». Анри да Ренье – писатель и поэт конца XIX – начала XX веков, его стихи переводили не только Волошин, но и Валерий Брюсов, Иннокентий Анненский, Илья Эренбург. Его новеллы – искусная стилизация под «галантный век», изящная «игра в бисер», которая доставляет удовольствие и автору, и читателю, но не трогает слишком сильно ни того, ни другого, не дает забыть, что все понарошку. Но Толстому хватает воображения и такта перенести действие из Франции и «века суетных маркиз»[96] в Россию, обратиться к тому же славянскому фольклору, который он уже использовал в стихах, вдохновляясь произведениями еще одного своего тезки – Алексея Михайловича Ремизова. Для своего первого рассказа «Старая башня» он использовал предания, услышанные им во время практики на Урале, и получилась страшная история о дьявольских часах на колокольне, предвещавших своим боем чью-то смерть. Молодой инженер по фамилии Труба, рационалист, пытается разобрать часы, но, разумеется погибает, убитый таинственной неведомой рукой. Рассказ опубликовали в журнале «Нива», а позже напечатали в сборнике «Гамаюн», изданном в пользу пострадавших от землетрясения в Семиреченской области. В этом издании события в рассказе получают рациональное объяснение – всему виной козни техника Петрова, безответно влюбленного в учительницу Лялину, возлюбленную Трубы. Далее был рассказ «Архип» и повесть «Петушок», которую опубликовал «Аполлон» под заглавием «Неделя в Туреневе» (очевидно, подразумевалось Тургенево).

Толстой пишет еще серию рассказов, «Русалочьи сказки» и «Сорочьи сказки», которые публикует Бунин в журнале «Северное сияние». Общение с Буниным пошло Толстому на пользу – он сообразил, что провинциальная, усадебная Россия хороший фон для рассказов, проникнутых ностальгией по «России уходящей», а эту Россию, со всем ее очарованием и незаживающими язвами, он знал «из первых рук». И вот на свет появляется серия рассказов, а потом и повесть «Заволжье», основанная на семейном предании о несчастной судьбе Ольги – младшей сестры Александры Леонтьевны. Ее напечатали в литературно-художественном альманахе «Шиповник» в 1910 году, с посвящением «моей жене». Кроме «Заволжья», в сборник входили «Неделя в Туреневе», «Аггей Коровин», «Два друга» и «Сватовство».

В том же 1910 году Алексей Николаевич смог оформить развод с первой женой и мог бы официально узаконить отношения с Софьей Дымшиц, если бы и она получила развод. Но этого так и не произошло. Еще одна семейная легенда гласит, что отец обещал проклясть Софью, если она примет христианство и будет венчаться в церкви. Тогда Алексей выразил готовность принять иудаизм и заключить брак в Синагоге. Но теперь уже взбунтовалась его родня по отцу (Алексей Аполлонович и покойная Александра Леонтьевна были атеистами). Толстой отчаялся найти решение этого вопроса, которое удовлетворило бы обе семьи, и снова увез Софью в Париж. По легенде, ее заперли в комнате, но она спустилась к нему из окна по веревочной лестнице. Свой брак они зарегистрировали в мэрии. Красивая история, к сожалению, не подтвержденная документами.

В том же году Юлия Васильевна, теперь уже бывшая графиня Толстая, вышла замуж за богатого столичного купца Николая Ивановича Смоленкова, который был старше ее на 16 лет и имел взрослого сына. Позже она с мужем и пасынком уезжают в Ригу, где Юлия скончалась в 1943 году.

Литературная эквилибристика и семейный контрданс

Публикация в «Аполлоне» делает Толстого-прозаика популярным, а значит – востребованным, а значит – хорошо оплачиваемым. «После того, как появился рассказ „Неделя в Туреневе“, наши материальные дела пошли на поправку. Издатель „Шиповника“ С.Ю. Копельман предложил Толстому договор на очень лестных для молодого писателя условиях: издательство обязывалось платить за право печатания всех произведений А.Н. Толстого ежемесячно по 250 рублей при отдельной оплате каждого нового произведения», – вспоминала Софья Исааковна.

Своими рассказами и повестями о «Руси уходящей» с элементами мистики и с изрядной долей юмора Толстой сумел угодить и нашим, и вашим. Его хвалят и Брюсов («Сейчас Толстой самый видный из молодых беллетристов»), и Максим Горький («В нашей литературе восходит новая сила, очень вероятно, что это будет первоклассный писатель, равный по таланту своему однофамильцу. Я говорю об Алексее Толстом»). А сам Толстой пишет тетушке (одной из героинь «Недели в Туреневе»): «Положение мое упрочается, и все мне прочат первое место в беллетристике, не знаю, как это выйдет».

А впрочем, в восторге не все. Например, Блок пишет (правда – в дневнике, а не в печатной рецензии): «…Много в Толстом и крови, и жиру, и похоти, и дворянства, и таланта. Но, пока он будет думать, что жизнь и искусство состоят из „трюков“… будет он бесплодной смоковницей. Все можно, кроме одного, для художника; к сожалению, часто бывает так, что нарушение всего, само по себе позволительное, влечет за собой и нарушение одного – той заповеди, без исполнения которой жизнь и творчество распыляются».

Что подразумевал Блок под трюками? Может быть, как сказали бы сейчас, элементы хорора и эротизма, так часто присутствовавшие в ранних рассказах Толстого. Спору нет, они могли оскорбить взыскательный вкус, но они же обеспечивали хорошие продажи журналам, печатавшим молодого автора. Кажется, Толстой очень рано понял, что «… любое упоминание в прессе, даже самое негативное, кроме некролога, – это реклама». (Эта фраза приписывается Марку Твену и Уинстону Черчиллю, точное же авторство ее не установлено).

Что происходит в жизни Софьи? Вот как описывают ее внешность в тот период: «Жена его – художница, еврейка, с тонким профилем, глаза миндалинами, смуглая, рот некрасивый, зубы скверные в открытых, красных деснах (она это, конечно, знает, потому что улыбается с большой осторожностью). Волосы у нее темно-каштановые, гладко, по моде, обматывают всю голову и кончики ушей как парик. Одета тоже „стильно“. Ярко-красный неуклюжий балахон с золотым кружевным воротником. В ушах длинные, хрустальные серьги. Руки, обнаженные до локтя, – красивые и маленькие… Они не венчаны (Волошин мне говорил, что у него есть законная жена – какая-то акушерка, а у нее муж – философ!). У нее печальный взгляд, и когда она молчит, то вокруг рта вырезывается горькая, старческая складка. Ей можно дать лет 35–37. Ему лет 28–30. Она держится все время настороже, говорит „значительно“, обдуманно…».

На самом деле Софье скоро исполнится 30 лет, свою дочь Марианну (или Марьяну) она родила в 1911 году, названную так в часть героини романа Тургенева «Новь» и символа Французской революции. Для того чтобы официально зарегистрировать девочку как дочь Толстого незадолго до родов супруги уехали в Париж. Девочку отдают на воспитание тетке, Марии Леонтьевне, та к ней очень привязана.

Софья закончила учиться в Студии рисования и живописи, организованной ученицей Репина Званцевой в Санкт-Петербурге. Ее преподаватели – Добужинский, Лев Бакст, Петров-Водкин и Сомов. В этой же студии вместе с Софьей занимались Елена Гуро, Александр Ромм, Марк Шагал (он женился на сестре первого мужа Софьи, какое-никакое, а родство). А еще здесь брала уроки… Наталья Васильевна Крандиевская – будущая третья жена Толстого. Они работали за соседними мольбертами. Там Наталья Васильевна и познакомилась с Толстым.

Отец Натальи Васильевны – московский журналист и издатель. Мать – писательница. Они хорошо знакомы с Максимом Горьким. Сама Наталья не только учится живописи, но и пишет стихи, о которых благосклонно отзываются Бунин, Бальмонт и Блок. Она замужем за весьма успешным адвокатом и может позволить себе развивать свои таланты. У нее есть маленький сын. Жизнь устроена – чего же еще желать?

Толстой в тот момент больше заинтересован другой, но и с ней дела идут не лучшим образом – он пишет Бостому, что влюблен в «девушку, которая никогда не станет моей женой». Эта девушка – Маргарита Павловна Кандаурова, молоденькая (ей 19 лет) и очень красивая актриса и балерина. На старых фото она выглядит именно так, как рисовали Мальвину в детских книжках, – огромные глаза, маленький пухлый ротик, личико сердечком, копна вьющихся крупными кудряшками волос (правда, темных, а не голубых), перехваченных бантом. Маргарита только что окончила Московское театральное училище и очаровала публику «Танцем бабочки». На фотографиях, выпущенных по заказу Большого театра в 1917 году, она снята в костюме бабочки, с мягкими, свисающими с рук нарядными крыльями, которые при движении наполняются воздухом, словно паруса, и кажется, сильный порыв ветра в самом деле может унести пышнотелую по тогдашней моде балерину. На другой, которая относится к 1915 году, она предстает девочкой, все с тем же бантом в волосах, в плиссированной юбочке, белых гольфиках и в туфельках с пряжками. Она стоит с мячом в руках и в окружении кукол. Такой же увидела ее Наталья Васильевна Крандиевская: «Но я помнила ее хорошо еще по зимнему маскараду на Новинском бульваре, когда она с большим мячом в руках прыгала на пуантах, изображая заводную куклу. Красива? Нет, скорее миловидна. Полудетское, еще не оформленное личико с капризно выпяченной нижней губкой. Красивы были только глаза, большие, синие. Про Кандаурову уже писали в газетах, называли ее одаренной, старательной танцовщицей, несомненно – солисткой в будущем».

М.П. Кандаурова

В 1914 году Софья и Алексей Николаевич по обоюдному согласию расстались. Возможно, причиной стала усталость от отношений, возможно – интерес Толстого к другим женщинам, подмеченный Софьей. В любом случае, она уезжает в Париж, предоставив Толстому свободу действий.

Н.В. Крандиевская

Он делает предложение Маргарите Кандауровой в Коктебеле, где они вместе отдыхают, и добивается согласия, прочем весьма неуверенного. В августе 1914 года Толстой уезжает на фронт военным корреспондентом, сначала прибыл в Киев, оттуда поехал дальше на Запад: в Ковель, во Владимир-Волынский, Лещево, Черновцы, Томашево, Тасовицы, Холм.

Оттуда он пишет Маргарите, но и Наталье Крандиевской, которая работает медсестрой в госпитале, тоже: «Милая Наталья Васильевна, сижу на маленькой станции, дожидаюсь киевского поезда, четыре дня мы скакали в темпе по лесам и болотам по краю, только что опустошенному австрийцами. Мы ночевали в разрушенных городах, в сожженных деревнях, среди голых полей, уставленных маленькими, только что связанными крестами. В лесах до сих пор ловят одичавших австрийцев».

В конце концов Маргарита отказывает Толстому. А Наталья – напротив, готова уйти к нему от мужа.

Софья Исааковна замечает по этому поводу: «В 1915 году у Алексея Николаевича были новые тяжелые переживания. Маргарита Кандаурова – предмет его страстного увлечения – отказалась выйти за него замуж. Я считала, что для Алексея Николаевича, несмотря на его страдания, это было объективно удачей: молодая семнадцатилетняя балерина, талантливая и возвышенная натура, все же не могла стать для него надежным другом и помощником в жизни и труде. И, наоборот, узнав через некоторое время о предстоящем браке Алексея Николаевича с Натальей Васильевной, я обрадовалась, считая, что талант его найдет себе верную и чуткую поддержку. Наталья Васильевна – дочь издателя Крандиевского и беллетристки, сама поэтесса – была в моем сознании достойной спутницей для Толстого. Алексей Николаевич входил в литературную семью, где его творческие и бытовые запросы должны были встретить полное понимание. Несмотря на горечь расставания (а она была, не могла не быть после стольких лет совместной жизни), это обстоятельство меня утешало и успокаивало».

Родня и большинство знакомых недовольны – Алексей и так жил в чужой неразведенной женой, а теперь бросил и ее, и своего ребенка и сошелся с замужней женщиной, которая только еще собирается просить мужа о разводе. Но Толстой ликует: «Наташа, душа моя, возлюбленная моя, сердце мое, люблю тебя навек. Я знаю – то, что случилось сегодня, – это навек. Мы соединились сегодня браком. До сих пор не могу опомниться от потрясения, от той силы, какая вышла из меня, и какая вошла из тебя ко мне. Я ничего не хочу объяснять, ничему не хочу удивляться. Я только верю всем моим духом – что нас соединил брак, и навек. Я верю, что для этого часа я жил всю свою жизнь. Так же и ты, Наташа, сохранила себя, всю силу души для этого дня. Теперь во всем мире есть одна женщина – ты. Я понял, теперь только почувствовал силу твоей женственности. Душа твоя, белая, ясная, горячая; женственность твоя глубокая и томительная, она потрясает медленно и до конца. Но я знаю, что мы едва только коснулись любви. Как странно – нас обвенчал Дух Святой в автомобиле, ты уехала одна, сейчас спишь, наверное, милочка, и нам назначено, перед тем как соединиться навек, окончить тяжелые житейские дела. Думаю – такой свадьбы еще не было. Когда мы соединимся, мы опять сойдем на землю, но преображенные, и земля будет чудесной для нас, и мы будем казаться чудесными людьми. Мы возьмем от любви, от земли, от радости, от жизни все, и когда мы уснем до нового воскресения, то после нас останется то, что называют – чудом, искусством, красотой. Наташа, душа моя, милая моя женщина. Прости за весь сумбур, который я написал, – но мне хочется плакать от радости. Я тебя люблю, желаю тебя, ты осуществилась наяву, нечаянно как молния вошла в меня. Жду твоего письма. Люблю тебя. Прошу – ничего не говори, я боюсь – он тебя убьет, сам этого не желая».

Наталья тоже пишет: «Началом моего брака с А.Н. Толстым я считаю 7 декабря 1914 года». Но официально их свадьба состоялась только в 1917 году.

Московская барышня по имени Туся

У Натальи Крандиевской было типичное детство московской барышни, приметы которого не слишком изменились с XVIII, а то и с XVI века. Ее первое воспоминание связано с богослужением, точнее – с пышной травой, которая росла вкруг церкви и которую девочке не дали сорвать. К городскому дому, «с изнанки» как это было в старые времена, примыкает большой сад, с ним с трех сторон граничат соседские сады. Перед домом цветник, старая липа, где летом пьют чай, в дальнем конце – насыпная горка со скамейкой, вокруг – ромашки и васильки. Недалеко могилка любимой птицы с табличкой: «Здесь покоится скворец, умученный кожжками». Надпись сделала, конечно, детской рукой. По воскресеньям над садом плывет колокольный звон от ближайшей церкви – Георгия Победоносца на Всполье. Зимой – елка, точнее возвращение с елки на извозчике: «Извозчик кружил, не спеша, по переулкам в сугробах. В каждом доме за окном догорала елка. Запрокинув голову, стянутую башлыком, покачиваюсь на руках у мамы, гляжу вверх, где в морозном небе, как живые, дышат январские звезды. Золотой картонный олень с елки зажат у меня в варежке. Я никогда не расстанусь с ним. Убаюканная ездой, засыпаю, пока мамин голос не будит у ворот дома: „Вот и приехали. Ты спишь, дурачок?“» (В XVI веке елки на Рождество, конечно, не ставили, но бывали такие же вечера, такое же полусонное кружение в санях по московским улицам, те же яркие звезды в зимнем небе, то же ощущение волшебства).

Маленькую Наташу в доме звали Тусей (от Натуси?), ее сестру Надю – на два года младше – почему-то Дюнкой (Наденька – Надюнка – Дюнка?). У девочек был старший брат Всеволод, но он умер в 1907 году.

«– Давай играть в гостей, – предлагаю я сестре Дюнке.

Мы обе лезем под фикусы, и игра начинается с традиционного „дзинь“ и „трык“ – звонок и появление гостя. Дюнка входит, прижав к животу любимую куклу Тамару, без парика и без руки. Губы у Дюнки степенно поджаты, потому что она изображает взрослую даму.

– Ах, Фелицата Ивановна. Как я рада. Заходите, садитесь, – говорю я нарочным голосом, усаживая гостью за камышовый столик.

На кукольных тарелочках накрошен сахар. Лежат желуди. А главное, из крохотного чайника льется настоящий горячий чай.

– Как поживаете? Кушайте желуди.

Дюнка тужится поддержать беседу, но ей не поспеть за мной. Я тараторю как заведенная:

– Вы знаете, я просто в отчаянии. У наших детей воспаление кишки. Это ужасно, уж-жасно. Мы едем на дачу, знаете? Кушайте желуди.

Дюнка снова силится вставить слово, но я мчусь дальше:

– Вы знаете, наш муж – народник. Он ушел в гости. А кто вырвал волосы вашей дочери?

– Профессура, – мрачно выпаливает Дюнка.

– Ах, это ужасно. А руку?

– Руку… марксисты вырвали. На бульваре. И еще у наших детей лихорадка, – продолжает хвастаться Дюнка».

«Профессура», напавшая на несчастную куклу, и «марксисты», вырвавшие ей руку на бульваре, это, конечно, дань времени и разговорам родителей с друзьями, которые девочки слышат за столом.

Стихи Туся, как и многие дети, начала писать в семь лет и считает, что «родители мои, оба влюбленные в словесность всякого рода, поощряли детскую графоманию более чем следовало». Кстати, по словам Натальи Васильевны, стихотворение про лес, которое Алексей Николаевич «подарил» своему Никите (герою повести, а не сыну), на самом деле сочинила ее младшая сестра. Толстой лишь немного его отредактировал, сохранив детскую страстность.

Летом они ездили на дачу в подмосковное село Троекурово (именно так!), иногда на Черное море – в Анапу. Море производит на девочку огромное впечатление: «Она обрушивается на меня, как гора на мышонка, и я чувствую странную тревогу. Мне хочется кричать, петь, звать на помощь. Перескакивая по круглым валунам, под которыми копошатся крабы, я добираюсь до глубокого места и сажусь, свесив ноги, над лазурной водой, пронизанной солнцем. Дна не видно, только в глубине, как призраки, проплывают медузы. Я долго сижу так. Трудно сказать, что я чувствую, но сила чувства такова, что через сорок лет, плывя на пароходе вдоль этих берегов, я жадно и тщетно ищу глазами бухту Суко – мой потерянный рай».

О такой встрече с Морем в детстве мечтала Марина Цветаева, читая стихи Пушкина: «Море здесь, но я не знаю где, а так как я его не вижу – то оно совсем везде, нет места, где его нет, я просто в нем». Но маленькую Марину встреча с реальным морем разочаровала: «Еще вода, много, чем дальше – тем бледней, и… кончается она белой блестящей линеечной чертою – того же серебра, что все эти точки на маленьких волнах… Моря я с той первой встречи никогда не полюбила, я постепенно, как все, научилась им пользоваться и играть в него: собирать камешки и в нем плескаться – точь-в-точь как юноша, мечтающий о большой любви, постепенно научается пользоваться случаем». Такое впечатление, что встреча с морем, о которой мечтала Марина, досталась Наталье. Прихоть судьбы!

Девочка росла чуткой, самую малость избалованной, одновременно – здоровой и веселой. В гимназические годы она влюблена в очень романтического немца Георга Венделя (или Вельзена), настоящего «сумрачного германского гения», которого придумала сама.

Ей исполнилось 16 лет, когда из-за разногласий с отцом ее мать решила уехать из Москвы в Олонецкую губернию, в город Лодейное Поле, где жил близкий друг дома и бывший компаньон отца Сергей Аполлонович Скирмунт, высланный за пропагандистскую деятельность. Там горожанка прикасается к безграничной силе природы.

Кто знает сумерки в глуши?

Так долог день. Читать устанешь.

Побродишь в комнатах в тиши

И у окна без думы встанешь.

<…>

Беззвездный, серый вечер стынет,

Придвинул тени на снегу,

И ждешь, когда еще придвинет

Последнюю на берегу.

Уже темно. Фонарик бледный

Во тьме затеплил желтый глаз,

Унылый сторож жизни бедной,

Бессонно стерегущий нас.

Вот бубенец звенит дорожный.

В пыли метельной пролетел

Ямщик с кибиткою. Запел,

И оборвался звон тревожный.

Звенит над полем высоко,

Все тише, тише… Реже, реже…

Есть где-то жизнь, но далеко!

Есть где-то счастие, но где же?..

И, как это свойственно юности, не без страха вглядывается в собственную душу:

Тает долгий зимний день…

Все слилось во мгле туманной,

Неожиданной и странной…

В доме сумерки и тень.

О, мечтательный покой

Зимних сумерек безбрежных,

И ласкающих, и нежных,

Полных прелести немой!..

В старом доме тишина,

Все полно дремотной лени,

В старом доме реют тени…

В старом доме я одна…

Чуть доносится ко мне

Шумных улиц гул нестройный,

Словно кто-то безпокойный

Тщетно мечется во мгле!

Ночь крадется у окна…

С бледной немощной улыбкой

Тает день больной и зыбкий.

В сердце сумрак… Тишина…

Странное дело – Наталья присутствует в своих стихах только в роли наблюдателя, или даже – слушателя. Она словно не решается стать героиней, даже просто «действующим лицом» своих стихов. Позже, уже став женой и матерью, она сама это осознает: «О чем заботилась я, трусливая чистюлька? Пройти по жизни невидимкой, тенью, не толкнув никого, никого не обняв? Не взять ни самой счастья, не дать его никому? И во имя чего? Во имя стерильной чистоты своего сердца, пустого, холодного? А кому оно нужно такое?»

А гораздо позже, в 1936 году, уже 50-летняя, она напишет:

Надеть бы шапку-невидимку

И через жизнь пройти бы так!

Не тронут люди нелюдимку,

Ведь ей никто ни друг, ни враг.

Ведет раздумье и раздолье

Ее в скитаньях далеко.

Неуязвимо сердце болью,

Глаза раскрыты широко.

И есть ли что мудрее, люди, —

Так, молча, пронести в тиши

На приговор последних судей

Неискаженный лик души!

В 1921 году совсем другая поэтесса – Марина Цветаева – написала (и даже тем же четырехстопным ямбом):

А может, лучшая победа

Над временем и тяготеньем —

Пройти, чтоб не оставить следа,

Пройти, чтоб не оставить тени

На стенах… Может быть – отказом

Взять? Вычеркнуться из зеркал?

Так: Лермонтовым по Кавказу

Прокрасться, не встревожив скал…

Стихотворение Марина Ивановна озаглавила «Прокрасться…». Крандиевская и Цветаева знали друг друга, одно время их семьи даже жили в одном доме (Цветаева – с Сергеем Эфроном, Наталья – с Толстым). Так что, скорее всего, это совпадение – вовсе не совпадение. Но конечно, яркой и страстной Марине никогда бы не удалось «пройти, чтоб не оставить следа». Удалось ли это Наталье Крандиевской? Чувствовала ли она себя надежно «затененной» графом Толстым?

Третья графиня

Наташины стихи уже печатают в журналах «Муравей», «Образование», «Журнал для всех», в газете «Курьер». В 1906 году мать с детьми возвращаются в Москву, они снова встречаются со знакомыми литераторами, бывают на обедах и вечерах. И все чаще слышат разговоры о новом поэте – графе Толстом. Наталья читает его стихи и решает, что «С такой фамилией можно было и лучше».

Вскоре она видит его в ресторане: «Студент шел под руку с дамой. На голове у дамы был золотой обруч. Они сели за соседний столик, были поглощены друг другом и никого не замечали. Да и я избегала смотреть в их сторону. Первое впечатление разочаровало меня. Студент показался типичным „белоподкладочником“[97], молодое лицо его с бородкой – неинтересным».

Потом в Петербурге, в художественной студии Званцевой, Наталья оказывается за соседними мольбертами с Софьей Исааковной. Толстой пару раз останавливался у мольберта, изучал ее работы, но тогда они так и не поговорили. Наталья Васильевна в это время тоже вышла замуж, за присяжного поверенного Федора Акимовича Волькенштейна[98] и родила сына Федора. Федор Акимович – адвокат прогрессивных взглядов, член Петербургского литературного общества, публицист и немного поэт, так же, как и Наталья Васильевна, происходит из литературной семьи, но, кажется, оба супруга быстро поняли что для любви недостаточно сходства во взглядах и в семейном укладе.

Потом она и Толстой снова встречаются в Москве. «Тысячи обстоятельств, больших и малых, предвиденных и случайных, накапливаясь в его и моей жизни, сужая круги с какой-то неизбежной последовательностью, подвели нас наконец вплотную друг к другу. Это была зима 1913/14 года, канун и начало войны», – вспоминает Наталья Васильевна.

Они встречаются под Рождество в одной из московских гостиных на вечере. Гости еще только съезжаются, хозяйка отдает последние распоряжения на кухне, и Наталья Васильевна занимает Толстого разговором. Хотя, скорее, он ее: «Он спросил меня о стихах (только что вышла моя книга в издательстве Некрасова), потом спросил почему-то, боюсь ли я смерти. Я сказала, что, вероятно, не боюсь, впрочем, не знаю.

– Жизни боитесь?

Я затруднялась ответить.

– Это вы себя боитесь, – сказал он, – знаете, это надо преодолеть.

Я согласилась, что надо».

Наталье очевидно, что она нравится Толстому – тот начинает открыто, почти демонстративно ухаживать за ней. И Наталья понимает, что его внимание ей приятно. Алексей же Николаевич сильно ею увлечен.

После начала войны, когда Толстой уезжает на фронт корреспондентом, Наталья работает в лазарете. Позже ее воспоминания Алексей Николаевич использует для «Хождения по мукам», и вообще она станет прототипом Кати – одной из героинь романа. (Надежда – будет прототипом Даши, младшей сестры Кати, а влюбленного в нее молодого инженера Ивана Телегина Толстой «спишет» с жениха, а после – мужа Надежды – архитектора Петра Файдыша). Наталья узнает о помолвке Толстого с Кандауровой, и ей кажется, что все кончено. Но Толстой пишет ей с фронта, и она не может не читать его писем, а прочитав, не может не надеяться на новую встречу. Наконец, он возвращается в Москву и сразу же, прямо с поезда, отправляется к ней в госпиталь. Ведет в ресторан пить кофе и говорит, что действительно помолвлен с Маргаритой Кандауровой, но не любит ее: «Маргарита – не человек. Цветок. Лунное наваждение. А ведь я-то живой! И как все это уложить в форму брака, мне до сих пор неясно».

Наталье же эти признания не кажутся смешными, напротив – они трогают ее: «Что-то незрячее было в нем, как у большого щенка. И чувство старшего к младшему (взять за руку, вести), чувство, так похожее на материнское, впервые шевельнулось во мне к этому человеку». Возможно, именно такая любовь нужна была Толстому: одновременно и покровительственная, и бескорыстная. Временами мы все нуждаемся в такой любви, но редко бывает по-настоящему благодарны за нее. Нам кажется, что мы получили ее потому, что мы – такие замечательные, а не потому, что человек, встретившийся нам, умеет так любить. Но пока перспектива обрести новую мать, кажется, привлекает Толстого больше, чем перспектива стать мужем-отцом юной, но весьма целеустремленной балерины: «Помню, однажды вечером, подбрасывая полено в мою печь, Толстой занозил себе палец. Я вынула занозу пинцетом, прижгла йодом. Он сказал: «Буду теперь каждый день сажать себе занозы. Уж очень хорошо вы их вынимаете, так же легко и не больно, как делала покойная мать». Я промолчала, ваткой, намоченной в одеколоне, вытерла пинцет, потом пальцы. Толстой продолжал: «В одну из наших встреч, прошлой зимой, вы как-то раз сказали, что для женщины любить – это значит, прежде всего, оберегать, охранять. Это вы правильно сказали».

А может быть, ему нравится с ней разговаривать? «Особенно интересными и содержательными они становились в передней. Здесь Толстой, уже в шубе и шапке, надолго прирастал к деревянному косяку, договаривая самое важное, без чего, казалось, никак нельзя разойтись. Мы говорили об искусстве, о творчестве, о любви, о смерти, о России, о войне; говорили о себе и о своем прошлом». Советовал же Ницше: «При вступлении в брак нужно ставить себе вопрос: полагаешь ли ты, что ты до старости сможешь хорошо беседовать с этой женщиной? Все остальное в браке преходяще…» Правда, он никогда не был женат.

Наталья пробует «сбежать» от Толстого, вернуться в Петербург, к мужу – но тот не спешит звать ее к себе. А Толстой не спешит ни объясниться с ней, ни расстаться. Днем он работает – пишет пьесу, вечерами в театре аплодирует невесте, по ночам приходит в гости к Крандиевским. «Мы с сестрой уже привыкли к тому, что ночью, во втором часу, когда в доме уже все спали, раздавался звонок.

– Кто? – спрашивала Дюна через цепочку, и Толстой низким басом отвечал неизменно одно и то же:

– Ночная бабочка!

Это звучало как пароль. Дюна впускала, и, если Толстой был в хорошем настроении, то, не снимая шубы, сразу делал „беспечное“ лицо, какое должно быть у бабочки, и начинал кружить по комнате, взмахивая руками, – изображал полет. А Дюна хватала игрушечный сачок моего сына и принималась ловить бабочку, стараясь колпачком из розовой марли накрыть Толстому голову. Это было смешно, мы дурачились и хохотали как дети, зажимая себе рот, чтобы не разбудить спящих».

Наконец в Москву приезжает муж Натальи Васильевны. Он встречается с Толстым и Маргаритой, бюст которой взялась вылепить Надя. И сразу понимает, что «Маргарита для отвода глаз».

«– Кому же отводить глаза? – спросила я, холодея.

– Почем я знаю, кому? Тебе, мне, самому себе».

Он должен возвращаться в столицу, там его ждет новый процесс. Они договариваются, что Наталья приедет через несколько дней с сыном. Но Толстой наконец собрался с духом и решился на признание. А точнее, заставил Наталью признаться ему, хотя и без слов: «Из кресла у окна поднялся Толстой.

– Вы? – воскликнула я. – Что вы здесь делаете?

Он не ответил, подошел и молча обнял меня. Не знаю, как случилось потом, что я оказалась сидящей в кресле, а он – у ног моих. Дрожащими от волнения пальцами я развязала вуаль, сняла шляпу, потом обеими руками взяла его голову, приблизила к себе так давно мне милое, дорогое лицо. В глазах его был испуг почти немыслимого счастья.

– Неужели это возможно, Наташа? – спросил он тихо и не дал мне ответить».

Эти два, таких, «литературных» человека удивительно немногословны. А если и были произнесены какие-то слова в тот вечер, то Наталья предпочла их не пересказывать. Только через несколько дней, когда она уезжает-таки в Петербург «для решительного объяснения с мужем» – как называли это тогда, Толстой пишет ей длинное любовное письмо, которое я уже приводила ранее. О том, как он счастлив, что все наконец решено.

Летом 1915 года он везет в Коктебель уже не Маргариту, а Наталью.

И снова Наталья чувствует, что не она приняла решение (и не Алексей). Что их обоих захватил поток – неумолимый и непобедимый.

Алексей – с гор вода[99]

Стала я на ломкой льдине,

И несет меня – куда? —

Ветер звонкий, ветер синий.

Алексей – с гор вода,

Ах, не страшно, если тает

Под ногой кусочек льда,

Если сердце утопает!

1917

«Какая великолепная хирургия! Взять и разом артистически вырезать старые вонючие язвы! Простой, без обиняков, приговор вековой несправедливости, привыкшей, чтобы ей кланялись, расшаркивались перед ней и приседали. В том, что это так без страха доведено до конца, есть что-то национально близкое, издавна знакомое. Что-то от безоговорочной светоносности Пушкина, от невиляющей верности фактам Толстого», – это слова Бориса Пастернака (вернее, его героя – доктора Живаго – отсюда и ассоциации с хирургией, но в данном случае мнения героя и автора, кажется, совпадают). Конечно, Толстой, упомянутый в ней, – это Лев Николаевич Толстой, прославившийся своей бескомпромиссностью. А что думал о революции его дальний родственник, будущий «красный граф», да примерно то же самое.

«В этот день, казалось, мы осуществим новые формы жизни, – писал он. – Мы не будем провозглашать равенства, свободы и любви, мы их достигнем. Было ясно, что ни царская ливрея, ни сюртук буржуа уже не на наши плечи. Первого марта, я помню, у всех был только один страх, – как бы не произошла неуместная жестокость, не пролилась кровь. Словно настал канун великого вселенского мира. Так было во всей России».

Совсем недавно, в 1916 году, Толстой в составе делегации писателей и корреспондентов побывал в Англии, где, в частности, встретился с Гербертом Уэллсом, в ту пору уже автором романов «Машина времени», «Остров доктора Моро», «Человек-невидимка», «Война миров», «Первые люди на Луне», утопии «В дни кометы», антиутопии «Когда спящий проснется», фантастической сатиры «Пища богов», и самого нового, полного мрачных предостережений романа «Война в воздухе», вышедшего за несколько лет до начала Первой мировой войны[100]. Уэллс – человек, которому факты не мешали фантазировать, а фантазия помогала увидеть будущее, большей частью – довольно пугающее. Будущее в то время хотели видеть все. О переменах мечтали, их боялись, но все понимали, что они неизбежны. В последнем романе Уэллса через столетия после мировой войны и общего упадка (по сути – постапокалипсиса) людям все же удалось построить технологическую утопию. Но в реальной жизни никто не готов жать несколько веков.

Перемены происходят и в личной жизни Толстого, и эти перемены – радостные. В мае Наталья Васильевна наконец-то получила развод, и они смогли обвенчаться, уже после того, как 27 февраля (12 марта) 1917 года родился их сын Никита.

Но осенью начинается новая революция, уже не такая бескровная. По всей Москве гремят выстрелы, спать приходится на полу в ванной. Потом бои закончились, и началась новая реальность.

Летом 1918 года Толстой уезжает из голодной Москвы на гастроли по Украине. Вместе с ним жена, ее старший сын Федор и маленький Никита. Дочь Толстого и Софьи Марьяна остается в Москве с Марией Тургеневой. Поезда уже ходят нерегулярно, но регулярно появляются новые слухи – все более тревожные и грозные. Позже Толстой опишет это путешествие в повести «Ибикус», как уверяет Наталья Толстая – очень близко к реальности. Автономия Украины была провозглашена еще в 1917 году, и граница теперь является местом почти законного грабежа и мародерства. Толстого и его спутников, как и героев повести, собирались арестовать и увезти для разговора в степь, чтобы увидеть «кто вы такой на самом деле». Их спасла некая исполнительница цыганских романсов Аня Степова, ехавшая в том же поезде.

Но вот граница пройдена, и семья Толстого на телегах едет в Белгород. Толстая вспоминает: «Впереди зловеще темнела голубая щель оврага, в котором, по рассказам ямщиков, почти неминуема была встреча с разбойниками.

Толстой снял ручные часы, я отстегнула камею на блузке. Все это вместе с бумажником было засунуто под мешок с сеном на дно телеги. Но по милости судьбы овраг миновали благополучно. Вынырнув из него, телеги наши бодро затарахтели уже по прямой дороге». И вскоре харьковская газета «Южный край» сообщала, что граф Толстой «даст свой вечер интимного чтения из не изданных еще произведений и сказок». Сам же Толстой в интервью газете говорит о большевизме как о болезни («таящейся в ее недрах со времен подавленного бунта Стеньки Разина»), но болезни необходимой – она должна убить все слабое, прогнившее, обреченное на смерть, все «нездоровое, шаткое, неоформленное» и дать место для роста всему молодому и здоровому и тогда «Россия через несколько десятилетий будет самой передовой в мире страной». Каков же путь к этому величию? «Москва должна быть занята русскими войсками. Этого требует история, логика, гордость, порыв изболевшегося сердца». Но пока путь Толстого лежит прочь – из Москвы и из этой страны с ее великим будущим.

Чужие берега

Гастроли как-то незаметно превращаются в бегство.

Толстые проводят осень и зиму в Одессе, вместе с Буниным. Федор, десятилетний сын Натальи Васильевны, вспоминает, что в городе свободно разгуливали бандиты, «по ночам были слышны крики раздеваемых прохожих». В школе мальчишки играли в военный трибунал. Время от времени писатели отправляются в поездки по Украине, выступают с чтением своих рассказов, сотрудничают с газетами. В апреле Толстой с семьей чудом покупают билеты на пароход, идущий в Константинополь. В порту начинается перестрелка. Пароход спешно отчаливает. В Одессу вступают войска большевиков.

Уже из Парижа Толстой пишет Бунину: «Что было перетерплено – не рассказать. Спали мы с детьми в сыром трюме рядом с тифозными, и по нам ползали вши. Два месяца сидели на собачьем острове в Мраморном море. Место было красивое, но денег не было. Три недели ехали мы (потом) в каюте, которая каждый день затоплялась водой из солдатской портомойни, но зато все искупилось пребыванием здесь (во Франции). Здесь так хорошо, что было бы совсем хорошо, если бы не сознание, что родные наши и друзья в это время там мучаются».

В дневнике же во время плавания он записывает: «Злоба и тупое равнодушие. Никто не сожалел о России. Никто не хотел продолжать борьбу. Некоторое даже восхищение большевиками. Определенная, открытая ненависть к умеренным социалистам, к Деникину». И его словам эхом откликаются слова Михаила Булгакова из «Белой гвардии»: «Командир, оставшийся в землянке у телефона, выстрелил себе в рот. Последними словами командира были: „Штабная сволочь. Отлично понимаю большевиков“».

Отсидев карантин в бухте Золотой Рог на Босфоре, путешественники попадают на остров Халки, где живут несколько месяцев. Десятилетнему Феде весело, как только может быть весело мальчику средиземноморским летом: он катается на ослике в тенистых лесах, где на полянах растут большие красные и желтые цветы, купается в море, ездит с матерью, братом и друзьями на соседний остров есть мороженное (потом они не могли уехать оттуда, потому что одна из девочек, путешествовавших с ними, сама не заметила, как съела свой билет, а контролер отказывался в это поверить). Алексей Николаевич изо всех сил пытается заработать денег для большой семьи. Но он не знает ни одного иностранного языка и не может найти работу. Наталья Васильевна пишет во Францию «дяде Сереже» – тому самому Сергею Аполлоновичу Скирмунду, ангелу-хранителю семьи Крандиевских: «Здесь весна, цветут глицинии, кричат ослики; турецкие шарманки с колокольчиками… Море и небо синее, а денег у нас совсем мало. Выручай, шли визу». Наконец виза пришла. Теперь Алексей Николаевич, Наталья Васильевна и дети могут ехать в Париж.

Дорόгой они видят пустынный берег, где раньше высились стены Трои, Сицилию, дымящуюся Этну, потом Везувий и Неаполь. Зуавы[101], возвращавшиеся во Францию, едва не подняли мятеж и не захватили пароход, потому что их не желали пускать в ресторан, предназначенный лишь для пассажиров первого класса. А Наталья, неожиданно для самой себя, выиграла в покер огромную сумму денег, в несколько раз превышавшую все накопления семейства. В Марселе Толстые сразу же отправились есть буйабес[102], о чем мечтали еще на Босфоре и для чего еще тогда отложили деньги в специальный конверт.

Жилье в Париже дорого, и семья селится в пригороде – в местечке Севр недалеко от Версаля. Алексей Николаевич начинает сотрудничать с эмигрантскими газетами. Наталья заканчивает курсы кройки и шитья и шьет платья на заказ. Толстой пишет роман «Сестры» из трилогии «Хождение по мукам». Потом переселяются в Париж, снимают меблированные комнаты. Живут бедно, но по праздникам не отказывают себе в лангустах и устрицах. В том же доме, этажом ниже, живут Бальмонты – Константин Дмитриевич с женой и дочерью Миррой. Глава семейства читает маленькому Феде свои стихи, которые вызывают у того оторопь: «Я, совершенно растерянный, не знал, что сказать, не понимал, хорошо это или плохо и вообще к чему все это?» Неподалеку живут Бунины: «Бунин относился к отчиму немного свысока, как, впрочем, и ко всем. Он был желчным и надменным. С ним было трудно: никогда не знаешь, что именно вызовет его раздражение. Но маму он любил».

И в самом деле Иван Алексеевич позже оставит очень ядовитые воспоминания о встрече с Толстым во Франции.

«В эмиграции, говоря о нем, часто называли его то пренебрежительно, Алешкой, то снисходительно и ласково, Алешей, и почти все забавлялись им: он был веселый, интересный собеседник, отличный рассказчик, прекрасный чтец своих произведений, восхитительный в своей откровенности циник; был наделен немалым и очень зорким умом, хотя любил прикидываться дураковатым и беспечным шалопаем, был ловкий рвач, но и щедрый мот, владел богатым русским языком, все русское знал и чувствовал, как очень немногие… Вел он себя в эмиграции нередко и впрямь „Алешкой“, хулиганом, был частым гостем у богатых людей, которых за глаза называл сволочью, все знали это и все-таки все прощали ему: что ж, мол, взять с Алешки!.. Постоянно играл какую-нибудь роль, говорил на множество ладов, все меняя выражение лица, то бормотал, то кричал тонким бабьим голосом, иногда, в каком-нибудь „салоне“, сюсюкал как великосветский фат, хохотал чаще всего как-то неожиданно, удивленно, выпучивая глаза, и, давясь, крякая, ел и пил много и жадно, в гостях напивался и объедался, по его собственному выражению, до безобразия». Однако он не может не признать: «…но, проснувшись на другой день, тотчас обматывал голову мокрым полотенцем и садился за работу: работник был он первоклассный».

В эмигрантской среде «социальные страты» не так жестко разграничены, как на родине, а фамилия Толстого вызывает интерес, как у аристократов (граф!), так и у демократов и социалистов (не сын ли бородатого бунтаря из Ясной Поляны?). А Толстой всегда жаден до людей, ему было с ними интересно, он любил их послушать и при случае описать. И он не отказывается от приглашений – вчера обедает с генералами-монархистами, сегодня – в салоне Евгении Савинковой и ее мужа, известного террориста (правда оттуда он ушел едва ли не со скандалом), завтра в гости должен зайти Илья Эренбург, только что приехавший из России, послезавтра проносится слух, что французские власти предложили Эренбургу в 24 часа покинуть Францию.

Постепенно финансовые дела семьи Толстых поправились. На лето они уже могут позволить себе отвезти детей на берег Атлантического океана, на следующий год – отдыхают в Камбре, на реке Гаронне. Наталья Васильевна вспоминает: «В саду я долго стою, растирая в пальцах и нюхая листик вербены. Как хорош вид отсюда на долину Гаронны! Мир, тишина, зной. Сизо-голубая зелень виноградников, взбрызнутая кое-где купоросом, холмы, холмы до самого горизонта». И она снова начинает писать стихи:

Такое яблоко в саду

Смущало бедную праматерь.

А я, – как мимо я пройду?

Прости обеих нас, создатель!

Желтей турецких янтарей

Его сторонка теневая,

Зато другая – огневая,

Как розан вятских кустарей.

Сорву. Ужель сильней запрет

Веселой радости звериной?

А если выглянет сосед —

Я поделюсь с ним половиной.

Из Парижа – в Берлин – и дальше

Осенью 1921 года семья перебирается в Берлин. Алексей Николаевич находит работу редактора в журнале «Накануне», который выступает за сотрудничество с большевиками. Там печатают первые рассказы Булгакова, Зощенко, Александра Грина, Катаева, стихи Мандельштама и… Николая Асеева. И тут же Толстой также становится сторонником сотрудничества. Это «предательство» вызывает скандал среди эмигрантов-монархистов.

Толстые живут в пансионе с окнами на Курфюрстендамм. Теперь они могут себе это позволить. Русскоязычное берлинское издательство «Москва» заинтересовалось романом «Сестры» (он будет издан под названием «Хождение по мукам», которое позже Толстой «отдаст» всей трилогии[103]). Алексей Николаевич торопится его закончить. Он давно, еще с самого начала, решил, что младшая сестра – Даша – должна благополучно выйти замуж, а судьба ее старшей сестры Кати будет печальной. Он объяснял Наталье Васильевне: «Катя – синица, Даша – козерог». Наталья расшифровывает: «В лексиконе нашем „козерог“ и „синица“ были обозначением двух различных женских характеров. Непростота, самолюбивый зажим чувств, всевозможные сложности – это называлось „козерог“. Женственность, ясная и милосердная – это называлось „синица“». Но теперь ему не хочется губить милую синицу, да и Наталья просит, чтобы у ее прототипа осталась надежда на счастье. В итоге роман закончился так: «Они перешли Троицкий мост, и в начале Каменноостровского Рощин кивнул головой на большой особняк, облицованный коричневыми изразцами. Широкие окна зимнего сада были ярко освещены. У подъезда стояло несколько мотоциклеток.

Это был особняк знаменитой балерины, где сейчас находился главный штаб большевиков. День и ночь здесь сыпали горохом пишущие машинки. Каждый день перед особняком собиралась большая толпа рабочих, фронтовиков, матросов, – на балкон выходил глава партии большевиков и говорил о том, что рабочие и крестьяне должны с боем брать власть, немедленно кончать войну и устанавливать у себя и во всем мире новый, справедливый порядок.

– Давеча я был здесь в толпе, я слушал, – проговорил Рощин сквозь зубы. – С этого балкона хлещут огненными бичами, и толпа слушает… О, как слушает!.. Я не понимаю теперь: кто чужой в этом городе – мы или они? (Он кивнул на балкон особняка.) Нас не хотят больше слушать… Мы бормочем слова, лишенные смысла… Когда я ехал сюда – я знал, что я – русский… Здесь я – чужой… Не понимаю, не понимаю…

Они пошли дальше по Каменноостровскому. Их обогнал человек в рваном пальто, в соломенной шляпе, – в одной руке он держал ведерко, в другой – пачку афиш…

– Я понимаю только одно, – глухо сказал Рощин и отвернулся, чтобы она не видела его исказившегося лица, – ослепительная живая точка в этом хаосе – это ваше сердце, Катя… Нам с вами разлучаться нельзя…

Катя тихо ответила:

– Я не смела этого вам сказать… Ну, где же нам расставаться, друг милый…

Они дошли до того места, где человек с ведерком только что налепил на стену белую небольшую афишу, и так как оба были взволнованы, то на мгновение остановились. При свете фонаря можно было прочесть на афишке: „Всем! Всем! Всем! Революция в опасности!..“

– Екатерина Дмитриевна, – проговорил Рощин, беря в руки ее худенькую руку и продолжая медленно идти по затихшему в сумерках широкому проспекту, в конце которого все еще не могла догореть вечерняя заря, – пройдут года, утихнут войны, отшумят революции, и нетленным останется одно только – кроткое, нежное, любимое сердце ваше.

Сквозь раскрытые окна больших домов доносились веселые голоса, споры, звуки музыки. Сутулый человек с ведерком опять перегнал Катю и Рощина и, наклеивая афишку, обернулся. Из-под рваной соломенной шляпы на них взглянули пристальные, ненавистью горящие глаза».

Справедливости ради, в первом эмигрантском издании несколько абзацев звучали по-иному:

«– Вот змеиное-то гнездо где, – сказал Рощин, – ну, ну…

Это был особняк знаменитой балерины, где сейчас, выгнав хозяйку, засели большевики. Всю ночь здесь сыпали горохом пишущие машинки, а поутру, когда перед особняком собирались какие-то бойкие, оборванные личности и просто ротозеи-прохожие, – на балкон выходил глава партии и говорил толпе о великом пожаре, которым уже охвачен весь мир, доживающий последние дни. Он призывал к свержению, разрушению и равенству… У оборванных личностей загорались глаза, чесались руки…

– На будущей неделе мы это гнездо ликвидируем, – сказал Рощин».

Но теперь Толстой понимает, что это – только начало большой работы.

Частым гостем Толстых становится Горький. Весной 1922 года происходит встреча с Сергеем Есениным и Айседорой Дункан.

Летом семья снова уезжает на курорт, на этот раз немецкий, на берегу Балтийского моря, с «широкими золотистыми пляжами», как вспоминает Федор Волькенштейн. Толстой пишет «Аэлиту» – повесть о русском инженере, в голодном Петербурге мечтавшем о полете на Марс, о прекрасной и печальной марсианской девушке с пепельными волосами и красивым именем – дочери умирающей марсианской цивилизации, и о неунывающем красноармейце Гусеве, «экспортирующем» на Красную планету революцию. Повесть должна быть закончена к 1924 году, когда ожидается великое противостояние Марса (он будет ближе всего к Земле) и «марсианская» тема войдет в моду. На 14-летнего Федора повесть произвела большое впечатление: «Я слушал, завороженный. Потом выходил в сад и смотрел на черное небо, усыпанное звездами. Среди них можно было легко найти Марс – большую желто-красную немерцающую звезду, стоящую невысоко над горизонтом. Она таила в себе загадочную красоту. Я вспоминал рисунки Лавелла и Скиапарелли; снежные полярные шапки, тающие каждый марсианский год и вновь появляющиеся, линии загадочных каналов».

В январе 1923 года в семье родился еще один сын – Дмитрий. Еще во Франции Толстой беспокоился о Никите, мешавшем русские слова с французскими: «Любопытно все же знать, кого мы растим? Гражданина какой страны? Никита француз? Нет! Никита человек без национальности, без языка. Стерильный человек. Это страшно… А что будут знать о своей стране вот эти, подрастающие? Блини рюсс, тройка рюсс… Ассоциации кабака в Пасси? Не больше. Даже меланхолии эмигрантской не сохранит это поколение. Стерильные люди». Теперь он не может не думать, на каком языке будет говорить Дмитрий и гражданином какой страны от будет себя считать.

В ноябре 1921 года в Берлин приезжает Андрей Белый. Он выступает с лекциями, в которых рассказывает о положении в стране: голод, разруха, но в то же время – небывалый духовный подъем, «космическое сознание России», «там поется, а здесь – не поется». Белый уговаривает эмигрантов поступить на службу советской власти, и Толстой решает откликнуться на этот призыв.

Когда они уезжали из Франции, Толстой писал жене: «Едем в Берлин, и если хочешь, то дальше». И тогда она подумала: «Дальше. Разве могут быть колебания? Нет. Жизнь сдвинулась с мертвой точки, и остановить ее нельзя. Мы едем дальше».

И Толстой решает вернуться в Россию.

Муки и радости

В СССР Алексей и Наталья прожили вместе еще 12 лет. Многое произошло в эти годы: откровенная травля со стороны ЛЕФа и других радикальных литературных объединений, сомнительные титулы «красного графа» и автора «желтой фантастики» («Гиперболоид инженера Гарина»), позорная история с «Бунтом машин», написанные для заработка пьесы «Азеф» и «Заговор императрицы» (в театрах платили лучше, чем в издательствах, и реже задерживали деньги), блестящий рассказ «Гадюка», еще два тома «Хождения по мукам», работа над романами «Черное золото» и «Петр Первый». Был «Золотой ключик», к которому Наталья Васильевна писала стихи. (Толстой работал над сказкой, едва оправившись от инфаркта), а еще – участие в подготовке и проведении Первого Всесоюзного съезда советских писателей, избрание депутатом Верховного Совета СССР, награждение орденом Ленина за сценарий фильма «Петр Первый», и две премии Сталина – за роман «Петр Первый» и за «Хождение по мукам», избрание в действительные члены Академии наук СССР и награждение орденом «Знак Почета», личная переписка и разговоры по телефону с Иосифом Виссарионовичем – по вопросам искусства и философии истории, и о личности Ивана Грозного.

Но все эти почести сваливаются на Толстого уже после того, как он оставил Наталью Васильевну.

Наталья Крандиевская-Толстая и Алексей Толстой расстались в 1935 году. В октябре того же года Толстой женился на Людмиле Ильиничне Баршеной.

Наталья пишет: «Я встала и вышла из дома. Навсегда… Итак, все было кончено. Сметено с пути все, что казалось до сих пор нерушимым… Двадцать лет любви и сорок семь лет жизни… Таков свирепый закон Любви. Он говорит: если ты стар – ты не прав и ты побежден. Если ты молод – ты прав и ты побеждаешь. Зачем же все еще стою, обернувшись назад, окаменев, как жена Лота, в горестном недоумении? Лучшее в любви не выдумано ли нами? А о том, что выдумано, стоит ли скорбеть неутешно?» В стихах тоже остается след неутоленной обиды:

Люби другую, с ней дели

Труды высокие и чувства,

Ее тщеславье утоли

Великолепием искусства.

Пускай избранница несет

Почетный груз твоих забот:

И суеты столпотворенье,

И праздников водоворот,

И отдых твой, и вдохновенье,

Пусть все своим она зовет.

Но если ночью иль во сне

Взалкает память обо мне

Предосудительно и больно,

И, сиротеющим плечом

Ища плечо мое, невольно

Ты вздрогнешь, – милый, мне довольно,

Я не жалею ни о чем!

По содержанию это напоминает «Попытку ревности» Цветаевой (опять-таки с поправкой на присущее последней бесстрашие прямо и открыто говорить о себе и своих чувствах). А по «посылу» последнюю строфу стихотворения Пушкина «Что в имени тебе моем?..».

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я…

Но успокоится она только через пять лет, написав: «Случившееся с нами пять лет тому назад было неизбежно, и сетовать на это так же неумно, как грозить небу кулаком за то, что в нем совершаются космические процессы и в определенное время восходит и заходит солнце». Что же за «космические процессы» произошли в семье Толстого?

Еще задолго до их разрыва Наталья Васильевна записывала в дневнике: «Пути наши так давно слиты воедино, почему же все чаще мне кажется, что они только параллельны? Каждый шагает сам по себе. Я очень страдаю от этого. Ему чуждо многое, что свойственно мне органически. Ему враждебно всякое погружение в себя. Он этого боится как черт ладана. Мне же необходимо время от времени остановиться в адовом кружении жизни, оглядеться вокруг, погрузиться в тишину. Я тишину люблю, я в ней расцветаю. Он же говорит: „Тишины боюсь. Тишина – как смерть“. Порой удивляюсь, как же и чем мы так прочно зацепились друг за друга, мы – такие – противоположные люди?»

Современный психолог сказал бы, что Наталья Васильевна – интроверт, уютно чувствующий себя наедине с собой, для которого общение с другими является не отдыхом, а работой (и без труда нашел бы подтверждение этой мысли в ее стихах). Толстой же – типичный экстраверт, для которого именно уединение является работой, а общение – отдыхом. И чем многолюднее и «громче» компания, тем более расслабленно он себя чувствует. Собственно, то же самое сказал бы и живущий в начале ХХ века психолог юнгианской школы, если бы чета Толстых обратилась к нему. Ведь понятия «экстраверсия» и «интроверсия» ввел в словарь психологов именно Густав Юнг. Он же учил, что у здорового человека «экстравертная» и «интровертная» фазы должны следовать друг за другом, как «вдох и выдох», и любое «застревание» на одном из полюсов – знак психического неблагополучия. Психолог объяснил бы супругам, что такие различия вовсе не являются обязательным показанием к расставанию, напротив, экстраверты и интроверты нужны друг другу, пользуясь той же метафорой Юнга, как вдох и выдох, просто стоит относиться к этим различиям не как к дисгармонии, а к возможности узнать о существовании рядом другого мира. Кажется, именно открытость, общительность, «праздничность» Толстого в свое время привлекла к нему Наталью и заставила уйти от первого мужа, который, судя по ее воспоминаниям, также, как и она, был интровертом. Правда, попасть к юнгианскому психологу в советской России было все сложнее и сложнее, да и Толстые были не из тех, кто привык обсуждать свои проблемы с психологами.

Но Алексей Николаевич также жаловался жене в письме: «Что нас разъединяет? То, что мы проводим жизнь в разных мирах, ты – в думах, в заботах о детях и мне, в книгах, я в фантазии, которая меня опустошает. Когда я прихожу в столовую и в твою комнату, – я сваливаюсь из совсем другого мира. Часто бывает ощущение, что я прихожу в гости… Когда ты входишь в столовую, где бабушка раскладывает пасьянс, тебя это успокаивает. На меня наводит тоску. От тишины я тоскую. У меня всегда был этот душевный изъян – боязнь скуки».

Здесь речь идет уже не только о разнице в темпераментах, но и разнице в социальных ролях, в семейных обязанностях. И удивительно, что Толстой этого не понимает. В воспоминаниях Натальи Васильевны есть глава под названием «Миноги». Сюжет ее прост: Наталья едет из Детского Села, где живет в то время все семья, в Ленинград с огромным списком поручений. Ей нужно заехать в одну редакцию и в другую, чтобы получить (а вернее, «выбить» гонорар), зайти в фининспектору и добиться отсрочки уплаты налогов, купить мелочи, необходимые в загородном быту. Но главное – купить вина и миног, для дружеской пирушки, которая назначена на этот же вечер. Миног на ближайшем рынке не оказывается, но Наталья знает, что Алексей звал своих гостей именно «на миног», и если их не будет, это очень его расстроит. Пометавшись по всему городу, она, наконец, находит деликатес, на радостях скупает всех миног, что были в продаже и нагруженная покупками, в том числе и полудюжиной бутылок вина, спешит на поезд. Но уже на вокзале ее попытались ограбить, деньги не отняли, но уронили в грязь, одна из бутылок разбилась, миноги раскатились по мостовой. Пока Наталья собирала их, она опоздала на поезд, и теперь ей нужно ждать еще два часа. Мокрая и несчастная, она идет в станционный буфет, выясняет, что там есть только селедка, а чтобы получить ложку, нужно отдать в залог паспорт.

«– Это что еще за новость?

– Не новость, а воровство, – сказал официант нравоучительно, – надо сознательность иметь, гражданка.

Я дала ему паспорт, а в обмен он принес мне сильно помятую оловянную ложку. Есть селедку оловянной ложкой было очень противно с непривычки и как-то унизительно. Но я ела и думала о том, какая я несчастная, вконец замотанная женщина. А главное, дома никто не оценит моих героических усилий с миногами и даже не заметит их.

Для чего я стараюсь? Конечно, за столом будут пить мое здоровье; Алеша первый подымет тост за Бубу {Еще одно «домашнее» имя Натальи Васильевны. – Е. П.} самоотверженную, и все его шумно подхватят. Миноги будут скользить по пьяным глоткам, как по маслу. Нет, это не стоит затраты сил. Я устала».

В довершение всего, поезд оказывается битком набит гостями Толстого, теми самыми, которых он пригласил «на миног», и смущенной Наталье приходится отворачиваться к окну, чтобы ее не узнали – она понимает, что ее несчастный вид нарушит всю атмосферу праздника. Но когда ужин удался, Алексей Николаевич поднял тост «за Бубу героическую», потом пьяный и «трогательно добрый и кроткий» дал уложить себя на диване в кабинете, и Наталья Васильевна понемногу успокаивается. В конце концов Толстой давно сказал ей, что она – женщина-синица, которая самоотверженно вьет гнездо и находит именно в этом свое альтруистическое счастье.

Теперь приходит время для горьких вопросов: «Я спрашивала себя: – если притупляется с годами жажда физического насыщения, где же все остальное? Где эта готика любви, которую мы с упорством маниаков громадим столько лет? Неужели все рухнуло, все строилось на песке? Я спрашивала в тоске:

– Скажи, куда же все девалось?

Он отвечал устало и цинично:

– А черт его знает, куда все девается. Почем я знаю?»

И как это свойственно женщинам, во всем винит себя: «Это было наше последнее лето, и мы проводили его врозь. Конечно, дело осложняла моя гордость, романтическая дурь, пронесенная через всю жизнь, себе во вред. Я все еще продолжала сочинять любовную повесть о муже своем. Я писала ему стихи. Я была как лейденская банка, заряженная грозами. Со мною было неуютно и неблагополучно».

Четвертая графиня

Кажется, Алексей Николаевич одно время увлекся Надеждой Алексеевной Пешковой, невесткой Горького, которую тот ласково называл Тимошей. С ней он встречался во время поездки в Сорренто в 1932 году и летом 1935 года. В этом нет ничего странного, ею увлекались многие. Слухи даже записывали в число ее поклонников Генриха Ягоду и… самого Алексея Максимовича. Как хорошо, что в мою задачу не входит разбираться в достоверности этих слухов. В любом случае, какие бы надежды ни возлагал на эти отношения Толстой, получился один из тех кратких «курортных романов», которые даже мораль XIX века не считала чем-то серьезным, наносящим ущерб семейным отношениям.

Из-за границы, из Парижа Толстой привез Гаяну, дочь Елизаветы Кузьминой-Караваевой, «коммунистку», как утверждал Алексей Николаевич. Гаяна поступила на Путиловский завод, сильно уставала на работе. Как признается пасынок Толстого Федор: «Она вставала в пять часов утра, возвращалась домой измученная. Часто по вечерам она подолгу молча сидела на ступеньках нашей террасы. Как на заводе, так и у нас в семье мало кому до нее было дело». В самом деле дом был большой и беспокойный. Туда переселились тетка Мария Леонтьевна с Марьяной, старшей дочерью Толстого. Даже просто накормить всех обедом в будний день – это целая кампания, в которой задействованы многие (в том числе – повариха и горничная), и за всем нужен присмотр.

Отношения Алексея Николаевича и Натальи Васильевны неустойчивые, дети недовольны родителями, Мария Леонтьевна с тревогой следит за ними, и заботиться о «приемыше» некому. В конце концов Гаяна вышла замуж, чтобы уйти из дома Толстого, и вскоре умерла – то ли от болезни, то ли от последствий аборта.

Марьяна, старшая дочь Толстого, тоже вскоре покинет дом и выйдет замуж за комбрига Евгения Александровича Шиловского (первого мужа Елены Сергеевны Булгаковой). Таким образом, Шилов приобрел славу прототипа мужа Маргариты из романа Булгакова и одновременно – прототипа Рощина в последнем томе «Хождения по мукам».

Оба супруга благополучно переживут Великую Отечественную войну, у них родится дочь, Марианна, она станет доктором технических наук, профессором Московского института стали и сплавов и возглавит кафедру общей химии Московского авиационно-технологического института имени К.Э. Циолковского.

А пока роман Толстого с Людмилой Ильиничной Баршевой становится неизбежным. Она действительно была молода, всего 19 лет, но уже успела выйти замуж за писателя Николая Баршева – по воспоминаниям современников, «полного и добродушного» – и разочароваться в своем браке.

Федор Крандиевской[104] вспоминает: «Это маме пришла в голову идея предложить Людмиле Баршевой взять на себя обязанности секретаря. Людмила жила со своей матерью во дворе какого-то большого дома на Невском проспекте. Где-то служила. Она принадлежала не к поколению родителей, а к нашему поколению, была на тридцать лет моложе мамы. С детских лет она дружила с моей женой Мирой Радловой. Это была интеллигентная женщина, близкая литературе. Все считали эту кандидатуру очень удачной».

Толстой очень быстро стал проявлять к ней интерес, и она легко ответила на его чувства. Кажется, она некоторое время сомневалась, не вернуться ли к Баршеву, во всяком случае Алексей Николаевич писал ей: «Мика, вы хотите сломать себе крылья и биться в агонии. Когда столько сомнений, столько противоречий, – начинать ли жизнь с ним, – тогда можно только надеяться: – стерпится, слюбится. Но это разве то, на что вы достойны: умная, талантливая, веселая (это очень важно – веселая!). Веселая, значит протянутые руки к жизни, к свободе, к счастью. Мика, целую ваше веселое девичье сердце. Мика, я очень почтительно вас люблю. Я всегда буду сидеть позади вас в ложе, глядеть на вашу головку. Мика, клянусь вам, в вас я первый раз в моей жизни полюбил человека, это самое чудо на нашей зеленой, скандальной, прекрасной земле. Мика, пройдут годы, меня уже не будет, рядом с вами будет бэби, мое дитя от вас, – дочь, – из вашего тела, из вашей крови, и в сердце ее будет биться моя любовь к вам». И подписал письмо: «Ваш нареченный муж А. Толстой».

Л.И. Баршева

В октябре 1935 года они узаконили свои отношения. Вскоре они уехали в «свадебное путешествие», а потом Людмила поселилась в Царском Селе уже на правах жены Алексея Николаевича. Конечно, такая стремительность и самому Толстому казалась некрасивой, и он поспешил объяснить Наталье, что она во всем виновата сама. Ну и немного – ее старший сын.

«Я не писал тебе, потому что обстановка (внутренняя) нашего дома и твое отношение, и отношение нашей семьи ко мне никак не способствовали ни к пониманию меня и моих поступков, ни к честной откровенности с моей стороны… С тобой у нас порвалась нить понимания, доверия и того чувства, когда принимают человека всего, со всеми его недостатками, ошибками и достоинствами, и не требуют от человека того, что он дать не может. Порвалось, вернее, разбилось то хрупкое, что нельзя склеить никаким клеем.

В мой дом пришла Людмила. Что было в ней, я не могу тебе сказать, или, вернее, – не стоит сейчас говорить. Но с первых же дней у меня было ощущение утоления какой-то давнишней жажды. Наши отношения были чистыми и с моей стороны взволнованными.

Так бы, наверное, долго продолжалось и, может быть, наши отношения перешли в горячую дружбу, так как у Людмилы и мысли тогда не было перешагнуть через дружбу и ее ко мне хорошее участие. Вмешался Федор. Прежде всего, была оскорблена Людмила, жестоко, скверно, грязно. И тогда передо мной встало, – потерять Людмилу (во имя спасения благополучия моей семьи и моего унылого одиночества). И тогда я почувствовал, что потерять Людмилу не могу.

Людмила долго со мной боролась, и я честно говорю, что приложил все усилия, чтобы завоевать ее чувство.

Людмила моя жена. Туся, это прочно. И я знаю, что пройдет время и ты мне простишь, и примешь меня таким, какой я есть.

Пойми и прости за боль, которую я тебе причиняю».

Впрочем, очень скоро он приходит к выводу, что виноваты все кругом, и даже дети: «Когда отец их полюбил человека, они возмутились (да и все вдруг возмутились) – как он смеет! А мы? А наше благополучие? Отец живет с другой, отец их бросил, брошена семья и т. д. Все это не так, все это оттого, что до моей личной жизни, в конце концов, никому дела не было».

Что оставалось Наталье Васильевне? До конца разыгрывать роль самоотверженной женщины-синицы, все понимающей «женским чутьем», все прощающей «женским сердцем». Но не ее вина, что эта роль выходила у нее не слишком хорошо.

В Великую Отечественную старый уже Толстой с женой эвакуировались в Ташкент, где жили на широкую ногу и… помогали сыну Марины Цветаевой Георгию, оставшемуся после смерти матери сиротой и переехавшему из Елабуги в Ташкент. Георгий писал своей сестре Ариадне, находившейся в то время в лагере: «Часто бываю у Толстых. Они очень милы и помогают лучше, существеннее всех. Очень симпатичен сын Толстого – Митя, студент Ленконсерватории. Законченный тип светской женщины представляет Людмила Ильинична: элегантна, энергична, надушена, автомобиль, прекрасный французский язык, изучает английский, листает альбомы Сезанна и умеет удивительно увлекательно говорить о страшно пустых вещах. К тому же у нее вкус и она имеет возможность его проявить. Сам маэстро остроумен, груб, похож на танк и любит мясо».

А Чуковский вспоминает: «Вообще это был мажорный сангвиник[105]. Он всегда жаждал радости, как малый ребенок, жаждал смеха и праздника, а насупленные, хмурые люди были органически чужды ему.

Когда мы жили в Ташкенте, мы условились, что будем ежедневно ходить в тамошний Ботанический сад, который нравился Толстому своей экзотичностью.

Два раза совместные наши прогулки прошли благополучно, но во время третьей я неосторожно сказал:

– Теперь, когда мы оба уже старики и, очевидно, очень скоро умрем…

Толстой промолчал, ничего не ответил, но едва мы вернулись домой, с порога же заявил своим близким:

– Больше с Чуковским никуда и никогда не пойду. Он такие га-а-адости говорит по дороге.

Вообще он органически не выносил разговоров о неприятных событиях, о болезнях, неудачах, немощах… Человек очень здоровой души, он всегда сторонился мрачных людей, меланхоликов, и всякий, кто знал его, не может не вспомнить его собственных веселых проделок, забавных мистификаций и шуток».

Толстой посвятил Людмиле «Золотой ключик». Позже Людмила стала автором сценария двух экранизаций этой сказки (вторая снималась уже после смерти Толстого). А еще – его секретарем и хранительницей его наследия.

Правда, после смерти Толстого, в 1945 году, она очень быстро снова вышла замуж. Наталья Васильевна пережила бывшего мужа почти на двадцать лет и умерла 17 сентября 1963 года. В том же году и тоже в Ленинграде скончалась и Софья Исааковна Дымшиц. Людмила Ильинична скончалась в 1982 году в Москве. Федор Волькенштейн и Никита Толстой стали известными советскими физиками, Дмитрий – не менее известным композитором. В семьях у Никиты и Дмитрия родилось много детей, среди них – писатели, литературоведы, переводчики, педагоги.

Кто такой Алексей Толстой?

Когда-то Волошин шутя предлагал Марине Цветаевой:

«– Марина! Ты сама себе вредишь избытком. В тебе материал десяти поэтов и сплошь – замечательных!.. А ты не хочешь (вкрадчиво) все свои стихи о России, например, напечатать от лица какого-нибудь его, ну хоть Петухова? Ты увидишь (разгораясь), как их через десять дней вся Москва и весь Петербург будут знать наизусть. Брюсов напишет статью. Яблоновский напишет статью. А я напишу предисловие. И ты никогда (подымает палец, глаза страшные), ни-ког-да не скажешь, что это ты, Марина (умоляюще), ты не понимаешь, как это будет чудесно! Тебя – Брюсов, например, – будет колоть стихами Петухова: „Вот, если бы г-жа Цветаева, вместо того чтобы воспевать собственные зеленые глаза, обратилась к родимым зеленым полям, как г. Петухов, которому тоже семнадцать лет…“ Петухов станет твоей bête noire[106], Марина, тебя им замучит, Марина, и ты никогда – понимаешь? никогда! – уже не сможешь написать ничего о России под своим именем, о России будет писать только Петухов, – Марина! ты под конец возненавидишь Петухова! А потом (совсем уж захлебнувшись) нет! зачем потом, сейчас же, одновременно с Петуховым мы создадим еще поэта, – поэтессу или поэта? – и поэтессу и поэта, это будут близнецы, поэтические близнецы, Крюковы, скажем, брат и сестра. Мы создадим то, чего еще не было, то есть гениальных близнецов. Они будут писать твои романтические стихи.

– Макс! – а мне что останется?

– Тебе? Все, Марина. Все, чем ты еще будешь!

Как умолял! Как обольщал! Как соблазнительно расписывал анонимат такой славы, славу такого анонимата!

– Ты будешь, как тот король, Марина, во владениях которого никогда не заходило солнце. Кроме тебя, в русской поэзии никого не останется. Ты своими Петуховыми и близнецами выживешь всех, Марина, и Ахматову, и Гумилева, и Кузмина…

– И тебя, Макс!

– И меня, конечно. От нас ничего не останется. Ты будешь – все, ты будешь – все. И (глаза белые, шепот) тебя самой не останется. Ты будешь – те.

Но Максино мифотворчество роковым образом преткнулось о скалу моей немецкой протестантской честности, губительной гордыни все, что пишу, – подписывать. А хороший был бы Петухов поэт! А тех поэтических близнецов по сей день оплакиваю».

Мы не знаем, делал ли Волошин подобные предложения Толстому. Но из собрания сочинений графа совершенно точно можно «выкроить» не меньше полудюжины прозаиков и поэтов, никак друг с другом не пересекающихся. Один писал несколько сусально-слащавые стихи о древних исконных славянских мифах и сказках, которые можно было иллюстрировать картинами Васнецова или Маковского-старшего. Другой – декадентские стихи о Дафнисе и Хлое. Третий – «жизнеописательные», сугубо реалистические, социальные и психологические романы, повествующие об острых и злободневных конфликтах в современном ему обществе («Хождение по мукам»), четвертый – исторические романы («Петр Первый»), пятый – фантастические и приключенческие романы (пресловутый «Бунт машин», «Аэлита», «Гиперболоид инженера Гарина»), шестой – детские сказки («Золотой ключик»). Всех этих писателей трудно было назвать гениями, но все они, безусловно, были не без способностей и к тому же крепкими профессионалами, которые, возможно, звезд с неба не хватают, но точно никогда не опускаются ниже определенной планки.

Заключая договор с Толстым, издатели могли твердо рассчитывать на то, что получат вещь, которую заказывали и которую можно опубликовать. Сам Алексей Николаевич, по свидетельству его пасынка Федора, говорил о своем и чужом творчестве без всякого пиетета: «Отчим посмеивался над писателями и поэтами, которые могут писать лишь в минуты „вдохновения“. Это удел дилетантов. Писательство – это профессия. Писатель не должен ждать, когда вдохновение сойдет на него. Он должен уметь управлять „вдохновением“, вызывая его, когда это ему нужно…». Возможно, это несколько противоречит расхожим представлениям о творце, воображенью которого «нет закона». Возможно, кому-то, наоборот, покажется что с такими творцами гораздо проще иметь дело.

А женщины, которые любили Толстого? Может быть, они тоже любили разных людей, которых объединяли разве что имя и лицо? Юлия Васильевна – молодого студента-инженера, для которого поэзия лишь отдых и развлечение. Софья Исааковна – начинающего художника и поэта-декадента, «широко известного в узких кругах». Наталья Васильевна – амбициозного прозаика, мечтающего потягаться с великим тезкой. И наконец, Людмиле Ильиничне «достался» маститый советский классик, поднаторевший в литературных баталиях, в борьбе за площадки для публикации, за благосклонность партии. Кто из них знал настоящего Толстого?

А может быть, разгадка характера Алексея Николаевича и заключается в том, что он был гением выживания? Таким же, как стал в его сказке «Буратино» немного занудный и склонный к морализаторству Пиноккио[107]. Может быть, Толстой с детских лет понял, что рассчитывать ему в жизни особенно не на что, и поэтому, прежде всего, он сам должен стоять на страже своих интересов? Наверное, не случайно он писал своей последней жене, уговаривая ее уйти от мужа – хорошего, но уже нелюбимого: «Мики, ты поступила мудро, – инстинкт жизни и счастья – важнейший из инстинктов человека, им жива вселенная. Ложно понятое христианство исковеркало его. Человек по дороге к счастью – всегда в состоянии творчества». Сделала ли эта позиция его монстром? Едва ли. Сделала ли гением – тоже вряд ли. Сделала ли человеком, порой неприятным в общении и способным на подлость? Безусловно. Сделала ли человеком, который многого добился и которого было за что любить? Тоже безусловно.

И еще – ему удалось то, что не удалось никому другому из героев нашей книги: ни Блоку, ни Волошину, ни Елизавете Дмитриевой, ни Гумилеву, ни Маяковскому, ни Есенину, – выжить во всех перипетиях бурного XX века и умереть в почете и, как говорили тогда, – «в своей постели».

Литература

Глава 1

Бекетова М. Воспоминания об Александре Блоке. М., 1990.

Белый А. Воспоминания о Блоке. М., 1995.

Блок А. Собрание сочинений: в 6 т. Л., 1983.

Блок Л. Были и небылицы о Блоке и о себе. Бремен, 1979.

Волков Н. Александр Блок и театр. М., 1926.

Галанина Ю. Переписка Блока с Л.А. Дельмас на театральном диспуте 30 марта 1914 года // Литературное наследие. 1992. № 4.

Гиппиус З. Живые лица Прага // Пламя. 1925.

Дельмас Л. Мой голос для тебя // Аврора. 1971. № 1.

Менделеева А. Менделеев в жизни. М., 1928.

Рыбникова М. Блок в роли Гамлета и Дон Жуана. М., 1923.

Серебряный век. Петербургская поэзия конца XIX – начала XX века. Л., 1991.

Глава 2

Аполлон. 1909. № 1. Окт.

Аполлон. 1909. № 2. Нояб.

Аполлон. 1910. № 10. Сен.

Аполлон. 1909. № 3. Дек.

Волошин М. Избранное. Стихотворения. Воспоминания. Переписка. Минск, 1993.

Глоцер В. «Две вещи в мире для меня всегда были самыми святыми: стихи и любовь…» // Новый мир. 1988. № 12.

Давыдов З., Купченко В. Черубина. Документальная повесть // Памир. 1989. № 8.

Маковский С. Портреты современников. Нью-Йорк, 1955.

Марков А. «Одна брожу по всей вселенной…» (Рассказ о том, как появилась в русской поэзии Черубина де Габриак) // Книжное обозрение. 1988. № 1.

Погорелая Е. Черубина де Габриак. Неверная комета. М., 2020.

Стихотворения Е. И. Васильевой, посвященные Ю.К. Щуцкому // Русская литература. 1988. № 4.

Толстой А. Гумилев // Последние новости. 1921. № 467. 23 окт.

Фон Гунтер И. Жизнь в восточном ветре. Жизнь Николая Гумилева. Воспоминания современников. Л., 1991.

Цветаева М. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1984.

Черубина де Габриак. Автобиография. Избранные стихотворения. М., 1989.

Глава 3

Андреева Ю. Любящий вас Сергей Есенин. М., 2014.

Болдовкин В. Тропа к Есенину // Молодежный курьер (Рязань). 1991. № 76. 26 дек, спец. вып.

Дункан А. Моя жизнь. Моя любовь. М., 1992.

Дункан А. Моя исповедь. М., 1992.

Дункан И., Макдугалл А. Русские дни Айседоры Дункан и ее последние годы во Франции. М., 1995.

Есенин С. Полное собрание сочинений: в 7 т. М., 1995–2002.

Есенин С.А. Материалы к биографии. М., 1992.

Есенин С.А. Поэзия. Творческие связи: Межвузовский сборник научных трудов. Рязань, 1984.

Либединский Ю.Н. Современники. М., 1958.

Мариенгоф А. Мой век, мои друзья и подруги. М., 2006.

Мариенгоф А. Роман без вранья. Как жил Есенин. Мемуарная проза. Челябинск, 1992.

Мир Есенина // Специальный выпуск по заказу совета Музея С. Есенина в Ташкенте. 1992. № 1–2.

Морозов Г. Актриса и поэт // Нева. 2006. № 12.

Наседкин В. Последний год Есенина. Челябинск, 1992.

Никитин Н. Избранные произведения в 2 т. Т. 2. Л., 1969.

Повицкий Л. Из воспоминаний о Есенине // Нева. 1969. № 5. Последняя жена Есенина. Письма С.А. Толстой-Есениной к М.М. Шкапской, Б.М. Эйхенбауму и Е.К. Николаевой. 19251944 // Новый мир. 1995. № 9.

Раткевич А. Есенин и Дункан. Документальная новелла // Западная Двина. 2007. № 2 (11).

Раткевич А. Есенин и Изряднова. Документальная новелла // Западная Двина. 2006. № 1 (8).

Рождественский Вс. Страницы жизни. М., 1974.

С.А. Есенин в воспоминаниях современников: в 2 т. М., 1986.

Сергей Есенин. Исследования. Мемуары. Выступления. Юбилейный сборник. М., 1967.

Стырская Е. Поэт и танцовщица // Знамя. 1999. № 12.

Шнейдер И. Встречи с Есениным. М., 1965.

Эрлих В. Право на песнь. Л., 1930.

Юшин П. Поэзия Сергея Есенина 1910–1923 годов. М., 1966.

Глава 4

Брик Л. Пристрастные рассказы. Нижний Новгород, 2011.

Ваксберг А. Лиля Брик. Жизнь и судьба. М., 1999.

Жаров А. Собрание сочинений: в 3 т. М., 1981.

Катанян В. Лиля Брик. Жизнь. М., 2002.

Катянян В. Маяковский: Хроника жизни и деятельности. М., 1985.

Крученых А. Гибель Есенина. Как Есенин пришел к самоубийству. Издание автора. М., 1926.

Лившиц Б. Полутораглазый стрелец: Стихотворения, переводы, воспоминания. Л., 1989.

Маркевич А., Харрисон М. Первая мировая война, Гражданская война и восстановление. Национальный доход России. 1913. М., 1913.

Маяковский В. Сочинения: в 2 т. М., 1987–1988.

Полонская Н. Воспоминания о В. Маяковском. М., 1990.

Янгфельт Б. Любовь – это сердце всего. М., 1991.

Глава 5

Бостром А. Рассказы и очерки. Куйбышев, 1983.

Бунин И. Окаянные дни. Воспоминания. Статьи. М., 2015.

Варламов А. Красный шут. М., 2005.

Дымшиц-Толстая С. Воспоминания об А.Н. Толстом. М., 1982.

Живые куклы. М., 2016.

Крандиевская-Толстая Н. Воспоминания. Л., 1977.

Крандиевская-Толстая Н. Грозовый венок. Стихи и поэма. СПб., 1992.

Крандиевский Ф. {Ф. Ф. Волькенштейн}. Рассказ об одном путешествии // Звезда. 1981. № 1.

Малануха Д. О судьбе одной полузабытой пьесы // Выборг. 2013. № 21, 24, 25.

Первушин А. Бремя патриарха // Толстой А. Аэлита. Гиперболоид инженера Гарина. М., 2017.

Петровский М. Книги нашего детства. М., 1986.

Толстая Е. Ключи счастья. Алексей Толстой и литературный Петербург. М., 2013.

Толстой А. Полное собрание сочинений: в 15 т. М., 19461953.

Чуковский К. Алексей Николаевич Толстой (Из воспоминаний) // Москва. 1964. № 4.

Шапорина Л. Дневник. Т. 1. М., 2017.

Примечания

1

Каракозов являлся членом революционного общества под названием «Организация» – предшественника «Народной воли», созданного в сентябре 1863 года в Москве Николаем Андреевичем Ишутиным для подготовки крестьянской революции с помощью соглашения между интеллигенцией.

2

А. Блок. «Фабрика». 1903 год.

3

Европейская весна, весна народов – серия буржуазных революций в странах Европы в 1848–1849 годах.

4

См.: Воспоминания Великого князя Гавриила Константиновича «В Мраморном дворце».

5

Имеется в виду артистическое кафе, или арт-подвал, «Бродячая собака», которое действовало с 31 декабря 1911 по 3 марта 1915 года в доме № 5 по Михайловской площади Петрограда. В названии обыгран образ художника как бесприютного пса.

6

Ахматова А. «Поэма без героя».

7

Блок А. «Король на площади», «Незнакомка», «Снежная маска», «Песнь судьбы», «Роза и крест».

8

Цветаева М. «Ариадна», «Федра», «Фортуна» (а графе де Лозене – единственной любови «величайшей наследницы в Европе» Анны Марии Луизы Орлеанской, герцогини Монпансье, двоюродной сестры короля Людовика XIV), «Феникс» (о Казанове).

9

Гумилев Н. «Охота на носорога».

10

Отрывок из карнавальной песни Лоренцо Медичи Великолепного, поэта и правителя Флоренции, жил 43 года и умер почти 500 лет назад, переводчик – Валерий Брюсов.

11

Теоретически Блок мог познакомиться с хроникой Саксона Грамматика – она была переведена на английский язык в 1894 году, за 4 года до постановки в Баболовском театре. Но, конечно, маловероятно, чтобы вчерашний гимназист стал разыскивать и читать на иностранном языке это издание.

12

Неизвестно, каким именно из более чем десятка существовавших в конце XIX века переводов они воспользовались. При постановках в театре чаще всего был в ходу перевод Николая Полевого (1837), цитата из которого и приводится.

13

Редкое женское имя греческого происхождения, означающее «благочестивая».

14

Отрывок из стихотворения А. Блока «Зайчик».

15

Jeu de paume – от jeu «игра» + paume «ладонь» (фр.) – старинная игра c мячом, прообраз тенниса, в которой мяч перебивался через сетку или веревку ракетками.

16

Варианты перевода одной из самых известных фраз Гамлета «The time is out of joint – O cursed spite, That ever I was born to set it right!» принадлежат Михаилу Воронченко (1828), Андрею Кронебергу (1844), Николаю Маклакову (1880), Алексею Месковскому (1889). У Полевого – «Событие вне всякаго другого! Преступленье проклятое! Зачем рожден я наказать тебя!», что несколько сужает смысл этой фразы.

17

Перевод Н.А. Полевого.

18

С чего начну? «Осмелюсь…» или нет: «Сеньора…» ба! что в голову придет, То и скажу, без предуготовленья, Импровизатором любовной песни… Пушкин А.С. «Каменный гость».

19

«…число это было ею самой; я говорю о сходстве по аналогии и так понимаю. Число „три“ является корнем девяти, так как без помощи иного числа оно производит девять; ибо очевидно, что трижды три – девять. Таким образом, если три способно творить девять, а Творец чудес в Самом Себе – Троица, то есть Отец, Сын и Дух Святой – три в одном, то следует заключить, что эту даму сопровождало число „девять“, дабы все уразумели, что она сама – девять, то есть чудо, и что корень этого чуда – единственно чудотворная Троица». Данте Алигьери. «Новая жизнь».

20

Новая жизнь (итал.).

21

Один из титулов Девы Марии у католиков – Звезда Морей. Так же называют Полярную звезду. Как Полярная звезда указывала морякам верный путь в темноте, так и Дева Мария указывала заблудшим душам путь к спасению.

22

Ремарка Блока, сопровождающая появление Марии в гостиной: «Все сконфужены. Неловкое молчание. Хозяин замечает, что один из гостей проскользнул в переднюю, и выходит за ним. Слышен извиняющийся шопот, слова: „Не совсем здоров“».

23

Наталья Николаевна однажды играла Настасью Филипповну, но это было уже после того, как она уехала из Петербурга и перестала встречаться с Блоками.

24

В 1906 году Блоки переехали в отдельную квартиру на Лахтинской улице, в доходный дом В.Т. Тимофеева (современный адрес – Лахтинская ул., 3, кв. 44). Дешевая квартира под крышей на последнем, пятом этаже с окнами во двор стала «героиней» стихотворений Блока «На чердаке», «Окна во двор», «Хожу, брожу понурый…», «Я в четырех стенах…» и др.

25

Стихотворение помечено 6 февраля 1908 года. Данте поместил Паоло Малатеста и Франческу да Римини во втором круге ада, в наказание за прелюбодеяние (Франческа была женой брата Паоло – Джанчотто Малатеста).

26

1 декабря 1912 года А. Блок писал, что на сцене в роли Фаины в «Песни…» мечтает видеть именно Н. Волохову.

27

«Начинается новая жизнь» (итал.).

28

Сады Бόболи (итал. Giardino di Boboli) – парк во Флоренции, один из лучших парковых ансамблей итальянского Ренессанса.

29

Современный адрес – ул. Декабристов, 57. В квартире находится музей.

30

Эта новелла будет написана чуть позже – в 1922 году.

31

Так же поступит в 1983 году режиссер Карлос Саура, создавший танцевально-музыкальную адаптацию на музыку из оперы Жоржа Бизе с современной хореографией в стиле фламенко.

32

В 1917 году Марина Цветаева так же «русифицировала» Дон-Жуана:

На заре морозной

Под шестой березой

За углом у церкви

Ждите, Дон-Жуан!

Но, увы, клянусь вам

Женихом и жизнью,

Что в моей отчизне

Негде целовать!

Кстати, в этих стихах Дон-Жуан встречается с Кармен. Образ Кармен один из любимых не только Блоком.

33

Розу как символ молчания древние римляне часто вешали над столом во время пиршеств в знак того, что о сказанном под розой, во время застолья, следует молчать где бы то ни было. Впоследствии, в Средние века, с той же самой целью она изображалась на потолке комнат, где проходили важные, секретные совещания, встречи, переговоры, а также в решетке католической исповедальни. Символом молчания роза считалась, потому что Амур, получив ее в подарок от матери, богини любви Венеры, посвятил этот цветок Гарпократу, египетскому богу молчания, чтобы влюбленные не разглашали тайны своей любви. Существует крылатое латинское выражение sub rosa – «под розой», означающее – «тайно», «по секрету», «только между нами».

34

Гитана (исп. gitana) – испанская цыганка.

35

Этими словами заканчивается последняя часть «Рай» «Божественной комедии» Данте.

36

Сравните со стихотворением «Импрессионизм» Осипа Мандельштама.

37

Евг. Ляцкий // Вестник Европы. 1907. № 7.

38

Волошин М. «Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель».

39

Это – тоже ты (санскрит).

40

В частности, его повторяет Анна Ахматова: «Какой, между прочим, вздор, что весь Аполлон был влюблен в Черубину: Кто: – Кузмин, Зноско-Боровский? И откуда этот образ скромной учительницы – Дм<итриева> побывала уже в Париже, блистала в Коктебеле, дружила с Марго <М. К. Грюнвальд>, занималась провансальской поэзией, а потом стала теософской богородицей. А вот стихи Анненского, чтобы напечатать ее, Маковский действительно выбросил из первого номера, что и ускорило смерть Иннокентия Федоровича». Но по вполне понятным причинам, отношение Ахматовой к Дмитриевой сложно назвать беспристрастным.

41

Женская форма местоимения «они», употреблявшаяся до 1917 года.

42

Гумилев учился в той самой гимназии, директором которой был Анненский.

43

Речь, разумеется, идет не о Башне Иванова в Петербурге, а о башенке коктебельского дома Волошина, где находилась его мастерская. «Корень по имени Габриак» хранится там и сейчас.

44

Марина Цветаева рассказывала, как в детстве любила повторять без перерыва слова «Бог-черт», и это святотатство наполняло ее ужасом и восторгом.

45

Иоганнес фон Гюнтер – остзейский немец, посетитель «Башни», знакомый многих «аполлоновцев», некоторое время ухаживал за Лилей. Маковский пишет в мемуарах: «По словам Гюнтера, долго никто в редакции, кроме него, не знал правды о Черубине. Не догадывались ни Гумилев, ни Кузмин, пока Гюнтер не решил, что пора, в интересах журнала, разоблачить эту затянувшуюся интригу».

46

Очевидно, своими чувствами Гумилев «поделился» с женой, много позже она запишет в дневнике: «Лизавета Ивановна Дмитриева все же чего-то не рассчитала. Ей казалось, что дуэль двух поэтов из-за нее сделает ее модной петербургской дамой и обеспечит почетное место в литературных кругах столицы, но и ей почему-то пришлось почти навсегда уехать (она возникла в 1922 г. из Ростова с группой молодежи…). Она написала мне надрывное письмо и пламенные стихи Николаю Степановичу. Из нашей встречи ничего не вышло».

47

Кока Врангель, как зовет его Маковский, которого, кстати, давно все в редакции зовут Мако.

48

Маковский перепутал. Девичья фамилия Елизаветы Ивановны была как раз Дмитриева, фамилию Васильева она приняла позже, уже после расставания с Волошиным, когда вышла замуж за Всеволода Васильева.

49

7 декабря 1910 года город был переименован в Краснодар.

50

«Белая мечеть» (татарск.) – название города Симферополь в Крыму до 1784 года; кроме того, на протяжении XIX века на картах и в официальных документах часто указывались оба названия. Но разумеется, «дубок», на котором ехал Волошин, обстреляли не под этой Ак-Мечетью, расположенной в самом центре Крымского полуострова, а под поселком Ак-Мечеть Лиман у бухты Узкая Каркинитского залива, с 1944 года этот поселок носит название Черноморское.

51

Соловьев С.М. Айсадора Дёнкан в Москве // Весы. 1905. № 2. С. 33–40 (подпись С. С.).

52

Кто это? (фр.).

53

Вислава Шимборская называла перевод «искусством потери».

54

Скажи мне сука, скажи мне стерва (смесь фр. с русск.).

55

Слушайте… Только… Это прекрасно (фр.).

56

«Adieu, mes amis. Je vais à la gloire!» По другой версии: «Я иду к любви» (Je vais à l’amour).

57

Имеется в виду повесть Помяловского «Мещанское счастье». Именно в этом письме Есенин посылает Марии Бальзамовой «Ты плакала в вечерней тишине…».

58

Ироническое отношение Маяковского к Есенину сохранялось до самой смерти последнего. В 1924 году Владимир Владимирович пишет в стихотворении «Юбилейное»:

Ну Есенин,

мужиковствующих свора.

Смех!

Коровою

в перчатках лаечных.

Раз послушаешь…

но это ведь из хора!

Балалаечник!

59

Илья Шнейдер приводит такую версию появления этого стихотворения: «В 1916 году Есенина направили служить в „санитарный поезд императрицы Александры Федоровны“, с этим поездом Есенин и побывал на фронте. Летом его положили в госпиталь – на операцию аппендицита, а затем, признав негодным к строевой службе, назначили писарем при „Федоровском государевом соборе“ в Царском Селе. Тут и произошло его знакомство с штаб-офицером для поручений при дворцовом коменданте Д.Н. Ломаном. Ломан и организовал чтения перед членами царской фамилии. Однажды, когда госпиталь в очередной раз должны были посетить дочери царя, Ломан потребовал, чтобы Есенин срочно написал оду в честь этого посещения. Под угрозой отправки в дисциплинарный батальон Есенин написал стихотворение. Но в нем больше говорилось не о посещении госпиталя царевнами, а о страданиях солдата, умирающего в госпитале от ран». Вероятно, оно появилась уже после октября 1917 года.

60

Юшин П.Ф. Поэзия Сергея Есенина 1910–1923 годов. М., 1966.

61

Михаил Александрович Ковалев. (11 [23] февраля 1891, Тифлис, Российская империя – 19 февраля 1981, Москва, СССР) – дворянин, поэт, публиковавшийся под псевдонимом «Рюрик Ивнев», прозаик и переводчик.

62

Например: Кучкина О. Зинаида Райх. Рок. М., 2011.

63

Опять метафора разрушения: «оборву, как цвет», «ты випита другим». Спасибо, что не «понадкусана».

64

Так Есенин обычно произносил имя Айседоры.

65

Известия ЦИК СССР и ВЦИК. М., 1923. 22 августа (№ 187), 16 сентября (№ 209).

66

Маргарита Лившиц (в замужестве Бернштейн) познакомилась с Сергеем Есениным в марте 1920 года в Харькове, после переезда в Москву сблизилась с сестрой Есенина Екатериной.

67

Институт живого слова – научное и учебное заведение, существовавшее в Петрограде в 1918−1924 годах. Институт основан актером и театроведом В.Н. Всеволодским-Гернгроссом в ноябре 1918 года для подготовки агитаторов и пропагандистов, а также поэтов, писателей, сказителей, актеров, певцов и др. В 1918−1919 годах там работали А.В. Луначарский, С.М. Бонди, Н.С. Гумилев, А.Ф. Кони, В.Э. Мейерхольд, Л.В. Щерба, Б.М. Эйхенбаум, М.Д. Эйхенгольц, Н.А. Энгельгардт, Л П. Якубинский, К. Сюннерберг. В начале 1923 года по инициативе Брюсова институт исключили из системы Главпрофобра и он стал частным учебным заведением. Весной 1924 года его закрыли и частично преобразовали в Государственные курсы агитации и техники речи.

68

В. Маяковский писал об Алексее Елисеевиче: «Стихи Крученых: аллитерация, диссонанс, целевая установка – помощь грядущим поэтам».

69

Манифест вошел в сборник «Пощечина общественному вкусу» и опубликован 18 декабря 1912 года.

70

Василий Васильевич Катанян (21 февраля 1924, Тифлис, Грузинская ССР, СССР – 30 апреля 1999, Москва) – советский кинорежиссер-документалист, писатель-мемуарист. Сын Василия Абгаровича Катаняна (1902–1980) и певицы и журналистки Галины Дмитриевны Катанян (1904–1991), в девичестве Клепацкой. Его отец, Василий Абгарович Катанян, один из первых биографов Маяковского и с 1937 года – муж Лили Брик (официально зарегистрированы в 1956 г.).

71

Неологизм, придуманный В. Хлебниковым, – «жители будущего».

72

Одним из главных оппонентов футуристов стала редакция «Аполлона» – «Недаром после реформы правописания аполлонцы, цепляясь за уничтоженные яти и еры, дико верещали (см. № 4–5 их журнала за 1917 г.): – И вместо языка, на коем говорил Пушкин, раздастся дикий говор футуристов». (А.Е. Крученых).

73

В. Шершеневич писал: «Как однажды вспыхнувшая спичка не годна для вторичного пользования, точно так же и вторично употребленная рифма не производит своего первоначального блеска».

74

Бибабό – простейшая кукла, состоящая из головы и платья в виде перчатки.

75

Николай Иванович Кульбин (20 апреля (2 мая) 1868, Санкт-Петербург – 6 марта 1917, Петроград) – русский художник и музыкант, теоретик авангарда и меценат, теоретик театра, философ. В 1910 году в альманахе «Студия импрессионистов» опубликовал рисунки рядом со стихами Д. и Н. Бурлюков, В. Хлебникова.

76

Позже Татьяна Владимировна вышла замуж за Бориса Дмитриевича Толстого и вошла в историю литературы под именем Татьяна Толстая-Вечерка. Была знакома с Крученых, Маяковским, Хлебниковым, Блоком, Кузминым, Ахматовой. Опубликовала четыре сборника стихов, беллетризированные биографии Лермонтова и Бестужева-Марлинского. В 2007 году вышел сборник ее стихов, статей, дневниковых записей и воспоминаний «Портреты без ретуши».

77

Так звали героиню чрезвычайно популярной в начале ХХ века пьесы польского символиста Станислава Пшибышевского «Вечная сказка», рассказывающей о смелой девушке, дочери колдуна, чья любовь смогла преобразить старого немощного короля и превратить его с сильного и мудрого правителя. Александр Блок был знаком с этой пьесой, она, несомненно, повлияла на его «Короля на площади».

78

Мiр – согласно словарю В.И. Даля, «вселенная, земной шар, род человеческий». Разумеется, Маяковский обыгрывает и название романа Льва Толстого «Война и мир» – именно так название этого романа печаталось в дореволюционных изданиях.

79

Маяковский имеет в виду строчку Гейне «Ich bin ein deutscer Dichter, Bekannt im deutschen Land» – «Я – немецкий поэт, известный в немецкой стране» («Wenn ich an deinem Hause…»). Лиля рассказывает: «Маяковский огорчался, что не может прочесть Гейне в оригинале. Часто просил меня переводить его подстрочно».

80

«Дайте обед мне и моему гению» – тоже цитата из Гейне и галантный комплимент Лиле.

81

23 февраля передал выставку «20 лет работы» в Публичную библиотеку СССР им. В.И. Ленина. 5 марта – выставка открылась в Ленинграде в Доме печати. 18 марта – в Центральном доме комсомола Красной Пресни.

82

Из черновых набросков ко второму, лирическому, предисловию к поэме «Во весь голос». В поэме было: «С тобой мы в расчете».

83

Статья В. Ермилова в газете «Правда» «О настроениях мелкобуржуазной „левизны“ в художественной литературе» появилась 9 марта, за 7 дней до премьеры. На основании одного напечатанного отрывка из пьесы он бросил Маяковскому упрек в «фальшивой „левой“ нотке». Ермилову отвечал Мейерхольд в статье «О „Бане“ В. Маяковского» («Вечерняя Москва», 1930, 13 марта). Ермилов настаивал на своем в статье «О трех ошибках тов. Мейерхольда» («Вечерняя Москва», 17 марта). Маяковский ответил Ермилову одним из лозунгов, которые были развешаны в зале театра во время представления:

Сразу

не выпарить

бюрократов рой.

Не хватит

ни бань

и ни мыла вам.

А еще

бюрократам

помогает перо

критиков —

вроде Ермилова…

Руководство РАППа предложило Маяковскому убрать этот лозунг, и вскоре после премьеры он был снят» (Катанян В.А. Маяковский: Хроника жизни и деятельности. М., 1985).

84

Сам Маяковский определял политическую задачу пьесы так: «борьба с узостью, с делячеством, с бюрократизмом, – за героизм, за темп, за социалистические перспективы».

85

А. Блок; далее упомянуты Федор Кузьмич Сологуб (Тетерников) – поэт-символист, прозаик, умер 5 декабря 1927 года. Возможно, Цветаева намекает на самоубийство его жены, бросившейся в Неву с Тучкова моста накануне назначенного отъезда в эмиграцию. Владислав Ходасевич писал: «Тело ее было извлечено из воды только через семь с половиною месяцев. Все это время Сологуб еще надеялся, что, может быть, женщина, которая бросилась в Неву, была не Анастасия Николаевна. Допускал, что она где-нибудь скрывается». После того как тело утопленницы все же нашли, Сологуб решил остаться в России. Николая Гумилева в 1921 году по обвинению в контрреволюционном заговоре расстреляли и похоронили в общей могиле.

86

Партийный псевдоним – Сергей Киров.

87

Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сложить (фр.).

88

Дмитрий Петрович – сын князя Петра Дмитриевича Святополк-Мирского, либерала, который занимал должность министра внутренних дел Российской империи (26 августа 1904 – 18 января 1905), вскоре уволен после начала массовых беспорядков в январе 1905 года.

89

Николай Иванович в детстве перенес костный туберкулез и остался хромым на всю жизнь.

90

Леонтий Борисович Тургенев получил имя в честь предка (прапрапрапрадеда), жившего в XVII веке, носившего прозвище «Нехороший» и являвшегося родоначальником симбирской ветви рода Тургеневых.

91

Hermitage (фр.) – 1) скит, где отшельник живет в уединении от мира, либо здание или поселение, где человек или группа людей жили религиозно, в уединении; 2) в XVIII веке некоторые владельцы английских загородных домов оборудовали свои сады «Эрмитажем», иногда готическими развалинами, но иногда романтической хижиной, в которую нанимался «отшельник».

92

Одно из самых скандальных произведений Л.Н. Толстого роман «Анна Каренина» еще не написан и, кажется, даже не задуман, но история семьи Николая Александровича и Александры Леопольдовны показывает, насколько он был актуален.

93

Официально Алексей Аполлонович и Александра Леонтьевна не были женаты, но в письмах они называют друг друга мужем и женой, будем придерживаться этого и мы.

94

Богораз Владимир Германович (настоящее имя; псевдонимы Н.А. Тан, В.Г. Тан) – в молодости примыкал к революционным народникам, писал стихи и повести, позже советский этнограф, писатель, общественный деятель.

95

Она так и не была поставлена, но не по вине Толстого.

96

Определение из стихотворения Валерия Брюсова «Фонарики».

97

Студенты из зажиточных семей, придерживающиеся консервативных взглядов, не поддерживавшие революционного движения.

98

После развода с Натальей Федор Акимович женится вторично. В 1920-х годах в Краснодаре будет заниматься в поэтической студии Елизаветы Дмитриевой, а позже, вернувшись в Москву, будет защищать интересы Софьи Толстой в деле о наследстве Есенина.

99

17 марта в церковных святцах отмечен день Алексея, Божьего человека – святого IV–V веков. В народном славянском календаре его называют «Алексей – с гор вода», так как в это время начинают таять снега.

100

В романе война идет между Германией и Америкой, но потом захватывает весь мир.

101

Зуавы – название военнослужащего частей легкой пехоты французских колониальных войск.

102

Буйабес – суп из рыбы и морепродуктов – традиционное блюдо марсельских рыбаков.

103

Толстой А.Н. Хождение по мукам. Берлин – Москва, 1922.

104

Теперь он называл себя по девичьей фамилии матери.

105

Классификация типов нервной системы И.П. Павлова, в отличие от классификации Юнга, была широко известна в Советском Союзе.

106

«Черное чудовище» (фр.) – кто-то или что-то неприятное или беспокоящее.

107

Кажется, Толстой внес в этот образ черты русского Петрушки – довольно безнравственного, эгоистичного, предприимчивого и абсолютного оптимиста.

Content

Елена Владимировна Первушина
Любовь в Серебряном веке
Истории о музах и женах русских поэтов и писателей
Радости и переживания, испытания и трагедии…

Предисловие Как любили в Серебряном веке?

Глава 1 В поисках вечной женственности

Бесплодные усилия любви

Сквозь волшебный лес

Ее корни

Его корни

Маски. Гамлет и Дон Жуан

Стихи о Прекрасной Даме

Молодожены

Театральный роман

Очень много любви

Митька

Новая жизнь

Голос Кармен

Новая реальность

Глава 2 Под маской черного херувима

Розыгрыш, ставший легендой

Доверчивый редактор

Обманщик – «толстый и кудрявый эстет»

Без ревности и гнева

Первое послание Черубины

Разлука и встреча

Из породы лебедей

Чудо перевоплощения

«Время было насквозь провеяно романтикой…»

Литературная дуэль

Второе послание Черубины

Ищите женщину!

Маски сброшены

Прощение Черубины – прощание с Черубиной

Глава 3 Революция «Босоножки» и исповедь хулигана

«Как беззаконная комета…»

Ее история

Потеря

Россия. Первые впечатления

Его история

Первая любовь. Аня. «Прости, если груб был с тобой, это напускное…»

Первая любовь. Маня. Роман в письмах

Первая любовь. Лидия. «Девушка в белой накидке…»

Провинциал в столице

Знакомство с Императорской семьей

Большевик? Имажинист!

Два коротких брака

Иностранка в Москве

Без языка

Законный брак…

…И дальняя дорога

Долгий разрыв

Галя Бениславская – «девушка умная и глубокая»

Непростая Августа Миклашевская

«По ту сторону стекла»

Батуми. Шаганэ

Баку. Леля Селиванова

Внучка Толстого по имени Софья

После Есенина

Глава 4 «Рвусь к тебе, любящий кисю щенок»

«Нет, Есенин, это не насмешка»

Разговор с Пушкиным

Рыжая Лиля

Ее история

Его история

Заклятые друзья

«Веселый год»

«Веселый год» продолжается. «Маяковский» – «фамилия содержания»

«А с запада падет красный снег…»

Наконец – знакомство с Бриками

«Облако в штанах»

Перистое «Облако»

Улица надежды

«Слушайте музыку революции»

Щен и Киса в трудные дни

Маяковский, Лиля и РОСТА

Вместе за границей и порознь – в Москве

Другие женщины

Выстрел

Почему?

Поминовение

Глава 5 Четыре графини Толстые

Граф-плагиатор…

Детство, но не Никиты. Родня

Детство. Семейные драмы

Детство. Либеральное воспитание

Студент и студентка

Вторая любовь, Дрезден, Куоккала и Париж

Литературные знакомства и союзы

Литературная эквилибристика и семейный контрданс

Московская барышня по имени Туся

Третья графиня

1917

Чужие берега

Из Парижа – в Берлин – и дальше

Муки и радости

Четвертая графиня

Кто такой Алексей Толстой?

Литература

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания