В полдень, на Белых прудах

ИЗЛУКИ

Роман первый

…Перед каждым человеком стоит неизбывная задача — быть человеком, сегодня, завтра, всегда. Из этого складывается история.

Чингиз Айтматов

Глава первая

1

Давно уж, никто не помнил когда, Ивана Чухлова прозвали «Бесом». Бес да Бес, про имя даже забыли, будто его и не было вовсе. Рос он без родителей, единственная родная тетка, тетя Уля, служила ему и за мать и за отца. Крутого нрава, однако и она не могла справиться со своим племяшем. Что ни делала, как ни наказывала, тот одно знал — совершал проступки один за другим: у одних сад обворует, у других лавочку выдернет или же в заборе штакет поломает, в общем, без дела не сидел. Ясно, он занимался тем не один — с однолетками-корешами, но в Кирпилях все почему-то указывали на него. Не он бы, подчеркивали, не Ванька Чухлов, в селе тишь да благодать была, а так никакого житья. Э-э, чего там, Бес — он и есть Бес, и тут же заключали: не будет с малого проку.

Но предсказаниям тем не суждено, было сбыться. Уже после окончания школы Ванька Чухлов начал резко меняться. А из армии вернулся — и вообще стал неузнаваем. Первое время он монтерничал. Лазал по столбам, выкручивал перегоревшие лампочки, соединял рвавшиеся от ветра электрические провода — словом, делал все, что и полагалось ему по инструкции. А примерно через год Ваньку выдвинули вдруг на пост начальника электростанции. Должность солидная, ничего не скажешь, потому, наверное, некоторые в Кирпилях изумленно пожимали плечами: а с какой стати именно Беса, чем, дескать, он отличился.

Здание электростанции стояло на краю села и внешним своим обликом напоминало большую кладовую, лишь тем и отличалось, что над ним торчала железная труба и оттуда доносилось монотонное урчание двигателя. Но так было поначалу, и совсем иным на вид стало здание, когда Ванька уже хозяйничал там. Ты бы отдохнул маленечко, иногда выговаривала ему тетка, вон, поглянь, ни кожи ни рожи. Племяш в таких случаях улыбался и говорил: перекур на том свете будет, а теперь делом надо заниматься, нечего даром время терять. От Бес, от Бес! Тетка ворчала, а сама радовалась доброй перемене парня.

В колхозе, естественно, это заметили и выдвинули Ваньку Чухлова в бригадиры. Председатель вызвал к себе и сказал: пора на серьезную работу, есть у него хватка, все видят. И в беседе не Ванькой, не Иваном называл, а Иваном Ивановичем — уважительно. Ванька и тут дело поставил хорошо, многое при нем переменилось, но немало еще оставалось и такого, к чему предстояло приложить руки: к примеру, следовало перестраивать животноводческие корпуса, укреплять техническую базу бригады, ну и прочее и прочее. И все это он сделал бы, не оставил бы просто так, не из того числа, да вот оказия — его неожиданно обвинили во взяточничестве. Конечно, если разобраться, в том он сам виноват: деньги ему дали, он их положил в сейф, а там хоть доказывай, хоть нет — правда не на твоей стороне.

А тут еще, как на грех, Ванька затеял свадьбу. По душе ему пришлась Катерина, председателя сельского Совета дочь, он и объяснился с ней. Катерина работала в правлении колхоза бухгалтером и заочно училась по той же специальности в техникуме. Бойкая на язык, подвижная, кроме того, фигуристая, одним словом, девка — кровь с молоком, такую начни искать — не сразу сыщешь. Ваньке повезло: далеко ездить не надо было, под боком нашлась. Своя. Из кирпилинских.

Свадьбу отменили потом. Какая может быть свадьба, когда жених обвиняется во взяточничестве. Одну лелеяли надежду: а вдруг все не так, как нарисовалось, вдруг и вправду подстроено? Ан напрасно.

Его все же осудили. Дали шесть лет с отсидкой в исправительно-трудовой колонии. Когда объявляли приговор, в зале кто-то прокричал: бесом родился, бесом и помирать будет! Как из грязи не слепить хрусталя, так из беса и человека! Слова эти особенно резанули слух Ваньки: говорил-то их не чужой, а свой, его же односельчанин. Значит, и вправду он так себя замарал, что веры до сих пор ему нет.

Вот этот самый Ванька Чухлов, Ванька-Бес, и возвращался как раз сейчас в родные места. Его отпустили досрочно, но не по амнистии, не потому, что он там хорошо работал, хотя так оно и было, — по иной причине. На заводе случился пожар. От огня могло произойти электрическое замыкание, это еще более усугубило бы ситуацию. Никто не видел, как Ванька Чухлов бросился в огненную стихию и с риском для жизни перерубил высоковольтный кабель. Его нашли потом, врачи все сделали, чтоб смельчака поставить на ноги.

От райцентра, где довелось сойти с поезда, до Кирпилей Ванька подъехал на попутке. Водитель, парень молодой, оказался добродушным: когда Ванька полез в карман за рублем, тот покосился недовольно. Но, но, не балуй, сказал он ему, не для того подбирал, чтоб с земляка последнюю копейку сдирать, чай, не лишняя, и указал на потертую телогрейку: он понимает, откуда, из каких мест его пассажир держит путь, не маленький, кажется. Ванька поблагодарил водителя и, выставляя вперед правую негнущуюся ногу, вылез из кабины.

Он, между прочим, специально попросил, чтоб ему остановили у околицы — нечего днем по селу выхрамывать, чужой глаз навлекать, обождет, когда надвинутся сумерки, они уж не за горами. Он отошел от дороги, облюбовал себе высушенный весенним солнцем ком земли и опустился на него.

Он сидел так долго, пристально наблюдая, как медленно-медленно падал красный диск солнца, как на бирюзовом куполе неба вдруг серебристо взблескивала малюсенькая точка-самолет и, подобно летящей комете в звездной ночи, разрезала его пополам, чутко прислушиваясь к различным звукам: то к писку комара, то к крику птиц, то к внезапному лаю чьей-то собаки, и душевно отдыхал — он снова дома, на месте. Какая благодать!

В эти минуты ему почему-то вспомнилось детство, в далекой дали виделись мать и отец и совсем крупно и отчетливо представлялась тетка Уля, подвижная, говорливая женщина, с маленькими пронизывающими глазками и почти всегда хмурым лицом. Тетка его воспитывала, а мать и отец… О них, пожалуй, одно лишь осталось воспоминание, когда они торопливо готовились к отъезду: отец нервничает, кричит, мать помалкивает, будто чувствует вину. Небольшого росточка отец, уже начавший лысеть, и совсем крохотная мать, слегка сгорбленная… И опять он нервничает, кричит, а она помалкивает. Какую все-таки вину тогда испытывала мать, перед кем?..

Куда они уехали, добивался Ванька у тетки, подрастая, где они сейчас? А бог их знает, пожимала плечами Ульяна, пути господни неисповедимы, сказали: покатили за деньгами большими, как заработают, так и вернутся, и добавляла, что, видать, не заработали еще. Он, раздосадованный, опять к ней лез: как же так, столько годов минуло, а их нет и нет?! А ты жди, желая, вероятно, хоть как-то утешить мальца, подсказывала ему тетка, ты не переставай ждать — и они вернутся.

Не вернулись мать с отцом, по-видимому, что-то с ними случилось плохое там, иначе бы заявились.

Поначалу тетка не знала, как быть ей с племяшем. От обуза, от обуза свалилась на ее голову, ворчала недовольно она, своих детей бог не дал, так чужого подсунул, и кого — беса настоящего! Тетка не раз бегала в Кирпилинский детский дом к заведующему Филюшину и вела с тем переговоры, чтоб взял он к себе племяша ее. Филюшин наотрез брать отказывался: у него своих таких предостаточно, будет с этим еще возиться, в другой детский дом пусть везет.

И тетка Ульяна однажды отважилась, когда Ванька в очередной раз накуролесил. Со своей ребятней он забрался на площадку тракторной бригады и поснимал с сеялок гофрированные резиновые трубки (зачем они им понадобились?). Благо, не все трубки извели и часть еще можно было вернуть, а за остальные тетка своими кровными рассчитывалась, с нее брали штраф. Ох и разозлилась она тогда на племяша: коль бы не сбежал в те дни, не спрятался, на части бы разодрала. Ну и так ему тетка не простила. Когда Ванька в доме объявился, руки в боки и — на него: а ну, дескать, собирайся, повезет сдавать в ближайший детский дом, раз в Кирпилях не принимают. И отправила племяша. Ванька помнит, как просил у нее прощения: не будет больше, смирнее столба телеграфного вести себя станет, ан она не поверила и не простила. Но то сразу, а чуть погодя уже и отходить начала. Один раз приехала проведать, другой, а на третий совсем забрала: плохо ему там, бедненькому, не-ет, пусть проказничает, зато дома живет, у родной тетки.

Так Ванька и остался с ней, с теткой Ульяной, пока не вырос и пока не осудили его.

Как тут она? Болеет, наверное? Конечно, годы скачут, успевай догонять их.

Наконец вечерняя заря погасла, и тотчас начало темнеть. Ванька Чухлов поднялся, закинул на плеча вещмешок и захромал к ближайшим домам.

Ему повезло — на пути не встретил никого.

Нет, вины он никакой не ощущал и людей не боялся. Все объяснялось просто: его появление вызовет интерес у односельчан, послышатся ахи и охи, это и так случится, но то пусть будет завтра, послезавтра, а самое главное — не на глазах.

Сердце у Ваньки особенно застучало, когда подошел к своему двору.

Плечом калитку толкнул — легко поддалась.

В темноте, еще не совсем густой, обратил внимание: без него порядка тут стало меньше — образовались наносы земли, валяются разломанный стул, разные поленья. Ну, конечно, что сделает старая женщина, оставшись одна? А ровным счетом ничего, ей бы за собой как-нибудь управиться.

Не ждет его сейчас тетка, подумал Ванька, не напугать бы своим визитом ее до смерти. Он подошел к окну и постучал тихо.

— Кто там? — тотчас послышался оттуда, из дома, теткин зычный голос.

— Это я, теть Уля, Ванька. — Он видел, как вздрогнул ее силуэт. — Не пугайся, — добавил еще, — отпустили досрочно.

2

Бродиха приходила к нему не раз, все на своих сынов жаловалась: нет у нее ладу с ними, пожурил бы их бригадир, что ли, может, и угомонятся тогда.

«Иван Иванович, миленький, спасай!»

«Этого еще не хватало, — смущенно говорил Чухлов и поднимал уже стоявшую перед ним на коленях пожилую женщину. — Встань, встань, Надежда Фроловна. — И сдавался: — Хорошо, поговорю».

Петр и Гришка Бродовы его сверстники. Не раз, случалось, они меж собой схватывались в драках, иногда, можно сказать, до смертоубийства доходило, судьбу благодарили, что в живых оставляла. И хоть и было их двое, все равно чаще перевешивал Ванька Чухлов. Его не просто сломить, это все знали, в том числе и Петр с Гришкой. Но и выпадали дни, когда они ходили в друзьях, водой не разольешь.

Из братьев Бродовых драчливее считался Гришка, возможно, оттого, что годами помоложе, два года разницы — это не так уж и мало. Петр трудился на ферме скотником, а младшего брата потянуло к технике. Этому повезло, он побывал на четырехмесячных курсах механизаторов — в теперь в его распоряжении трактор «Беларусь». И Петр, и Гришка — работники не ахти какие, никто еще никогда не видел, чтоб они где-либо перетрудились. Зато почудачить братья мастера. В какой-то из выходных Петр вдруг заспорил с мужиками, что выпьет двенадцать граненых стаканов водки за один присест. Мужики не пожадничали, купили в магазине водку: а ну, давай пей; выпьет — всей гурьбой перед ним полдня плясать будут, у села на виду, а нет — тогда он это сделает. На седьмом стакане Петра вывернуло, не хватило духа. Какой же он мужик, так себе, вахлак, одним словом, смеялись те, кто с ним спорил. Петра потом враз развезло, думали, не очухается. Отошел. А мужики простили ему тогда спор и не стали нажимать, чтоб перед ними отплясывал, сказали: довольно, парень и так пережил немало.

Но то у Петра. У Гришки же другие чудеса были, тот похлеще выписывал кренделя. Однажды в самую горячую пору додумался на тракторе в соседнее село на свидание поехать. Какая-то у него там завелась молодуха. Ночь с ней провел, а утром на улицу выходит — у трактора переднего колеса нет, кирпичи вместо него. Что делать? Гришка голову поломал-поломал — пришла к нему идея: клин клином вышибают, у него колесо утащили, значит, и он поступит так же. Весь день убил, присматривал добычу, а с наступлением темноты провернул дело.

В Кирпилях Гришку уже поджидали.

«Где был? — подступил председатель. — Почему работу оставил?»

«Я? — Гришка тянул. — Трактор сломался, я и…»

«Ну вот что, — перебил его председатель, — временно ремонтом займешься, а на трактор сядешь, когда ума-разума наберешься».

Вечером из соседнего села в Кирпили пожаловали мужики — трое, этакие буйволы. У них с «Беларуся», объяснили, кто-то колесо снял, может, знают, чьих это рук дело? И взгляд устремили на Гришку.

Тот пожалел, что в ту минуту рядом не было брата: эх-х и порезвились бы они, из трех мужиков три бы цыпленка табака вышло. А так пришлось рассказать, как все случилось, иного выхода не было. Правда, потом и Гришке колесо вернули, при этом заметили: пусть не ездит к чужим молодухам, своих мало, что ли? Вон оно что: бабу, выяснилось, пожалели.

А был такой еще случай. Попозже уже, когда Гришка опять на свой «Беларусь» сел. Взбрела ему в голову блажь учинить на тракторах так называемые «бега» — кто кого опередит. Гришка, естественно, на колесном, а дружок его, Ерема Булкин, на легком гусеничном. Первый сразу сказал: зря Ерема утверждает, что обойдет «Беларусь», колесный есть колесный, у него скорость значительно выше. Второй не возражал, выше, это точно, но тут же добавил: а ведь они не просто будут соревноваться — у них «бега» с препятствиями, так что дело покажет, кто — кого, спешить с выводами, дескать, рано, бабушка надвое гадала.

И давай Гришка с Еремой состязаться. Сначала перевес был на стороне Гришки, далеко позади оставил он своего партнера, но затем Ерема подтянулся, вернее, замедлил ход Гришка — под колесами оказался рыхлый грунт. А вскоре Ерема и вообще его обошел. Ну как, самодовольно улыбаясь, кричал тот из кабины, у кого скорость выше? Гришка бесился, однако поделать ничего не мог — не полетит же по воздуху.

И все же Гришка попытался из своего «Беларуся» выжать все, на что тот способен только, и уже было поравнялся с Еремой — вот она, победа, можно сказать, у него в кармане, и тут случилось то, чего никто не ожидал: у «Беларуся» лопнул правый задний скат, на что-то острое, видимо, наскочил, его резко повело в сторону, а там глубокий ров. Одним словом, перевернулся трактор. Гришку после отвезли в больницу. Два месяца почти прокантовался там, но очухался. И снова тогда его перевели в ремонтную бригаду.

Вот какими были братья Бродовы, Петр и Гришка. С ними мать и просила переговорить Ваньку Чухлова подействовать на них положительно. Он, Ванька, ей пообещал, а сделать не сделал — выбил его из колеи случай. В тот момент как раз в одном из зернохранилищ провалилась крыша. Как они это проморгали, никто не сообразит, но она подгнила и рухнула. А дни дождливые, небо будто прорвало, оттуда лило и лило. В первое мгновение Ванька Чухлов растерялся, не знал, как поступать, что делать ему. Однако вскоре нашел решение: семенную пшеницу развез по дворам, с согласия, конечно, хозяев; кто не пожелал, не принуждал: объяснял, что она у них побудет временно, до тех пор, пока они на амбаре крышу в порядок приведут. Пшеницу завезли и Бродовым. Надежда Фроловна одна из первых вызвалась помочь колхозу. Колхоз ей идет навстречу, почему бы в ответ такое не сделать.

Дня через три после того Надежда Фроловна снова прискочила к бригадиру:

«Иван Иванович, миленький, выручай!»

Ванька Чухлов сидел за столом, что-то писал. Рядом стояло еще два стола, один был бухгалтера, другой — учетчика. И бухгалтер, и учетчик находились тут же.

Ванька Чухлов приподнялся:

«Ну, чего там у тебя стряслось, Надежда Фроловна?»

Она посмотрела сначала на бухгалтера, затем на учетчика и вдруг поманила бригадира пальцем:

«Выйдем на улицу, там и объясню».

Ванька вышел:

«Слушаю, Фроловна».

«Убивают! Сыны убивают! — Бродова заплакала. — Милицию! Милицию на них надо!»

«Зачем милицию? Сами разберемся. — Ванька сказал, чтоб Надежда Фроловна немного подождала, ему надо одеться. Он оделся и вскоре вернулся. — Пошли, Надежда Фроловна, сейчас твоих сынов будем успокаивать».

Ваньку Чухлова не удивило, что братья Бродовы встретили его благожелательно, во всяком случае, вида не показывали, что нежданный визит бригадира им не по нраву. Более того, пригласили к столу.

«Посидим, бригадир?» — Петр доставал из шкафа посуду и ставил на стол.

Гришка молча сидел на кровати, ждал, что дальше будет, куда и в какую сторону зайдет разговор.

Ванька пораздумывал, посмотрел на часы:

«Рабочий день кончился, так что можно».

Петр оживился:

«Ну и хорошо, посидим сейчас, покалякаем».

Гришка тоже зашевелился:

«Ага, покалякаем. Ма-ать, — крикнул он, — ты где там ходишь, а ну-к закуску неси на стол, душа пить и есть просит!»

Ванька задержался у Бродовых недолго, но поговорить с Петром и Гришкой поговорил, предупредил, чтоб мать не трогали, коль хоть раз она ему, Ваньке, пожалуется — пусть пеняют тогда на себя, чикаться с ними не станет, найдет на них управу. Ванька Чухлов говорил эти слова твердо, уверенно, не боясь, что те потом могут отомстить. Еще чего, станет оглядываться назад — не тех кровей!

Когда Ванька уходил от Бродовых, Надежда Фроловна к нему подсунулась с деньгами: вот, за помощь. Тот глянул — пятерик, пять рублей значит, и ну выговаривать: он что, ради этого сюда приходил? И думать пусть о том не думает, пусть деньги обратно забирает и больше их не показывает ему. Надо же, дожилась! Надежде Фроловне, по-видимому, не по себе стало, она вздохнула и заплакала.

«Будет, будет тебе, — принялся ее успокаивать Ванька. — С кем чего не случается. Все. Все. Кто старое помянет, тому глаз вон, так? Ну и договорились».

«Спасибо. Спасибо тебе, Иван Иванович». — На впалых щеках Надежды Фроловны, аспидно-желтых до черноты, заиграла улыбка.

Ванька заметил это и порадовался: легче, заметно легче стало у женщины на душе. Ну и хорошо. Этого он и добивался. Сыны бы еще утихомирились — и совсем было бы ладно.

На улице потемнело уже, мелко сыпало дождем.

«Затяжная в этом году весна будет», — подумалось Ваньке Чухлову.

Он уходил, направляясь в сторону своего дома, шагов двадцать сделал, наверное, тут его и нагнала Надежда Фроловна. Почти задыхаясь, она снова принялась жаловаться на сыновей. Деньги, говорила, они у нее хотят отнять, все деньги, какие она сберегла. Если она их добровольно им не отдаст, убьют, пригрозили.

Ванька выслушал женщину не перебивая, затем спокойно произнес:

«Иди, иди, Фроловна, домой и не волнуйся, не убьют. Коль я с ними поговорил, они не тронут тебя, слышишь?»

Она подняла голову и обхватила ее руками:

«А я знаю: убьют. Они такие!»

Ванька Чухлов переступил с ноги на ногу: вот напасть на него. И отказать нельзя, пожилая женщина его о помощи просит. Как быть?

«Денег-то у тебя, Фроловна, сколько? Много, что ли?»

«Двести пятьдесят рублей».

«Двести пятьдесят?»

«Ага. На смерть свою собирала. Умру, думала, похоронить не за что будет».

«Почему не на книжке они у тебя?»

«А чего их на книжку класть? Дома они при месте, а главное — рядом».

«Были бы на книжке, теперь бы опасаться, что заберут, не пришлось. — Ванька выдержал небольшую паузу: — Ну вот что сделай, Фроловна, ты мне принеси их завтра, деньги-то, я в сейф к себе положу. Когда понадобятся, заберешь, хорошо?»

«Спасибо. Спасибо тебе, Иван Иванович! Я знала: ты человек добрый, не откажешь!»

Назавтра Бродова и принесла деньги.

Он сидел за столом, расписывал наряды, за двумя другими столами сидели бухгалтер и учетчик.

Надежда Фроловна вошла и положила пачку денег на стол:

«Пересчитывать, Иван Иванович, будешь?»

«Здесь двести пятьдесят?»

«Тютелька в тютельку, бумажка к бумажке».

«Значит, не буду». — Ванька взял деньги и положил их к себе в сейф.

Бухгалтер и учетчик переглянулись меж собой: ничего не поймут, что за дела. Сделка какая или…

«Все, Фроловна, свободна».

«Спасибо. Спасибо тебе, Иван Иванович!» — благодарно произнесла Надежда Фроловна, поклонилась низко и вышла.

Ванька проводил ее взглядом и снова взялся за авторучку: успеть бы до прихода людей наряды заполнить.

Вскоре подоспели и люди. И он решительно забыл обо всем на свете: дел столько — не до мелочей. А случай с Бродовыми, с Надеждой Фроловной в частности, Ваньке Чухлову представлялся сущим пустяком; ну, побалуются-побалуются парни и угомонятся, в первый раз с ними такое, что ли? Бродовых знать нужно, а он их как раз хорошо изучил, была у него такая возможность, считал так Ванька Чухлов. И деньги Надежды Фроловны тоже останутся целы, никуда им не деться из сейфа.

О том, что случится чуть погодя, Ванька и предположить не мог, даже мысли такой не возникало. Как же он сголовотяпил, ругал себя Ванька на чем свет стоит. Да уж локоть было не укусить, хоть тянись, хоть не тянись к нему.

А началось все с семенной пшеницы. Бродову увидели вдруг на разбавинском рынке, зерном торговала. И заинтересовались: чьим, своим или колхозным, тем, которое ей завезли на сохранение? Оказалось, колхозным. Председатель тут же к Ваньке Чухлову в бригаду: так, мол, и так, откуда у Бродовой Надежды семенная пшеница? Вопрос ребром. Ванька такого не ожидал, было замялся, не знал, что ответить. Дело в том — о крыше на зернохранилище, что она рухнула, Ванька умолчал, опять же посчитав, дескать, ситуация выеденного яйца не стоит, он пшеницу по дворам развезет, крышу починит — и все, какой еще разговор; и зачем, спрашивается, трубить на все село, незначительный ведь случай; ну прозевали, не усмотрели, так что теперь, руки опускать? Ерунда, из всякой ямы можно выбраться, покумекать хорошо только, рассуждал тогда Ванька. И вроде бы выход действительно нашелся, важно — люди согласие дали. И вот на тебе! А председатель свое: говори, чего молчишь? И Ванька Чухлов раскрыл карты. Потом добавил: крышу они ремонтировать уже заканчивают, своими силами обошлись. Так что дело на поправку, еще день-два — и свезут обратно семенную пшеницу. Вина его, конечно, есть, он, Ванька, ее чистосердечно признает: надо было сообщить о том в правление колхоза, председателю лично доложить, да вот… И снова Ванька замялся — что говорить дальше? Э-э, чего там, дал маху, попался, дурак, как кур в ощип.

Председатель колхоза был человек строгий, своенравный. Вот что, сказал он, Чухлов, я тебя породил, я тебя и убью; я тебя назначал бригадиром, я и снимать буду. Пускай сейчас же передаст бригадирство другому. Кому? Ну хоть тому же учетчику Андрюхе Краснову. Ничего, потянет мужик. А с ним лично разбираться будут, виноват — по головке не погладят, завернут на полную катушку, не посмотрят, что бригада Чухлова на хорошем счету и что сам бригадир в почете, вот так! И Бродову под суд подведут!

Ванька передавал дела Андрюхе Краснову, и в тот момент зашел к ним участковый милиционер, не один причем, людей с собой привел — мужчину и женщину.

«Вы — бригадир?» — обратился он к Ваньке.

«Я».

Участковый милиционер был новый, во всяком случае, кирпилинцы видели его впервые. Он посмотрел строго на Ваньку, затем протянул тому документ. Ванька изучил.

«Пожалуйста, обыскивайте, коль так», — и недоуменно пожал плечами.

«Ключ. Мне нужен ключ от вашего сейфа».

Ванька порылся в карманах.

«Пожалуйста». — Он и сейчас еще не догадывался, к чему идет дело. Он был спокоен и уверен.

Участковый милиционер открыл сейф и стал в нем копаться.

Андрюхе Краснову загорелось почему-то в это время выйти из кабинета, но тот остановил его.

«А вы куда, товарищ? — спросил участковый милиционер и на мгновение прекратил осматривать сейф. — Вы посидите, посидите здесь, вы нам тоже нужны будете».

Только тут Ванька и смекнул: деньги! Ищут Бродовой деньги!

«Од-дну минутку, — чуть заикаясь уже, произнес Ванька, обращаясь к участковому милиционеру. — Вам деньги нужны? Вот они, — и достал бумажные купюры из сейфа. — Ровно двести пятьдесят рублей, тютелька в тютельку».

«Ну-ну. — Участковый милиционер заметно повеселел. — Что теперь скажете, Чухлов? Небось оправдываться начнете?»

«А чего мне оправдываться? Я не крал и у людей не вымогал, деньги эти у меня на сохранности, — сказал Ванька. — Бродовой Надежды Фроловны они. Она мне их совсем недавно принесла. Сыновья пригрозили: со света изведут, если им не отдаст эти деньги».

«Разберемся».

«А вы лично у нее поинтересуйтесь, спросите, — подсказал участковому милиционеру Ванька, — и она вам расскажет все».

«Спросим, коль надо будет. — Участковый милиционер повернулся к мужчине и женщине: — Видите, товарищи понятые? Все видите?»

Те кивнули согласно.

«Я сейчас протокол составлю, а вы подпишете», — и сел за стол бухгалтера.

Минуты через три-четыре мужчина и женщина подписали.

«И вы черкните, — обратился участковый милиционер к Андрюхе Краснову. — На всякий случай, мало ли что. — И предположительно: — Деньги-то небось при вас вручались?»

Учетчик поддакнул:

«При мне, товарищ сержант».

«Ну-ну. Зафиксировал. Фамилия ваша?»

«Краснов».

«Ясно. Пишу: «Краснов…»

Ванька повернул голову в сторону учетчика. Тот, заметив взгляд его, отвел глаза.

«Твоя, что ли, работа?» — Ванька и сам не ожидал, что спросит.

«Чего-о?» — Учетчик набычился.

«Откуда стало известно, что в сейфе моем деньги Надежды Фроловны лежат, а? Ты заявил?»

Но участковый милиционер прервал их.

«А это уже наше дело, — произнес он решительно. — Милиции. Уточним и выясним все, гражданин Чухлов, не волнуйтесь».

Уточняли и выясняли потом долго, Ванька и ждать устал, но то, оказалось, еще не было бедой, гроза нависла, когда дело повернуло не в его пользу. Бродова, словно ее кто-то подменил, ни с того ни с сего вдруг категорически заотрицала, что отдавала ему деньги на сохранность, не было, твердила, у нее с ним подобного разговора, не вела его, а вот за пшеничку платить платила, он сам плату затребовал, бригадир, иначе бы не насмелилась ехать на базар и торговать зерном, с разрешения она это делала, с его лично. «Фроловна, Фроловна, о чем ты?! — удивленно спрашивал на суде Ванька. — Опомнись. Ты же сама говорила: убьют тебя сыновья, коль деньги им не отдашь. И защитить себя перед ними просила, ну, вспомни, было такое? Приходила ко мне?» — «Не было! Не было! — решительно отказывалась Бродова и обращалась к судьям: — Наговор! Вы ему верите? Он ведь Бес! Бес! Он на все способен!»

Братья Бродовы, Петр и Гришка, подтвердили слова матери: права она, права, не станут отпираться, как говорится, из песни слов не выбросишь. Мать им, конечно, жалко, но справедливость превыше всего, так они понимают.

Бродовым тогда и поверили.

По ходу суда Ванька однажды не выдержал и прокричал в зал, обращая слова свои в адрес Петра и Гришки: они же мать запугали, потому она и говорит не зная что; хотя бы уж ее пожалели, если его им не жалко, она для них не чужая. Однако с тех — что с гуся вода, на лицах у братьев ни один мускул не дрогнул, будто и не слышали.

А что ж другие? Неуж тоже поверили Бродовым? Кто знает. Ваньку Чухлова, между прочим, так заела обида тогда, что ему все равно было, что думают о том односельчане. Но обида затаилась не на людей — на себя: как же он допустил до такого и где его голова была?

Ваньку Чухлова осудили. Его везли в «черном вороне» в районную КПЗ, ему бы печалиться, а он про весну думал: и правда, она в этом году может затяжной выдаться. Плохо, на урожае отразится.

3

Все было как во сне…

Привычная комната, гремит у печки кастрюлями тетка Ульяна, а у ног мурлычет кот, сытый, довольный. Что ему надо? А спроси у него — он и сам не знает, мурлычет да и мурлычет, от скуки скорее всего. Нет бы мышей половить, хотя бы их попугать. А может, и мышей в доме нет?

Все было как во сне…

Ванька пошевелился, еще и еще раз осмотрел комнату — вчера не до того было: все как и прежде, ничего здесь не переменилось, будто он никуда и не уезжал, будто жил тут все это время.

Вошла тетка Ульяна:

— Проснулся? — Она присела на сундук.

— Ага, — приподнимаясь, отозвался Ванька. — Коров выгнали в стадо?

— Выгнали, выгнали. Встанешь иль еще полежишь?

— Довольно валяться.

— Там хоть, — тетка Ульяна кивнула головой, как бы указывая, где именно, — давали отсыпаться?

— По-разному было. — Ванька помолчал. — В больнице кровать так надоела, глядеть бы на нее не глядел.

— Как же случилось?

— Ты о ноге, что ли?

— О болезни.

— А кто его знает. Сначала внимания не обращал, а потом, гляжу, с ногой у меня хуже и хуже… — О том, что в колонии аварию предотвратил, Ванька тетке не рассказал.

— Вот какая жизнь: знал бы, где упадешь, соломку бы подостлал, верно?

— Так, так, теть Уль. Там я о том особенно много думал, было время.

— Думать всегда не вредно. Только лучше бы это заранее.

Ванька не возражал. И на самом деле, так оно, потому нет никакого смысла крутить карусель.

Он поднялся. В трусах и майке Ванька походил на шестидесятилетнего старичка — худой, длиннорукий, только и того — молодое лицо.

Тетка Ульяна, увидев, всплеснула руками.

— О-ой, неуж вас не кормили вовсе?

Ванька натянул брюки.

— Кормили, кормили, теть Уль. — Он улыбнулся: — Это я от роду такой, забыла, что ли?

Вскоре Ванька вышел во двор.

Солнце уже играло во всю силу, как бы равномерно распределяя свое тепло. Небо было чистым, лишь где-то там, на восточной стороне, маячило белое облачко.

Он сначала постоял, осмотрелся, после двинулся в направлении сарайчика. Когда подошел, из дверей выскочили перепуганные куры.

— Ну, ну, спокойно, — заговорил с ними Ванька.

В сарайчике потянулся рукой и щелкнул выключателем. Набрав в пригоршню зерна из кастрюли, стоявшей почти у входа, вышел и сыпнул курам. Те дружно бросились клевать.

— Вот ненасытная скотина. — Ванька оглянулся — сзади стояла тетка Ульяна. — Я их уж давеча кормила, когда ты спал еще. От бесы, от бесы!

Потом он прошел в огород, уже весь покрытый зеленью. Раньше, давным-давно, здесь стоял сад. Груши, яблони, сливы — словом, чего тут только не было. Но время шло, сад старел, постепенно деревья выкорчевывались, а вместо них насаживались новые. К сожалению, новые почему-то вскоре пропадали, дошло вообще до того, что из некогда богатого плодами сада осталось лишь несколько деревьев.

Остановившись возле цветущей вишни, Ванька задумался. Как быстро проскочило время, ему уже вон сколько, а он, выходит, ничего еще и не сделал, чтобы оставить о себе хоть какую-то память. Ну разве что привел в порядок кирпилинскую электростанцию да, будучи бригадиром, в селе пробурил скважину для артезианского колодца — вода у них соленая, пить совсем ее нельзя. Сколько все это стоило ему крови, никто не знает, однако он, Ванька Чухлов, не кичился тем, — он был бригадиром, он должен был беспокоиться о людях.

Вот что, пришло неожиданно Ваньке, осенью он посадит тут новые деревья, и поднимется, зашумит сад, и все станет как и прежде.

Ванька обрадовался возникшей мысли.

Как и прежде…

Его почему-то задели эти слова. Нет уж, рассудил про себя Ванька, прошлого не вернешь, сделать так, как было когда-то, не получится. Взять тот же пример с ним — попробуй обрати колесо. Э-э, чего там, никакое волшебство уже не поможет — это все жизнь!

А с Катериной?..

Тетка Ульяна рассказала: Катерина уехала в город. Сразу, как суд только прошел, и укатила, платочком не помахала даже отцу с матерью. В городе за продавца замуж выскочила, двоих ребят народила. Живет и теперь там. Разведенкой лишь стала. Мужа ее раз, второй осудили. Меж судами Катерина и оформила развод.

«Не повезло ей, — посочувствовал Ванька, слушая рассказ тетки Ульяны, — сначала жених в тюрьму угодил, чуть позже и муж туда же».

«Рок!» — подметила тетка Ульяна.

«Очевидно. — Ванька полюбопытствовал: — А муж Катерины, случаем, не мясник?»

«Мясник».

«У меня с одним из бывших мясников рядом кровать стояла».

Тетка Ульяна оживилась:

«А может, то и был он, Катеринин мужик, а?»

«Ну нет, теть Уль, — усмехнулся Ванька. — Мясников в нашем крае знаешь сколько — не перечтешь».

«Их всех пересажать — мало! — резко вдруг выступила тетка Ульяна. — Я на прошлой неделе в Разбавино на базар ездила, решила баранины взять. Так меня там почти на двести пятьдесят граммов обвесили. От бесы, от бесы!»

Ванька опять усмехнулся.

Его соседа по койке, кряжистого, короткошеего мужичка с наборными золотыми зубами, звали Клепой, а на самом деле имя его было Вася. Осудили Клепу, как потом выяснилось, не за торговые махинации, там-то он как раз себя вел скромно, — Клепа картежничал. Ванька еще удивился, когда тот ему о себе что-то рассказывал и называл баснословные суммы денег. Откуда они у них? — интересовался Ванька. Клепа веселел. Деньги, подчеркивал он гордо, не всех любят, они обожают умных, и тыкал в себя указательным пальцем: таких, к примеру, как он, Клепа. «Ты что же, шулер?» И снова бывший мясник сверкал золотыми зубами. «Ай-яй-яй! — говорил он картинно. — Не любишь ты нашего брата, не понимаешь! Картежная игра — борьба умов, это тактика, словом, что-то необыкновенное!» — продолжал Клепа все в том же духе. Ванька слушал его и думал: бесцельная, пустая у людей жизнь, разве это хорошо?..

«То тебе, теть Уля, — улыбаясь, объяснил Ванька, — неопытный мясник попался, как любил подмечать мой сосед по койке, опытный по мелочам «не играет», он крупную рыбу ловит».

Вечером, между прочим, Ванька расспрашивал тетку Ульяну и про другие новости, к примеру, как поживают Бродовы, не поменялся ли в Кирпилях председатель колхоза, кто женился, кто крестился, кого уж не стало в селе? Вопросов набралась целая дюжина.

Младший из Бродовых, Гришка, оказывается, обзавелся женой и наследство имеет — Елена, дочь хромоногого плотника из Кирпилей, родила ему сына, а назвали они его Федором в честь Гришкиного деда, пропавшего без вести на войне. Петр по-прежнему холостякует, и какая пойдет, коль у него одно в голове — как бы покуражиться да утробу свою набить. Мать оба брата до сих пор ставят ни во что, но в том та сама виновата, категорично заявила тетка Ульяна. Будь ее воля, продолжала она, и Петра и Гришку самолично бы задушила. Понять можно: к Бродовым у нее отношение особое — истории с Ванькой она им никак простить не могла. Ни за что ни про что человека в колонию сплавили — от бесы, от бесы!

Но больше всего Ваньку порадовало, что у них поменялся председатель колхоза. Прежний на повышение пошел, а избрали местного — бывшего главного агронома Каширина. Ванька помнит его хорошо, неплохой мужик, сговорчивый, но главное — с людьми ладить умеет — не обидит, не оскорбит, а нужно — отчитает и глазом не моргнет.

Ванька поднял голову и заметил, как из расцветшей вишни выпорхнула птица. Вот у кого воля, подумалось ему. Он вскоре вернулся в дом, и тетка Ульяна посадила его завтракать.

— Ешь, ешь, — приговаривала она, стоя рядом. — Вон ни кожи ни рожи, хоть молись на тебя.

Ванька посмеялся: ну у него и тетка так тетка!

В молодости Ульяна считалась красивой, ухажеров у нее было не перечесть, а она ни с того ни с сего влюбилась в женатого, с двумя детьми. Прикипела к нему — и хоть что; казалось, и в гроб из-за него легла бы, не пожалела, один раз жить, один раз и помирать.

Очумела от любви той, делилась когда-то с Ванькой тетка Ульяна, не знала, что делать. И он растерялся, гадать начал: уходить от жены, не уходить? А она уж, тетка, дитя носила. Куда идти, где рожать? Стыдоба-то какая! От людей глаза прятала… А рожала у своей знакомой в соседнем хуторе. Спасибо, та не отказала, более того, помогла. Да только несчастье с ребеночком тем вышло, он почему-то мертвым родился. Но сама отошла, правда, не сразу. Потом ее в сельсовет вызывали, спрашивали, где малыш. Тетка вначале отпиралась, мол, о чем они речь ведут, о каком малыше, ничего она не знает и не помнит, затем созналась; был грех такой, да вот неудача… Что было! Что было! Слез и так лито-перелито, а тут все вновь началось. Но ей прямо сказали: Москва слезам не верит, отвечать все равно за ребенка придется. Долго тогда ее мучили, однако нашлись добрые люди и посочувствовали. Они видели, каково девке и без того…

Миновало все это — и она опять к женатику, а вскоре он перешел к ней, и они некоторое время пожили вместе. Только дитя она больше не смогла родить, не выходило — вон когда последовало наказание, не обошло все же ее.

А потом — война, он погиб, и осталась тетка Ульяна одна. Так и жила, пока не повстречала Кузьму. Тот ей чем-то женатика напомнил — она и согласилась за него выйти. Первое время друг на дружку наглядеться не могли, а то — раздор пошел: Кузьма сына хотел, спал и видел возле себя маленького. А тетка возьми и признайся: не будет у них сына, не может она родить — врачи ей о том сказали. Но чуть позже Кузьма отошел-таки, и снова у них жизнь наладилась.

По профессии Кузьма был ветеринаром, на хорошем счету числился. Его и туда, и сюда, повсюду, в общем, звали, мол, подмоги, скотину подлечить требуется. Ходил он по дворам, как бы частно прирабатывал, ходил по хозяйствам, а что делать оставалось, коль перед ним, упрашивая, на колени становились.

Как-то Кузьма в одном из больших дальних сел оказался. Ну поделал все необходимое, какие-то там инъекции, еще чего-то, и тронулся обратно. А время стояло зимнее, но бесснежное. А тут, на тебе, снег, метель разыгралась. Что делать? Назад ходу нет, далеко уже отошел. Вперед? Кузьма на риск решился. И риск оправдался: невдалеке другое село попалось. Принялся он по дворам бегать, туда, сюда зайдет — не пускают, чужой человек — неизвестно кто, а вдруг вор или бандит, мало ли разного люда по свету шляется, вон, подчеркивали, на минувшей неделе в крайней избе едва женщину не задушили, горячим утюгом по животу водили — деньги требовали.

Кузьма отчаялся, решил, не пустят его переночевать, однако и уходить из села не отваживался. Подошел к крайней избе, она от других особнячком стояла, и безнадежно постучал в окошко. Через минуту-другую дверь отворилась.

«Кто там?» — спросили.

Кузьма присмотрелся — баба, не старая вроде.

«Скотина какая-нибудь водится?» — на хитрость пошел.

Тишина.

«Я спрашиваю: корова, бык, куры есть?»

И опять тишина.

Затем — х-х-тяп.

Кузьма глянул — бабы нет, ее словно корова языком слизала. Зато через определенное время выглянул бородатый мужик.

«Кому тут скотина понадобилась? — И высунул из-за двери двухстволку: — А ну прочь отседа, иначе стрелять стану!»

Кузьма выдержал паузу и подал голос:

«Не поняли вы меня. Я ветеринар, животных лечу. А к вам зашел, потому что метель на улице. Мне в Кирпили идти надо, но идти сейчас никак нельзя, заблудиться можно. Вы меня не бойтесь, я — ветеринар, специалист по животным», — еще раз повторил он.

Бородатый мужик не успокаивался:

«Вижу, какой ты специалист! Вас тут специалистов — куча мала».

Однако говорил он это уже совсем иным тоном, и Кузьма порадовался тому: повезло, значит, нашлись все-таки люди, приветили, а там, глядишь, и горячительного подадут да накормят. И чутье не обмануло его.

Как после выяснилось, в той избе жил старик с дочерью. Старику было около семидесяти, а дочь к сорока годам шла, замужем была, разошлась почему-то.

Кузьма тогда переночевал у них и уехал. Но вскоре туда снова попал. А через год и вообще перебрался — дочь старика ему мальчонку народила.

Тетка Ульяна потерю Кузьмы восприняла тяжело, какой-никакой, а все-таки мужик был, да и все не одна, но внешне держалась мужественно. Кузьма не врал, признался чистосердечно, куда и почему уезжает от нее, и она осталась благодарной: хоть за нос, как случается у иных, не водил.

С тех самых пор тетка и начала курить, а иногда и к винцу прикладываться. Один раз, думала она, согрешила, а бог уже дважды за то покарал. И поделом!..

— Что делать-то собираешься? — поинтересовалась тетка Ульяна.

— Я? — Ванька отложил вилку в сторону. — Не думал еще.

— А я так порешила: отдохнуть тебе малость надо, отойти душой, а уж после видать будет.

Ванька помолчал.

— С ногой бы ничего не случилось, сейчас и думать не думал, рабочие руки всюду нужны, свет тоже большой, куда хочешь, туда и двигай. «Молоды-ым везде-е у нас доро-о-ога…» — неожиданно пропел он.

Тетка Ульяна хмыкнула недовольно:

— Одни уж поездили, и что вышло? — Она отошла к печке, открыла кастрюлю — там закипело что-то.

Ванька не ответил. Он встал, поблагодарил тетку Ульяну за еду:

— Вкусно было.

— Правда? А там как кормили?

— Нормально. — Ваньке, признаться, не очень хотелось вспоминать сейчас о минулом. Он понимал: все равно будут допытываться, интересоваться, как и что, и ему надо будет что-то отвечать, и все же всеми силами старался уйти от этого.

После завтрака Ванька вышел снова на улицу — не мог он сидеть дома, да еще без дела…

Глава вторая

Зинуля-Горемычка, дочка кузнеца Игната Перевалова, узнала самой первой, что из колонии вернулся Ванька Чухлов. Она пасла корову и видела, как тот сидел на околице села.

Зинуля незаметно прошмыгнула во двор, затем вошла в дом.

Тетка Ульяна привыкла уже, что та появляется вдруг, как привидение. Сначала она ругала Зинулю: так ведь человека и в могилу недолго загнать, человек делом занимается, ничего вокруг не видит и не замечает, а тут она как снег на голову. Нельзя так делать, поучала девку тетка Ульяна. Зинуля виновато смотрела, слушала, но все равно поступала по-своему. И тетка Ульяна перестала ей выговаривать: что с нее возьмешь, больной.

Зинулю в Кирпилях жалели и, если ее кто-то обижал, старались защитить. Последнее время она заметно изменилась, больше приглядывала за собой, прихорашивалась. Это уже по привычке шло: Горемычка и Горемычка. Хорошо, девка еще не обижалась, когда так окликали, лишь хихикала.

Игнату, отцу своему, Зинуля была большая помощница. Мать прикована к постели, на улицу, уж никто, по-видимому, и не помнит, когда выходила, пять или десять лет назад; как однажды свалила болезнь, так и не отпускает. Поэтому Зинуля успевала все делать: она и за хозяйством, а оно у них немалое, присматривала, и за матерью… Отец ею доволен, одно лишь его беспокоит: девке бы парня, ан кто на нее такую позарится.

Беда с Зинулей случилась давно, ей лишь семнадцать было, как раз только в жизнь входила. Кстати, она то время помнит. Но больше всего ей почему-то врезался в память Ванька-Бес. Рыжеволосый, худощавый, на голове клиньями кепчонка, а в зубах сигарета. Сам себе хозяин, никого и ничего не боится, даже своей тетки, у которой, все знают, ох какая рука тяжелая. Ванька-Бес ходил в монтерах. Подпоясан монтажным ремнем, железные «когти» на плечах. И, когда ни глянь, по столбам лазает, все как будто бы и на месте, и провода целы, и лампочка горит, а он на столбе. И насвистывает.

Зинуля тогда все норовила ему попасть на глаза — не замечал. А Зинуля была собой хороша: стройная, волосы пышные да золотом отливают, ну как на такую внимания не обратить. Зинуля всерьез страдала: ну почему на нее Ванька-Бес не смотрит, неуж у него есть другая? Другой не было, Зинуля это знала. Однако печалилась. Понятное дело, возраст такой, будто через увеличительное стекло все представляется.

Трудно сказать, как бы все повернулось, если бы не произошло с Зинулей несчастье.

В ту пору что-то вдруг надломилось у отца, каким-то он не таким стал, как прежде. Уйдет на работу рано, возвращается… Случаться начало, что не возвращался. Где он? Что с ним? У Зинули болела душа: отец ведь как-никак. И бежала в кузницу. А там тихо и кованый замок на дверях. Обратно — в слезах. Мать, бывало, успокаивала: не плачь, доченька, вернется отец. Наверное, чувствовало ее сердце, где Игнат, но мать пересиливала себя, виду не показывала, что догадывается. «Ложись, доченька, — говорила она. — Ложись. Придет отец, никуда не денется». И действительно приходил. Веселый, благодушный.

Однажды Зинуля не выдержала и выследила отца. И выяснилось, что он ночует у другой женщины. Работу закончит, кузницу закроет — и туда. Как же это так? А мать? В те дни Зинуля в отчаянии была, не знала, что делать. Будь ее воля, думала она, ту женщину, к которой отец ходит, выслала бы из села, принародно причем, чтоб знала, как чужого мужа обвораживать. Матери Зинуля ничего не говорила, не хотела расстраивать.

Но сама решила: следует положить конец отношениям отца с той женщиной. И насмелилась-таки, сказала: о матери бы неплохо подумать, да и о дочке тоже, вон места себе уже сколь времени не находит. Тот выслушал Зинулю, желваками подвигал-подвигал, затем что-то буркнул и вышел из дому.

К той женщине отец больше не ходил. Но зато другая блажь ударила ему в голову — он запил. Днем в кузнице, а вечером с друзьями в застолье играет. Иногда так «наиграется», едва домой ноги волочит. Ну просто не узнать кузнеца Игната Перевалова, был нормальный человек, а стал черт-те кто, пьяница несусветный — и все.

Извелась вконец с ним тогда Зинуля. А тут еще мать: есть бог на свете или нет его, почему не прибирает к себе, отчего мучает столько времени?! О-ой, хоть хватайся за голову и из дому беги!

Как-то выдался такой день — отца нет и нет. Знала Зинуля: пьет отец с друзьями. Но все ж не усидела дома, пошла его приводить. Идет, а навстречу парни. Ей не до них. Отстаньте, говорит она им, не трогайте меня. А они объясняют: и не думают, они хотят сказать, что отца видели мертвецки пьяного рядом с кладбищем, лежит как покойник, страшно глянуть на него. А дело зимой, морозы трескучие. Услышав это, Зинуля вздрогнула: замерзнет же отец, погибнет там, как пить дать, и сорвалась с места почти бегом — спасать, спасать человека надо! Она и не обратила внимания, как парни те, значительно старше ее, хохотнули, да ей и не до того было, она искренне поверила и спешила вызволить из беды отца.

Прискочила Зинуля к кладбищу, бегает, бегает вокруг — нет отца. Опять всмотрелась в темноту — ну нет его! И только тут до нее дошло, что она на кладбище. И тотчас ей сделалось страшно. Бежать, бежать отсюда, подсказывало сердце, еще покойника встретит! И только собралась уходить — тут тебе перед ней что-то огромное и белое и голосом ревучим рычит. Ой-й! — вскрикнула с испугу Зинуля и опустилась на промерзший снег.

В то время Игнат пришел как раз домой трезвый, во рту маковой росинки не держал. А припоздал он потому, что ковал для трактора вал, завтра за соломой ехать, а трактор неисправен, вот и дали срочное задание. Так что нынче было не до друзей и не до выпивок. Пришел Игнат, осмотрел все кругом — Зинули нет. К жене: куда дочь подевалась, неуж женихается по морозу? Та и скажи: пошла его искать, отца. Игнат подождал маленько и вышел на улицу: где дочь? Уже поздно, а ее нет и нет, будто сквозь землю провалилась — с ней не случалось такого…

В общем, нашли Зинулю едва живой, еще бы немного, и замерзла, наверное, на тот свет отошла бы. Вовремя на нее наскочили. Оттерли, отогрели девку и спрашивают: как оказалась у кладбища, что искала? А она молчит Ее опять спрашивают. И снова она молчит. А то открыла вдруг рот, сказать, по всей видимости, хотела что-то, да не тут-то было, слов нет — какие-то бессвязные звуки: ыги-а, ггы-а. Люди за голову: онемела девка, речи от мороза лишилась!

Зинулю потом возили в областную больницу, показывали разным врачам — те лишь разводили руками. И бабкам Зинулю не раз демонстрировали, бабки охотно брались отливать страх, ан не выходило ничего, Зинуля как выталкивала изо рта бессвязные звуки, так и продолжала это делать. Игнат совсем потерял покой — где выход, как быть с дочкой? Это он виноват, она в тот вечер его искала. К слову, Игнат с той самой поры с выпивкой порвал. Но Зинуле ничем не мог помочь, что ни делал, какие бы меры не предпринимал.

Время шло, и Зинуля постепенно сама приходила в себя, она уж и отдельные слова научилась выговаривать, а немного погодя и предложения складывала. По мере того, как к ней возвращалось сознание, Зинуля стала припоминать, как вышла из дома, как шла по улице и встретила парней. Что они ей тогда говорили? Ах да, отец у кладбища мертвецки пьяный лежит, не одубел бы, предупредили. А отца-то там и не оказалось. И вообще… Стоп! А кто те парни были? Свои же, точно свои! Зинуля напрягала память. Свои, свои, нашептывала она. Но так и не могла установить, кто именно. Кажется, кто-то из Бродовых. Однако кто? Гришка или Петр? А может, их не было, и ни того и ни другого? Парней в Кирпилях — как ни в каком селе, так что непросто угадать… Стоп! А что на кладбище потом было? Откуда белое чудовище там взялось? Вопросы, вопросы…

Такая вот приключилась с Зинулей нелепость, оттого и прозвали ее — Зинуля-Горемычка.

Тетка Ульяна перемывала посуду и думала о своем. И на-ка тебе — Зинуля. Из-за спины этак г-грык. Когда вошла, каким образом? Надо же, чему научилась!

— Фу ты, напугала как! — незло чертыхнулась тетка Ульяна. — От беса, от беса! — Повернулась: — Тебе чего? Что-то хотела?

Ей не предлагали, она сама подошла к табурету и опустилась на него.

— И-ив-ван п-приехал? — Зинуля вопросительно смотрела на тетку Ульяну.

— Ты что, виделась с ним?

— В-вчера. Н-на ок-колице сидел. Он м-меня н-не п-приметил.

— О, Зина, а ты стала лучше разговаривать! — выразила удивление тетка Ульяна. — Ранее ты слова глотала, а теперь произносишь чисто.

Зинуля повеселела — ей пришлась по душе эта похвала.

Переваловы от Чухловых живут недалеко, три двора их разделяет, потому Зинуля у тетки Ульяны бывает часто. Та обычно что-нибудь делает, возится с чем-то, а Зинуля сидит и молчит, как будто немая. Когда она была еще маленькая, тетка Ульяна частенько ее наказывала, а иногда, случалось, и била. Не дразни старую женщину, приговаривала при этом, не дразни. Зинуля плакала, но только отходила — снова показывала язык. Ну девчонка, ну девчонка! От беса, так беса! Но с тех пор, как с Зинулей произошла беда, тетка Ульяна ее не трогает, наоборот — привечает.

Был однажды такой случай, Зинуля к ней пришла и показывает фотографию. Вот, говорит, соседка Фрося, доярка колхозная, обещала познакомить с этим парнем, и тычет пальцем в фотографию: вот он, а ну пусть оценит тетка Ульяна — ничего?

Тетка Ульяна взяла в руки фотографию, посмотрела.

«Ты скажи Фросе, что она сама дурочка набитая».

Зинуля подняла глаза: дескать, не поняла, что-то не так, что ли?

«Да это же артист, Зинуля! — Тетка Ульяна усмехнулась. — Неуж не узнала? Это же Михаил Козаков!»

Зинуля приблизила к глазам фотографию — и вдруг как рассмеется: надо же, вот как над ней Фрося пошутила!

«А ты и ее разыграй, — подсказала Зинуле тетка Ульяна. — Разыграй, разыграй. Фрося легко поддается, я знаю. Она доверчивая».

«Х-хорошо, — ответила Зинуля, — что-то п-придумаю».

Тетка Ульяна уж и не помнит, разыграла Зинуля Фросю или нет, ей тогда запало другое в душу: а Зинуля-то их помаленечку понимать начинает, раньше бы на подобную шутку отреагировала остро, слезам, надо думать, конца бы и краю не было, тут бы и Игнат вмешался, стал бы горячо дочь защищать. Да что там, случалось, не раз случалось такое!

Тетка Ульяна покончила с посудой, затем принялась подметать в комнатах.

Зинуля, посматривая на нее, молчала. Она была нынче какая-то не такая, что-то, похоже, внутри у нее происходило.

И только тут тетке Ульяне бросилось в глаза Зинулино платье в мелкий горошек. По белому полю темно-синие точечки, как звезды по небу. Платье на Зинуле сидит ладно, и сама она будто светится вся.

— Уж не сватают ли тебя? — Тетка Ульяна даже приостановилась.

— М-меня? Нет.

— Что ж так вырядилась?

Зинуля поднялась, картинно прошлась по комнате:

— Н-ну как? Н-н-нич-чего?

— Ничего. Неуж у тебя день рождения нынче? — высказала догадку тетка Ульяна.

Зинуля улыбнулась:

— Ага.

— Поздравляю! — Тетка Ульяна подошла к ней: — Платье, небось, отец подарил?

— О-отец.

— Красивое!

— К-краси-ивое, — согласно кивнула Зинуля.

Тетка Ульяна немного постояла, затем приставила веник к печке:

— Ну, а мать-то как? Не лучше ей?

Зинуля тотчас опустила глаза.

— Н-н-да. — Тетка Ульяна взяла самовар и переставила его на шкаф. Когда она повернулась, Зинули уже не было.

Глава третья

1

Ванька разогнул спину — что-то мелькнуло во дворе, пропорхнуло этакой бабочкой. Приходил кто-то к ним, что ли?

Он уж работал вовсю, сносил все в огород, что мешало, что бесполезно лежало во дворе. Сваливал в одну кучу, и она накапливалась все больше и больше. Выберется время — обязательно вывезет, чего она будет лежать и мозолить глаза.

Он постоял, малость передохнул и снова взялся за дело.

Вскоре из дома вышла тетка Ульяна. Увидела чистый двор и ахнула: когда же все убрать успел? Вот что значит мужчина! А у нее ни сил, ни времени. Запустила, затоварила подворье — глаза бы не смотрели.

Тетка Ульяна давно на пенсии. А вообще, долго работала дояркой, рано поднималась, поздно приходила. Она бы и еще доила коров, но неожиданно стал развиваться ревматизм пальцев. Последние годы тетка Ульяна сторожевала, все по ночным дежурствам — сова совой. А так и было: ночью она работала, днем отсыпалась. Из сторожей и ушла на отдых.

Пенсия у тетки Ульяны мизерная — двадцать восемь рублей. Правда, два года назад увеличили на четыре рубля, и она облегченно вздохнула: заметно легче, подчеркивала, стало жить. Ванька, узнав о том, усмехнулся, но про себя подумал: для старой женщины каждая копейка — рубль. Чего там, дел у сельской хозяйки, требующих денежного вклада, — ого-го, успевай зарабатывать. К примеру, дрова и уголь приобрети, огород осенью вспаши, сена, коль сама накосить не можешь, купи… Э-э, всего не перечислить. Словом, живется непросто крестьянке, а особенно, у которой ни мужа и ни детей, которая одна-одинешенька.

— К нам приходил кто-то или мне показалось? — Ванька посмотрел на тетку Ульяну.

— Зинуля-Горемычка прибегала. Балованная она стала. Я посуду мою, — принялась рассказывать тетка Ульяна, — со стола убираю, а она из-за моей спины: гыр-р. Напугала меня. От беса, от беса!

— А то и гляжу, мелькнуло что-то.

Тетка Ульяна заметила оставшуюся дощечку, приблизилась, нагнулась и подняла ее.

— У Зинули нынче день рождения. Нарядная прискакивала. Отец, говорила, по этому случаю ей подарил платье.

— Платье?

— Платье.

— В горошек?

— Ага.

Ванька помолчал. Ему в эту минуту припомнилась Катерина. Та, между прочим, тоже носила платья в горошек, будто их для нее специально шили. Платья были красивые, разных цветов.

— Я чего уточнил. Думаю, не показалось ли? Кстати, — вспомнил вдруг Ванька, — а как мать Зинули, Евдокия, жива еще?

— Жива. — Тетка Ульяна покачала головой: — Но то разве жизнь — мука одна. Вот уж действительно: одному мед, а другому лапша прокисшая.

— Не повезло женщине, — согласился Ванька. — Ну а Игнат все еще в кузне?

— А где ему быть? — Тетка Ульяна не спеша прошла к куче и бросила на нее дощечку. — Игната если не станет — колхозу придется туго, — заметила она, возвращаясь.

— Отчего?

— А найди такого кузнеца, как Игнат. Днем с огнем не сыщешь. Сколь уж лет он у наковальни?

Ванька было начал припоминать, но тут же и бросил это занятие — бесполезно. Ваньки еще не было на свете, а тот уж вызванивал молотком.

Об Игнате Перевалове во все времена шла слава как о мастеровом человеке. Выковать рессору, подкову или же подковать лошадь, ну и прочие дела подобного рода — все это для него не составляло никакого труда, обычная пустяковая работа. Игнат удивлял другим — он из бесформенной железяки сотворил иногда такое чудо, что люди ахали от изумления. Особенно хорошо у Игната получались старинные фонари, он ковал их со всевозможными вензелями. Сколько Игнат понаделал фонарей — ого-го! И в городе, и в районе украшают парки. Все знают — это работа кирпилинского кузнеца.

Игнат был и человек ничего, справедливый, сам никого не обижал и других в обиду не давал. Но с характером.

Как-то у него с председателем колхоза вышла стычка. Он пришел в правление поговорить об обновлении в их кузнице горна. Ну сколько, спрашивается, можно работать со старым, мехи уже все на дырах, качнет ими, а оттуда сипит да пыль сеется. Игнат дождался очереди на прием, затем вошел и остановился у порога. Председатель отчего-то был тогда злой, что-то, видимо, у него шло не так. Он даже не предложил кузнецу сесть.

«Ну чего тебе?» — рявкнул.

Игнат помялся, помялся, наверное, почувствовал недоброе состояние председателя и потому не решался начинать разговор.

«Вот поговорить пришел», — осмелился наконец и хотел было дальше продолжать, но тот не дал ему.

«Говорят знаешь где? В райкоме. А у нас работают!» — и вышел из-за стола — ему куда-то ехать пора, так что все, балачки окончены.

Игната заело. Ах, так, подумал он, хорошо, и прямо из правления покатил в Разбавино, в райком партии.

Председателя колхоза потом слушали на бюро райкома. Легко, надо заметить, отделался — выговором. На бюро он оправдывался: погорячился, и вообще, ляпнул, не подумав, откуда знал, что кузнец сразу в райком побежит. Односельчане, прослышав о том, Игната поддержали: молодец, что председателя проучил, ему такое полезно, уж больно зазнался он…

После обеда к Чухловым заявился дед Матвей, живший напротив. В молодости он ездил много по стране, вербовался на разные работы, а когда годы поклонили к старости, вернулся в родные края. Сколько ни ходи, сколько ни раскатывай, говорил дед Матвей односельчанам, а ближе места, где родился и вырос, нет на свете. Но в колхоз не пошел, определился в ближайший совхоз — вырабатывал производственный стаж для пенсии, туда и ходил все время, а когда было чем, ездил.

— Кхе-кхе, — прокашлял дед Матвей и прищуренно посмотрел на соседку: — Гляжу, кто-то ходит во дворе. Интересуюсь: кто? А то, оказывается, твой племяш. С возвращеньицем тебя, Ванюх!

Ванька смущенно улыбнулся:

— Спасибо, Матвей Егорович. — И чтоб не молчать, поинтересовался: — Ну как вы тут, ничего?

— Кхе-кхе. Живем — хлеб-кашу жуем. А коль серьезно, не жалуемся.

— Еще бы! — поддела тетка Ульяна. — Медовухи-то по сколь за день выпиваешь?

Дед Матвей покосился на тетку Ульяну:

— Наговор это! Сущий наговор!

— От бес! От бес! Да какой же наговор, когда правда это. Что, колет глаза? — тетка Ульяна торжествовала.

Дед Матвей отмахнулся:

— А, ну тебя, — и обратился к Ваньке: — Давно прибыл?

— Вечером.

— И как настроение?

— Нормальное, Матвей Егорович.

— Кхе-кхе. Нормальное, значит?

— Нормальное, — подтвердил Ванька.

Дед Матвей погладил свою седую бороду.

— Ну что ж, коль так, хорошо. — Он, по-видимому, хотел что-то иное сказать, но передумал. — Вижу, Ванюха не озлобился. Молодцом!

— И это хорошо? Человека ни за что, считай…

— А я и молвлю, — перебил тетку Ульяну дед Матвей, — Ванюх пострадал, а остался человеком, кхе-кхе, сообразила?

— От бес! От бес!

Ванька приподнял руку:

— Будет, будет тебе, теть Уля. Что было, то быльем поросло. И вы, Матвей Егорович, — повернулся он к деду Матвею, — оставьте эту тему. Ну! Неужели больше не о чем поговорить, а?

— От, от, — не успокаивалась тетка Ульяна. — Ты решительно испортился. — Она ткнула в племяша пальцем: — Ни бэ ни мэ ни ку-ка-реку, никакой гордости у тебя! Раньше… От Бес! От Бес! Ладно, — махнула, — чего говорить. Вон пусть с тобой Матвей политзанятие проводит, у него это лучше получается, особенно под медовуху.

— Кхе-кхе. Коль есть, не откажусь. Вот хотя бы по случаю Ванюхиного возвращения. Пить — не воровать, выпил — и на кровать!

Тетка Ульяна что-то буркнула, но полезла в погреб за медовухой: так уж и быть, угостит деда Матвея, тем более повод веский — ничего не скажешь. Она мужикам нальет, заодно и сама с ними выпьет за приезд племяша.

К деду Матвею у тетки Ульяны отношение доброе, это она внешне только, что он-де ей надоел, на самом же деле все не так, она его приходу рада: во-первых, все человеческий голос услышит, во-вторых, не было случая, чтоб он не помог ей в чем-то. К слову, сено для ее коровы в основном косит дед Матвей. Она ему, правда, платит, но по сходной цене, не то что иные мужики, как заломят — голова болеть сразу начинает.

Как-то у нее завалился погреб, бочки с соленьями, картоху, капусту, ну еще разный овощ накрыло землей. Тетка Ульяна за голову: что ей делать, пропало, пропало все, а еще ползимы и весна впереди, неуж к людям придется на поклон идти? Не довелось, дед Матвей, хоть и при годах, но кряжистый, силу в жилах держит, подладил и денег не взял, медовухой лишь тетка Ульяна и отделалась: пусть человек пьет, коль она не вредит его здоровью, важно, он сделал великое дело — и погреб поправил, и овощи сохранил. Как же не отблагодарить — сам бог велел!

Тетка Ульяна выставила на стол трехлитровую бутыль с медовухой — дед Матвей враз ожил.

— Кхе-кхе, — подал он голос и запотирал ладонью о ладонь. — Ну что, за возвращеньице? — спросил он, когда налили стаканы, и тут же выпил.

Тетка Ульяна последовала его примеру.

Ванька будто раздумывал, пить или не пить, и в этот момент во дворе залаяла собака.

— От беса! От беса! Кого, еще там? — Тетка Ульяна взяла бутыль и спрятала ее в шкаф, подальше от недоброго взгляда, мало ли кто пришел.

Вышла на улицу — у ворот председательский «газик». Она увидела его и обомлела: о-ой! Но тут же взяла себя в руки.

— Чем обязаны, Афанасий Львович? — тетка Ульяна спросила серьезно, так, будто это она была председатель колхоза.

Каширин вышел из машины. На нем темно-синий костюм, белая рубашка и галстук. Сам он небольшого роста, лицо у него не по годам морщинистое и темное, будто покрыто загаром. Начинал Каширин с самого малого — с прицепщика на гусеничном тракторе, затем поступил в сельскохозяйственный техникум, закончив, стал бригадиром. Потом институт, и сразу — в агрономы. В главных ходил лет пять, наверное, благодаря ему, поговаривали, процветал и бывший председатель колхоза, хотя на самом деле хозяин из того был никудышный, кирпилинский люд до сих пор ломает голову, как он продвинулся в районные начальники, одно сложилось мнение: там, наверху, у него, по всей видимости, влиятельная рука.

— Так чем обязаны, Афанасий Львович?

— Иван дома?

— Раньше его почему-то по имени и отчеству величали, — обидчиво заметила тетка Ульяна.

Каширин улыбнулся:

— Раньше, да будет тебе известно, Ульяна Викторовна, его иначе звали…

— От бес! От бес! — Тетка Ульяна улыбнулась. — Может, в дом пройдешь, Афанасий Львович? — проговорила вежливо.

Каширин наотрез отказался. Ему Иван нужен, сказал он, двумя словами переброситься. Ну раз требуется, значит, требуется, и тетка Ульяна позвала племяша.

Разговор меж Кашириным и Ванькой Чухловым на самом деле был коротким. Председатель, не спрашивая, не любопытствуя ни о чем, попросил, чтоб тот завтра в полдень заглянул к нему в правление. Ванька поначалу помялся: он в колхозе работать не собирается, в соседний совхоз пойдет, как раньше это сделал дед Матвей, однако затем уступил: ладно, зайдет, раз надо.

— Кхе-кхе, ну чего там? Что председатель от тебя хотел?

— Просил завтра зайти, у него ко мне разговор какой-то, — ответил Ванька и, взяв с медовухой стакан, выпил: а-а, где их не пропадало — за благополучное возвращение! Поставив стакан, поднял на деда Матвея глаза: — Матвей Егорович, у тебя кто-нибудь из старых знакомых в совхозе остался?

— В совхозе? Кажись, есть… Ага, вспомнил. Филипп Ненашев там, завотделением. Ничего малый. А тебе что, Ванюх, нужна работа?

— Ну.

— А почему в колхоз не идешь?

Ванька отмахнулся.

— А вдруг председатель тебе завтра бригадирство предложит? — предположил дед Матвей.

— Еще чего скажешь, — услышав, недовольно буркнула тетка Ульяна. — Тебе уж, вижу, Матвей, и достаточно медовухи, вон пустое мелешь. Какое бригадирство, о чем ты?! После тюрьмы?

Заметив, что тетку Ульяну слова деда Матвея уязвили, Ванька решил сгладить момент:

— Ладно перебраниваться. С работой я самолично решу, будет день, будет и пища. Верно, Матвей Егорович?

Тот, спохватившись, потряс бородой.

— Лучше скажите, — продолжил Ванька, — как с травостоем нынче? Есть чего косить или нет?

Тетка Ульяна развела руками:

— Весна, к сожалению, сухая выдалась.

— Ага, — подтвердил дед Матвей.

— Что, и даже на Юхимке ничего?

— И там слабый травостой. Косой пырять, только даром время терять, — Дед Матвей покосился на тетку Ульяну: — Кхе-кхе, знаю одно местечко, подразжиться можно, — и подмигнул: чего раздумывает, пусть достает из шкафа бутыль. Достанет — скажет, где то местечко. — Завтра можно и пойти туда…

Тетка Ульяна поднялась и направилась к шкафу: она что, маленькая и не соображает, к чему Матвей клонит, — медовухи, антихрист, добивается, еще тяпнуть захотел. От бес! От бес!

2

Ваньку удивило: откуда Каширину стало известно, что он дома. Никто ведь его не видел, когда шел по селу, мышью как будто бы прошмыгнул, а председатель к обеду уже, на тебе, заявляется; Ваньке и невдомек, что за ним, когда он сидел на околице Кирпилей, выжидал темноту, наблюдала со стороны Зинуля-Горемычка. Она вечером сказала отцу, а тот наутро сообщил Каширину, забежавшему в кузницу по срочному делу, мол, не слыхал, какая у них новость — Ванька-Бес вернулся. Председатель ничего не сказал, лишь о чем-то задумался на мгновение.

Ванька не знал и другого, да и не мог знать, что у Каширина тут же зародилась мысль, лишь ему сообщили о том: вот Ванька Чухлов и есть тот человек, которого он ищет. Каширин задумал построить собственный кирпичный завод. А почему бы и нет, рассуждал он, справа Кирпили огибает речка Талая, берег от села крутой и глинистый, в самый раз и соорудить там кирпичное предприятие. Сколько же можно другим колхозам кланяться или в городе выстаивать в очереди, а? Не годится, не годится такое, пора самим головой думать, хозяевами настоящими быть.

В райкоме партии и райисполкоме Каширин на эту тему беседовал, там не возражают, говорят: колхозу «Дружба» и карты в руки, дела у них идут неплохо, колхоз из года в год богатеет, кроме того, расширяется, строительство широкое разворачивает, потому правильно будет подумать и о перспективе. Нет-нет, кирпичный завод «Дружбе» нужен, поддержали и в райкоме и в РИКе. И даже хорошо, что председатель загорелся его строительством.

Но начинать надо все с нуля. Каширин в настоящее время и комплектовал для того бригаду, а возглавить ее он наметил Ваньку Чухлова.

Каширин понимал: кое-кто начнет возражать, скажет, человек только вернулся из колонии, а ему, пожалуйста, — бригадирствуйте, прошлое не в учет. Вот оно-то как раз, рассуждал про себя Каширин, и должно засчитываться. Ванька Чухлов начинал здорово, электростанцию вон как отделал, любо-дорого на нее смотреть, и работает до сих пор отменно. И в бригаде, которой впоследствии руководил, сделал тоже много, а главное — настроил людей на рабочий лад, не подгонял, не понукал их, — словом, убеждал. А что случилось… Но еще и вилами по воде писано, так было или не так. Касаемо самого Каширина, он, между прочим, на суде стоял на стороне Ваньки Чухлова. Конечно, Ванька не прав был, когда семенную пшеницу решил развезти по дворам, однако, коль сделал это, необходимо знать хорошо тех, с кем ведешь уговор. Нет, поначалу у Каширина были сомнения: неуж бригадир и вправду пошел на сделку с Бродовой, неуж у нее взятку потребовал? Но после уверился-таки окончательно: враки все это…

Ванька и дед Матвей с вечера заготовили косы, молотки для отбива кос и бруски, кроме того, припасли резиновые сапоги — вдруг будет обильная роса, сгодятся.

Поднялись рано и пошли на ту самую Юхимку, где, говорил дед Матвей, располагались примеченные им клинья с травостоем. Идти далеко, километров десять — не меньше, но что они, те километры, по сравнению с тем, если на зиму остаться без сена.

Дорога петляла змеей, а рядом провально тянулись осушительные каналы, уже успевшие зарасти мелким камышом. По каналам голубела вода, местами не совсем чистая, покрытая зеленью. Осушение полей стали производить совсем недавно, лет восемь назад, а раньше здесь никаких каналов не было, зато сами поля зимой и весной покрывались голубой гладью, превращаясь в своеобразные, озера, и только к середине лета они подсыхали. Естественно, это затрудняло их обработку, а случалось и так, что поля пустовали, не принося колхозу никакой пользы. Но вот прорыли осушительные каналы — и все изменилось, поля стали полями. Вот что значило — проявить инициативу, поломать голову, как сделать так, чтоб исправить положение. Чего там, человек, который предложил прорыть осушительные каналы, достоин похвалы!..

Юхимка, куда шли они, потому так и называлась, что когда-то там давным-давно, до революции еще, жил Юхим, прославленный на всю округу конокрад, конокрад из конокрадов. Фамилия у Юхима была Возвышаев, но о ней мало кто знал, больше его помнили как Юхима Лошадника. Рассказывали, будто был такой случай: приехал к нему в гости цыганский барон, этакий красавец. Приехал на пароконке. Одну из лошадей тогда Юхим и приметил. Ходит вокруг, оглядывает, насмотреться не может. И вдруг: «Давай, цыган, обменяемся, чего за красавицу хочешь?» Тот, оказалось, был не первый раз у Юхима, возьми и бухни: жену его, Юхима; всего лишь ночку с ней и проведет, золотые волосы подержит в руках, как, согласен? Юхим взвизгнул от тех слов, видимо, почувствовал в сердце боль, однако, пораздумав, дал согласие: а-а, пусть цыганский барон с его женой бражничает, за одну ночь ее не убудет, зато лошадь останется какая — ни в сказке сказать, ни пером описать!

Лошадь, говорят, Юхима и убила, не та, какую он выменял у цыганского барона, другая — мало ли их у него было, у конокрада. Ехал откуда-то пьяный с девками, скорее всего с очередной гулянки возвращался, и тут посреди дороги что-то темное (потом выяснилось: один из мужиков, прислуживавших у Юхима, направлялся на усадьбу, на санях вез две бочки, по пути задремал неожиданно, одна из бочек упала, а он не заметил), лошадь испугалась и понесла. Девки на ходу попрыгали, а Юхим за вожжи уцепился, надеясь остановить испуганную лошадь, да не тут-то было, та взбешенно неслась по обочине. А тут еще на пути зверек промелькнул, то ли заяц, то ли лисица, и лошадь шарахнулась в сторону, а там — столб телеграфный, и лошадь и Юхим ударились об него и разбились, смерть мгновенно наступила. Вот так глупо и окончилась жизнь знаменитого конокрада. Одна осталась о нем память: место, где когда-то располагалась его усадьба, прозвали Юхимкой. Ты куда пошел, спрашивал один? На Юхимку, отвечал другой.

Вот туда и направлялись сейчас Ванька с дедом Матвеем.

Посреди дороги они остановились отдохнуть.

На востоке чуть брезжил уже рассвет, кромка горизонта все высвечивалась и высвечивалась. Веяло легким ветерком, в воздухе носился запах разнотравья.

Присев на обочине, Ванька слегка откинул голову назад:

— Хорошо-то как, а!

— Ага, хорошо. Небо чистое — день теплым выдастся. — Дед Матвей достал из кармана пачку «Примы», потянул из нее сигарету. — Закуришь?

Ванька отказался.

— Бросил, что ли?

— Бросил.

— Кхе-кхе. А я балуюсь. Не могу без курева. Мужик без курева, что тюрьма без шулера.

Ванька повеселел:

— Ну, Матвей Егорович, у тебя на все случаи шутки-прибаутки. Откуда это?

— Жизнь, милок, жизнь! У меня мать была, ей за восемьдесят, а она: стихи на память? Пожалуйста. Старинные, теперешние, какие? А может, частушку? И выдает… А образование-то у нее — два класса и третий коридор. Недоучка. А вишь, на слова, разные выражения ума доставало. Родилась такой.

— Значит, в мать пошел, Матвей Егорович?

— Выходит, так.

Сбоку неожиданно послышался шум. Ванька подскочил:

— Это еще что такое?

— Не пугайся, — спокойно произнес дед Матвей. — Это утки с канала взнялись, похоже, голоса нашего избоялись.

Поглядывая все еще туда, Ванька опустился:

— Сейчас бы ружье сюда.

Дед Матвей выпустил клуб дыма, помолчал.

— Не стреляют у нас нынче уток, запрет наложен строжайший.

— Это я к слову, — оправдался Ванька. — Признаться, охотник из меня никудышный. Помню, пацаном еще был, ружье откуда-то попало в руки. Загорелось на охоту сходить, патронов припас, того, сего. Ну и иду, значит, вечерочком, глаза напрягаю, думаю, вот-вот заяц выскочит. А дело осенью, огороды людские еще не вспаханы, трава почти в человеческий рост. Ну иду и иду, а зайца нет, и вообще никакого зверька, лишь высоко в небе воронье летает. Расстроился я: разве это охота, стрельнуть бы по цели, да где ее взять? Шагаю и думаю уже о другом. Тут-то из-под ног у меня и выскочи что-то. Пока опомнился, пока сообразил, что курок в ружье не взведен, уже поздно. Выстрелил, конечно, да прок из того небольшой — пустой звук. Вот какой я, Матвей Егорович, охотник.

— Кхе-кхе. А у меня с этим шло отменно. — И дед Матвей принялся рассказывать, как вскоре после войны он уехал в Сибирь и там в одной из артелей охотился на белок. До настоящих стрелков, говорил, ему, конечно, было далеко, однако отличался и он. А как-то, продолжал дед Матвей, довелось ему встретиться с хозяином тайги с глазу на глаз, да еще зимой — кто-то поднял медведя из берлоги, нарушил его покой. Что делать, куда деваться? Бежать? Поздно, зверь тут же его и накроет. Стрелять?.. Дед Матвей поднял ружье, прицелился, клац, — осечка. Еще раз — клац, и сызнова осечка. Ну все, решил, здесь ему и погибель. Жил на свете весельчак Матюша Добриков, теперь не будет его, а жаль, жена и детишки как без него? И все же, надо сказать, родился он в счастливой рубашке: когда уже опустились руки, когда он согласился с мыслью, что все, конец ему, тут и прозвучал сбоку выстрел, да меткий — наповал уложил медведя. Оказалось, рядом шел охотник, увидел такое, поспешил на помощь — у сибиряков чувство локтя хорошо развито…

Роса уже начала дымиться, когда они добрались до места.

Они прошлись туда-сюда, осмотрели все.

— Что-то травы не видно.

— Сейчас будет. Кхе-кхе. — Дед Матвей взял правее.

Здесь, на Юхимке, каким-то образом сохранилась лесистая поляна, площадь ее хоть и невелика, однако весной и летом тут сена накосить можно. Кирпилинцы благодарили судьбу, что она к ним смилостивилась и оставила в наследство такое место. Но находились и другие мудрые головы, которые рьяно ратовали, чтоб деревья здесь выкорчевать, землю перепахать и посеять пшеницу или рожь, чего такой площади гулять даром.

И точно, вскоре они набрели на участок, где трава стояла выше колен, и густая.

Ванька удовлетворенно подчеркнул:

— Ну, Матвей Егорович, у тебя и нюх, за десять верст чуешь, тебе бы в сыщики пойти следовало.

Дед Матвей оживился:

— А я ведь, Ванюх, в свое время сыщиком был. Не знал?

Ванька вскинул брови:

— Когда же ты им успел побивать?

— Э-э, давно, Ванюх, ты тогда под стол пешком еще ходил. — Дед Матвей приблизился к стоявшему неподалеку дереву и приставил к нему косу. — Перед тем, как вскоре в Сибирь в охотничью артель попасть. Кхе-кхе. — Он еще раз осмотрелся. — Ты, Ванюх, готовься, а я курну маленечко, не возражаешь? Отдохнуть мне надо, загнал ты меня. Хромый, хромый, а стрекача такого дал — едва поспевал за тобой.

— Отдохни, отдохни, Матвей Егорович. — Ванька тоже приставил к дереву косу, положил сверток с едой, инструменты и принялся снимать телогрейку — жарко ему. А будет еще жарче — вот только косить начнут. Особенно Ваньке придется туго — сколько лет косы в руках не держал!

Дед Матвей сидел уже на облюбованном пеньке, а над ним вился кольцами дым.

— Так ты, значит, Ванюх, интересуешься, когда я был сыщиком?

— Ну.

— В сорок шестом я вернулся с войны, молодой, красивый. Решил так тогда: погуляю, отойду чуток, а уж после и за колхозное дело. Ан нет. Уже вечером вызвали в сельсовет и сказывают: нужен милиционер, который раньше был, в район забрали, а нового не прислали. А без милиционера жить никак нельзя, воровство и драки в Кирпилях зачастились, необходимо какие-то меры принимать, а некому. Вот, дескать, ты, Добриков, указывают на меня, и возьмешься за это. Я в штыки, ни в какую. Говорю: на фронте воевал, теперь тута воюй… Не-а, решительно машу, не согласен! Кхе-кхе. Но уговорили, прижали к стенке — деваться было некуда. Через неделю, значит, обмундирование получил и документ, естественно, что являюсь представителем органов. Правда, милиционером побыл тогда недолго. Когда женился, жена мне и скажи: сколь бедствовать мы, Добриковы, будем. Я к ней: чего, дескать, посоветуешь, как быть. Жена у меня, баба моя, оторви и выбрось. Говорит: стану всю жизнь за ее титьку держаться — всю жизнь и бедствовать буду. В общем, намек понял, вскоре и в Сибирь покатил. Сперва охотничал, затем на золотой прииск подался. Так и колесил, пока не прижучили. Жена с детьми тоже ездила со мной. Я иногда ее допытывал: не устала дорожничать? С иным бы, возможно, и устала, отвечала, а с тобой нет. Вот какая у меня жена…

Ванька ее уважал. Он помнил — раньше сельские бабы к ней тянулись, знали: в обиду никому не даст, горой за каждую встанет — попробуй обойди. По характеру своему жена деда Матвея чем-то напоминала Ваньке тетку Ульяну, эта тоже такая: о себе не печется, а за кого-то глава выцарапает, волосы повыдергивает — пусть не трогают хорошего человека.

Ванька взял косу, отошел от дерева, ручку косы нагнул и упер ее в землю и стал точить неровное жало. «Уить, уить, уить», — послышалось тотчас вдали.

Минут через пять на поляне снова стало тихо.

Поднялся и дед Матвей:

— Кхе-кхе. Начнем, значит?

— Матвей Егорович, может, и вашу косу поточить, а?

Тот хитровато улыбнулся:

— Свою я сам привык наострять, спасибо. Сам сапоги рвал, сам их и чини. А чинить — не рвать, тут надо голову поломать. Вот так. — И опять раздалось: «Уить, уить, уить…»

Косить было непросто: трава, оказалось, перестояла, у самых корней — что проволока, так и берегись — пятку порвешь.

Ванька первые махи сделал резво, казалось, ему и делать нечего, не косьба — игра детская: «В-вжик! В-вжик!» Но дальше почувствовал: долго не потянет, на час, возможно, его и хватит. Дед же Матвей водил косой легко, плавно, трава под косой выкладывалась в валок.

— Кхе-кхе. Не рви себя, — приостанавливаясь, советовал Ваньке дед Матвей. — Косьба спешки, суетливости не любит, помни это.

Они покосили часа два и взяли перерыв.

Отдышавшись, дед Матвей сел на прежний пенек, закурил «Приму». Ванька опустился рядом на траву.

— Не простыл бы, земля еще не совсем подсохла, — на всякий случай предупредил дед Матвей.

— Не желательно. — Но Ванька не встал, по-прежнему сидел на траве.

— К Каширину не опоздаешь?

— Ничего, не попаду в полдень, зайду вечером, вечером не встречусь, будет на то завтра. Успеется, Матвей Егорович.

Дед Матвей покряхтел. Что-то, по-видимому, ему не понравилось в Ванькином ответе.

— К Каширину я бы тебе опаздывать не советовал, он человек дельный, с ним решать вопросы можно.

— Поживем — увидим, — многозначительно подытожил Ванька и поменял тему, вернувшись к прежнему разговору: — Ты лучше вот что, Матвей Егорович, расскажи: будучи сыщиком, с пистолетом за бандитами гонялся или нет? Случалось такое?

Дед Матвей затянулся сигаретой и тут же выпустил клуб дыма. Какое-то мгновение он следил, что будет с ним дальше. Дым постепенно рассеивался.

— С пистолетом, говоришь? Кхе-кхе. Бегал, только не за бандитами — за своей женой.

— За женой? — Ванька рассмеялся: — Ну, Матвей Егорович, с тобой, ей-богу, не соскучишься. Да чего ж это ты с пистолетом за женой?

— А того, Ванюх, — вполне серьезно проговорил дед Матвей, — довела. Говорит: домой стал приходить поздно, небось, где-то нашел себе кралю другую. Какую кралю, какую кралю, возражаю ей, плетешь незнамо что! Нет никакой крали — есть ответственная работа! Понимаю, продолжает жена, со своей можно так-сяк, а с чужой, конечно, ответственно, иначе больше принимать не станет, да? Заела, одним словом, пластинка. Ах, думаю, такая-пересякая, за кобуру, достаю пистолет — и за ней. Застрелю, кричу, коль будешь продолжать говорить мне глупости. Кхе-кхе. С тех пор, между прочим, жена меня и перестала ревновать, точно бабка отшептала.

Ваньку опять задавил смех.

3

В приемной у Каширина была очередь. Сидели тракторист Прокша Оглоблин, носатый и прочный телом парень, пенсионерка Чугорина, ее Ванька знал плохо, как раз когда шел над ним суд, Чугорины и приехали в Кирпили (Чугорина со стариком и взрослым женатым сыном), и еще тут была Мария Венедиктова, лет сорока восьми женщина, жена колхозного завгара Серафима Венедиктова.

Ванька вошел, поздоровался с сидящими и тоже стал ожидать. Ему бы, конечно, сразу к председателю: его вызывали, а раз так, чего высиживать, у него что, много пустого времени, но Ванька не осмелился.

Увидев его, первым выразил удивление Прокша Оглоблин:

— Ванька! Бес! — Руки растопырил, похоже, собирался обнять.

Однако тот охладил парня:

— Тихо! Тихо! Чего тебе?

Венедиктова тоже приблизилась:

— Здравствуй, Чухлов!

— Здорово, Мария!

— Отпустили?

— Сама видишь.

— Вижу. — Венедиктова все вопросы на том исчерпала и, вернувшись, села.

Оглоблин же Прокша не отходил.

— Вызывали или сам пришел? — спросил он, когда отошла от них Венедиктова.

— Вызывали.

— А я сам пришел, по личному, — поделился Прокша. — Хочу в отпуск отпроситься, шестой год без отдыха. Путевку мне обещали на Кавказ.

— Каширин обещал?

— Какой там! Профсоюз, — коротко объяснил Прокша. — Каширин, наоборот, не дает отпуска.

— Как не дает? — поинтересовался Ванька. — Разве можно так?

— Выходит, можно.

— Да не слушай ты его, — подала голос Венедиктова. — Врет он все. В отпуск Прокша каждый год ходит, только отпуск не на то тратит. В теплице помидоры выращивает, а когда приходит пора продавать их, он, естественно, вымаливает отпуск.

— Молчала бы, — недовольно озирнулся на Венедиктову Оглоблин. — Язык у тебя без костей, так бы им и молола, молола.

— Ишь! Ишь! — возбужденно заметила та. — Все верно: на воре шапка горит!

Из кабинета председателя вышел неожиданно Петр Бродов. Он был красный как рак, будто не из кабинета выпустили — из бани с сухим паром. Похоже, ему досталось там.

Ванька при его виде слегка опустил голову — не хотел с ним встречаться глазами. Может, Петр не заметит?

Но, какой там, проскочит мимо, держи карман шире!

Перед Ванькой, как вкопали его, остановился.

— О, кого вижу! — А у самого в глазах бесята. — Что ж так рано выпустили, а? Тебе бы еще маленечко, чтоб ума-разума набрался.

Ванька молчал. Еще чего, станет в приемной председателя тары-растабары с Петром Бродовым разводить. Тут для того не место. И вообще, сказать откровенно, с Бродовыми ему не хотелось иметь никаких отношений — подальше, подальше от них. Еще там, когда в колонии сидел, так решил.

— Чего ж зубки не показываешь, а, Бес? Иль тебе в тюряге их проредили?

Оглоблин, видя, дело оборачивается круто, отступил назад: чего, спрашивается, ради станет он вмешиваться, двое дерутся, третий не мешай.

Ванька упорно продолжал молчать.

— Ну-ну. Хорошо, — угрожающе пробасил Петр, — еще заговоришь, заста-а-авим ангелочка зубки показать, — и зло хлопнул дверью приемной.

Ванька дождался очереди и вошел в кабинет к Каширину.

— Слушаю вас, Афанасий Львович. — Он стоял у двери и ожидал, что скажет ему председатель.

Тот поднялся из-за письменного стола и вышел на середину:

— У меня к тебе, Ваньша, разговор, но о том, по-видимому, не здесь, не в кабинете, хорошо?

Ваньке что — ему все равно, где с ним будут беседовать. Главное — о чем, — для него это как раз небезразлично.

Каширин вернулся к своему столу, подсел ближе к телефону и набрал номер:

— Серафим Романович? Каширин. Юрий у тебя? Передай, мы едем. Я жду его.

Ванька сообразил: председатель звонил завгару и просил прислать машину.

И действительно, вскоре в кабинет заглянул водитель Каширина:

— Я тут, Афанасий Львович.

В машине председатель молчал. Ванька тоже не подавал голоса, терпеливо выжидал, соображая одновременно, к чему идет дело. Он догадывался: Каширин неспроста вызвал, что-то хочет серьезное сказать, но вот что — пока это для него оставалось загадкой.

Если о какой-то работе речь, думал про себя Ванька, то он уже решил: в колхоз не пойдет. Не может после того, что случилось с ним, тут оставаться. В совхоз — куда еще ни шло, там его мало кто знает, а может, и вообще незнакомых — время все же идет, не стоит на месте…

Перед тем, как появиться водителю, в кабинет к Каширину вдруг заглянул председатель сельсовета Прокин, по всей видимости, у него возникло какое-то срочное дело, и увидел Ваньку.

Ванька кивнул ему, но тот не ответил, более того, повел так себя, будто его не заметил, сразу заговорил с Кашириным.

Изменился Прокин, глядя на председателя сельсовета, думал Ванька, заметно полысел, ноги еще более закруглились. Вот только глаза по-прежнему чистые, без прожилок, будто их не касались и годы.

Признаться, Ваньке не очень хотелось, чтоб у него был тестем Прокин. Так уж вышло: выбор внезапно пал на его дочь Катерину. Прокин, наверное, это чувствовал и испытывал волнение. А когда дело завертелось со взяткой, воспринял с облегчением. У него глаз наметан, подчеркивал постоянно Прокин, он сразу определил: Ванька Чухлов его дочери не жених, Ванька Чухлов сапог, конечно, но не из той пары; так оно и вышло, как в воду глядел.

Что не породнился с Прокиным, Ванька не жалел, а вот о Катерине думал. Он и теперь не переставал о ней думать, хоть и знал, что она была замужем и с детьми. Катерина не виновата, что у нее такой отец.

Прокина в селе многие недолюбливали.

Однажды случилось — умерла старая учительница. Она давно жила одна. Ее опекали соседи. Смотрели: дым из трубы идет — жива, значит. А как-то соседи увлеклись делом, подсолнуховую ботву собирали на топку (в то время о дровах и об угле и думать не могли — благом большим считалось, у кого все это имелось), рано, ни свет ни заря, поднимались, поздно приходили. Когда об учительнице вспомнили, дыма уже не увидели. Тотчас к ней: что такое? А она уж, бедолага, мертвая.

Стали хлопотать о похоронах. Пришли к председателю колхоза (а был как раз тот, который работал до Каширина и которого на повышение взяли), он и сказывает: идите к председателю сельсовета, пускай тот думает. Прибежали люди к Прокину: так и так, несчастье, надо человека достойно похоронить. Тот развел руками: у него что, похоронное бюро? Родственники пусть и занимаются.

Пришлось обращаться в совхоз, оттуда тоже в кирпилинскую школу ходили дети. Там не отказали, помогли сделать гроб, дали машину.

Похоронная процессия проходила мимо сельсовета и правления колхоза, но ни один ни другой председатели проводить учительницу в последний путь не вышли, не посчитали нужным, занятостью прикрылись. А между тем оба, как выяснилось потом, у нее и учились.

Народ того не забыл, он только вид сделал, будто забыл. Но вот печаль: и тот и другой за руководящие посты держались крепко, Прокин до сих пор властвует в Кирпилях, а бывший председатель колхоза выдвинулся в районное начальство.

Вот кому хорошо живется, подумал в кабинете Ванька, всяким выскочкам, у них все ладно, более того, если больно другим, им легче, душа на месте.

Когда Ваньку судили, Прокин заодно с Бродовыми выкрикивал, Петром и Гришкой: под закон, под закон его, И приговор чтоб посуровее! Ванька еще удивлялся: ну с Бродовыми ладно, у него с ними с самого детства недоразумения, а чего Прокин-то, чего ему надо? Неужели из-за дочери? Так дело то добровольное, Катерина сама хотела того, ее силком не брали…

Прокин пошептался, пошептался о чем-то с Кашириным и вышел, все так же не глядя на Ваньку.

Каширин потянулся рукой к плечу водителя:

— Приехали, Юра. Останавливайся.

Ванька только тут в парне признал сына местной почтальонши Елизаветы Меньшиковой. Растет, растет новое поколение, не по дням, а по часам. Давно ли этот Юрка бегал голоштанным, а вот уже, оказывается, и армию отслужил, и самого председателя колхоза на «газике» возит.

Ванька вышел из машины — ну-ну, и какой же разговор? Не на лужайку ли председатель его вывез, покуражиться, повеселиться, как иногда это у начальства случается? Но что-то не заметно. Ванька так думал, а сам изучал округу: чего, собственно, именно сюда привез его Каширин?

Они остановились на крутом берегу реки Талой, вокруг зелено, изредка лишь были видны голые, подобно проплешинам, бурые по цвету места. Внизу темнела иссиня-зеленой гладью вода. В детстве Ванька бывал здесь часто, особенно зимой; напротив, у самого берега, гора, с нее хорошо спускаться на санках, с горы — к реке, а там — лед. Но не всякий тогда рисковал, многие боялись. Еще бы! Гора крутая, можно и разбиться.

— Вот какая у меня зародилась мысль, Ваньша, — заговорил наконец Каширин и стал объяснять свой план строительства кирпичного завода. Сколько, делился он, можно кланяться горожанам или же обращаться в богатые колхозы, которые давно такие заводы соорудили, пора и свой иметь. Тут, где стоят они, заводу и место, выроют для обжига печи, на первый случай хотя бы две, тысяч этак на сто в год, выстроят сараи для выкладки сырца, закажут глиномялку, а заодно и пресс. В общем, дело стоящее, надо им срочно и заняться.

Ванька слушал внимательно Каширина и думал: а он-то при чем? Строительство кирпичного завода и вправду необходимо, это всем видно. В тех хозяйствах, где они уже имеются, люди из кирпича личные дома строят, села обновляют. А в Кирпилях всего-то, наверное, около десятка таких, а то саманные да набивные все.

— Мысль у вас, Афанасий Львович, хорошая, — горячо поддержал Каширина Ванька. — Я вот только удивляюсь: почему раньше до этого не дошли? Ведь до войны, говорят, в Кирпилях был кирпичный завод, именно сюда народ ехал за кирпичом.

— Точно, Ваньша, я и сейчас помню некоторых наших кирпичников, на весь район тогда о них слава гремела. — Каширин помолчал. — Но война все и разрушила, от завода сейчас, погляди, и следа не осталось. Кстати, вон то место, где располагался завод.

Они прошли туда. Осмотрелись.

— Скажешь теперь, что когда-то тут находился кирпичный?

— Откуда? Нет, конечно.

— А черепицу, черепицу где изготавливали? — поинтересовался вдруг водитель.

— Черепицу? И ее тут выжигали. Все кирпилинские дома покрыты местной черепицей.

— Умели же раньше люди жить! — Глаза у Юрки азартно блеснули. — А нынче и умных много, а чего-то путное придумать не моги.

— Но-но, — Каширин этак шутливо погрозил водителю пальцем, — не говори так, Юра. Война намного нас отбросила — не до жиру, быть бы живу. Требовалось все поднимать. А как раз в районе Кирпилей бои шли горячие. От многого, что было тогда, одни ошметки остались. Вот как обстояло дело, Юрий.

Водитель покивал: ясно. Он хоть и молод, но с председателем колхоза у него контакт хороший, они друг друга понимают с полуслова.

— Вот, Иван Иванович, — подвел итог Каширин, — у меня возникла такая идея. — Он, по-видимому, сознательно назвал Ваньку Иваном Ивановичем — уже это говорило, что он в нем заинтересован.

Ванька напрягся:

— Я уже подчеркивал, Афанасий Львович: мысль хорошая. Теперь бы ее осуществить на практике.

— Вот-вот, верно, Иван Иванович, — оживился Каширин. По всему было видно: он остался доволен — его поняли. — За тем тебя и привел сюда.

Ванька вскинул голову — он уже догадывался, к чему клонилось, но все это, к сожалению, никак не сходилось с его намерениями на будущую жизнь.

— Афанасий Львович, а я-то тут при чем, а? — прикидываясь наивным, спросил Ванька.

Каширин усмехнулся:

— Я сейчас все объясню, но ответа от тебя быстрого не требую, походи, подумай, решишься — придешь в правление и скажешь, хорошо?

Ванька поднял было руку, желая сразу уточнить, что разговор этот бесполезен, он давно наметил: в колхозе не будет работать — в совхозе, а там видно станет, как дальше ему поступать, однако Каширин опередил его.

— Я еще раз повторяю, — решительно сказал он, — с выводом тебя, Иван Иванович, не тороплю. А теперь послушай, что предлагаю. Мы сначала создадим небольшую бригаду, человек из шести-восьми, мужиков отберем покрепче, настоящих землекопов, этой бригаде выделим два трактора, бульдозер и «Беларусь» с ковшом и лопатой. Она и займется подготовкой к строительству кирпичного завода. Нам в первую очередь нужно углубиться в берег, прорыть для двух печей ниши, а затем обложить их кирпичом, в общем, все сделать по науке. Насчет оборудования я уже побеспокоился, подготовил документы и отправил на завод-изготовитель. Дело завертелось. Но то бумажное, а сейчас пора начинать ставить завод. Громкое, правда, это слово — «завод», ну да ничего, мы лицом в грязь не ударим, и завод наш станет со временем настоящим, и специалисты у нас будут хорошие. Вот так, Ваньша!

Слушая Каширина, Ванька сравнивал его с предыдущим председателем колхоза, грузным и медлительным Андрюхой Колывановым, по-народному, по-кирпилински, что ли, «навозным жуком». В глаза того никто никогда так не называл, а вот меж собой в разговоре часто говаривали, мол, вон поковылял «жук навозный». Так вот, сравнивая, Ванька вспоминал, как доводилось ему тормошить председателя, чтоб от того чего-то добиться, крови и нервов ого-го уходило, пока все решалось положительно, хоть по той же электростанции, хоть когда он бригадирил.

А этот, Каширин, загорается сам, этого подталкивать, настраивать на доброе не требуется — сам мастак.

Каширин посмотрел молча вдаль — там, впереди, было сплошь зелено, а над зеленью той, как бы у самого горизонта, бегали волны-миражи, — затем повернулся к Ваньке:

— Я знаю: ты думаешь, какую роль в этом деле я отведу тебе, верно?

Ванька не ответил.

— Хочу тебя, — продолжил Каширин, — поставить во главе бригады. Я верю: ты справишься. Ну а насчет того, что ты… ну… Это позволь мне взять на себя, я улажу, Иван Иванович.

— Что уладите, Афанасий Львович?

— Ну…

— Вот! Вот! — Ваньку заело вдруг: — Неужели и вы, Афанасий Львович, тогда поверили?

Каширин резко приподнял руку:

— Я понимаю. Но будем мужчинами: что может сделать один человек? К сожалению, ничего.

— Почему же? Не-ет, как раз может, — Ванька, похоже, сел на своего конька. — А случай со мной. Всего двое — и они, можно сказать, взяли верх, им поверили, Бродовым!

Каширин опустил голову.

— Я все улавливаю, — повторил он опять после небольшой паузы. — Но… Ваньша, Иван Иванович, пойми… — Каширин не находил слов, будто они выветрились у него.

И тут в разговор неожиданно вмешался водитель:

— Афанасий Львович, вы еще в райком собирались, не опоздать бы нам, — и он показал на часы.

— Да, да, — спохватился Каширин и обрадовался тому, что вдруг появилась возможность прервать этот разговор. А Юрий молодец, отметил потом он про себя, вовремя сориентировался в сложившейся обстановке — кое-чему уже начинает учиться.

— Итак, Иван Иванович, с ответом не тороплю, подумай хорошенечко, обмозгуй, а я подожду.

Глава четвертая

Екатерина Михайловна Прокина жила в кооперативной квартире — квартиру покупал бывший муж. Когда она развод с ним оформляла, тот потребовал с нее половину денег, но Екатерина Михайловна была женщина энергичная и прямая и показала ему фигу: вот тебе деньги, двоих настрогал — и еще у него хватает нахальства за квартиру выкуп требовать. А где, интересно, она его детей воспитывать будет, под куполом голубого неба, что ли, на свежем, с примесью заводской гари, воздухе? И еще раз свернула фигу. Э-э, чего там, довел, довел он ее, мешок с мясом! А что он ответил ей? Сказал: он бы и еще настрогал детей, да жаль, на строгалку она «узду» надела, а у него возразить не хватило сил. Вот чего ляпнул. И людей не постеснялся. Ну да ничего, все уже давно позади.

Екатерина Михайловна работает на хлопчатобумажном комбинате водителем автокара, по цехам аккумуляторы развозит, электрики в мастерской их ремонтируют, а она затем доставляет на место. Аккумуляторы с тех же автокар, которых на комбинате сотни, куда ни кинь взором, повсюду оранжевые машины бегают и грузы перевозят.

Но начинала Екатерина Михайловна не здесь, не на комбинате, ее прежде устроили на шарикоподшипниковый завод табельщицей. Отец ходатайствовал за нее, у него на заводе какой-то давний друг, тот и замолвил словечко.

Екатерина Михайловна давно хотела в город переехать. Она собиралась за Ивана Чухлова замуж и думала, как его потом уговорить перебраться туда — село не для нее, слишком тихая жизнь там и обыденная: двор — клуб, клуб — двор, фильмы и те привозят старые, не говоря уже о чем-то ином. Но замуж Екатерина Михайловна за Ивана Чухлова не вышла, о чем ничуть не жалеет; и сама удивлена: как это она соблазнилась на него, обыкновенный ведь. В городе таких хоть пруд пруди, она идет, и на нее все жадно смотрят — благодать!

Словом, как бы то ни было, а она все же, Екатерина Михайловна, добилась своего и в город переехала.

Табельщицей Екатерина Михайловна работала больше года, но то, считала она, «карусель» не для нее — опять же контора, кабинет, а ей нужен простор, чтоб она прошла, а ее все видели. Вот и перебралась на хлопчатобумажный — там подружка автокар водит, она-то и надоумила туда перейти. Екатерина Михайловна согласилась.

Жалеет о том? Нет. Хотя сейчас, когда дети пошли, трудно стало работать. Одно облегчение: на ХБК преотличный детский сад, круглосуточный. Детей отвела — и да субботы. Два выходных потом с ними — и снова туда. Благодать просто, ни клят ни мят, и дешево и сердито.

Иногда, правда, в особенности летом, Екатерина Михайловна детей переправляет в Кирпили, к деду с бабкой. Пускай и они повозятся с ними, не одной же ей гущу из миски хлебать. Ну тогда у нее праздник, тогда она свободна, что хочет, то и делает, куда хочет, туда и идет, ни указчика и ни крючка, который бы за юбку держал.

Уже лето близится, и Екатерина Михайловна предчувствует облегчение. Еще потерпит маленечко — и она на коне.

Дети спали. А Екатерина Михайловна готовилась к встрече. Совсем недавно она неожиданно познакомилась с интересным молодым человеком по имени Серж. Сержу тридцать два года, но он не женат, точнее, был женат и, как она, развелся. Серж без пяти минут артист театра, еще немного, говорил он, и его возьмут в труппу, какие-то он курсы заканчивает по актерскому мастерству. В настоящее же время Серж — машинист сцены в городском театре. Ничего мужчина, представительный, когда его первый раз увидишь, сразу бросается в глаза и сразу думаешь: точно артист!

Екатерина Михайловна накрыла стол, сняла халат и переоделась в вечернее платье.

Она сидела в мягком кресле, ждала Сержа.

Что-то он задерживается. Почему?

Екатерина Михайловна и сама не понимала отчего, но именно в этот момент ей припомнился бывший муж, Валентин. Как ему там, подумалось, тяжко, наверно? Как ни крути, как ни верти, а он, Валентин, все же отец ее двоих детей.

Нельзя сказать, что Екатерина Михайловна оставалась к нему равнодушна, все же в нем было что-то такое, от чего у женщин щемит сердце. И она бы, пожалуй, с ним не разводилась, но тогда бы у них конфисковали имущество, все, что они успели нажить совместно. А так обошлось, и кое-что все-таки у нее осталось. Однако имелась и еще одна причина, из-за которой Екатерина Михайловна была вынуждена оформить развод. Валентин вернулся из колонии и застал у нее любовника — ее непосредственного руководителя, мастера цеха автокар. Ну что поделать, коль она такая, коль ей требуется и требуется мужчина? Но Валентин тогда и слушать не стал, во-первых, он ударил ее и тем самым образовал трещину в их семейной жизни, во-вторых, обозвал последним словом, о котором и вспоминать жутко, не то чтобы его выговаривать. И Екатерина Михайловна решила: подаст на развод, такое оскорбление, какое нанес ей муж, она не вынесет. Но заявление они вскоре забрали — Валентин походил, подумал и… простил. Екатерина Михайловна простила ему тоже: ладно, с кем чего не бывает. Но примерно через полгода ей все же снова пришлось идти в загс — грозила конфискация имущества, это во-первых, во-вторых, накануне ареста она видела Валентина с какой-то женщиной…

Сержа не было, и Екатерина Михайловна начинала волноваться.

Вчера в гостях, кстати, у нее был отец.

Она его приезду обрадовалась, уже было собралась в Кирпили, а тут, пожалуйста, он собственной персоной, отец.

«Ба-а, какими судьбами?!»

«По делу в город, и решил к тебе».

«Проходи, проходи. Ну как там у вас, ничего?»

«Ничего. Мать только малость приболела».

«А я ей внуков доставлю, у нее хворь сразу пропадет», — сказала Екатерина Михайловна и повеселела.

Зато отец не слишком обрадовался.

«Ты бы, Катька, поимела совесть, мы уж давно немолодые, а ты на нас сваливаешь такую обузу», — незло выговорил он дочери.

«Это я-то? Обузу вам?»

«Ну ладно, ладно, не кипятись, — пошел на попятную отец. — Привози, куда их денешь, внуков-то, свои как-никак».

Екатерина Михайловна обмякла, более того, лисой этакой прикинулась: дескать, может, им, отцу и матери, что-то в городе необходимо достать, ну, дефицит какой-нибудь, она это враз сделает, у нее тут связи и связи, полно своих людей кругом, но тот отказался: ничего им не надо, все, мол, у них имеется, сами с усами.

«А я к вам собиралась ехать, — подступила к делу Екатерина Михайловна, — ну, а коль ты сам прикатил, чего мне в Кирпилях рисоваться».

«Что-то хотела?»

«Хочу».

«Деньги, небось, нужны?»

«Деньги».

«Деньги всем нужны», — подчеркнул отец.

«А мне особенно», — добавила Екатерина Михайловна.

«Опять на наряды?»

«Пальто замшевое попалось. Предлагают за пятьсот, а стоит семьсот, как не взять».

«Ладно, — сказал отец, — вышлю пятьсот, куда от тебя деться, опять же своя дочка».

«Ага, своя», — многозначительно поддакнула Екатерина Михайловна.

Она поднялась, лихорадочно прошлась по комнате. Неужели ее обманул Серж? Пообещал, а сам не придет, а?

Когда Екатерина Михайловна еще училась в школе, к ним приехал гость и назвался двоюродным братом жены отца. Он прикатил оттуда, откуда происходил род Прокиных и где, уже в давнее время, проживали отец с матерью. Гость пробыл два дня и два дня ходил молчком, на третий засобирался в дорогу.

«Михаил, — сказал он и протер шершавой ладонью шершавые губы, — подь сюда, разговор имеется». Немой заговорил!

Отец подошел:

«Чего надо?»

«Мне деньги требуются».

«Какие еще деньги?»

«Ну… Сам знаешь». — Двоюродный брат матери, по имени Венедикт, чего-то недоговаривал.

Отец недовольно взвизгнул и позвал того на улицу: айда, там доведут разговор до конца.

Венедикт пораздумывал, пораздумывал, но вышел.

Зашли в сарай.

Екатерина Михайловна, в то время еще Катька, как раз давала корове сено. Услышав мужские голоса, притаилась, любопытно вдруг стало, о чем это отец и гость так возбужденно спорят? Она вообще росла любопытной.

Зайдя в сарай, отец спросил Венедикта: чего ради он требует с него деньги? Тот объяснил:

«Ты меня просил молчать, что у вас дочка приемная? Просил? Чего онемел?

«Ну просил».

«Я и дальше буду молчать, коль дашь деньги».

«Деньги возьмешь с возвратом?»

«Ну нет, Михаил. У нас будет сделка: ты мне деньги, я ставлю рот на замок, вот как должен идти уговор, понял?»

Отец помолчал, похоже, решал, как ему быть: давать деньги или не давать.

«Сколько?»

«Чего — «сколько»?»

«Денег тебе давать сколько?»

«А-а, — сообразил Венедикт и оживился: — Триста».

«Триста? Много. Сто».

«Сто не пойдет. За сто мараться не буду».

«Сколько же тебе?»

«Я сказал, — стоял на своем Венедикт, — триста».

«Хорошо, сто пятьдесят», — торговался отец.

«Триста — и вся недолга. Ни на йоту не отступлю, не уговаривай».

Отец, как и в доме, снова недовольно взвизгнул. Но делать ему было нечего, он пошел в комнату, взял деньги и вернулся.

«Поторгуемся, а, Венедикт? — Он, по-видимому, еще не терял надежды сократить плату. — Люди мы иль не люди, можем друг друга понять иль не можем?»

«Не можем! — решительно ответил Венедикт. — Я же сказал русским языком, не еврейским».

Отец язвительно усмехнулся:

«Говоришь-то не по-еврейски, верно, а поступаешь, как последний жид», — и неохотно протянул тому деньги: — На, возьми и подавись ими».

«Мишка-а, — пригрозил гость, — веди себя правильно! Без оскорблений, пожалуйста!»

«Где тебя выписали на мою голову?!»

«Мишка-а, без оскорблений, еще раз прошу!»

«Ладно, ладно — без оскорблений… Ограбил и еще… Чего стоишь, собирайся и езжай к себе на родину, вон деньги есть уже у тебя. И здравствуй там… И никакая вас гнида не берет!»

«Мишка!»

«Ну чего, чего мишкаешь? Сорок семь лет, как Мишкой зовут!»

Отец было собрался выходить из сарая, посчитав: разговор окончен, но Венедикт и не помышлял этого делать.

«Погодь, погодь, Мишка, — остановил он брата жены. — У меня еще вопрос к тебе».

Тот насторожился.

«За Тамаху Еламову, которую снасильничал ты и которая, рожая от тебя дитенка, померла, прошу еще триста рублей».

Что было дальше, чем окончился их разговор, Катька не знала, она закрыла рот руками и пулей вынеслась из сарая, отец и Венедикт только успели ее проводить глазами.

И все же она проявила силу воли и никому о том не рассказала, даже матери — кому оно нужно, чужое горе? Его у всякого своего предостаточно.

И теперь не рассказывает, в себе держит ту горькую полынную правду.

Сержа не было.

Екатерина Михайловна, отчаявшись, убрала все со стола, разложив по местам, переоделась в халат и принялась за вечерний туалет.

В полночь она легла.

Екатерина Михайловна лежала, но все еще прислушивалась: а вдруг раздастся звонок?

Она засыпала — звонка не было.

Звонок послышался утром.

Екатерина Михайловна вскочила, торопливо набросила халат, на ходу расчесалась и побежала открывать дверь — ну она и задаст сейчас Сержу, что он ее обманул и не пришел вечером.

По ту сторону порога стоял Иван Чухлов. Екатерина Михайловна смотрела на него и не верила своим глазам: неужели это Бес?

Он! Он! Он!

— Любимый ты мой! — И она прямо в халате, причем полураспахнутом, бросилась тому на грудь.

Глава пятая

1

Два дня подряд Ванька с дедом Матвеем ходил на Юхимку и заготавливал сено, дело как будто бы подвигалось, трава и вправду оказалась густой, упругой и довольно высокой, так что сосед не обманул. На третий он засобирался вдруг в город, решил к Катерине съездить. Для этого уговорил тетку Ульяну сходить к Прокиным и попросить адрес дочери, только пусть, предупредил, не называет истинную причину, и не к отцу обращается, а к матери — Глафире, та все-таки попроще.

Идти к Прокиным тетка Ульяна сразу наотрез отказалась, опять, подчеркнула она, племяш влипнет в какую-нибудь катавасию, и вообще Катька ему не пара, она была замужем, имеет двух мальцов, а вдруг из тюрьмы вернется муж и снова к ней подкатит — чего тогда будет. Но Ванька убедил тетку: ну чего она раньше времени тревогу бьет, не за тем он едет к Катерине, чтоб себя ей предлагать, просто ему хочется глянуть, как живет его бывшая невеста, изменилась ли.

Тетка Ульяна вернулась от Прокиных недовольная. От Бес, от Бес, ворчала она!

— Ты кого это ругаешь? — спросил ее Ванька. — Самого, что ли? Он был дома?

— Тебя! Тебя, окаянного!

Ванька повеселел:

— А меня за что, теть Уль? Я ведь еще ничего такого не сделал.

— Сделаешь, впереди все, — предрекла тетка Ульяна и сунула племяшу адрес. — Надо же, на обман толкнул! От Бес! От Бес! Глафире сказываю: на базар собралась, Катька нужна…

На следующий день утром Ванька трясся в автобусе, он уехал в город первым рейсом.

Ванька сидел у окна и думал, как себя поведет, когда заявится к Катерине.

…С ней он начал встречаться после армии, уже не один год минул после того. Они, правда, и до этого виделись, еще бы, жили в одном селе, куда ни пойди — одни и те же лица, но вот не обращали друг на друга внимания; похоже, не было того самого толчка, который, так, во всяком случае, считал Ванька, называют чувством. А то вдруг толчок такой случился.

В тот вечер кирпилинские парни и девчата ходили в кино на хутор Заречный, центральную усадьбу совхоза, какой-то индийский двухсерийный фильм крутили там, затем устроили танцы. В общем, возвращались поздно. Ванька шел вместе с Гришкой Бродовым, как раз в тот момент у них была дружба.

Ну, и вот они идут, а Гришка возьми и ляпни: на спор, он, мол, сейчас любую девку уговорит, дело для него плевое, что хворост сухой поджечь. С ними еще был и Прокша Оглоблин. Он-то и заспорил: не уговорит, и протянул Гришке мясистую ладонь — перебивай, Ванька.

Ванька перебил.

Гришка тут же от них и оторвался, а примерно минут через десять догнал, но уже не один, а с девушкой. Ребята посмотрели — Катька Прокина. Неужели Гришка своего добьется, ревниво подумал Ванька? Он как ее увидел, у него враз душа перевернулась. То ли тогда была ночь особая, то ли с ним что-то происходило, трудно сказать, однако сердце екнуло — как же он Катерину раньше не замечал? Вот дурень, ох и дурень! Теперь все, теперь она Гришке достанется, этому коту облезлому. А он, выходит, по бабам мастер, до этого у того такой прыти не было, подумал Ванька.

Вскоре они разошлись. Но удалились друг от друга недалеко — послышались неожиданно крик, пощечина. Ванька и Прокша Оглоблин тотчас обратно — они уж сообразили: Гришка, наверное, стал нахальничать, а девка засопротивлялась. Ванька подумал на бегу: спор никогда до хорошего не доводил, он тоже виноват, зачем руку перебивал?

Гришка увидел Ваньку и Прокшу Оглоблина и стал психовать: кто звал их сюда, баба — она и есть баба, она сначала повизжит, как недорезанный поросенок, а потом… Ну, люди, живут, а уму-разуму не научатся!

«Вам что надо? — продолжал он шуметь на Ваньку и Прокшу Оглоблина, помня, наверное: лучшее средство защиты — атака. — Вы что, за нами подглядывали? Э-эх! Подло! Подло, мужики!»

Катерина стояла обок и молчала. Она вся дрожала, будто от дикого холода.

Ванька опустил голову.

«Я же говорил тебе, — обращаясь к Прокше Оглоблину, бросил он недовольно, — не надо было спорить, а ты…»

«Но я…»

«О чем ты, Ваньша?» — Это Катерина.

«Не слушай его, — заговорил Гришка, — Мелет, незнамо что. Какой спор? Ну какой спор? Чего ляпаешь, олух царя небесного!»

Грозило дракой.

Но Прокша сгладил положение:

«Ладно, ладно вам, петухи. Домой айда, вон поглядите, Катерина зуб на зуб не попадет. Да и поздно уже, завтра подниматься ни свет ни заря».

Домой Катерину довел Ванька, ему было как раз по пути. Когда шли, он ей накинул пиджак, чтоб нагрелась. Катерина не возражала.

Вот так и началась их дружба, можно сказать, с курьезного случая…

В окно автобуса пробивался уже свет. По ту сторону мелькали встречные машины, темные овалы деревьев, телеграфные столбы.

Судя по времени, проехали лишь третью часть пути.

…Гришка, когда узнал, что Ванька встречается с Катериной, его выбора не одобрил.

«Учти, она надкушенная», — предупредил на всякий случай. Его вдруг заело, что Прокина ему наставила нос, и кому предпочла Гришку Бродова, настоящего рысака-бегуна, — рыжему Ваньке Чухлову, э-эх!

«Еще раз от тебя такое услышу, — Ванька натянул на груди у того рубаху, да так, что та даже треснула сзади, — пеняй на себя, в город поедешь вставные челюсти заказывать, понял?»

Гришка в одиночку бойцом никогда не был, он привык в паре с братцем Петром работать, потому в драку с Ванькой на этот раз не вступил, но пообещал об этом в ближайшее же время ему напомнить — он, Гришка, не любит ходить долго без оплаты, долг есть долг, его все равно надо возвращать, но лучше это сделать без отсрочек.

И словам своим Гришка остался верен, однажды выискал подходящий момент и встретил Ваньку вместе с братом.

«Так чего ты мне о моей челюсти?» — Гришка стоял впереди, Петр чуть сзади.

«Я? — Ванька огляделся, прикидывая, как действовать ему против братьев Бродовых. — Не помню…»

«Ага, забыл, значит, — Гришка подступил на шаг ближе, Петр двинулся за ним. — Хорошо, мы сейчас напомним тебе», — и ткнул кулаком Ваньку в живот.

Тот ойкнул и перегнулся вдвое.

Гришка собрался бить левой, да так это намерился сделать, чтоб противника враз сшибить с ног. Пока оттягивал руку, приноравливался, Ванька и саданул его в челюсть, и с такой силой, что тот мешком свалился на землю.

Ванька расставил широко ноги:

«А ну и ты подходи, браток. Двигайся, двигайся, не боись».

Петр не решался, по-видимому, выжидал, когда Гришка поднимется, мало ли что.

«Ну, чего застыл?» — Ванька понимал: ему придется туго, но в первый раз это, что ли?

Петр тянул, и тогда Ванька пошел на него. И в эту минуту его чем-то тяжелым ударили по голове — то Гришка, придя в себя, в ход пустил шкворень. Ванька тяжело опустился на колени, затем приник к земле. Бродовы еще носками попинали его — вот ему за челюсти, будет знать в другой раз, как с ними дело иметь.

Однако через неделю Ванька с братьями Бродовыми тоже поквитался — ох и «поговорил» он тогда с ними, отвел душу, и снова они на какое-то время подружились, Ванька и братья Бродовы…

Автобус наконец прибыл в город.

Ванька вышел, достал адрес и еще раз его перечитал: улица имени Мичурина, дом десять, квартира восемнадцать. Где это? И стал спрашивать.

Дом Катерины располагался в одном из новых микрорайонов. Ванька добирался туда долго, пока прибыл на место. На это, кстати, у него ушло больше времени, нежели на дорогу в город.

Дом был обычный, пятиэтажный.

Ванька поднялся на третий и на некоторое время застыл на лестничной площадке: а вдруг не узнает или прогонит?

Когда на суде зачитывали приговор, Катерины не было, она просто не пришла. И Ванька понял: их отношения раз и навсегда разорвались, он еще тогда почувствовал, когда только заговорили о взятке. На Катерину влиял отец — это очевидно было. Ну а сама она? Неужели поверила в то, о чем говорили на суде?

Ваньку это сейчас и интересовало.

Он нажал на кнопку звонка. Никто долго не отзывался. Но вот дверь скрипнула.

Перед Ванькой предстала Катерина, в длинном цветастом халате, чуть пополневшая; знакомые ярко-голубые глаза вопросительно смотрели на него, и вдруг в них будто что-то вспыхнуло, и тут же послышалось:

«Любимый ты мой!»

Вот чего, признаться, он не ожидал, так это подобной встречи, все произошло как в кино. Не-ет, Катерина такой раньше не была. Что случилось с ней?

…Они уже начали поговаривать о свадьбе, о том, что пора нести и заявление в загс, и тут в Кирпили прикатил новый руководитель художественной самодеятельности Андрей Николаевич Спирин. До этого он промышлял в других колхозах, но там его почему-то «не понимали», как он сам любил подмечать, не видели в нем бурно пробивающегося таланта. Кирпилинский председатель его  н а д ы б а л  в районной чайной. Что они делали там, никому не известно было, однако сделка у них состоялась — уж очень хотелось председателю поднять в своем колхозе культуру, во всяком случае, он стремился к тому всей душой, вот и пригласил Спирина.

Андрей Николаевич Спирин мужчиной-красавцем не слыл, но было в нем что-то завораживающее, этакое незаметное с первого взгляда притяжение, и потянулись в местный клуб кирпилинские девчата, да всем вдруг загорелось попасть в драматический кружок, который организовал Спирин, как только вступил в новую должность. Только в драматический, почти со слезами на глазах говорили девчата, точно они были уверены: вот начнут репетировать роли — и вмиг откроется их артистический талант, это он в них дремал, талант этот, потому что не было до сей поры в Кирпилях истинного ценителя, но теперь все станет на свои места, правда наконец восторжествует.

Припекло в этот драматический и Екатерине.

«Ты чего вздумала? Зачем тебе это? — запротестовал было Ванька. — У нас скоро свадьба, а ты… в самодеятельность. Брось о том мечтать».

Но Катерина не согласилась с ним — она что, хуже других, что ли? А потом: почему он так с ней говорит? Пока существует равноправие. И вообще… Ну и тэ дэ и тэ пэ. В общем, Катерина на своем настояла и стала ходить в драматический кружок к Спирину. Однако ей существенно не повезло. Спирин оказался элементарным прохвостом, соблазнил одну чужую жену, затем другую, уж подбирался и к незамужним, да вовремя раскусили его.

К Катерине он подкатывал тоже, и Катерина, ходили уже слухи, против его ухаживаний не возражала. Ванька знал: Катерине и есть не давай, лишь бы пококетничать, но вот чтоб так, в открытую заигрывать, да еще накануне свадьбы, это уже чересчур. Ванька собрался тогда поговорить с Катериной всерьез, но как раз в тот момент Спирин и смотал срочно удочки, даже расчета в колхозе не потребовал…

Неужели, думал Ванька, стоя сейчас перед Катериной, она своего добилась-таки и в городе стала артисткой, а? Уж очень на то походило — будто она на нем свою роль проигрывала.

Но ведь тетка Ульяна ему прямо сказала: Катерина работает на ХБК водителем автокара. Где же правда? Этот вопрос Ваньку заводил в заблуждение, оттого он и был растерян.

Он слышал ее частое дыхание, ощущал горячее плотное тело.

Какое-то мгновение Ванька стоял без движений, затем поднял руки и слегка отстранил от себя Катерину.

«Ну как ты тут?» — спросил совсем по-будничному, так, точно они были мужем и женой, но произошло чрезвычайное: ему остро понадобилось съездить на несколько лет в командировку, он съездил и вот, наконец, вернулся…

2

Дед Матвей согласился пойти с ним в Заречный и посодействовать ему устроиться на работу.

— Кхе-кхе. Это твое окончательное решение? — Он будто испытывал его на характер.

— Да, — кивнул Ванька. Чего его лишний раз проверять, он если сказал — все, у него слово — закон.

— Учти, — предупредил дед Матвей, — коль я за тебя похлопочу, ты мое старание должен оправдать, меня, доложу, в совхозе уважали.

— Знаю, Матвей Егорович, и все сделаю, чтоб не подвести.

— Ну раз так, хорошо, пойду с тобой.

Хутор тот в четырех-пяти километрах от Кирпилей, небольшой, но за последние годы заметно вырос, расстроился. В совхозе поменялся директор. Сказывали, неплохой специалист, из своих причем, из местных, а главное — хозяйственный, знает всякую щепку, где лежит, и ничего не пропускает сквозь пальцы, иными словами, дорожит каждой копейкой.

Дед Матвей рассказывал, что директора еще мальчонкой помнил, тот и тогда от своих сверстников отличался: при деле и при деле, сызмальства к труду привыкал; а все мать с отцом, они мальчонке не давали расхолаживаться, придумывали и придумывали для него занятия — человек трудом славен, это надо всегда помнить, — так они его наставляли.

Он стал директором — и хутор на глазах начал меняться, люди зажили по-другому, богаче. А было…

Из Заречного многие шли в колхоз работать, в Кирпилях потом и определялись.

Страшные люди, казалось раньше Ваньке, жили в Заречном. Почему? В хуторе том вдруг объявилась какая-то секта, пятидесятники, что ли, бог их знает, мало ли их, сект разных. Объявилась — и стала разрастаться. Даже из Кирпилей нашлись желающие записаться в нее — то была женщина, набожная Марья Маклакова, мать двоих детей. Как-то она пошла на молитву, в тот день был какой-то престольный праздник, и вот ее нет и нет обратно, уже завечерело, уже ночь наступила, а Марья все не идет оттуда. Что такое? С работы и муж вернулся, Василь. И он заволновался. Не выдержал, пошел в Заречный и там увидел страшную картину: в доме гроб, а перед гробом на коленях люди. Василь сначала решил: отпевают покойника, и давай среди верующих искать глазами жену. Туда, сюда посмотрит — Марьи не видно. Здесь неожиданно из гроба — душераздирающий крик. Это еще что такое? Василю сделалось жутко. А люди ноль внимания, будто оно так и должно быть. И тут до Василя дошло: это же его Марья лежит в заколоченном гробу! Ну и было тогда! Василя никто не мог удержать — так он рассвирепел. Потом выяснилось: в тот праздник их секта должна была кого-то принести в жертву. Чтоб никого не обидеть, собравшиеся кинули жребий, он достался Марье Маклаковой. Вот ее-то и положили в гроб. Затем прояснилось и другое — жребий тот местные подтасовали; чего, спрашивается, им себя губить, решили они, когда есть лучший выбор — Марья Маклакова из Кирпилей…

В Заречном им нужен был завотделением Филипп Ненашев. Но его на месте не оказалось. И тогда они пошли к директору.

Тот как раз разговаривал по телефону.

— Кхе-кхе. Можно?

Директор не ответил — не до того, но и знака, чтоб никто не входил, не подал.

Дед Матвей кивнул Ваньке — айда, и смелее, смелее!

Директор говорил по телефону примерно минуты три. Речь шла о каких-то ящиках. Старых много, но они все почти развалились, да и не вечные же они, железо — и то не выдерживает, а это дерево все-таки, щепка, считай. Новые ящики нужны позарез, кричал в трубку директор. А там, похоже, сопротивлялись, отказывались давать. В конце концов сошлись на том, что какую-то часть они все-таки, дадут им, а остальные — позже.

Директор положил трубку.

— Слушаю вас.

— Кхе-кхе.

Дед Матвей ничего еще не сказал, а тот, узнав его, протянул удивленно:

— О-о, Матвей Егорович! Какими судьбами? Давно у нас не был.

— А чего сюда ходить?

— Ка-ак, у вас разве все есть? И уголь, и дрова?

— Пенсионеров в совхозе не обижают, грех жаловаться. Спасибо вам!

— Стараемся, стараемся. — Директор глянул в окно — там промелькнул кто-то. — Их много у нас, но все равно я говорю: им внимание в первую очередь. Люди заслуженные. Одно лишь: какие годы выпали на их долю! Да что там! — Он изучающе оглядел деда Матвея: — А вы ничего, Матвей Егорович.

— Тьфу-тьфу.

— Да-да, — спохватился директор и тоже сплюнул через левое плечо: — Тьфу-тьфу. Вы извините, пожалуйста, — заговорил он снова, — спешу, меня срочно вызывают в район, так что поскорее.

— Конечно, конечно, — согласно кивнул дед Матвей и объяснил причину визита.

— Работу, значит? — Директор задумался на мгновение. — Чего скрывать, люди нужны нам. — Выдержал паузу: — А специальность?

Ванька поднял голову:

— Имеется. И не одна. В колхозе монтером работал, в тюрьме плотницкому и столярному делу обучался, еще каменщиком могу.

— В тюрьме? В какой тюрьме? — вскинул брови директор.

— В обычной, — объяснил просто Ванька. — Какие еще бывают тюрьмы?

— Ничего не понимаю.

Голос подал дед Матвей:

— Сидел он, Виталий Петрович. Отсидка была у него.

— Когда? За что?

— Вот теперь и вернулся. А за что? А ни за что.

Директор был явно в недоумении:

— Разве у нас сейчас возможно такое?

— Кхе-кхе. — Дед Матвей стрельнул лукаво в директора: — Помнишь Савелия Страхова?

— Это бывшего завотделением, что ли?

— Ну.

— Помню.

— Чего на Савелия тогда большой штраф наложили? С работы чего его сняли?

— Какой штраф? О чем… А-а, да. Ну?

— За теплицы. Савелию Страхову загорелось в своем отделении построить теплицы. А где материал брать? То-то же! Он и схимичил, ну… Словом, теплицы построил. Совхоз сразу огромную прибыль получил. А ему, Савелию, за это что? Нашлись умники, пришили дело. Кхе-кхе. У нас на это мастаков много, тотчас хорошим людям клеить дела. Вот и Ванюхе. Он пытался сделать доброе, а ему… говорят, взяточник.

— Мгм, понятно, — протянул директор. — Так что же мне с вами делать? — И снова на мгновение задумался. И тут открылась дверь, и в кабинет вошел завотделением Филипп Ненашев. — Вот ты мне как раз и нужен. — Директор поднялся, вышел тому навстречу и протянул, здороваясь, руку. — Здесь вот Матвей Егорович Добриков привел человека, на работу к нам. У тебя есть что-нибудь, ну, какая-нибудь вакантная должность?

— Подумать надо. Посоображать, Виталий Петрович.

— А ты думай и соображай, не тяни лишь. Люди ждут. — Директор вернулся на свое место.

Филипп Ненашев приблизился к деду Матвею и тоже с ним поздоровался. И Ваньке протянул руку:

— Филипп Александрович, — представился. — Завотделением.

— Иван Иванович Чухлов.

— Значит, на работу к нам?

— Да.

— А почему именно в совхоз? Почему сюда?

— Кхе-кхе. — Дед Матвей поднялся со стула. — Ты, Филька, вопросов много не задавай, ты думай и соображай, как тебе велел Виталий Петрович. Не тяни кота за хвост.

Филипп Ненашев улыбнулся в ответ:

— А ты, Матвей Егорович, не меняешься, прежний все.

— Это в каком же смысле?

— А в том, язык у тебя никак не притупится. Острым был, острым и остается.

— Острить — не болтать, важно — дело дать. Директор усмехнулся.

— Ну вот что, — произнес он, поднимаясь. — Я в район сейчас, ехать уж пора, а вы порешайте тут. Я возражать не стану, что решит Филипп Александрович, то и будет.

— А чего решать, все просто. — Завотделением повернулся к Ваньке: — Нам в теплицах нужно семена срочно прорастить, истопник требуется, пойдешь?

Ванька махнул, не раздумывая: пойдет. Истопником так истопником, какая разница где работать, главное — при деле.

— А зарплата? Кхе-кхе. Зарплата-то какая, Филипп?

— А это от него будет зависеть, — завотделением кивнул головой в сторону Ваньки. — Крутиться станет — пойдут деньги. Деньги, они любят работящих.

Разговор на том завершился. Следовало теперь оформляться и выходить на работу.

— А директор, — делился впечатлением по дороге Ванька с дедом Матвеем, — и в самом деле мужик ничего. Чувствуется, головастый.

— Показался?

— Ага.

— Кхе-кхе. Вот Фильку узнаешь ближе, тоже самое скажешь. Я, когда его на должность завотделения поставили, сразу определил: этот далеко пойдет. Коль директора куда-нибудь выдвинут, на его место только Фильку.

— Спасибо тебе, Матвей Егорович.

— За что? — не понял сразу Ваньку дед Матвей.

— Ну как — «за что»? За доброе слово, которое ты за меня сегодня замолвил.

— Э-э, пустяки.

Тетка Ульяна, когда вернулся из Заречного Ванька и сказал, что о работе уже договорился, считай, никак не отреагировала, не обрадовалась, но и возражать не возражала: его дело, племяша, как решит, так пусть и поступает. Ее беспокоило больше иное — Ванька из города вернулся каким-то не таким, чего-то, похоже, случилось там. А что именно, ей неведомо.

— Спасибо Матвею Егоровичу, — делился радостью Ванька. — Если бы не он, трудно, наверное, пришлось.

— Чего ты так решил?

— А того — из колонии, не с курорта.

— Тьфу ты, — ругнулась тетка Ульяна. — Вбил ты себе в голову.

— Поневоле вобьешь.

— Но ведь тебе и Каширин вон чего предложил… Значит, плевал, что ты из колонии.

— Каширин — да, а другие плевать не будут. Других надо знать.

— Много знать будешь, скоро состаришься.

— А я уж и так немолодой. Вон у меня седин сколько, — Ванька нагнул голову, демонстрируя.

— Седые волосы — не старость, признак присутствия ума.

— Ты что же, теть Уль, хочешь этим сказать? — Ванька хохотнул: — У меня имеется ум?

— Раньше был, а теперь не знаю, — ушла от прямого ответа тетка Ульяна.

— Опять ты загадки загадываешь.

— Я?

— Ты. Ты, теть Уль.

— От Бес! От Бес! Не-а, это ты мне морочишь голову.

— О чем ты, теть Уль? — Ванька прикидывался наивным, а сам, конечно, догадывался, что волновало тетку — его отношения с Катериной. Но какие у него с ней отношения? Ну, съездил, ну, встретился, что из того?

Тетка Ульяна промолчала, нашла повод и вышла на улицу. Оставшись один, Ванька вдруг вспомнил, как его встретила Катерина.

Нет, она в самом деле стала странной какой-то, на прежнюю совсем не походила. Внешне даже покрасивела, а вот поведение у нее резко изменилось.

«Ну как ты тут?» — Ванька все же явно робел, он отступил чуть назад.

Внизу в это время послышался стук двери, затем раздались шаги. И опять стало тихо.

«Я не кстати, да?» — заговорил снова Ванька.

Катерина вытерла слезу:

«Ты всегда кстати, ты всегда у меня любимый», — и было сделала движение вперед, но Ванька снова отступил. Когда он это делал, Катерина, по всей видимости, заметила, что он припал на одну ногу.

«У тебя ушиб? — поинтересовалась она. — Ударился где-то?»

«Ты это о чем?» — не сразу сообразил Ванька.

«Ну, о ноге твоей!»

«А-а, пустяки».

«Но ты хромаешь?»

«Хромаю. — Ванька махнул рукой: — Расскажи лучше, как живешь».

«Я-то? — Катерина спохватилась: — Что ж ты в дверях? Проходи, глянешь».

Ванька неуверенно переступил порог.

Дети еще спали. В комнате гулко тикали часы.

«Ну как?» — Катерина поправила на груди халат.

Ванька еще раз обвел взглядом комнату:

«Ничего. Красиво, уютно, — и добавил: — Со вкусом».

«Тебя выбирала, тоже вкус имела», — торжествующе подчеркнула Катерина.

Ванька смутился.

Катерина это заметила.

«А ты изменился».

«Постарел?» — уточнил Ванька.

«Нет, несмелый какой-то стал. Раньше…»

Ванька перебил Катерину, заметил:

«Раньше и жизнь была иная».

«Ты что имеешь в виду?»

«А вот это хотя бы — богатство!»

Катерина прищурилась:

«А-а, ты вон о чем. Да, богаче, богаче мы стали жить».

«А я бы по-иному сказал: ловчее. Да-да, ловчее!»

«Ты завтракал?» — резко изменила тему Катерина.

«Спасибо».

«Спасибо — да или спасибо — нет?»

«Да».

«Это другое дело. — Катерина остановилась и не знала, как быть дальше. И тут она вдруг прильнула к нему: — Ну, что же мы, а? Неуж так и будем истуканами стоять? Ну? Любимый ты мой!..»

Он сидел потом в комнате, а Катерина возилась на кухне, готовя для него кофе. Он ей говорил: ему бы чаю, он в колонии привык к нему, а она стояла на своем: только кофе, он у нее гость и будет пить, что она пожелает. Кофе она приготовит чудно, по-турецки!

Он сидел и ждал кофе. И тут в комнату вскочил мальчик. Не было ли то видением, размышлял после Ванька? Нет, перед ним действительно стоял мальчик, примерно лет трех, упитанный, белоголовый.

«Дядя, ты наш папа?»

Ванька на него смотрел и не знал, что ответить.

Он уже было хотел что-то сказать, но в эту минуту появилась Катерина и мальчика увела. Возникшее внезапно напряжение вмиг развеялось, и он себя почувствовал облегченно.

Потом сидел он с Катериной на кухне и пил кофе по-турецки. О чем у них шел разговор, помнилось плохо, все происходило как во сне, во всяком случае, тогда ему так казалось.

…Вскоре вернулась тетка Ульяна.

Ванька поднялся:

— Дня через два схожу к Каширину и попрошу у него лошадей. Надо перевезти сено. Солнце припекает — может пересохнуть.

— Хорошо, — согласно кивнула тетка Ульяна.

— Я перевезу сено и пойду на работу.

— Хорошо, — опять кивнула тетка Ульяна, будто иного слова у нее не было.

После этого во двор уже вышел Ванька.

Глава шестая

1

Ванька и дед Матвей рано утром ушли переворачивать сено, а тетка Ульяна затеяла печь пироги. Племяш уж какой день дома, а она его сдобами и не баловала. Ему же как раз сейчас мучного нужно побольше — вон какой худющий, хворост хворостом. Словом, племяша откармливать и откармливать, чтоб стал гладким и чтоб его девка какая-нибудь полюбила.

Тетка Ульяна достала из сундука муку, принесла яиц, заготовила кувшин с молоком и принялась за дело.

Раньше, когда в их семье мать чего-нибудь испекала, был настоящий праздник. Особенно загоралась сестра ее, Вероника. Пирог с яблоками желаю, плача, кричала она. Мать дразнила дочь: а с жареными тараканчиками не хочет? Вероника в таких случаях взвывала, и та сдавалась: ладно, чего ревет, испечет она ей пирог с яблоками.

Что случилось с сестрой, часто думала тетка Ульяна, куда она пропала? Ни ее, ни мужа. Бедный Ванька…

Тетка Ульяна поставила тесто — пускай поднимается, и стала нарезать яблоки. Очистит одно, потом его на дольки порежет; светленькие кругляшки ложились одна на одну в миску.

Она, кстати, и сама любит пироги с яблоками, но уже давно не пекла, не было на то у нее никакого настроения. Иное дело теперь — племяш вернулся домой, за ним уход нужен; всяк день ломай голову, чем вкусным его накормить.

Тесто поднялось уже. Тетка Ульяна только было взялась месить, скрипнула дверь. Неуж так скоро Ванька и дед Матвей вернулись — первое, что пришло в голову. Но тут же сообразила: это Зинуля-Горемычка пришла к ней.

— Заходи, Зина, чего дразнишь, — отозвалась тетка Ульяна. — Я уж вижу: это ты скрипишь дверью.

Зинуля перестала прятаться, вошла в комнату. Она была в том же платье, в горошек; волосы на голове причесаны гладко.

— З-зд-дра-авст-твуйте, — протянула Зинуля.

— Здравствуй, здравствуй, доченька. Садись посиди. Я вот пироги с яблоками затеяла, Ваньку своего побаловать хочу. В тюрьме его пирогами не кормили, кашей овсяной да супом картофельным, говорит, вот чем.

Зинуля посочувствовала Ваньке:

— П-плохо ему т-там б-было.

— Не мед, конечно. Тюрьма, милая, не подарок, тюрьма — наука. Кто провинился — на исправление туда.

— И-ив-ван п-провинился? — Зинуля вопросительно смотрела на тетку Ульяну.

Та махнула, не стала отвечать, похоже, надоел ей один и тот же вопрос.

— Ты пироги с яблоками любишь? — перевела тетка Ульяна разговор на другое.

Зинуля смущенно повела плечами:

— Н-не з-знаю.

— Как — «не знаю»? — удивилась тетка Ульяна.

— Н-не ел-ла их.

— Пироги с яблоками не ела? Да что ж это такое? В деревне живешь… Э-э, накормлю тебя нынче, накормлю. Будешь есть?

— Б-буду.

Тетка Ульяна перешла от стола к печке и там завозилась. Зинуля молча следила эа ней.

Когда та чуток приосвободилась, Зинуля заговорила про свое. Вчера по телевизору фильм показали — «Человек-амфибия». Так там как раз, в фильме, Михаил Козаков играл. Зинуля видела его.

— Жених твой, да? — шутливо заметила тетка Ульяна.

— Ага, жених. — Зинуля тоже улыбалась.

— Вот Фрося так Фрося, придумала же!

— Ага, п-рид-думала.

— Она бы лучше для тебя настоящего нашла, а то все шутит. От беса, от беса!

— У меня е-есть н-настоящий.

Тетка Ульяна удивленно подняла глаза:

— У тебя, Зина? Настоящий?

— Д-да-а, у-у мен-ня.

— Кто ж такой?

— Н-не с-скажу, — отвела в сторону взгляд Зинуля.

— Тайна? Ну и бог с тобой, держи тайну при себе, — этак спокойно отреагировала тетка Ульяна.

Зинуля сидела, пока не испеклись пироги.

— Ну что, вкусные? — полюбопытствовала тетка Ульяна.

— Ага, в-вкус-сные.

— Еще будешь?

— С-спасибо.

Тетка Ульяна все же подала пирог Зинуле.

— Возьми, — сказала, — матери снесешь, пускай и она отведает.

Зинуля взяла. Постояв, вдруг заплакала.

— Ты чего? — забегала тетка Ульяна вокруг нее. — Что случилось?

— М-мат-ть ж-жал-луется: п-плохо ей.

— Матери?

— Д-да-а.

— А отец где?

— В-в ку-узнице.

— Что ж ты ему не сообщила? Побежала бы в кузницу и сообщила: матери, мол, плохо.

Зинуля виновато опустила глаза.

— Э-э, — махнула тетка Ульяна, — чего с тебя взять. От беса! От беса! — Она окинула взглядом стол, печь, не случится ли чего, пока туда-сюда бегать будет, и подала знак Зинуле: пусть следом идет, она сейчас глянет, что с ее матерью.

Евдокию Перевалову и вправду было не узнать, заметно сдала она в последние дни. Давно ли тетка Ульяна приходила больную попроведывать, но тогда еще Евдокия выглядела терпимо, во всяком случае, глазами двигала и лицом не походила на мертвеца.

Зинуля стояла сзади и плакала. Тетка Ульяна ее успокаивала.

— Не реви, не реви, Зина. Мать твоя еще поживет, — говорила она, хотя сознанием понимала: лукавит, дни Евдокии Переваловой сочтены. Еще, может, маленечко и потянет, но это недолго продлится.

Вот она какая, жизнь, думала тетка Ульяна, подарила себя человеку, но через определенное время от него и отрекается.

Тетка Ульяна Евдокию помнит молодой. Красавица была, парни за ней только так ухлестывали. И Игнату, кстати, она досталась непросто. Евдокию за другого засватали, уж жених приезжал на тройке, но тут Евдокия сама запротивилась. Не пойдет, сказала за того жениха. И вообще свадьбы не желает, рано ей еще семьей обзаводиться, года не пришли. Хотя девки в ее возрасте за любого согласны выйти, лишь бы одинокими не остаться. И настояла на своем. А тут Игнат из армии вернулся. Увидел Евдокию и загорелся на ней жениться. Отец ни в какую — простоват, говорит, больно, да и хозяйство у жениха бедненькое. Но Евдокия сама сделала выбор — за Игната пошла. Жили они неплохо, дружно, потом посыпались беды одна за одной: сначала с Евдокией приключилось горе, болезнь в постель уложила, затем с дочерью — не зря, похоже, сказывают: беда не ходит одна…

— Не реви, не реви, Зина. — Тетка Ульяна подступила к больной: — Может, врача позвать?

Евдокия на мгновение открыла глаза, собравшись с силами, промолвила:

— Не врача мне, могильщика. — Это уже было привычно, тетка Ульяна не раз от нее это слышала. И все же ее слова произвели недоброе впечатление, ибо Зинуля тут же истошно завыла, будто мать в сей миг и умерла, закрыла навечно глаза.

— От беса! От беса! — недовольно буркнула тетка Ульяна, оглядываясь на девчонку. — Людей поиспугаешь. — И — к Евдокии: — А ты тоже хороша, чего ляпаешь незнамо что. Плохо? Понятно, плохо. Мне тоже нехорошо. Это к перемене погоды. У меня сердце давит и давит, спасу нет. К дождям. Так что ты, Евдокия, не пори горячку и людей не страши, поживешь еще. Воды тебе подать? — Тетка Ульяна увидела, как больная шевельнула пересохшими губами. — Будешь пить воду?

Евдокия наконец выдохнула:

— Мне бы воздуха, Дышать нечем.

— Воздуха? — Тетка Ульяна повернулась к Зинуле: — Открой окна.

В комнате вскоре посвежело.

— Вот так, — спокойно произнесла тетка Ульяна. — Хорошо теперь? Легче стало? — обратилась она к Евдокии.

Та чуть приподняла голову:

— Спасибо тебе, Уляха.

— Чего там, пустяки, — махнула рукой тетка Ульяна. — Главное, чтоб тебе, Евдокия, стало лучше. Ничего, ничего, потерпи, сейчас отпустит. Я и сказываю: на погоду это у тебя.

Зинуля этакой кошкой приблизилась к ней и потерлась о бок — спасибо ей, тетке Ульяне, что привела в чувство мать, а то та совсем уж запаниковала, хоть попа зови. Потом ее провела до калитки.

— Иди к матери, — посоветовала Зинуле тетка Ульяна.

— Ага, — кивнула Зинуля. Но на какое-то мгновение задержалась еще, что-то, по-видимому, она хотела сказать, однако не осмелилась. — П-п-пошла я. — И скрылась во дворе.

Тетка Ульяна по дороге домой немного отходила. Все-таки обстановка, в которую она попала у Переваловых, ее взволновала: не приведи господь, Евдокия у нее на руках бы умерла, каково бы чувство было, а? Э-э! А однажды случилось такое, старик при ней номер. Возвращалась из города, ездила туда резаного поросенка продавать, быками причем — цоб-цобе, а они на месте, пешком дойдешь быстрее, только не понесет же она мясо в город на плечах, верно? Дали в колхозе быков — и за то спасибонько. Ну и вот возвращается из города, проезжает по пути хутор и вдруг видит: из крайней избы выбегает мальчик и ей вдогон. Тетенька, тетенька, кричит, дедушке моему плохо, помогите! Раз просят, как не помочь. Она поворачивает волов, а они, черти, не идут, уперлись — и хоть бы хны. Повозилась-повозилась с ними, бросила, гори они синим пламенем, и побежала за мальчиком. Прибежала — дед жив еще, что-то говорит, только непонятно что. Дедушка, вам чего, спрашивает, вам воды? Пока допытывалась, пока соображала, тот и закрыл глаза при ней, умер. Мальчик в слезы, она — тоже. Стоят возле покойника и ревут. Вскоре прибежали отец и мать мальчика, наверное, тем кто-то сообщил, что у них беда. Тетка Ульяна когда вышла, быков и в помине не было, сами пошли домой, без хозяйки…

Тетка Ульяна вернулась, а у нее гости, сидят на лавочке перед двором и о чем-то разговаривают меж собой. Трое — председатель сельсовета Мишка Прокин, Мария Венедиктова, жена колхозного завгара, и птичница Матрена Булавина. Увидела их и насторожилась — неспроста они к ней, чувствует сердце.

Когда она подошла, первым поднялся Мишка Прокин:

— Ждем тебя, ждем, Ульяна. Уж лавочку твою протерли.

— А может, еще что-то?

Женщины, улыбнувшись, переглянулись меж собой.

«Насчет племяша, наверное, — подумала тетка Ульяна. — Чего еще такого он успел натворить?»

Но оказалось, председатель сельсовета привел с собой двух депутатов — Марию Венедиктову и Матрену Булавину, чтоб обрезать у нее огород. Он еще подчеркнул: это раньше надо было сделать, однако и теперь не поздно, лучше позже, чем никогда. На Ульяну одну полгектара земли слишком жирно.

— А я не одна, — возразила тетка Ульяна. — Почему ты решил, что я одна? У меня вот племяш.

— Племяш твой у тебя, а может быть, и не у тебя, — сложно выразился председатель сельсовета.

— Ты чего, ты чего? — стала наступать на него тетка Ульяна. — Ты чего же, шляпу одел и решил: все, да? От бес! От бес!

— Но! Но! Но! — Мишка Прокин отступил назад и погрозил пальцем: — Без рук, пожалуйста! — и подал знак Марии и Матрене: — Приступайте.

Ульяна было перекрыла калитку, но тут же и отступила — пусть идут, коль совести у них нет.

Венедиктова подошла к забору, взяла стоящий рядом с ним сажень. На какое-то мгновение приостановилась:

— Официальное решение на то есть?

— Какое еще решение? — переспросил председатель сельсовета, однако тотчас спохватился: — Аа-а, да, конечно. Все чин чином.

Венедиктова вошла во двор, затем перешла из него в огород.

— А ты, Матрена, чего стоишь? Шагай, шагай, я туда тоже сейчас приду, — распорядился председатель сельсовета. — Тебе что, неясно сказано?

— Огород ведь, на нем урожай, а вы… обрезать, — выразила недовольство Матрена Булавина. — Огороды осенью обрезают, коль в том появляется необходимость.

— Ну вот еще нашлась защитница! Я кому велел, Матрена: валяй! Еще одно слово… Депутатов я подбираю, слышишь, Матрена?! Я! Никто другой! Подумай о том на досуге, а сейчас валяй и не разглагольствуй. Ишь!

Матрена Булавина покосилась на председателя сельсовета, однако подчинилась, пошла в огород.

Венедиктова мерила, мерила и бросила, передала сажень Булавиной:

— Не могу, Матрена, берись ты.

Председатель сельсовета и тетка Ульяна тоже пришли сюда. Молча стояли, наблюдали.

Матрена Булавина промерила одну сторону, другую, затем пошагала в длину.

— Здесь, — крикнула она и поставила метку, — как раз и будет ровно двадцать пять соток.

Прокин удовлетворенно крякнул:

— Лады. — И повернулся к Ульяне: — Этого отрезка тебе и достаточно. А Ванька… Ванька твой, Бес, получит землю в совхозе, поняла?

— Понять поняла, — недовольно бросила тетка Ульяна, — да жаль, тебя не поняла. Ежели кто и Бес, Михаил, так только ты!

— Это ты про что, а?

— Знаю про что, а сказать не скажу. А коль и скажу, не тебе, а где нужно.

— Но! Но! Но! — Мишка Прокин снова погрозил пальцем. — Ты, Ульяна, брось. Я тебя знаю: ты на все способна.

— Я-то, что ль?

— Ты! Ты, Ульяна!

— Э-э, не-ет, Михаил, ошибаешься. — Тетка Ульяна ехидно улыбнулась: — Это ты, Михаил… — Она понимала: председатель сельсовета догадывается, о чем речь, и оттого сознательно не договаривала.

Дело то давнее, однако тетка Ульяна его помнила хорошо — еще бы! Варвара Пестова, кирпилинская почтальонка, однажды поделилась, как ей удалась перекрыть свою крышу. Крыша течет и течет, и ничего Варвара с ней поделать не может. Она — к председателю сельсовета: помоги, дай хотя бы материал, а людей и деньги сама найдет, уж как-нибудь потом выкрутится. Председатель сразу завозражал: нет у них такой возможности ей помочь, трудности со строительными материалами, а в Кирпилях тем более — поезда грузовые к ним еще не ходят, не построили железнодорожную колею. Он говорил, а сам на Варвару косился — соблазняла она его. Варвара, сообразив, чего тот добивается, уступила, но поставила условие: расчет лишь после того, как председатель крышу покроет. Сдержал свое слово Мишка Прокин. Но и Варвара не обманула — а что оставалось делать?

Вот на этот эпизод в жизни Мишки Прокина Ульяна сейчас и намекала. Намекать-то намекала, однако и понимала: случай давний, кто докажет, тем более и Варвары Пестовой давно в живых нет, ехала на велосипеде с почтовой сумкой, вдруг упала и ударилась сильно головой. Недолго, бедолага, помучилась, полдня в сознании и пробыла.

— Ну вот что, — петухом вскинулся председатель, сельсовета, — огород твой, Ульяна, вымерен, так что, будь любезна, подчиняйся властям.

— Это кто ж власть? — продолжала задираться тетка Ульяна. — Ты, что ли?

— Я! Я! Личной персоной!

— С персоной этой еще будут разбираться, помянешь мое слово!

— Это с твоим Ванькой, а со мной разбираться нечего, все ясно.

— В том-то и дело, что ничего еще не ясно: хмырь этот маску носит.

— Но! Но! Но! Без оскорблений, пожалуйста, как-никак я при исполнении, — напомнил Прокин и дал знак женщинам следовать за ним.

Тетка Ульяна ходила по двору расстроенная. Жалко все-таки не куска того, который отчекрыжили, — огород засеян подсолнухом, кукурузой, а по кукурузе кабаки, зимой бы сгодилось все. Хоть плачь. Ясно, племяш из колонии вернулся, вот Мишка Прокин и раздосадовался, вспомнил вдруг, как Чухловым досадить можно. А коль бы узнал, что Ваньша днями к его Катьке ездил, тогда вообще разошелся бы — не остановить. Тетка Ульяна не находила себе, места. Ну, Прокин, ну, Мишка! От бес! От бес!

Неожиданно залаяла собака.

Тетка Ульяна посмотрела в сторону калитки — кого еще нечистая несет? Оказалось, вернулась Матрена Булавина.

— Ну чего тебе? Не домерила? Де-пу-татка!

Матрена выставила руку:

— Не злись, не злись, Ульяна. Не по своей воле делала — общественный долг. Самой противно — не человек я, что ли? — Она перевела дыхание. — Вот что: я поставила метку, но там не двадцать пять соток, там больше — около тридцати. Все-таки огород, жалко его, пропадает все не за цапову душу.

— И пусть, — махнула безразлично тетка Ульяна, — Пусть им подавится Мишка Прокин.

Матрена Булавина немного постояла еще и ушла.

2

Тетка Ульяна не сказала племяшу, что к ним приходили и отрезали огород, не стала обострять обстановку, она и так накалена, авось пройдет тихо-мирно. Сама же успокаивалась — чему быть, того не миновать, ничего, как-нибудь переживут, оставшееся тоже надо как-то обработать, непросто это, тем более годы не на ярмарку — с нее.

От Ваньки тетка Ульяна одного добивалась — чтоб поделился, как прошла встреча с Катькой Прокиной, чем завершился их разговор? Не прогнала ли, не оскорбила случаем? Но тот упорно молчал, даже не заговаривал на эту тему, будто и в город не ездил. Тетка Ульяна и так к нему, и эдак. Ну как пироги с яблоками, вкусные? — спрашивала, а сама намек: в городе, мол, таких не пекут. Вот он был там на днях, ел пироги с яблоками, кто-нибудь его угощал? Ванька улыбался только. Наивная она, ох и наивная, ругала себя тетка Ульяна, нашла с кем говорить — с племяшем. От беса, от беса!

— Как сено? — уж разуверившись в своем занятии, поменяла она пластинку.

— Сено как сено. — Ванька был явно не разговорчив.

— У тебя что-то не ладится?

— Скажешь такое, теть Уль. Наоборот. Завтра вот сено перевезем — и на работу. Надоело уже дома.

Тетка Ульяна удивленно посмотрела на племяша:

— Когда же тебе надоесть успело? Ты ведь еще, почитай, и недели здесь не пробыл.

Ванька улыбнулся:

— Меня к людям тянет, теть Уль. К людям.

— А мы тебе что, звери?

— Ты не так поняла. Я о другом говорю, ну…

— От Бес! От Бес! Ладно, — махнула тетка Ульяна, — не ищи оправданий, не нужно. Оправдываться в ином месте будешь.

— Во-о, — отметил племяш, — я всегда говорил: у меня не тетка — золото.

— Возле золота лежала…

Тетка Ульяна крутилась по дому, над чем-то колдовала у печи, а Ванька рубил дрова — он перед этим спилил два дерева, которые совсем засохли. Словом, оба занимались своим делом. Прошел примерно час — вдруг в огороде заурчал трактор. Ванька туда: что такое? Чего в их огород заехал трактор? Пьян тракторист?

Прибежала и тетка Ульяна — она ухо востро держала, помнила, чем ей пригрозил председатель сельсовета. Но мчалась сюда тетка Ульяна не с целью помешать трактористу перепахивать огород — она за племяша боялась, еще, чего доброго, начудачит, полезет в драку, ему-то ничего неизвестно о том, что тут до него было.

Трактор остановился, и из него неуклюже вылез Прокша Оглоблин.

— Приказано вспахивать, — громогласно известил он.

— Кто приказал? — уточнил Ванька.

Тетка Ульяна стала посреди них.

— Это я попросила, — сказала она, поворачиваясь к племяшу. — Прокшу увидела и попросила.

Оглоблин недоуменно посмотрел на нее:

— Что-то не то, тетка Ульяна, вы говорите. Этого не было, не просили вы меня.

— Ты забыл, Прокша. Ты вчера малость был выпивши, вот и не помнишь.

— Не-ет, тетка Ульяна, — возразил опять Оглоблин, — вы путаете. То не меня просили и не меня видели. Я, чтоб вы знали, вчера с женой в город на базар ездил. А нынче прихожу на работу, мне и сказывают: езжай к Чухловым и перепаши огород, что отрезали. Я и прикатил.

— Вот и исполняй, коль так.

— И буду. — И Прокша Оглоблин полез в трактор.

— Постой, — окликнул его Ванька.

— Не трогай, пусть пашет, — опять встала у него на пути тетка Ульяна.

— Я узнать хочу, кто ему команду такую дал? А ну пусти, теть Уль, не держи меня.

— А вот и не пущу, — стояла на своем тетка Ульяна.

— Тогда я сам… — Ванька слегка отстранил ее: — Теть Уль, не мешай, пожалуйста, я хочу разобраться.

— В чем?

— У кого голова дырявая? Кто же это по весне обрезает огороды, чего неймется ему?

И тут тетка Ульяна не выдержала, выдохнула зло:

— Председателя сельсовета это работа, Мишки Прокина! От бес, от бес! Пришел не один, депутатов с собой привел, Венедиктову и Матрену Булавину. Сказывает: у него документ на то. Мол, на одного полгектара земли жирно очень. Я ему: а у меня племяш еще проживает, я к счастью не одна. Племяшу твоему, говорит, землю в совхозе выделят, так и заявил, окаянный!

— А-а, вон чего, — хмыкнул Ванька. — Теперь ясно. Ну не-ет, этого не будет. — И повернулся к Прокше Оглоблину: — Глуши трактор!

— Это еще почему? — спросил тот.

— Я тебе велю.

— А ты кто мне такой? Бригадир или председатель? Никто, так что твои распоряжения, Иван, мне до лампочки. И исполнять я их не буду.

— Нет, будешь, — и Ванька направился сам к трактору. Но тут встал стеной перед ним Прокша Оглоблин:

— Не позволю!

— Ну-ну! Спокойно. — Ванька, как до этого и тетку Ульяну, слегка подвинул в сторону Прокшу Оглоблина. — Сейчас заглушим трактор и разберемся, что к чему. Я к Каширину пойду. Если тот прикажет пахать, черт с тобой, паши, а если… В общем, пойду к председателю — и точка. Посмотрим, что тот скажет. Не может быть, чтоб на Прокина не было управы.

Ванька заглушил трактор.

— Смотри мне, — предупредил он Прокшу, — до моего возвращения ни гу-гу, чтоб не заводил, понял?

Прокша недобро озирнулся:

— Пошли вы все! Тоже мне нашлись командиры, одни одно говорят, другие другое, кого слушаться — не знаю.

Ванька на мгновение приостановился:

— У тебя голова на плечах есть?

— Ну-у, есть, — протянул Прокша, — и что?

— У тебя не голова — капусты кочан!

— От Бес! От Бес! — выражая удивление, хлопнула себя по бокам тетка Ульяна. — Не заводись там, Ваньша, — бросила она потом вслед племяшу. — Помни: нельзя тебе этого делать, на глупость напорешься.

Тетка Ульяна не отходила от Прокши Оглоблина ни на шаг, точно ее к нему приставили охранницей.

— Я, что ли, виноват? — оправдывался тракторист. — Мне сказали — я исполняю. Я человек маленький и подчиняюсь большим.

— Это кто же большой? — допытывалась тетка Ульяна.

— Кто? А все, которые при должности.

— Ну к примеру?

— Председатель наш.

— Каширин? — уточнила тетка Ульяна.

— Каширин.

— Еще кто?

— Прокин Михаил Степанович. Сельсоветский голова.

— Это он тебе дал задание перепахать наш огород?

— Нет. Бригадир. А того попросил Прокин.

— Понятно.

— Чего — «понятно»? — переспросил Прокша.

— Что Прокину мой Ванька изрядно надоел. Племяш из колонии вернулся, а тот теперь бесится. За Катьку свою мстит, боится, Иван опять на нее позарится.

— На Катьку? Кому нужна его Катька? Доброго имени не стоит!

— Вот! Вот! — задели за больное тетку Ульяну. — И я говорю Ваньке: брось ты об ней думать. А он все равно ее не забывает.

Вскоре вернулся Ванька.

— Все, — бросил он на ходу, — вопрос решен положительно. Каширин сказал: огород не трогать, это самоуправа.

— Так и сказал? — не поверила тетка Ульяна.

— Да.

— А что Прокин? Каширин с ним говорил?

— По телефону.

— Упирался тот?

— Еще как.

— От бес! От бес!

— Каширин говорит ему: почему с ним, с председателем колхоза, не согласовал? А тот: у него депутаты есть, он такие дела с ними согласовывает, так сказать, с народной властью.

— А Каширин?

— Каширин говорит: он тоже депутат Совета, районного причем, тоже народная власть. Так почему с ним не посоветовался? Ну, тому крыть нечем. Ладно, согласился, пусть остается огород как был, а дальше будет видно. Все равно, сказал, какие-то меры примет, дело того требует.

— От бес! От бес!

Ванька повернулся к Прокше Оглоблину:

— Заводи трактор и езжай в бригаду, вот так.

Тот сидел в кабине. Он вылез из нее.

— Завести трактор заведу, а вот уезжать не буду, — вдруг запротестовал Прокша.

— Как, не будешь? — удивленно посмотрел на него Ванька.

Тетка Ульяна тоже поразилась.

— А так. Это слова. А словам я не верю. Где доказательства? Я сейчас назад приеду, а там Прокин. Почему, спросит, не перепахал у Чухловых? Что ему отвечу? То-то же!

Ванька подступил к Прокше:

— А чего это ты перед Прокиным выслуживаешься, что, на продажу огурцов и помидоров с теплиц справки легко выдает, да?

Тот отстранился:

— А-а, иди ты! — Он хотел что-то сказать еще, но неожиданно увидел перед собой Ванькину руку — тот совал ему под нос какую-то бумажку. — Что это? — недоуменно уставился в нее Прокша.

— Записка от председателя.

— От какого?

— От Каширина.

Прокша взял ее, прочитал:

— Во-о, эт совсем иной табак. Так бы и сразу. А то, видите ли, тары-растабары, а о главном — ни тпру ни ну.

— Доволен? — съехидничал Ванька.

— Я правду люблю, — ответил Прокша. — Вот ты мне дал записку, я почитал — и все. Дело решенное, никаких гвоздей.

— Спать будешь спокойно теперь?

— А я, между прочим, на сон и так не жалуюсь, без таблеток пока засыпаю.

— Оно и видно, — поддела его и тетка Ульяна. — Вон как опух, хоть на сало тебя. А ты помидоры выращиваешь.

— Пош-шли-и вы все, — обидевшись, огрызнулся Прокша, — умники отыскались! — Завел трактор и тотчас покатил в бригаду.

Глава седьмая

1

Ванька, когда бегал к председателю колхоза, утрясал, чтоб не резали им огород, одновременно поговорил с тем и насчет лошадей и подводы: мусор, мол, всякий вывезти из двора да сено, которое накосил днями, домой перевезть бы, пока дожди не пошли.

Каширин задумался: давать, не давать?

— А что мне люди скажут? Своим отказываю, а чужому… — и осекся, заметив, как Ванька отреагировал. — Ну, ну, — пошел он на попятную, — оговорился, бывает.

— Я знаю: лучше бы трактор. Лафет нагрузил — и айда, но вы мне трактора не дадите, — рассудил по-своему Ванька. — Так хоть лошадей. Выручьте, Афанасий Львович.

Каширин тянул:

— Выручить выручу, а ты опять вскоре придешь, так ведь?

— Не приду, — заверил председателя Ванька.

— Значит, от моего предложения категорически отказываешься, да? Не соблазнил тебя на бригаду?

— Может, и не так, Афанасий Львович, — ушел от прямого ответа Ванька, — но я себе слово дал: в колхоз после колонии не пойду, нечего мне в нем делать.

— Ну что ты зарядил: колонии, колонии… Ну осудили тебя, ну отсидел, так ведь и исправился, верно?

Ванька обидчиво вскинул голову:

— Вот, Афанасий Львович, вы опять о том!

Тот расстроился: ну положеньице, куда ни кинь, всюду клин, говори и думай, чего морозишь.

Каширин сказал: трактора и в самом деле не может дать, не то время, когда трактора свободны, а вот лошадей и подводу, так и быть, выделит, однако, подчеркнул, дает не ему все это, а тетке его, она заслужила того.

Ванька не стал возражать — какая разница, ему или тетке, важно — они вывезут мусор и перевезут сено.

Наутро Ванька поднялся и пошел на колхозную конюшню. Конюхом работал там Илья Стреляный. Почему Стреляный? В молодости охотился с другом на уток, друг его и подранил, стрелял в утку, а попал… Илья в это время хотел рукой его ружье отвести: не спеши бухать, все равно не попадешь — утка высоко уже, а тот и нажми курок. В общем, пальцев у Ильи после того не стало — трех. И в войну ранило Илью дважды, один раз в ногу, другой — в живот, последнее ранение серьезное было, едва оклемался. Однако Илья живет, смотрит за лошадьми, иные его сверстники давно на пенсии иль в могиле, а он еще бегает, при силе притом.

Ванька с конюхом поздоровался и протянул ему от Каширина записку: дескать, требуются лошади и подвода, обеспечь, пожалуйста.

Илья завел его в конюшню, беспалой рукой указал на пару буланых:

— Запрягай этих.

Ванька вывел их, привязал возле подводы и пошел за сбруей.

Он когда был мальчишкой, некоторое время работал ездовым, возил от комбайна зерно. Ему тогда нравилось ухаживать за лошадьми. Особенно купать их на речке — о-о, и меда не давай.

— Перевелись сейчас лошади, да, Илья Нестерович? — запрягая, разговаривал с конюхом Ванька.

Илья Стреляный покачал головой:

— Нет слов. Вон несколько пар и осталось. Еще немного — и эти исчезнут, в Красную книгу в пору заносить.

— Точно, — согласился Ванька.

Когда он приехал домой, дед Матвей ожидал уже его.

— Долго ходил. Что так?

— Это показалось тебе, Матвей Егорович. — И в свою очередь спросил: — Что-то ты не весел, а? Обидела тебя тетка Уля, да?

— Кхе-кхе. Обидела.

— Теть Уль, — позвал Ванька свою тетку. — Ты где там?

— Чего? — вскоре выглянула та из дому.

Ванька поманил ее пальцем, затем что-то шепнул ей на ухо.

— А ну его к дьяволу! — ругнулась тетка Ульяна. — Я уж ему наливала.

— Еще налей, — подсказал Ванька. — Человеку хочется — утоли жажду.

Они грузили мусор. Уже набрали целую подводу, и тут подошла тетка Ульяна.

— Вот вам, — протянула графинчик с золотистой жидкостью. — Привезете сено — еще налью.

— Кхе-кхе, — повеселел тотчас дед Матвей. — Спасибонько тебе, матка, век будем тебя помнить.

— От лиса, от лиса! — хохотнула тетка Ульяна и добавила: — Пей, пей, на том свете не подадут.

— Не подадут, не подадут, Ульяна, это точно, скорее портки снимут и поддадут, чтоб летел и не оглядывался.

Мусор вывалили они в глубокую яму за огородами. Там когда-то, еще задолго до войны, рассказывали, находились винные погреба, колхоз специализировался на винограде и изготавливал вина, в войну погреба разрушило, от них лишь остались ямы. Но скоро и их, наверное, не будет, засыпят люди мусором.

Разгрузив, дед Матвей потребовал перекур:

— Отдохнем давай. Кхе-кхе, устал.

— А еще ж сено перевозить, — напомнил Ванька.

— Ничего, — спокойно отреагировал дед Матвей, — и сено перевезем. Я двужильный. Коль не спешить, я могу долго работать, — Он достал сигарету, прикурил.

И тут подошла к ним Зинуля-Горемычка, она рядом корову пасла. Поприветствовала.

— О-о, — удивленно воскликнул Ванька, — Зинуля наша уже разговаривает! — После возвращения он впервые видел ее так близко. Изменилась она, похорошела. Вот только когда слова произносит, кривит почему-то губы. Но раньше все равно у нее это было заметнее.

— Мать-то у тебя как? — поинтересовался у Зинули дед Матвей.

— Б-болеет.

— А что врачи говорят?

— Н-ничего.

— Как — «ничего»?

— Говори не говори, — вклинился в разговор Ванька, — бесполезно. У ее матери, — кивнул он на Зинулю, — болезнь такая… и врачи бессильны.

Он только сказал это, Зинуля отвернулась и заплакала.

— Кхе-кхе. Ну что же это мы? — забеспокоился дед Матвей. Он поднялся, подошел к Зинуле и взял ее за руку: — Ничего, ничего, пройдет все, доченька. Успокойся.

Ванька тотчас засобирался:

— Пора ехать, Матвей Егорович.

— Ага, ага, едем.

2

На Юхимку они прибыли около десяти. Солнце уже давало о себе знать, припекало.

— Кхе-кхе. Нам сначала следовало за сеном поехать, — посетовал дед Матвей. — А мы занялись мусором, мусор бы от нас никуда не ушел.

— Возможно, ты и прав, Матвей Егорович, — не стал возражать Ванька. — Ну да ничего не поделаешь уже.

— Я тоже, старый дурак, не подумал.

— Ладно тебе, Матвей Егорович, себя казнить. Выйдем из положения, не впервой.

— Выйти-то выйдем, да возьмем и согнемся гвоздем, что тогда?

— И тогда ничего, — заверил Ванька — Живы будем — не помрем.

— А помрем — вином зальем.

— Ха-ха! — засмеялся Ванька.

Дед Матвей тоже повеселел.

Вскоре они стали грузиться. Дед Матвей был наверху, утаптывал и укладывал сено, а Ванька его подавал снизу. Упарились быстро, но, что поделаешь, работа есть работа; сено привезут домой, тогда и отдохнут.

На одной из полян траву они подобрали чисто, переехали на другую — и там подмели.

— Эх, курнуть бы сейчас, — загорелся дед Матвей. — Уши попухли.

— А ты и курни, — подсказал Ванька. — Курни, курни, Матвей Егорович. Заодно и передохнем малость.

— Не-ет, — возразил дед Матвей. — Курить не буду, сено — что порох, еще вспыхнет.

Поехали дальше. Приезжают… Э-э, тут чего-то не так. Где же их сено? Вчера они переворачивали — было на месте, а нынче одни клочочки. Там, там клочок. Похоже, подбирая его, кто-то спешил. Понятное дело, не свое брал, чужое. А раз так, значит, чувствовал, воровал. Вот люд!

— Кхе-кхе. Сними меня, — попросил Ваньку дед Матвей.

Тот помог ему слезть.

— Следы свежие. Перед нами, видно, сено наше и сгребли. Слышишь, Ванюх, в самый раз перед нами. — Дед Матвей посмотрел вдаль, так, будто мог что-то увидеть: — Они недалеко, небось, а? — Приблизился к Ваньке: — Что делать? Сена вон сколь забрали. Привезем тебе — мне не достанется, мне привезем…

Ванька поднял руку:

— Погоди, Матвей Егорович. — Он прислушался, не скрипит ли где-нибудь поблизости колесо. — Ну, — прикрикнул опять Ванька, — погоди, Матвей Егорович, разберусь! — и снова вытянул шею.

Вокруг было тихо, лишь звонко гомонили птицы да где-то раздавался отчетливый голос кукушки: ку-ку, ку-ку, ку-ку.

— Не сигнал ли, случаем, чей-нибудь? — услышав, предположил дед Матвей.

Ванька возразил:

— Не-ет, это кукушка настоящая.

— Что же делать? — опять забеспокоился дед Матвей. К Ваньке неожиданно пришло решение:

— Вот что, Матвей Егорович, ты пока побудь здесь, а я по леску побегу, вдруг наскочу на воров.

— Как же ты один?

— Ничего. — Вид был у Ваньки, будто ему и вправду сам черт не страшен. — Волков бояться — в лес не ходить, да?

— Мало ли что. Береженого бог бережет. Ладно, иди, — согласился дед Матвей, — я тебя подожду тут.

— Вот чего, — пришла новая мысль к Ваньке. — Давай одного коня распряжем, я верхом сяду и проскочу, так дело будет быстрее.

— Кхе-кхе. И то резонно. Давай.

Ванька ехал и думал о том, что сено надо было, видимо, забирать вчера, он предполагал: раз далеко — его могут увезти, но вчера-то оно лежало еще сырое, не подошло. А сердце чуяло: что-то будет. И деду Матвею о том намекал, но тот успокаивал: не помнит такого случая, сено у них давно не воровали. Вот ему и паука, деду Матвею!

Подобное когда-то в Кирпилях происходило часто. Один накосит травы, выдержку ей даст, а другой р-раз — и сена нет, потом ищи ветра в поле. Но однажды попались воры — из Заречного мужики. А сено увезли у Игната Перевалова, уже и следы замели, но Игнат настиг их, считай, у самого дома. Мужики потом перед ним на колени падали, чтоб он помиловал.

Ванька сначала проскочил в одну сторону, потом в другую — никого. Надо же, воров словно корова языком слизала. А ведь и вправду, думал Ванька, следы свежие, буквально перед ними кто-то сюда приезжал.

Он остановил лошадь, прислушался. По-прежнему пели одни птицы.

Ванька повернул назад. Чего, спрашивается, вертеться белкой, поздно, видимо, уже; тот кто сено забрал, давно дома и преспокойно чай за столом пьет — ранняя пташка росой утоляет жажду, а поздняя за семь верст к ручью летит, чтоб напиться. Вот Ванька с дедом Матвеем как раз из поздних — от сена одни ошметки нашли. Так им и надо.

И вдруг Ваньке показалось, будто неподалеку фыркнула лошадь. Может, то дед Матвей, подумалось ему, но тут же мысль эта отпала: как тот на одной лошади сюда доберется?

Ванька приостановился. Повеяло вдруг ветерком. Он поднял голову — небо темное. Утром еще ничего не было, а теперь появились облака. К дождю, решил.

И снова как бы фыркнула лошадь.

Ага, кажется, там, справа. Ванька повернул туда.

Вскоре увидел подводу, нагруженную сеном. Один конь был рыжей масти, в яблоках, — точно такого Ванька днями приметил у Петра Бродова, тот проезжал по Кирпилям.

Ясно, догадался Ванька, чьих рук дело — Петра Бродова, его затея увезти их сено. Только откуда ему стало известно, что они здесь, Ванька и дед Матвей, косили траву, кто Петру Бродову сказал о том? А может, он вовсе и не знал, чье сено, какая разница, а?

Ванька приостановил лошадь и кашлянул, чтоб его услышали.

Из-за подводы тотчас вынырнул Петр Бродов, следом появился Дементий Пуфиков, по кличке «Грузило», тоже скотник.

— О-о, кого я вижу! — воскликнул Петр Бродов. — Бес собственной персоной. Какими судьбами? Что тебя привело в эти края?

— Что и вас, — коротко бросил Ванька. Не спеша слез с лошади. — Только с одной разницею: мы за своим приехали, а вы за чужим, так?

Петр Бродов набычился, шея его, мощная, тугая, вмиг покраснела. Грузило тоже встал кочетом — глаза вытаращил, грудь выставил: мол, пусть только попробуют пойти на его тельняшку, враз потеряют головы — он отшибет. Грузило когда-то морячил, на военных кораблях служил, с тех пор тельняшку и не снимает, чтоб видели — моряк, настоящий, не такой, который форму носит, а моря и близко не нюхал!

— Ты вот что, Бес, — заговорил Бродов, — ты отваливай отсюда, пока жив и здоров. У тебя, между прочим, живот давно не болел? Коль на дыбы встанешь, как конь ретивый, заболит вмиг. И зубы твои сосчитаем. Я это, Бес, всерьез.

Ванька усмехнулся:

— Довольно меня пугать. Волк телка не боится, ты же знаешь, Петр, ты не дурак.

— Эт ты верно подметил, Бес, дурак ты, а не я.

— А это мы еще посмотрим, не говори «гоп»… — Ванька переступил с ноги на ногу. — В общем, прошу сделать все по-хорошему, по-доброму, — продолжил он спокойным тоном. — Вы же знаете, парни, чем для вас это может кончиться.

— Эт ты кому, нам? — осклабился Бродов.

— А кому же еще.

— Ну вот что, Бес, мы тебя не видели, ты — нас, такой уговор. Не подходит — пеняй на себя. — Петр Бродов погрозил указательным пальцем: — Я предупреждал. А то отнекиваться потом станешь: не слышал, не говорили.

Не-ет, не переменился Петр Бродов, каким был, таким и остался: нахрапом действует, решительностью. Кое-кто, кстати, пасует перед ним — а что, вдруг и в самом деле кашу-машу устроит, и печень и легкие поотбивает, такие на все способны.

Но Ваньке Петр Бродов известен, ему нечего его бояться. Одно мешает: плохо нога правая сгибается, иначе тому вообще пришлось бы худо, довелось бы пятки смазывать. И Грузило не из смелого десятка, Ванька и того знает. Один раз Грузилу встретили в Заречном, так он, вырвавшись, как заяц бежал оттуда, уши только хлопали. Тоже моряк — один вид только, название лишь.

— Я тут не один, парни, — уведомил Ванька, — со мной люди, так что вам нет никакого смысла показывать свой характер — это раз. А потом я характер ваш и так знаю, передо мной его демонстрировать незачем.

— Скажи ты, какой! — Петр Бродов посмотрел на Грузилу и ухмыльнулся: — Вишь! За дураков нас принимает! А шиш не хотел? — и он свернул фигу Ваньке. — Чтоб ты знал, сено и вправду ваше, но его мне председатель колхоза велел забрать, вчера вечером меня увидал и говорит: поезжай на Юхимку, там кто-то в леске траву выкосил, привези ее на ферму. Я подчиняюсь председателю. — Вон, оказывается, куда повернул Петр Бродов, чтоб оправдаться, лазейку ищет. Хитер бобер, да не туда попер!

Ванька хохотнул:

— Рассказывай, Петр, сказки, а я слушать буду. И Грузило пусть слушает. Сказки у тебя хороши, прямо как у Арины Родионовны, у пушкинской няни, знаешь такую? Ты вот что, — уже серьезно заговорил он, — ты, Петр, не выкобенивайся, с председателем я встречался вчера и сказал, что на Юхимке для себя косил сено, он знает. Он мне перевезти его лошадей дал, вот так. А ты… сочиняешь сказки. Ты их вон Грузиле рассказывай, он, возможно, и примет все за чистую монету, а меня на мякине не проведешь. Стреляный воробей.

— Ах, ангелочек, ангелочек, вижу, рано выпустили тебя из клетки, посидеть бы еще.

— Я уж свое отсидел, твоя очередь.

Неизвестно, сколько бы разговор длился и к чему бы привел, если бы не дед Матвей.

— Кхе-кхе, — послышалось привычное за спиной у Ваньки. Тот оглянулся и не поверил своим глазам — Матвей Егорович на лошади, в зубах — сигарета. Такое впечатление, будто объездчик, человек, наделенный высокой властью: сейчас он разберется, что происходит тут.

— Кхе-кхе.

— Я и сказываю, — тверже уже проговорил Ванька, — со мной люди, торговаться бесполезно.

Петр Бродов отступил и неожиданно скрылся за подводой. Грузило стоял в нерешительности, по-видимому, обдумывал, что делать ему, куда подаваться. Но Петр Бродов, оказывается, и не собирался ни прятаться, ни убегать, он вскоре вышел из-за подводы, только с вилами в руках.

— Подходи по одному, — грозно рыкнул Петр Бродов, — как шашлык на шампуры нанизывать стану. Ну! — и поманил, оскаливая зубы, пальцем.

— Кхе-кхе. Что происходит тут?

— Да вот, — сохраняя спокойствие, объяснил деду Матвею Ванька, — Петр Бродов сказывает, будто выполняет волю нашего председателя — сено на ферму увозит. А я ему: сказки, мол, это, Каширин знает, что мы на Юхимке косили, лошадей даже дал. Иначе бы не давал, верно?

Дед Матвей кивнул согласно:

— Верно.

— Я Петру: давай по-доброму. Не желает. Теперь вот вилами угрожает.

Лошадь под дедом Матвеем вдруг фыркнула, затем шарахнулась в сторону — испугалась птицы, что ли? Наездник едва удержался на ней.

— Кхе-кхе. Тпр-ру, краля, стой. — Лошадь успокаивалась. — Я после войны, — заговорил дед Матвей, — в Кирпилях участковым милиционером был, тогда такая должность еще существовала. У меня и личное оружие имелось. — Он повернулся к Петру Бродову: — Так вот за бандитами с пистолетом я никогда не гонялся, без него обходился, война меня научила тому. А такие сморчки, вроде вас, мне еще благодарность выражали: спасибо-де, Матвей Егорович, что, когда гнался, вдогон нам не стрелял. Кхе-кхе. — Дед Матвей выдержал паузу: — Я хоть и старый, однако у меня навык остался, могу «побеседовать» по душам.

Петр Бродов заколебался. Когда Ванька был один, он подавал голос чаще, а тут больше молчал и слушал, только иногда рычал, как тот пес, выглядывая из будки. Грузило же опустил руки — появление деда Матвея на него подействовало удручающе. Он, кстати, первый и подал идею своему дружку:

— Ну что, Петро, карта наша бита, давай скидывать сено, чего в пузырь лезем?

Тот было на него рыкнул, однако тут же стих.

— Ну, мать их!.. — и резко отбросил вилы. — Сами пусть скидывают, не нанимался.

Дед Матвей остался потом при Петре Бродове и Грузиле, а Ванька, забрав лошадей, отправился к подводе. Примерно минут через двадцать он вернулся — ни Петра Бродова, ни Грузилы уже не было, они укатили.

— Кхе-кхе. Ну как я их?! — самодовольно выпятил грудь дед Матвей.

— Здорово! — похвалил его Ванька. — Есть еще порох в пороховницах.

— Есть, есть.

3

В это утро Ванька поднялся рано. Ему предстояло идти на работу. Первый день, новые люди, как примут, да и вообще, как все сложится, это его волновало.

Тетка Ульяна подскочила тоже. Племяшу приготовила завтрак, тормозок собрала — где он там, в Заречном, поест? Ни столовых, ни буфетов.

— Устал вчера? — полюбопытствовала она, когда Ванька, умывшись, вернулся с улицы в дом. — Тяжело все-таки все сразу — и мусор, и сено.

— Ничего, я привык к физическому труду. Это полезно даже.

— Другому, может, и да, а тебе… Вон ни кожи ни рожи.

Ванька усмехнулся:

— Ну даешь, теть Уль! И мне полезно. Физический труд здоровье несет.

— От Бес! От Бес! — Тетка Ульяна махнула: — Э-э, ладно, делай как знаешь.

В Заречном Ванька сразу зашел к Филиппу Ненашеву. Тот сидел у себя, разговаривал с бухгалтером.

— Я пришел, — объявил Ванька, войдя в контору.

— Ты пришел нам дать волю, да? Как Степан Разин? — Филипп переглянулся с бухгалтером и посмеялся: — Вижу, что пришел. — Он переложил какие-то бумажки с места на место, посидел, пораздумывал, затем вскочил. — Галя, — обратился Филипп к бухгалтеру, — кто меня будет спрашивать, отвечай: на теплицах. Я вот с ним, — он посмотрел на Ваньку, — ну…

— Чухлов, — подсказал Ванька.

— Ага, с Чухловым пройдусь, покажу и объясню, что ему делать, — и, выходя из-за стола, дал знак следовать за ним.

Ванька ничего не сказал, но и с места не сдвинулся.

Филипп уже подошел к двери.

— Ну? Чего раздумываешь? — повернулся он к Ваньке.

— А документы? — напомнил тот. — Нужно же, по-видимому, оформиться?

Завотделением усмехнулся:

— Эт тебе, парень, не завод. — И объяснил: — Заявление потом напишешь и в приемную директора сдашь. Не боись, оформят. И зарплату начислят. — Филипп нынче был почему-то веселый, он все улыбался. День, что ли, хороший? Так не скажешь, вчера к вечеру нагнало тучи, ветер всю ночь их гонял туда-сюда, однако дождя не принес. Утром рано посветлело, но теперь опять набежали облака. Все-таки дождь, наверное, будет. Но Ваньку это уже мало тревожило — сено-то они перевезли, оно на месте.

Филипп вышел из конторы. За ним последовал и Ванька.

Теплицы находились неподалеку. Они стояли в три ряда, но площадь их была огромная, где-то около гектара, а быть может, и больше, на глаз определить трудно. Совхоз, говорили, на теплицах имеет огромные доходы. Кирпилинцы сетовали: в колхозе таких нет, колхозу бы тоже построить теплицы, да, к сожалению, никому в голову не придет. Может, надеялись, сообразит Каширин, этот мужик хваткий, до нового охоч.

— Вот тут, — Филипп остановился, — и твое рабочее место. Ну, что такое истопник, я надеюсь, тебе объяснять не надо. Не надо?

— Нет, — кивнул Ванька.

— Ну и хорошо, считай, поразумели друг друга. Одно только скажу, — на всякий случай предупредил завотделением, — температуру нужно постоянную держать, вон глянь, — он указал взглядом на градусник, — видишь, термометр?

— Вижу.

— По нем ориентируйся. И чтоб было четко, понял?

— Понял. — Ванька помолчал, потом вдруг заговорил о своем: — Я в колонии, между прочим, одно время печи топил. Мужики мне доверяли, сказывали: Чухлов-де молодец, Чухлов температуру постоянную держит. А другому, что козлу капусту, доверять никак нельзя. Только начнет топить, тотчас ба-х-х — в постель. И сам мерзнет, и других держит в холоде.

Филипп слушал, не перебивал. Лицо сделалось у него серьезное.

— Ну вот что, — сказал он после, — не знаю, как там в колонии, а у нас правило жесткое: одно, второе, третье нарушение — и тете маши ручкой, вот так, сообразил?

Филипп ушел. Ванька стоял, думал, с чего ему начинать. Тоже ему, объяснил завотделением — вот теплицы, вот печь, вот термометр, и гляди в оба, чтоб из совхоза не погнали. Сразу обухом по голове, пока при памяти. Кто ж так наставляет? Вот у них в колонии… Ванька усмехнулся: чего, спрашивается, он про нее зарядил — у них в колонии, у них в колонии… Он сам, когда бригадирил, новичкам подробно все объяснял, чтоб все в ажуре было — дело того требовало. Но у всякого руководителя, видимо, на этот счет свое представление. У Филиппа Ненашева, похоже, иной подход, нежели он был, к примеру, у Ваньки.

Но через пару часов Ванька уже освоил дело — лопата, уголь, печь, опять — лопата, уголь, печь. И поглядывай на термометр.

Ванька приостановился, — кажется, довольно кочегарить, чтоб не сделать промашки.

Он поставил лопату к стене, поправил волосы и вышел на улицу.

Было мрачно. Однако день, представлялось, все же расправлял крылья, по сторонам пробивались этакие светлые озерца. Может, дождя все-таки не будет?

Рядом прыгали белопузые синички, чиркали своими изящными голосочками: чирк-чирк, чирк-чирк. Вот она, воля! Ванька будто только сейчас и почувствовал ее, именно в сию минуту. Вот она, воля! Хорошо-то, хорошо-то как, а!

Столько лет насмарку. Ради чего? Ради кого? А Бродовы и нынче хозяйничают, вон фортеля какие выкидывают. Вспомнился вчерашний случай. И все им проходит. Оно так: одним манишки, а другим лоскутки. Э-э, что там!

Постояв немного, Ванька заглянул в теплицы — там работали бабы. У самого входа какая-то молодуха, вздрогнув, через мгновение прыснула, смешно, наверное, стало, что испугалась человека, который просто зашел к ним ради любопытства.

— Верка, угости парня огурцом, — крикнула стоявшая неподалеку женщина в цветной косынке и тоже засмеялась.

Ванька не задержался, тут же и отпрянул назад. Еще чего, бабы начнут сейчас его дразнить — новенького сразу заметно, над ним и подтрунивают. А бабы везде одинаковые, что в колхозе, что в совхозе, лучше обходи их стороной и не попадай на язык, иначе обсмеют и сами обхохочутся, дай им волю только.

Подняв голову, он глянул на небо. Чего его тянет туда? Он что, боится непогоды, что ли? Как чуть что — глаза вверх…

Скрипнула дверь. Ванька оглянулся — ну черти, ну черти, бабы, уже балуются, уже дразнят его! Дверь чуть приоткрыта, а из щели торчит длинный огурец.

За дверью прыснули. Молодуха! Та самая молодуха выставила огурец, догадался Ванька. А она ничего собой, недурна. Нос остренький, глаза пронзительные, этаким буравчиком так и сверлят, так и сверлят, а из под косынки свисают темные локоны.

И тотчас Ванька вспомнил о Катерине. Как она там? — подумалось. Ну и Катерина, мелькнуло у него, он на порог: здравствуй, мол, вот приехал посмотреть, как ты тут, а она: любимый мой! Какой же любимый, когда она, как только его осудили, укатила в город и за первого попавшегося парня выскочила замуж. Не-ет, Катерина и в самом деле стала странной. Но и он тоже: она ему на плечи, а он и раскис. Теперь-то ему как быть, как вести себя? Или сделать вид, будто и ничего не было, а? Детей ее жалко, хорошие растут ребятишки, им бы как раз сейчас внимание — подрастают ведь. Да, но он-то тут при чем? Что они, его дети, что ли? И все равно жалко…

Ванька этак подошел осторожно к двери и как гыркнет — раз пошла такая игра, почему бы и ему не пошутить. В теплице вскрикнули, и тотчас у него в ногах, на земле, оказался огурец.

— У-у, дьявол! — незло чертыхнулась Верка.

Ванька поднял огурец, дверь шире приоткрыл и зашел в теплицу.

— Спасибо, бабоньки, за угощение, век ваше добро помнить буду.

Верка, чуть прикрыв рукой лицо, подобно монашке, откровенно разглядывала его и хихикала.

Ванька шутливо погрозил ей пальцем.

— А огурец-то, огурец наша Верка большой облюбовала! — кричала женщина в цветной косынке.

С ней не согласились, ее поправила другая из левого угла.

— Неправда, неправда, самый раз!

Смех, хохот сразу понесся по теплицам. Верка, перегнувшись, тоже давилась от смеха.

— Маленький что, — продолжила женщина из левого угла, — маленький взял в руки, кусь — и нету его. Загрызть нормально не загрызешь, верно я, бабы, говорю?

— Ну и Антонина, ну и Антонина!

— Во выдает баба!

— Так! Так, Антонина!

Нет, с женщинами и в самом деле говорить трудно, особенно когда их много — одна другой бойчее, одна другую переострить хочет.

Ванька попятился назад — уходить, уходить надо, пока до чего-нибудь еще они не додумались.

Вскоре в кочегарку заглянул Филипп Ненашев.

— Ну как ты тут? — поинтересовался.

— Нормально.

Филипп подошел к печи, заглянул в нее, затем глаза поднял на термометр:

— Во, так и держи. Молодец!

Ванька этак гордо вскинул голову:

— У нас будь спок, как в лучших домах Лондона и Парижа!

Завотделением сначала улыбнулся: ну, дает истопник, потом посерьезнел.

— А где это у вас, — уточнил, — в колонии, что ли?

Ванька опустил голову:

— При чем тут колония, я о себе лично.

— А-а, — понятливо протянул Филипп Ненашев. — Извини. А я уж, грешным делом, опять подумал…

— Индюк думал и в борщ попал!

— А ты, вижу, малый с характером.

— Таким меня матка с отцом родили.

— Ну-ну. Значит, палец тебе в рот не суй, да?

— Если лишний — можешь совать, а нет — лучше побереги.

— Спасибо за предупреждение. Теперь буду знать, с кем имею дело, — подчеркнул завотделением.

— Это всегда знать не вредно. Я вот не знал и поплатился. — Ванька умолк.

В кочегарке на какое-то время стало тихо. Слышно лишь было, как гудело в печи да с улицы доносились людские голоса.

Первым потом заговорил Филипп:

— Ну а если серьезно, чего ты попал в колонию? Ты извини, конечно, за прямой вопрос.

Ванька махнул:

— Чего там, ладно. Вопрос этот мне все задают. Только всем не хочется объяснять, надоело. И долго. В общем, история длинная и неинтересная, поверь.

Филипп, молодцом, не стал приставать к Ваньке, понимающе кивнул:

— Все, все. Сообразил. Не буду больше.

— Когда-нибудь в иной раз, хорошо? Под настроение, — добавил Ванька.

— Возражений нет. Согласен.

Уходя, Филипп дал Ваньке маленький совет, дескать, нрав свой проявлять нужно, слов нет, иначе тому человеку грош цена, только всегда следует помнить, где необходимо это делать, а где неплохо воздержаться, чтоб самому же себе иль кому-нибудь близкому не навредить. Жизнь штука такая, требует разумного подхода, брать быка за рога — хорошо, а еще лучше его так схватить, чтоб над ним одержать победу.

Вот уж тут Ванька Филиппа оценил: а он, по всей видимости, мужик не промах, кое-чего соображает, иными словами, колпак варит у него. И тут же добрым словом вспомнил деда Матвея: Матвей Егорович любого человека видит насквозь, с дурным водиться не станет и хорошо о нем отзываться тоже.

После обеда Ванька отнес заявление в приемную директора и отдал его на подпись секретарше.

— Вы же потом фотографии и трудовую книжку принесите, — напомнила ему светловолосая девушка лет восемнадцати. — И справки о состоянии здоровья и о местожительстве.

— Хорошо, принесу, — сказал Ванька и вышел.

4

Вечером к Чухловым заявились дед Матвей и его жена Анисья Петровна, сухощавая морщинистая женщина. Тетка Ульяна увидела их и ахнула: что ж раньше не сказали — придут, ждите, а у нее теперь нечего и на стол поставить.

— Мы люди не привередливые, что будет, то и съедим, — пошутила Анисья Петровна.

— Кхе-кхе. А если что… и выпьем, — добавил дед Матвей и достал из сумочки бутылку с водкой: — Магазинная.

— Это же по какому такому случаю, а? — полюбопытствовала тетка Ульяна.

— Было бы желание, а случай всегда найдется.

— И все-таки?

Дед Матвей переглянулся с женой:

— Говорить?

— Что ж ты пришел сюда, коль не решаешься говорить. Тоже мне, муж! — выразила неудовольствие жена.

И дед Матвей объяснил: круглая дата у них, в этот день они поженились.

— О-ой, — вскрикнула тетка Ульяна, — событие-то, событие у вас какое! О-ой, да я вас поздравляю! — Она подошла к Анисье Петровне, обняла ее и три раза поцеловала, потом деда Матвея. — И в самом деле, праздник у вас большой!

После этого тетка Ульяна забегала, зашевелилась. Ванька тоже поздравил деда Матвея и Анисью Петровну с их круглой датой.

— Проходите и присаживайтесь, — пригласил он затем гостей, — сейчас теть Уля нам все организует.

Дед Матвей и Анисья Петровна расположились у стола.

— Кхе-кхе. Ну как, отогрел теплицы?

— Отогрел, отогрел, Матвей Егорович.

— Нравится работа или нет?

— Спасибо.

— А я, — пожаловался дед Матвей, — вчера на диване отлеживался, уморил ты меня, сил моих просто не было.

— Ну да, — тотчас поддакнула Анисья Петровна. — Кулем свалился и лежит. Я уж начала пугаться: не помирать ли старик вздумал? Но к вечеру, слава богу, отошел.

— Оно бы сено только, а то и мусор еще. И все в один раз.

— Спешил, спешил, Матвей Егорович, решил одним махом, чтоб не заниматься потом. Потом, сами понимаете, работа.

— Это точно. — И дед Матвей снова про совхоз: — Фильку Ненашева видел?

— Видел.

— Говорил с ним?

— Говорил. Он меня инструктировал, как чего делать. Как, к примеру, температуру в теплицах держать.

— Филька это умеет.

Разговор их прервала Анисья Петровна!

— Во-о, собрались, сразу про работу. Ну пошли мужики: про баб да про дела, больше им не о чем языки чесать!

— Как не о чем, как не о чем? — услышав, подала голос тетка Ульяна. — А о вине, а о выпивке, кто сколь вылакает, разве об этом речь не ведут?

— Во-о, еще об этом, — согласно кивнула Анисья Петровна. Она приподнялась. — Давай помогу, — предложила свои услуги Ульяне, — где чего у тебя?

Но та решительно запротестовала:

— Нет-нет, я сама.

Ваньку она тут же отправила в погреб за солеными огурцами и помидорами — пусть быстро принесет.

Через полчаса они уже сидели за столом. За столом затеяли спор — дед Матвей и тетка Ульяна. Последняя подчеркнула: деду Матвею крупно повезло, что ему досталась такая жена, без нее бы уж давно он, наверное, не жил, а тот возразил: неправда, это ей, жене его, достался хороший муж, то есть он, дед Матвей, вот она бы без него точно пропала.

Ванька слушал их и улыбался — о чем разговор, раз муж и жена живут вместе, думал он, значит, обоим хорошо, не любили бы друг друга — давно бы разбежались, разошлись, ни одного бы дня не терпели. А так рядышком, как голубь с голубкой, вот чем надо гордиться!

Когда дед Матвей и тетка Ульяна спорили, Анисья Петровна слушала молча, а то вдруг заговорила и она: чего это их совместной жизни кто-то дает оценку, тут она свое слово должна сказать, как ей жилось-былось с мужем, счастлива или же, наоборот, несчастлива с ним была.

— Ну вот что, — оживилась Анисья Петровна, — теперь послушайте, что скажу я.

— Кхе-кхе, кхе-кхе, — запокашливал сразу дед Матвей, — все, замолола мельница, что было и чего не было, все поднимет на поверхность, ей лишь позволь. Кхе-кхе, — и посмотрел обнадеживающе на Ваньку: пусть перебьет, придумает чего-нибудь, а не даст жене его говорить, надолго это. Но тот и ухом не повел, приготовился слушать Анисью Петровну.

Дед Матвей отчаянно махнул: э-э, пусть балаболит, тут уж ничего не поделать, тем более, повод уважительный, как в таком случае отказать женщине?

Анисья Петровна задумалась на мгновение:

— Да, много разного в жизни было, попоездили, поколесили с Матюшей моим.

— Кхе-кхе. Потому и колесили, что ты меня подталкивала, за деньгами гналась.

— Я-то за деньгами? Э-эх! А вообще поначалу было такое, — призналась Анисья Петровна. — Думаю, чего моему мужу сидеть дома, досидится, что всей семьей голые пятки будем чесать.

— А я разве сидел? Я работал участковым, день и ночь на ногах, то одно приключилось, то другое…

— Знаю, знаю, как работал. — Анисья Петровна подняла указательный палец: — В Разбавино уедет, в чайную зайдет и милуется с буфетчицей Лизкой.

— Кхе-кхе. Ну, даешь, жена, так даешь! — Дед Матвей покачал головой: — Ты бы людей хоть постеснялась.

— А чего мне их стесняться, они свои. Я ведь истину глаголю, верно?

— Истину, но далекую. Кхе-кхе. В чайной-то районной я всего-то один раз и был, и не Лизка там буфетчицей была, а Гербария.

— Гербария? Какая Гербария? Во-о! Во-о! — подхватила Анисья Петровна. — Я и говорю про то, что в районной чайной любезничал с Гербарией, а мне, когда приезжал, рассказывал о бандитах. Какая разница, Лизка ли, Гербария ли, главное — был кто-то. А я дни и ночи жди, когда мой муж вернется и приголубит. Я решительно сказала: пусть едет куда-нибудь и зарабатывает деньги.

— Я и укатил.

— Так ты только этого и ждал, я же знаю тебя, ты как тот мартовский кот, все глазами по бабам шарил.

— Я? По бабам? Бог с тобой, Анисья! Да у меня окромя тебя во всей жизни никого не было.

— Не было? А Гербария?

— Ну даешь, Анисья!

— Хорошо, — Анисья Петровна выдохнула. — Сейчас я тебе другое имя назову.

— Назови, назови.

— И назову! Зойка-Болтанка тебе о чем-нибудь говорит?

— Зойка-Болтанка? Да то же тумба тумбой была, три мужика одновременно обнять не могли. Тоже мне, нашла бабу!

— А тебе все худых подавай, как я, да?

Дед Матвей усмехнулся:

— Мне теперь хоть какую ищи — все равно эффекта мало.

— Э-эх, — Анисья Петровна осуждающе посмотрела на мужа, — срамник ты несчастный!

— Не я — ты меня к тому подвела.

— Ладно, молчи уж. — Анисья Петровна выдержала паузу. — Да, так вот мой Матюша уехал, а я тут одна с ребятней осталась, а у нас их было уже трое. Я работала свинаркой, туда восемь километров, на свинарник, и обратно восемь. Успеваю только бегать. А время, сами понимаете, трудное, послевоенное, каждая кроха на учете. Прихожу, а дитенки мои исть просят, ручонками тянутся ко мне. Что дать? Хоть себя им запихивай в рот. А завфермой был Дымов, боров здоровущий, глаза у него заплывшие; такое впечатление, только и знает, что спит да спит, есть такой сорт людей. Видит, у меня трудное положение и мужика нет рядом, уехал на заработки, этакой лисой ко мне: хочешь, подсоблю, денег дам, чего хочешь, говори? Я ему: ничего от тебя не надо, одно прошу — не приставай, и так противно жить. А он все равно лип.

— Кхе-кхе. А ты мне этого раньше не рассказывала, — перебил жену дед Матвей.

— Я тебе, милый, много кой-чего не рассказывала, жалела. Я бы коль все рассказала, у тебя давно волосы выпали, а так с чубом еще, хоть, правда, и жиденьким.

— Ну-ну.

— А коль так, слушай дальше. Завфермой Дымову я и говорю: неси пуд муки, пуд пшеницы, ну и еще разного по мелочи, тогда и сговор будет. И время и место встречи назначила.

Дед Матвей все больше и больше тянул шею — по всей видимости, ему рассказ жены был не по душе.

Тетке же Ульяне Дымов тотчас напомнил Прокина и случай с крышей Варвары Пестовой.

— Ну и вот приходит Дымов, наодеколонился, начепурился. Куда продукты доставлять, спрашивает. Домой мне, говорю. Хорошо, сейчас будет сделано, отвечает. И ушел. Я к себе иду. Но перед тем захожу к новому участковому Кондрату-Бумажке. Он тогда Матюшу моего подменил. Матюша уехал, а он, значит, стал. Этакий законник был, по всякому пустяку справку просил, за то и прозвали Кондратом-Бумажкой. Прибегаю к Кондрату, объясняю: так, мол, и так, выручай, дети пухнут с голоду, есть хотят, а нечего, а вот у Дымова продуктов хоть отбавляй, он мне их по расписке хочет передать, желание у него такое. Нужен, в общем, государственный человек, то есть официальное лицо. Веду, значит, домой Кондрата. Приходим, а Дымов там уже, от него одеколоном несет, весь двор наш в одеколоне. Кондрат приближается к Дымову и спрашивает: продукты его? Тот отвечает: да. Кому предназначены, допытывается Кондрат. А вид-то, вид-то у него! Будто из Москвы следователь по особо важным делам. Дымов молчит, не знает, что говорить. Иногда глянет на меня. Я — никакого вида, дескать, сама ничего не пойму — шла, навстречу участковый, со мной и пришагал сюда. Кондрат повышает голос: кому предназначены продукты? Дымов тогда и выдай с испугу: вот ей, и в меня тычет пальцем, детворе ее подарок. А, подарок, говорит Кондрат, тогда иное дело. Подарок передайте Добриковой, принимает решение участковый, а вы, обращается к Дымову, со мной в сельсовет пойдемте, там оформим документ, чтоб потом никаких последствий. Они и пошли. А я, обрадованная, что все вышло по-моему, побежала кормить детей.

— Кхе-кхе. И все?

— Все.

— А что Дымов? Как он реагировал?

— Очень просто. Он ко мне: так и так, договор бы осуществить, а я ему… Уже все, говорю. Как все, удивленно на меня смотрит. Ты сделал подарок, заявляю, что это факт, в сельском Совете зарегистрирован документ. Не веришь? Сомневаешься? Можно сходить к участковому милиционеру Кондрату-Бумажке, тот подтвердит. Не пошел Дымов. Но зло, конечно же, затаил. Мстить мне начал. Я тогда быстро написала письмо Матюше, дождалась ответа и поехала к нему. А Дымов с носом остался, и поделом — страсть как ненавижу таких людей!

Дед Матвей вздохнул облегченно.

— Я помню, — заговорил он после этого, — ты приехала тогда какая-то взвинченная, не в себе.

— Поневоле взвинтишься, когда на руках у тебя три рта-огольца и все просят есть, — просто объяснила Анисья Петровна. Помолчав, положила себе на тарелку картофельного пюре, кусочек тушеной говядины и ломтик соленого огурца.

— Кхе-кхе, — просигналил Ванюхе дед Матвей.

Тот взял бутылку, разлил по стопкам:

— Чтоб не повторилось трудное прошлое!

— Не дай бог еще раз такое пережить! — произнесла жарко тетка Ульяна и пригубила водку.

— А как мы с Матюшей в Сибири жили — любо-дорого, — заговорила снова Анисья Петровна. — Артель охотничья, в артели этой восемь мужиков и я с детьми. Мужики крепкие, здоровенные все, а главное — прирожденные охотники. Я уж не знаю, как мой Матюша с ними мог соперничать. И деньги зарабатывал приличные. Я там деньгам не знала счету. Мужикам я была хорошей помощницей, артель мне за то выплачивала. Вот только с детворой… ну, маленького я при себе держала, а которые постарше… им и школу. Был вблизи небольшой интернат, сын и дочка там временно и жили. Раз в месяц я к ним наезжала с гостинцами, а Матюша проведывал, когда возвращался с очередной охоты. Ничего не скажу, время выпало золотое, хоть тоже нелегкое. Одна там была у нас беда: с продуктами. То их навезут — девать некуда, то нет и нет. Мужики злятся. На кого? На меня почему-то. Я у них, оказывается, и прачка, и, повариха, и нянька, и завскладом, и еще бог знает кто. А у мужиков забота одна: ружье в руки, патроны, провиант в рюкзак — и шарят глазами по тайге. Не скажу, что дело простое, иначе бы не платили большие деньги. Вот именно. Мужики нашей артели, других тоже даже иностранную валюту государству добывали. Меха куда наши отправляются? Во-о, за границу, правильно. Вот и обидно: инвалюта государству идет, а продукты охотникам выделяют ерундовенькие. Уж после, правда, стало известно, что государство тут ни при чем, там шайка промышляла во главе с каким-то типом, наподобие нашего Дымова. А до этого… Однажды приезжаю на лошади в поселок, где продукты нам выписывали, у склада — очередь и шум. Лошадь к коновязи привязала, а сама в глубь толпы: хочу понять, что за шум. Пробралась на самую передовую, значит, ухо выставила, слушаю. Говорят: продуктов нынче не привезли, привезут завтра, на следующий день и приезжайте. Я тогда и спрашиваю: а какие продукты? Обыкновенные, отвечают, такие, какие возили и раньше. Раньше, говорю, возили плохие, не продукты — дерьмо, нельзя такими охотников кормить. Так и заявляю. Ко мне вдруг подкатывает, как бильярдный шар, этакий нервный мужичок: вы кто такая? Из артели «Меткий стрелок», говорю, Анисья Добрикова, аль про такую не слыхали? Слыхать вроде слыхали, да ей рукой помахали, сказал нервный мужичок и хохотнул самодовольно — рад был, что складно у него вышло. Ну, думаю, погоди, сейчас ты у меня схлопочешь! И спрашиваю у него: вы, простите, кто по должности? Я, переспрашивает он, я — уполномоченный РИКа. Вы, заявляю, не уполномоченный, к сожалению, вы наполовину обмоченный. Как это, не поймет он. А вот так — и объясняю: поп когда его крестил, мочой лошадиной обрызгивать стал, чтоб умнее, значит, был, да, надо же, мочи не хватило, кончилась неожиданно. Вот и выходит: наполовину обмоченный. Вокруг сразу смех. И тут один худенький ко мне подходит и сказывает: пройдемте, гражданочка. Что такое — спрашиваю. — На каком основании? Видите ли, оскорбление личности. Так и заявляет. Нашли личность. Но забрать меня забрали. Потом серьезное дело было, едва в тюрьму не угодила, чудом наказания избежала. И опять же мужики из нашей артели выручили, сказывали, к высокому начальству письмо писали, чтоб посодействовало.

— Ой, не говори. Кхе-кхе. Сколько тогда таких типов было, на каждом шагу встречались. Разговаривать с человеком незнакомым разговаривай, но ухо востро держи — как бы чего не вышло.

— А теперь? — вставил Ванька. — Разве теперь их мало?

— Теперь они поутихли, притаились как бы, своего часа ждут.

— Вредители — вот кто они, эти люди!

— Пойми сразу, кто где какой. В том вся и сложность, к сожалению.

— Сложности не будет, коль таких людей выводить на чистую воду. Сами же себе жизнь и усложнили: поменьше стараемся о плохом говорить, а побольше о хорошем. А плохое в это время, подобно навозу, наверх выплывает.

— Кхе-кхе. Мы что-то не в ту сторону, нам пора заворачивать обратно.

— Вот! Вот! — подчеркнул Ванька. — Всегда так: как чуть что — не в ту сторону. А Анисья Петровна что, тогда тоже загнула не туда, да?

— Отчего же, туда.

— А что вышло из того? Для нее самой беда — вот что! Вот вам и горькая правда.

— Ну чего, ну чего расшумелся? — напала на племяша тетка Ульяна. — Охолонь!

— Обидно, когда добиваешься справедливости, а тебя за это… А-а, чего там! Ладно, молчу, молчу как рыба об лед.

— Я что хочу высказать, — продолжила Анисья Петровна. — С Матюшей у нас завсегда был мир и согласие. Бывало, я на него поворчу, иногда он на меня прикрикнет, но чтоб бить — боже избавь — рука у него не поднималась. Правда, и я ему сделать этого не позволила, я бы его тогда коленкой — и катился он кубарем, несмотря, что я такая тощая и сухая. Еще как бы катился, — заострила она на этом. — но в том и счастье было мое, что Матюша вел спокойно себя. А были мужики… Помнишь, Матюша, на золотых приисках что творилось, как мужичье над своими бабами изгалялось?

— Кхе-кхе. Отчего ж не помнить? Помню.

— А Настю Чукину не забыл?

— И Настю не забыл. — Дед Матвей спохватился: — А к чему это ты про нее?

— Я не про нее хочу, а про мужа ее, Генку-Губана. Но и про Настю одновременно. Генка жену свою топить в прорубь водил. Пьяный был, вот и дотепал до такого. А Настя тогда беременной как раз ходила, второго ребеночка носила. Вернулся домой пьяный Генка, спрашивает у жены, где она деньги положила, ему они нужны срочно. А Настя: не даст деньги, копить надо, одно дите подрастает, другое на подступах, мало ли как бывает, вдруг он еще пожелает одного балбеса, что делать тогда будут, как выходить из положения? Нету денег, сказала Настя, и все тебе, спрятала их, далеко спрятала. Ах ты, козуля моя, изрек Генка, подошел к жене — и за волосы ее: она кому мозги вправляет, мужу своему? Мужик деньги домой несет, а жена ему такое… А ну пойдем, говорит, он, и тащит Настю за волосы. Той больно, она кричит, вырывается. Но Генка потомственный золотоискатель, у него рука жесткая, схватил — точно в клещи взял. Ну и тащит он, значит, жену, а сам приговаривает: прорубь в реке сейчас прорубит и бросит туда жену, чтоб поперек больше не становилась, ишь, нашлась смелая! Мужики на Генку и Настю во все глаза и хохочут. Во, мол, будет бабе наука, слова мужу не скажет, коль тот что-нибудь не так сделает. А тут, к счастью, и я, интересуюсь: отчего шум и крик такой? Мужики на Генку с Настей пальцами: вон муж жену уму-разуму обучает. Я как глянула — ахнула: что ж он делает-то, бандит этакий, да за это не то что в тюрьму, в ад кромешный отправить мало! Я подбегаю и этого Генку самого за волосы: а ну-к, гнида, брось жену, а ну-к, золотой-зеленый, проси у нее прощения! Тот бросил Настю, на меня, кулаками в меня тычет, а достать не может, не получается у него, а все оттого, что пьяный, конечно. Я ему: если хоть раз увижу, что тронешь свою Настю, кишку твою со всеми потрохами вырву и в прорубь выброшу, рыбам на съедение. Генка еще побарахтался, побарахтался и утих. На следующий день я к Насте: протрезвел муженечек твой или нет? Настя плачет. Протрезвел, говорит. А помнит, что вчера вытворял? Не помнит. Плохо! А ну, где он? Та указала: на кровати выдрыхивается. Ну-ну, сейчас я ему! Урок мой, к сожалению, тогда прошел даром, не понимал мои слова Генка. Тогда к нему иной подход нашла — подговорила местных мужиков, чтоб они ему пригрозили, дескать, хоть раз руку на жену наложит, в прииске ждет его кара. Мужики те, с кем я вела разговор, дельные и понимающие оказались, меня послушались. И Генка исправился. Возможно, ангелом и не стал, но и больше чудачить не чудачил и жену не обижал. Настя, родив, а родила она прямо богатыря, мать к себе позвала. Мать у нее одна жила, уже старенькая, на Алтае где-то, что ли? Получила письмо — дочь родная зовет, собрала вещи — и на Север. Внуков воспитывала, на здоровье не жаловалась. А то вдруг ее домой, в свои края, потянуло, сказывала, позвал зов предков. Однажды молчком собрала вещички и, ничего никому не сказав, подалась пешком на Алтай, ей все почему-то казалось, что она за поселок выйдет, а там уже недалеко и родной дом. А тянуло к зиме уже, холода пришли. Ушла старушка — и с концами, с тех пор ее никто не видел и не встречал. Вот какая печальная история.

— Кхе-кхе. Тебя послушать — они все печальные.

— А что поделаешь, коль жизнь такая. С тобой же печальную жизнь и прожила, — шутливо подчеркнула Анисья Петровна.

— Со мной, кстати, — также шутливо заметил дед Матвей, — ты жила, как у Христа за пазухой.

— У кота, ты хочешь сказать, да? Мартовского?

— Кхе-кхе. Опять двадцать пять!

И все посмеялись.

Вскоре дед Матвей и Анисья Петровна ушли.

Хорошо, что они приходили и посидели у них, подумал Ванька. Почаще бы такое случалось. Рядом с хорошими людьми и сам себя чувствуешь человеком.

Глава восьмая

1

Зинуля проснулась от какого-то толчка — глазами луп-луп: чего случилось, что такое? Она приподнялась — окно темное. Ясно, ночь еще. Чего ж тогда пробудилась? Может, сон страшный привиделся? Да вроде бы нет, никакого сна не было.

Сбоку что-то заворочалось. О-ой, спохватилась Зинуля, это же матушка ее! Что с ней?

Зинуля спала с матерью в одной комнате, а отец располагался в другой. Однако последние ночи духота его выгоняла на улицу, он брал с собой матрац, одеяло и устраивался во дворе, там и спал, пока не поднимался в селе привычный ранний гвалт.

Зинуля вскочила, ощупью нашла выключатель и щелкнула им. Мать лежала на полу — надо же, упала! Да как же случилось это?!

— М-мама, что с тобой? — Зинуля принялась ее поднимать. Тело матери было высохшим, одна кожа да кости, и потому дочь с ней справилась легко. — М-мама, т-тебе п-плохо?

— Воздуха! Дышать нечем!

Лежа уже на кровати, мать, подобно ребенку, сучила ногами.

Зинуле стало вдруг страшно. Она испуганно вскрикнула и побежала во двор за отцом.

Вскоре вошел в комнату сонный Игнат.

— Чего тут такое? — Он ничего не понимал.

Дочь тыкала пальцем, объясняла: плохо матери, она воздуха просит. И тут же бросилась открывать окна, помня, как той стало легче, когда днями прибегала тетка Ульяна. У них же, подчеркивала соседка, дышать нечем, затхлый воздух.

С улицы тотчас повеяло свежестью. А вскоре оттуда донесся крик птицы.

Евдокия лежала с закрытыми глазами, сложив руки на груди, точно покойница уже. Крик птицы ее привел в чувство, она зашевелилась.

— Во, филин заговорил, — подала Евдокия голос. Она открыла глаза, но тут же прищурилась от яркого света.

Игнат повернулся к стоявшей за спиной дочери, дал знак, чтоб та чем-нибудь закрыла лампочку.

— Матери свет в глаза бьет.

Зинуля порылась в сундуке и нашла какую-то тряпку. Через минуту в комнате стало тускло. Евдокия снова открыла глаза.

— Спасибо, — поблагодарила мужа и дочь. Она немного успокоилась. Но тут птица опять запокричала.

— Во! Во, филин! — подхватилась Евдокия.

— Лежи, лежи, — спокойно сказал Игнат. — И пусть кричит, тебе-то чего.

Он-то сказал так, а у самого, чувствовал, на душе скребли кошки. Проклятая птица, думал. Уж сколько дней не дает покоя, сколько ночей он, Игнат, бегает за ней с ружьем, застрелить хочет, ан никак; где она, куда прячется, бес ее знает. Вот заведется такая живность — и хоть тресни, мышей, крыс легче вывести, нежели эту проклятую птицу. А что она сулит в дом несчастье, все знают.

— Во! Во, филин! — по-прежнему вскидывалась Евдокия. — Он мою смерть зовет. Давно зовет, а она, окаянная, не идет, задерживается почему-то. — Она перевела дыхание. — И тут, похоже, надо подношение, к одним смерть заявляется сразу, как только позвали ее, а к иным, таким, как я, нет, волынку тянет, подороже хочет спросить. Так с меня-то и брать нечего, гола как сокола, одни мощи и остались.

Игнат вздохнул глубоко — он уж привык к подобным речам жены, она не впервой это говорит, ему жалко дочь, она и так, бедолага, богом наказана, а тут…

Зинуля стояла за его спиной и всхлипывала. Игнат повернулся к дочери, но не успел ничего сказать — опять закричал филин.

— Во, во, моя смерть уж близко, наверное?! Он ее видит. Смилостивилась наконец, прониклась сочувствием. И хорошо, и хорошо! — Евдокия повернула к мужу голову: — Теперь и вы отмучаетесь, родные, а то сколь со мной, надоело, поди, устали, до невмоготы.

Игнат покачал головой:

— Ты бы, Евдоха, поберегла силы, ну чего, спрашивается, среди ночи прокинулась и язык чешешь. Сама же себе плохо делаешь, неуж не понимаешь?

— Понимаю, понимаю, родной. — У Евдокии внутри вдруг что-то булькнуло. Она полежала немного молча. — Может, последнюю ночку с вами, потому выговориться желаю.

Игнат махнул:

— Выговаривайся, коль так, коль тебе того больно захотелось.

— Последняя ночка… Знала, что будет, настанет такая ночь, ждала ее, но представить не могла. И вот пришла она наконец. А ведь ночь была у нас, родной, и брачная, первая…

— Во, вспомнила, — недовольно буркнул Игнат.

— А ты слушай, слушай, родной.

— Тут дочка, не вишь разве?

— Вижу. Дочь у нас большая, ей бы и замуж… Несчастная она у нас.

Услышав эти слова, Зинуля еще больше завсхлипывала.

— Ну вот что, Евдоха, — не выдержал Игнат, прекращай, я понимаю, ну… И все равно прекращай. Силы свои береги.

Евдокия умолкла. И вправду, решила, чего она разговорилась, люди сказывают: перед смертью все равно не надышишься, так вот перед смертью и не переговорить обо всем, что было и что будет.

Евдокия снова сложила на груди руки.

Муж и дочь стояли рядом.

Но тут Евдокия вспомнила:

— Свечки хоть заказали?

— Заказали, — коротко бросил Игнат.

— А погладили одежу?

— И одежу погладили.

— Хорошо. Хорошо. — Но через минуту опять: — Что-то не идет смерть. А я ее чувствовала уже.

Игнат повернулся к дочери:

— Побудь тут, я сейчас, — и вышел из комнаты.

Зинуля догадалась: отец с ружьем пойдет охотиться за филином. Он уже какую ночь кряду охотится за ним, но впустую.

Игнат и вправду на улицу вышел с ружьем. Постоял, пооглядывавшись, поднялся на крышу дома по лестнице. Надо филина спугнуть, если он тут, в доме.

Игнат расстроился — филина опять нигде не было.

Проклятая птица!

Помнится, она в их доме завелась перед тем, как приключиться несчастью с дочерью. Но тогда сама же и исчезла.

Игнат не находил себе места: где же филин? Откуда слышится его голос? А может, им кажется? И ему, и Евдохе, а?

Он опустился по лестнице. Еще раз прошелся по двору, поосматривал внимательно дом — никакой птицы.

Ночь стояла звездная. Вчера вечером чуть поморосило, потом ветер разогнал тучи, и все утихло, небо заиграло огнями, будто там, наверху, расположился преогромнейший современный город.

Вскоре Игнат вернулся в комнату.

— Ну что, как тут мать, успокоилась? — спросил он у дочери.

Зинуля всхлипнула:

— Молчит.

— А она хоть жива? — Игнату вдруг стало не по себе от этого вопроса.

— К несчастью, — проговорила Евдокия. — Не идет ко мне смерть, не идет. — Она слегка шевельнулась, повернула лицо к мужу: — Зачем ты это делаешь?

— Что делаю? — не понял ее Игнат.

— Ты филина в угол загнал, вместе с ним загнал туда и мою смерть. Оставь филина в покое, родной, не трожь его, пожалуйста.

У Игната и мурашки по телу — надо же! Откуда она знает, что он охотится на филина? Кто ей сказал? Он вопросительно посмотрел на дочь — у той глаза тоже колесами.

— С чего ты, Евдоха, взяла, что я филина загнал в угол?

— Догадываюсь, родной. Чувствую.

— Выдумываешь ты все это, лежишь вот тут и выдумываешь.

— Не надо, родной, не говори так. — Жена умоляюще посмотрела на Игната: — Я с вами последнюю ночку.

Не было больше у него сил все это слушать, от слов жены подкашивались ноги, но и деваться некуда, не уйти, не убежать от Евдохи сейчас. Возможно, она и в самом деле доживает последние часы.

— Зинуль, подойди, милая, ко мне, — позвала мать дочь. — Нагнись, я тебя поцелую. Милая ты моя, хорошая девочка!

Плача, давясь от слез, Зинуля подошла, склонила голову. Мать поцеловала ее.

— Прощаешься ты, что ль? — У Игната на скулах заалели желваки, он едва сдерживался, чтоб тоже не заплакать.

— Ага, — чуть заметно кивнула Евдокия. — Прощаюсь. Пора. Подойди и ты ко мне, родной.

Он приблизился к постели, на которой лежала жена, наклонился.

Евдокия и его поцеловала.

— Будьте счастливы. — Но через минуту добавила: — И Зинуле, родной, расскажи, про нашу брачную ночь, обязательно это сделай, я прошу тебя.

— Ну что ты, что ты, — беспомощно забормотал Игнат, — погодь, Евдоха, ты сама ей расскажешь, сама, сколь уж раз тебе было плохо, сколь прощалась с нами, а потом отходила. Бог и теперь, возможно, тебя помилует.

— Бога нет, родной, — возразила Евдокия. — Нет его. Коль был бы, не мучал так людей, как он мучает. — Она произнесла эти слова и, похоже, сама того испугалась, потому что лицо ее еще более побледнело, кровь как бы от него отхлынула.

И в тот момент в какой раз уже за ночь загугукал филин.

— У, проклятая птица! — чертыхнулся Игнат. — Откуда она взялась на нашу голову?! — Но с места не сдвинулся. Когда он опять повернулся к Евдокии, та уже не дышала.

Немного постояв, Игнат протянул к лицу жены руку и закрыл ей веки. Затем подошел к плачущей дочери и обнял ее.

— Что поделаешь, — сказал он, — пришло время… — Иных слов у него в эту минуту не было, не приходили они в голову.

Вздрагивая, давясь от слез, Зинуля кивала согласно:

— Конечно, конечно…

Что-то произошло в ней, что-то как будто переменилось внутри. Но что именно? Зинуля пыталась разобраться, однако, увы, ничего из того не выходило.

Зинуля думала сейчас об одном: о какой брачной ночи говорила отцу мать? Что за необыкновенная такая ночь, о которой необходимо рассказать дочери? Она мучилась от нетерпения, терялась в догадках, а результат был все тот же. Ничего, успокоила в конце концов Зинуля свои нервы, придет час — и отец ей все расскажет, он обязательно это сделает.

2

Отец категорически заявил: свадьбы никакой не будет, и вообще он Игната Перевалова не подпустит к своему двору на пушечный выстрел.

Соболевы и Переваловы с давних пор жили как кошка с собакой; если верить тому, что о них рассказывали, так еще с дореволюционного времени, когда ни Евдокии, ни Игната еще и в помине не было. Соболевы ходили в богатеях, чинно, степенно по земле ступали, а вот Переваловы им не чета, напротив, беднее, наверное, в Кирпилях семьи не было. Но вот сначала прогремела революция, потом пережили коллективизацию, и маленько сравнялись Соболевы и Переваловы. И все ж различие-таки оставалось — Соболевы как были пронырами, дельцами, так и были, а Переваловы своим горбом все брали, от земли да от ремесла шли. Никто бы никогда не сказал, да что там, предположить даже не мог, что два рода эти когда-то породнятся, наступит час, и меж ними воцарится мир и спокойствие. И вот такое случилось. А связь эту установили Евдокия Соболева и Игнат Перевалов, с них все началось. Естественно потому отец Евдокии и не пожелал справить дочери свадьбу, а жениха не подпускал к своему двору на пушечный выстрел.

Евдокия сказала: обойдутся без свадьбы. Но Игнат ей возразил: невеста должна быть невестой, это в жизни случается лишь раз.

Свадьба состоялась-таки. Прошла она в доме Переваловых. Все чин чином: и невеста-красавица с женихом, и тройка белых коней, запряженная в линейку, да с колокольцами, да с цветами на линейке гармонист и девчата в красочных кофтах и юбках. Игнат пообещал — Игнат в доску разбился, но сделал, он понимает, каково девушке замуж и не надеть подвенечного платья.

И вот закончился вечер, клонилось к брачной ночи, бабы стелили жениху с невестой новые простыни, новые наволочки с разными кружевами. Еще немного, люди только разойдутся по домам и долгожданная брачная ночь. А пока не ушли все, Игнат и Евдокия прячутся по темным углам, милуются.

«Родной ты мой, целуй меня! Крепче! Крепче!!»

«Дорогая!»

«Родной ты мой! Долгожданный!»

«Вовремя я с войны вернулся, да?»

«Вовремя, вовремя, родной».

Тихо.

«Батя меня за Авдюху хотел отдать, а я не пошла. Куцый он какой-то, и плечи у него покатые».

«И правильно сделала, что не пошла за Авдюха».

«Отец сильно принуждал. Говорил: убьет меня. А я не испугалась его».

«Ты у меня умница, ты у меня разумница».

«Отец сказал, что, если даже я за тебя замуж пойду, все равно жизни не даст. Неужели так будет? Неужели нас кто-нибудь разлучит, родной?»

«Никогда и никто нас не разлучит, дорогая. Ты только не думай об этом, хорошо?»

«Хорошо. Поцелуй еще меня. Крепче! Крепче!! А ты хорошо целуешься. Мне нравится. Научился где-то? Аль на войне какая-то женщина была?»

«Не было у меня женщины».

«Никогда-никогда?»

Молчание.

«Значит, была».

И опять молчание.

«Ты на войне кем был?»

«Снайпером».

«Снайпером? Ой, как интересно! Много убил фашистов?»

«Много».

«И сколько?»

«Не знаю, не считал».

«Ну приблизительно».

«И приблизительно не знаю. Много».

«Ой ты какой!»

«Какой?»

«Важный».

«Я — важный?»

«Ты! Ты!»

«Я — Перевалов, слышишь?! Я — Перевалов! Сын потомственного кузнеца! Сам кузнец!!»

«Знаю. И все равно — важный».

«Потому, наверное, и важный, что кузнец».

«И потому».

«А еще почему?»

«Не знаю».

«Вот видишь! А говоришь… Дай я тебя еще поцелую».

«Целуй, родной. Крепче! Крепче!! Крепче!!!»

«Довольно».

«Почему довольно?»

«У нас с тобой еще брачная ночь, нацелуемся. Вон сколько времени еще впереди».

«А я сейчас хочу. Теперь! Ты когда снайпером был, только в немцев-мужчин стрелял или и в немок-женщин? Немки, кстати, красивые? Красивее русских?»

«Не задавай глупых вопросов».

«Ну, родной, ну скажи, красивее?»

«Нет».

«А-а, врешь! Немки красивые, я их на фотографии видела… Да, так ты в женщину-немку стрелял или не стрелял когда-нибудь? Ну, в войну, конечно».

«Нет».

«Точно?»

«Точно!»

«А если бы ты увидел ее, ты бы выстрелил, а? В женщину-немку, а?»

«Не знаю».

«Почему не знаешь?»

«Потому, что оканчивается на «у». Перестань дразнить меня, перестань мне вопросы глупые задавать!»

«В-от, ты уже сердишься, родной. А у нас с тобой еще брачная ночь. И еще всего много впереди».

«Мы слишком увлекаемся разговором».

«А что еще нам делать?»

«Целоваться».

«Целоваться? Давай, родной. Согласна».

А вот уже разошлись и люди. В доме только мать Игната, шестидесятилетняя старуха, лицом добрая, простоволосая. Искала молодых, а их нет нигде. А может, у нее зрение пропало внезапно, а?

«Вы где носитесь? — нашла наконец Игната и Евдокию старуха. — Спать уж пора ложиться, вам давно постелили».

«Ага, — кивнул сын. — Ложимся, ложимся, мать».

«Будем сейчас спать, мама», — отозвалась и невестка.

«А я, наверное, пойду на улицу, в доме душно, дышать прямо нечем».

«Ты что, — всполошился сын, — на лавочке всю ночь сидеть станешь?»

«Зачем на лавочке. Я себе место найду, облюбую и постелю постельку. Я на улице, сыночек, мне там легче дышать».

«Ну смотри, мать, не обижайся только».

«Ага, мама, смотрите, — проронила невестка. — А то, может, лучше мы на улице, а? Как?»

«Не-ет, — возразила мать. — Вам постелили в доме. Вы нынче стали мужем и женой, вам дитеночков надо, — уже прямо заявила она, — так что у вас свое дело. Раньше оно у нас было, теперика у вас. Жизнь таковская, так что тут ничего предосудительного, все естественно».

Пожар возник в тот момент, как они легли. В поле горела пшеница. Кто поджег? Когда? Никто не знал этого. Да и не до того было, чтобы именно в ту минуту разбираться — следовало спасать пшеницу, всех поднимать на ноги и сообща тушить пожар, вот какая стояла задача.

Люди бежали в поле с разных сторон, кто с ведром, кто с палкой, кто с вилами или граблями, короче всяк искренне желал, как мог, бороться с огнем. Примчались сюда председатель, агроном, бригадиры, ну и прочее начальство, стали срочно решать, как сделать так, чтоб пожар не перешел на другие участки. Кто-то крикнул: сюда бы трактор. Трактор с плугом! Тут же прикатили трактор. Приехала конная пожарная, быстро разбросали шланги и давай качать насос, а в бочке нет воды. Вот так и всегда! Председатель погрозил пожарным кулаком: они у него попомнят, он им еще задаст.

Люди прибавлялись и прибавлялись. В поле, казалось, сбежались и стар и млад. Примчались на пожар и Игнат с Евдокией. Игнат прихватил вилы, а Евдокия — ведро. Только ведром-то что делать в поле, где и воды нет близко. Она рядом с мужем — тот сбивает вилами огонь, а она подает команды, вон там и там сбивай огонь, а то пойдет в сторону — дело плохо будет…

Минул час.

Второй.

Третий…

А огонь не унимался — над округой росло и росло зарево. Но хоть поле успели опахать, опоясали вокруг черной метой — посмотрят, что дальше будет.

Дело уже поклонило к утру, люди стали изнемогать, да еще дым глаза разъедает, прямо спасу никакого…

Беда. Целое поле пшеницы, считай, сгорело. Тонны и тонны зерна!

Кто поджег? Чьих это рук дело?

Вот им и брачная ночь, подумал Игнат и тут только вспомнил о Евдокии. Где она? Куда подевалась? Она же все время рядом была, ни на шаг не отступала. Да как же это так, как он упустил ее из виду, растяпа?!

«Евдо-оха-а! — крикнул он. — Где ты-ы-ы?»

«Ы-ы-ы!» — донеслось обратно.

И снова:

«Евдо-оха, ты где-е-е?»

«Э-е-е!»

Люди носились туда и обратно, успокоения еще не было, да и не могло быть — пожар не погас.

Суета. Разноголосица.

Как она, Евдокия, услышит его зов?

Не раздумывая больше, Игнат кинулся искать жену. Но Евдокии на поле, куда он ни бегал, где ни был, не находил, словно ее во время пожара кто-то куда-то увел. И лишь тут ему подумалось: не дома ли она? Спешить, спешить туда надо, подстегивал Игнат себя, направляясь в Кирпили, туда, где, кстати, тоже слышались голоса, лай собак, встревоженных людской беготней.

Евдокия ему встретилась на полпути.

«Что случилось? — спросил он у нее. — Ты куда задевалась? Ты же все время была рядом».

«Да, была», — сухо ответила Евдокия. Ее что-то, видимо, беспокоило.

Игнат:

«Объясни, что происходит? Я ничего не понимаю». — Лицо у него в золе, белая рубашка вся в пятнах.

«Ты устал?» — Евдокия прижалась к нему. И Игнат почувствовал: тело ее дрожит.

«Да ты же замерзла, бедолажка! — спохватился он. — Давай я тебя погрею», — и обнял Евдокию сильными руками.

Но та вдруг отстранилась.

«Не надо, — сказала, — не надо, родной».

«Да что случилось такое? Я не узнаю! Неужели на тебя так подействовал пожар?»

«На меня, родной, подействовало другое».

«Что именно? Ну скажи же ты, почему молчишь?!»

Евдокия резко подняла голову:

«Я так решила: если отец сейчас дома, значит, это его рук дело. А он и был дома».

«О чем ты говоришь, Евдоха? — Игнат, чувствовалось, злился. — При чем тут отец? Какое дело?»

«Я говорю о пожаре».

«О пожаре? Ну?»

«Это отец поджег пшеницу!»

«Откуда ты знаешь?»

«Во-первых, я знаю своего отца, он способен на многое, во-вторых, он сознался сам».

«Он тебе сказал, что поджег пшеницу?»

«Да, сказал».

«Невероятно! Он или не в своем уме, или же чересчур пьян».

«Отец на самом деле чересчур пьян. Он напился из-за того, что у нас была свадьба, что я его не послушалась и вышла за тебя замуж. Он сказал: все равно не даст нам жизни, где бы мы с тобой ни были. Так он решил. Так и поступает».

«Он совсем больной! У него, видимо, что-то с психикой».

«Мой отец здоровый как бык, он любую лошадь убьет кулаком, сил у него на это хватит. Он и тебя может…»

Игнат прервал Евдокию:

«Что решила делать?»

«Я еще не думала».

«Давай вместе, вместе все-таки легче».

«Нет, — категорично ответила Евдокия. — Решать я должна сама, хотя бы уж потому, что он мой отец».

«Ты уже что-то надумала?»

«Мгм».

«Хорошо. Пусть будет так».

Они помолчали.

«Сгорело, наверное, все поле?» — вспомнила вдруг Евдокия.

«Нет. Благо, на другие участки не перескочил огонь. Успели опахать», — сообщил Игнат.

«Жаль пшеницу. Ее вот-вот собирались косить».

«Еще бы!»

Они опять помолчали.

«Ну что, родной, — устало проговорила Евдокия, — айда к людям, туда, где пожар».

Они взялись за руки и пошли в ту сторону, где все еще полыхало зарево.

Вечером в Кирпили приехала районная милиция, ей предстояло разобраться, каким образом возник пожар. Милиция вызывала разных людей, говорила с ними, но обнаружить виновника или виновников не удавалось. Не простое это дело — определить, кто ночью мог поджечь пшеницу.

Мужики, обступившие правление колхоза, в котором временно остановилась милиция, сетовали: приехали сыщики, а без собаки, собака бы враз взяла след и привела к тому, кто сделал поджог, вот как надо было бы вести розыск; э-э, учатся, учатся люди, а чему учатся, сами не знают. Русский Иван как был Иваном, Иваном и останется, никакой сообразительности. А кто-то еще возьми и бахни: а может, они и не ищут, может, вид только делают, мало ли что, гляди, в пожаре кто-то и заинтересован? Но его тут же осадили: брысь, пусть не вякает всякой ерунды, а то еще и по шапке схлопочет, запрячут так — ни одна экспедиция не сыщет.

Мужики видели, как поднималась на ступеньки правления Евдокия Соболева, теперь уж, правда, не Соболева — Перевалова. Еще обратили внимание: а чего она идет сюда, неуж и ее вызывали, так у нее же вчера свадьба была и брачная ночь. Вспомнив и заговорив о брачной ночи, мужики тотчас про Евдокию и забыли. Но через день ее имя им опять попало на язык: оказалось, Евдокию вместе с отцом обвинили в поджоге пшеницы. Как потом ни объясняли, как ни выгораживали ее, ничто не помогало — нашла коса на камень. Одно объяснение и слышалось: яблоко от яблони недалеко падает, коль отец враг народа, то его дочь никак не может быть лучше его.

Вернулась домой Евдокия через два года, ее реабилитировали. После того она шесть лет проработала в колхозе, сначала просто в полеводческой бригаде, затем звеньевой, еще позже учетчицей; ее любили, уважали. Однажды ей стало плохо, она слегла в постель, с тех пор больше не поднималась.

Вот и все, что касалось брачной ночи. Об этом Евдокия и просила своего мужа рассказать дочери.

3

Хоронили Евдокию Перевалову скромно. Но людей на похороны пришло много, хотя последние годы совсем мало кто ее видел и с ней разговаривал. Не приведи господь другому кому-нибудь пережить, переговаривались меж собой кирпилинские старухи, что перетерпела эта бедняжка. Одни сразу умирают, не мучаясь, а эта мучилась и одновременно умирала. Хуже всякой каторги такая смерть!

Похороны Евдокии колхоз взял полностью на себя, и затраты тоже. Каширин принял такое решение. Хотел он и оркестр заказать, чтоб звучала музыка, когда тело покойной понесут по селу, но Игнат категорически завозражал. Не велела так сама Евдокия, объяснил он, пусть будет тихо, просила она, чтоб никто не слышал, как захоронят. А воля покойной — священный закон, нельзя его обходить. Выслушав, Каширин поднял руки, конечно, конечно, о чем речь, так — значит так.

И Евдокию понесли без музыки, тихо; отряд мужиков, сменяя по очереди друг друга, подпирая плечом домовину, медленно шел в направлении кладбища. Лишь слышались всхлипывание идущих сзади и голоса тех, кто выражал родным и близким покойной сочувствие.

Перед тем, как опустить в могилу гроб, произнес слово сам Каширин. Он говорил глухо, с паузами, будто боялся чего-то пропустить.

— Товарищи! Трудно держать речь в такую минуту, невероятно трудно, не знаешь сразу, что сказать. Вот хороним мы нынче Евдокию Павловну Перевалову, скромно хороним. Нет у нее ни высоких наград, ни чего-нибудь другого, что внешне возвышает человека. Прожила Евдокия наша обыкновенную простую бабью жизнь, работала, воспитывала дочь, потом серьезно заболела. Приковала эта чертовая болезнь к кровати человека, несправедливо отнеслась к ней жизнь, решительно несправедливо, но тут жизни никто не указ, она так распорядилась — она хозяйка. Так вот я и хочу заметить: мы нынче вспоминаем, что Евдокия работала, Евдокия дочь свою, Зинулю, воспитывала, Евдокия мужа обихаживала, есть и пить ему подавала, когда он из кузницы приходил, и совсем забыли о том, как эта самая Евдокия тушила пожар, когда горела колхозная пшеница, как потом свою честь берегла. Я был на том пожаре, но прежде был на ее свадьбе… Э-э, чего там! Золотой человек ушел из нашей жизни, не болезнь бы проклятая, Евдокия бы много сделала и для семьи, и для села нашего, и в целом для государства. Пусть ей земля будет пухом!

Потом были поминки, к Переваловым пришли люди почтить память Евдокии. Много было народа и тут.

Чухловы, Иван и тетка Ульяна, оказались почти у самого порога. Игнат заметил их, подошел и попросил пересесть в центр, но те уважительно объяснили, что уже люди расселись и трогать неудобно. Игнат согласился.

Поминки закончились засветло, еще не наступила ночь. Все разошлись, остались только женщины, те, которые готовили еду, они убирали со стола. Остались и Чухловы. Тетка Ульяна помогала приводить в порядок посуду, а Ванька сидел с Игнатом. Игнат молчал, Ванька тоже будто воды в рот набрал. Так бы, наверное, они долго еще в тишину играли, да тут появился дед Матвей.

— Кхе-кхе, — привычно запокашливал, подавая о себе знать, и Ванька облегченно вздохнул.

Напряжение спало, по всей видимости, и у Игната, он заметно, оживился.

— Заходи, Матвей Егорович, — пригласил он деда Матвея, — чего в сенках стал? Аль стесняешься?

Тот вошел в комнату:

— Кхе-кхе. Помянуть пришел рабу божию Евдокию.

— Помяни, помяни. — Игнат взял со стола бутылку и налил стопку водки.

Дед Матвей посмотрел на них вопросительно:

— А вы?

— Мы уж помянули, — объяснил Игнат.

— Ага, я-асно. Ну, царствие небесное рабе божией Евдокии. Отмучилась, бедолага.

— Отмучилась, — поддакнул Игнат.

Ванька молча посматривал то на деда Матвея, то на Игната. Не хотелось ему сейчас ни о чем говорить, не было никакого настроения.

Дед Матвей, чуть подождав, выпил и поставил стопку.

— Кхе-кхе. Значит, отмучилась раба божия Евдокия.

— Отмучилась, — повторил Игнат и налил деду Матвею еще одну стопку водки. Еще чуть подождав, булькнул и себе. — За Евдокию! — поднял Игнат руку.

Они выпили.

Примерно через полчаса разошлись по домам и остальные, кто оставался в доме Переваловых.

Проводив людей, Игнат вернулся в комнату, сел у стола. Дочь подошла к нему и тоже опустилась рядом на стул.

— Папа, что будем делать? — спросила Зинуля.

— Как — «что»? Продолжать жить, — утвердительно сказал Игнат.

— Я не о том.

— О чем же ты?

— Папа, я хочу пойти на работу.

— На работу? Ты?

— Да. Я.

Игнат помолчал:

— На какую ты хочешь работу?

— На ферму телятницей. Меня туда давно приглашали.

— А тебя туда примут?

— Я попрошу Афанасия Львовича, он посодействует.

— Хорошо, — не стал возражать Игнат. На столе стояла бутылка, там еще оставалась водка. Он взял бутылку, подошел к шкафу, достал из него стопку, налил в нее и молча выпил. — Хорошо, дочка, иди работать телятницей.

Зинуля встала, приблизилась к отцу:

— Папа, ты не пей больше водки, договорились?

Игнат было вскинул голову, но тут же ее опустил:

— Договорились, не буду.

— Спасибо тебе, папа. — Зинуля выдержала паузу: — А о каком пожаре на кладбище говорил Афанасий Львович? Какой пожар тушила наша мама?

— Пожар? Какой? Ах, да, пожар… Пожар!.. Зачем тебе это, Зина?

— Мне интересно, папа. Я все хочу знать о маме. И еще. О какой брачной ночи она просила тебя рассказать? Что это была у вас за брачная ночь?

Игнат снова взялся за бутылку, но Зинуля остановила его:

— Папа, ты мне обещал!

— Да, да, — легко согласился он и спрятал бутылку в шкаф. — А теперь, дочка, садись, я тебе расскажу о той брачной ночи, о которой говорила твоя мама.

Зинуля слушала и плакала. Затем она встала и вышла на улицу. И только тут Игнат сообразил, только тут до него дошло, что его дочь это время разговаривала без заиканий, легко и просто, как делают это обычные люди. Не может такого быть! Он стукнул себя по лбу: не может такого быть!

Он вскочил и бросился следом за дочерью.

Глава девятая

1

Зинуля прибежала к Чухловым рано утром, те только поднялись. Ванька умывался, собираясь на работу, а тетка Ульяна готовила ему завтрак.

— Ульяна Викторовна, — крикнула с порога Зинуля, — а я на ферму буду устраиваться, телятницей туда пойду.

Тетка Ульяна приподняла голову и удивленно посмотрела на нее:

— Телятницей? А отец тебя отпускает?

— Отпускает, Ульяна Викторовна. Вчера вечером, как вы только ушли от нас, я и переговорила с ним.

— Постой, постой, Зинуля! А ну-к подойди ближе. — Тетка Ульяна было хотела сказать, что она нынче не такая, как обычно, а главное — разговаривает хорошо, но ей не дал Ванька, он как раз зашел в комнату.

— О, Зина! Что так рано к нам? Чего-то нужно?

— Нет, просто пришла.

— А-а. Ну-ну.

Ванька прошел мимо в другую комнату и стал одеваться.

— Значит, телятницей, да? — снова заговорила тетка Ульяна.

— Телятницей.

— Вань! — окликнула вдруг племяша тетка Ульяна. — Слышь, Вань, ты где там?

— Я одеваюсь, — отозвался Ванька.

— Ну одевайся, одевайся…

— Чего, теть Уль? — Ванька в рабочем, на нем — старый комбинезон, еще электриком когда был, получал, поверх него клетчатый пиджак, раньше модным считался. Ванька любил его носить, на танцы и в кино в нем ходил. Кепку клиньями он держал в руках. Одной сигареты и не хватало, чтоб представить окончательно, каким Ванька был лет семь-восемь назад. — Чего, теть Уль?

— Ты на нашу гостью погляди.

— Ну посмотрел, ну и что?

Зинуля улыбнулась.

— Зинуля, а ну скажи моему племяшу что-нибудь, — этак азартно попросила тетка Ульяна.

Но Зинулю опередил Ванька:

— Что-то уж больно она веселая нынче, — и повернулся к ней: — Что, похоронила мать и обрадовалась, сдыхалась, наконец, да?

Лицо у той вмиг стало злым, точно у дикой кошки. Ну-у, этого она от Ваньки не ожидала! — примерно такое было у нее выражение.

Ванька тоже сообразил, что ляпнул лишнее, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

Тетка Ульяна оторопело молчала.

— Дурак ты, Ванька, и не лечишься, — первое, что сказала Зинуля. — Я к тебе, как к человеку, а ты… А ты… — Она не договорила, махнула рукой и убежала.

— Что ж ты наделал, а? От Бес! От Бес! — закричала на племяша тетка Ульяна. — Ты же девку до смерти обидел. Да она тебе век того не простит!

Ванька поднял виновато глаза:

— Не хотел я, ей-богу, не хотел, теть Уль. Поверь. Получилось так, с языка сорвалось, бывает такое.

— У Бродовых бывает, а мы не Бродовы, мы Чухловы, слышишь?!

Во, думал Ванька, и плохого ничего вроде не снилось, а тут, на тебе, такая промашка с утра. И дернуло же ляпнуть неосторожно. Точно действительно внутри у него сидел бес.

Ванька извинительно поднял руки:

— Все, все, теть Уль, ошибку свою осознал. Исправлюсь.

— Вот теперь беги и извиняйся перед девкой. Она, похоже, сейчас слезами, бедолажка, исходит.

— Понял, теть Уль. Я пошел. Я нынче завтракать не буду — сыт по горло.

Он выходил уже из комнаты, и тут его задержала тетка Ульяна:

— Ты хоть сообразил, чего прибегала она, нет?

Ванька пожал недоуменно плечами.

— Ты слышал, как выговаривала слова Зинуля?

— Как? Обыкновенно.

— В том-то, дуралей, и дело, что необыкновенно, — подчеркнула возбужденно тетка Ульяна. — Она без заиканий говорила. Все слова четко произнесла.

Ванька нахмурил брови:

— Фу, черт, не обратил внимания.

— То-то и оно, что живешь и ни на что и ни на кого не обращаешь внимания, потому и холостой до сих пор! — сделала неожиданный вывод тетка Ульяна.

Ванька расстроился. Действительно, он виноват. Ну надо же такому случиться!

И он не удержался, уже идя на работу, забежал-таки к Переваловым, надеясь там увидеть Зинулю и перед ней извиниться, а коль ее не будет, сказать отцу, что ни за что ни про что обидел его дочь, пусть передаст, что приходил Ванька Чухлов и просил простить за глупую выходку. Но у Переваловых висел на дверях замок.

И кузница оказалась тоже закрыта.

Только тут до Ваньки и дошло: и Игнат и Зинуля отправились на кладбище, к Евдокииной могиле.

Придя в Заречный, он зашел в приемную директора и отдал секретарше фотографии и справку.

— Подписали мое заявление?

— Подписали.

— Спасибо.

У теплиц его уже поджидал Филипп Ненашев, а рядом стояли еще трое мужиков и парнишка. Что им тут надо?

Он Филиппу подал руку, а мужикам и парнишке, просто кивнул — он их не знает, чего к ним тянуться.

— Значит, так, — заговорил завотделением. — В адрес нашего совхоза на железнодорожную станцию прибыл вагон с углем. Его срочно надо разгрузить, иначе штраф наложат. А штрафы у железнодорожников ой-ей-ей! Короче, директор дал команду сформировать бригаду и отправить на станцию.

Ванька посмотрел на него вопросительно:

— Вагон? Это примерно тонн пятьдесят.

— Пятьдесят и есть, — согласно кивнул Филипп.

— А сколько нас?

— Вот вы как раз… Сколько вас? Пятеро. Значит, впятером и будете разгружать.

— Впятером? Ну что ж, впятером так впятером, — рассудил Ванька. — Мы в колонии иногда и вдвоем разгружали. Неделю целую возились.

Филипп стрельнул в него глазами. Мужики тоже этак покосились удивленно.

— Но мы, наверное, за один день не управимся, Филипп Александрович. Три дня уйдет, как минимум.

— Вам командировочные выплатят.

— Да не в них дело, — объяснил Ванька. — Я нынче домой не вернусь, там знаете какой переполох поднимут, ни в сказке сказать, ни пером описать.

— А-а, — сообразил Филипп Ненашев. — Понятно. — Он пораздумывал. — Ну тебе с этим поможем, я у директора легковую попрошу, ты на ней смотаешься домой и предупредишь своих: так и так, пойдет?

— Пойдет.

— Ну и хорошо. Значит, условились. А вы, — завотделением повернулся к мужикам, — тоже своим дома скажите: едете на станцию уголь разгружать, как минимум три дня там пробудете.

— Скажем, скажем, Филипп Александрович, — ответил за всех кряжистый, лет этак около пятидесяти дядечка.

Мужики и парнишка ушли. Остались Ванька и Филипп Ненашев.

— Ты вот что, дружок, — чуть выждав, заговорил завотделением, — ты про колонию вспоминать брось. Ты не замечаешь, тем самым отпугиваешь от себя людей. Вон как все шарахнулись, когда ты такое заявил.

— Правда? — наивно уточнил Ванька. Он усмехнулся: — А я, между прочим, на это и внимания не обращаю, привычно как-то.

— Это тебе, а нам…

— От тюрьмы и от сумы, Филипп Александрович, меня учили, зарекаться никогда не следует.

— Но-но! — поднял палец завотделением. — Не каркай!

Ванька опять усмехнулся:

— Тьфу! Тьфу! Не буду больше, Филипп Александрович, ей-богу, завязал язык.

— Вот, завяжи и ходи, — согласился Филипп. — Говорить, конечно, говори, но знай меру. Помни это.

Директор дал «Москвич», и Ванька смотался в Кирпили и предупредил тетку Ульяну, что едет на станцию разгружать уголь. Та поворчала: вот, начинается, работал бы в колхозе, сидел бы на месте, а тут по командировкам станет мотаться, но Ванька ее успокоил: ничего, все будет в норме, пусть не волнуется, он все прошел, Крым и Рим и медные трубы, а это мелочь, тьфу — и разгрузка угля, и трехдневная командировка.

Когда он вернулся в Заречный, мужики собрались снова возле теплиц и теперь уже поджидали его.

«Москвич» подкатил, Ванька открыл дверцу, выставил сначала вперед негнущуюся ногу и, подпрыгнув как бы, выскочил из машины.

— Ты как большой начальник, — подковырнул его Кряжистый. — Только бы вот комбинезончик на сюртук сменить.

Ванька принял его тон:

— Между прочим, начальники в лагерях, а тут руководители.

— В каких лагерях? — не поняв, переспросил парнишка.

— Не в пионерских, конечно, — ответил Ванька и засмеялся.

Мужики тоже похохатывали вместе с Кряжистым. Лишь парнишка наивно хлопал глазами.

Парнишке всего, наверное, лет шестнадцать-семнадцать. Волосы у него ежиком, красновато-бурые, на щеках веснушки, их немного, но они бросаются в глаза. Куда же ему уголь разгружать, подумал Ванька, он же еще малой, пуп может надорвать, чего, желать никому нельзя, впоследствии тяжело придется. Кому охота корчиться, вздымать глаза к небу и ойкать от острой боли! Э-э, чего там! Но и совать свой нос в чужой карман, рассудил про себя Ванька, вроде бы тоже не с руки, тем более что сам только пристроился на работу. И он промолчал.

Вскоре к ним подкатила грузовая машина, накрытая тентом, они забрались в нее и поехали. Из мужиков в кабину никто не сел — в ней уже восседала этакая крупнотелая грудастая женщина с ярко накрашенными губами.

— Это наша Танечка, — представил ее шофер Ваньке, когда только подъехал. — Экспедитор. Документы на станции будет оформлять. Ну и прочее.

— Очень приятно, — в ответ сказал Ванька и протянул Танечке свою руку.

— Она у нас, кстати, холостая, — уже с машины кричал Кряжистый, — и ты холостой. Какой напрашивается вывод?

— А тебе откуль известно, что я неженатый? — поднял голову Ванька.

— А сказка просто сказывается: коль хромой, значит, холостой.

Ваньку, похоже, это задело.

— Значит, говоришь: я хромой, да? — Он обдумывал, как уязвить Кряжистого.

— Хромой, — подтвердил тот.

— Значит, говоришь: неженатый?

— Неженатый.

Тут вдруг парнишка выкрикнул, боясь, видимо, что мужики могут схлестнуться:

— Ехать пора, чего стоим?!

— Погоди, сейчас, — отозвался Ванька. Он повернулся к экспедитору: — Танечка, ты во-он того, — ткнул пальцем, — типа хорошо знаешь?

Танечка выглянула из кабины, посмотрела:

— Ну знаю.

— Скажи, у него есть жена?

— Есть.

— Ну правильно, так и думал, — загадочно проговорил Ванька.

Мужики сверху, Танечка из кабины с любопытством посмотрели на него.

— И о чем ты думал? — не выдержал, поинтересовался Кряжистый.

— А о том, — тут же ответил Ванька, — что бабы хромых за мозги любят, иначе, дураков, а умных десятой дорогой обходят. Наверное, спросишь, чего? Отвечу: с дураками жить легче. Потому, парниша, я и холостой.

Ванька предположил: сейчас он выдаст — мужикам сразу сделается весело, ан ничего подобного, те молча ерзали по скамейке.

Кряжистый, насупив брови, приподнялся горой:

— Это кто ж дурак? Это я-то дурак?

Ванька увернулся лихо, сообразил, молодец:

— А разве я о тебе говорил? — И повернулся к мужикам: — Скажите, я о нем говорил? Танечка, скажи: о нем? Во-от, я вообще… А вот ты как раз, — пошел вдруг Ванька в наступление на Кряжистого, — конкретно. Ну подтвердите, мужики, факт? Танечка, факт?

В дело вмешался наконец водитель:

— Кончайте, хлопцы, базар. На самом деле ехать пора. А то мы вместо трех дней неделю на станции проторчим.

— А коль вот с такими говорунами свяжешься, — подал голос Кряжистый, — и в неделю не вберешься.

Ванька промолчал, сделал вид, будто не услышал. Забрался в кузов, подняться ему помог парнишка, и машина тронулась.

2

На станции они долго не работали, Танечка никак не могла оформить документы, что-то у нее не клеилось там. На помощь ей пошел Ванька.

В конторке, где решала вопросы Танечка, сидело трое: мужчина и две женщины. Мужчина преклонных лет, женщины моложавые. Одна из них, заметив в дверях Ваньку, чему-то улыбнулась и тут же, наклонившись к соседке, а стол той стоял рядом, что-то шепнула, после чего соседка тоже улыбнулась. Его это несколько смутило, потому он заговорил не сразу, немного постоял.

— Ну что тут, Танечка? Чего задерживаемся?

— Да вот, — Танечка указала глазами на мужчину, — Иван Данилович накладную на разгрузку не выдает, подпись на нашем документе ему показалась сомнительной.

— О! — воскликнул радостно Ванька и посмотрел на мужчину. — Тезка мой! Меня, кстати, тоже Иваном зовут. — Он подошел к столу, за которым сидел Иван Данилович, и протянул ему руку. — Будем знакомы. Ну надо же, одни Иваны, куда ни пойдешь и ни поедешь, — продолжил он. — В Разбавино Иваны, в Кирпилях Иваны, в Заречном Иваны, я был в колонии — и там… — Ванька осекся — вот е-мое! Опять его дернул бес за язык. — Ну, — вывернулся он, — овощи туда возили из Заречного, в колонию, так и там Иваны нашлись.

Но как бы там ни было, сказанное им, по-видимому, сработало в лучшую сторону, потому что Иван Данилович, покряхтев-покряхтев, все же выдал накладную на разгрузку угля.

— Ладно, — смилостивился он, — еще раз поверю, но больше нет, лучше с такой подписью и не приезжайте.

— А с какой же приезжать? — беря накладную, уточнила Танечка.

— С настоящей.

— А она и эта настоящая, я же вам полный час твердила.

— Ну ладно, ладно, идите, — кивнул Иван Данилович.

Ванька поклонился ему благодарно:

— Вот что значит — тезка. Тотчас уважил. Милости просим к нам в гости, ждем к нашему шалашу.

— Это куда же? В колонию, что ли? — съязвил Иван Данилович.

Женщины хихикнули.

Ваньке и самому стало смешно от этого вопроса.

Он хохотнул, затем через минуту ответил:

— Нет, почему же, не в колонию, в Заречный к нам.

— Спасибо, — уже спокойно сказал Иван Данилович. — Как-нибудь воспользуемся.

Они начали разгружать, а Танечка поехала договариваться насчет ночлега. Где-то же им отдыхать надо, не будут же они вкалывать круглые сутки, верно? Когда она уезжала, Кряжистый опять ввернул: чтобы, мол, не забывала и о себе, номерок в гостинице отдельный заказала, вдруг кто на огонек забредет. Танечка ответила ему резко: надоел он со своими плоскими шуточками, жене пусть лучше такое говорит. А Ванька тут же намотал на ус: с голосом баба, и похвалил ее про себя: молодцом! Так Кряжистому, так!

Часа два потом они проработали активно, пооткрывали люки, высыпали часть угля через них. Все легче. А после от насыпи поперебросают лопатой — своеобразный конвейер. Командовал всем этим Ванька, опыт у него по разгрузке вагонов огромный, ему, значит, и карты в руки. Спустя часа два устроили перекур.

— Обмокрели все, — судорожно хватая воздух, произнес Кряжистый. — Ухайдокались. — Он отошел от насыпи, постоял; чуть дальше высилось небольшое деревцо, Кряжистый направился к нему.

Вскоре подошли туда и остальные.

— Чего нашего экспедитора не отпускали? — поинтересовался Кряжистый у Ваньки.

— Танечку? Подпись мужику не понравилась.

— Это кому, Ивану Даниловичу?

— Ну. А ты чего, — посмотрел на Кряжистого Ванька, — знаешь его?

— А кто его не знает.

— Чего ж с Танечкой не пошел? Уже бы давно разгружали, уже бы сделали больше.

— А ну его, — махнул рукой Кряжистый, — противный мужик. Я с ним базарить не могу.

— А с кем можешь? — Ванька опять заедался. И говорил же себе: не лезь на рожон, веди себя спокойно, как другие, другие вон помалкивают, сопят в две дырочки — и в ус не дуют, эти и живут долго, и сами ни кляты ни мяты. Говорить говорил, а сделать этого никак не мог, точно спичка: чирк ее — она и вспыхнула, так и он.

Но Кряжистый, похоже, на этот раз не реагировал на его колкости.

— Со всеми могу, — сказал он спокойно, но жестко, — и с ним могу. Только не хочу.

Ванька понял: Кряжистый распространяться не станет, чего он не желает говорить с Иваном Даниловичем, и бросил на него давить.

Он тут же перевел взгляд на парнишку:

— Ну как самочувствие, ничего?

Тот тряхнул чубом:

— Живо-ой пока.

— Ты, — подсказал ему Ванька, — не того, не очень напирай на работу, млад еще тяжелое ворочать.

Кряжистый с ним не согласился:

— Коль работать пошел — пускай ворочает. Деньги что нам, что ему платят одинаковые. — Он помолчал. — И вообще, ему говорить о том нельзя, чтоб он не очень старался, он и без того еще волынить научится. Молодые сейчас ушлые, чего-чего, а работать их здорово не заставишь.

— А я ведь не об этом, — оговорился Ванька. — Стараться как раз надо, слов нет, а вот надрывать себя не следует, еще жить да жить, успеется. А он… Тебя как зовут-то? — сообразил наконец спросить Ванька у парнишки.

— Леонид.

— Леня, значит. А вот Леня, — продолжил он, — чересчур ломовал на угольке, я видел это.

— Я тоже видел. — Кряжистый переглянулся с двумя другими мужиками. — Ну и что? Нам поскорее разгрузить надо.

— Это точно, — кивнул Ванька. — Ну, а раз так, айда тогда дальше работать, мужики?

— Айда, — не стал возражать Кряжистый и поднялся.

За ними пошли все.

После обеда приехала Танечка.

— Обрадую вас, — сказала она и счастливо улыбнулась. — в Доме колхозника нам выделили комнату. Так что крыша над головой есть.

Мужики переглянулись.

— Ты с нами тоже? В одной комнате? — Кряжистого почему-то больше всего волновал именно этот вопрос.

Танечка посмеялась:

— Ну что вы, я боюсь вас, вон вы какие.

— А ты? — подчеркнул Кряжистый. — Ты тоже ничего, женщина мощная.

Танечка скривила губы.

— Я не мощная, я крупная, — внесла она незначительную поправку.

— Какая разница? — развел руками Кряжистый.

— У кого больше, тот и дразница! — уела его Танечка и сообщила: — Я у подруги переночую, мы с ней вместе когда-то в школу ходили. Она сама из Заречного, вы ее должны помнить. Нюра Южикова, а в Разбавино она замуж вышла. Сейчас тут и живет.

До вечера мужики ломанули еще. В Дом колхозника они пришли все черные, в угле, точно шахтеры, одни глаза да зубы блестели.

— Сейчас бы баньку, — заметил Кряжистый.

— А после баньки Маньку, да? — вставил неожиданно Ванька.

Мужики хохотнули.

— Можно бы и Маньку, — поддержал разговор Кряжистый, он уже маленько пообмяк, ну, как бы привык к Ваньке, что ли. — Да, боюсь, не угожу нынче ей.

— Чего ж так?

— Силы поиссякли. Это бы лет этак пять-десять назад, тогда можно. Тогда я в этом деле меры не знал, какая сама просилась, такую и брал.

— Такой, значит, смелый был, да?

— Какой? — не понял Кряжистый, однако уже насторожился, чувствовал: опять что-то, видимо, не то сказал.

— Ну, брал, которая просилась, а которая не просилась, но собой была хороша, как с той поступал?

Кряжистый вздохнул облегченно: слава богу, на этот раз обошлось без подковырки.

— И эту брал, не требовал.

— Ну, а если, к примеру, эта не шла, — продолжал гнуть свое Ванька, — отказывалась, что делал тогда?

— Плевал на нее.

— Так просто брал и плевал?

— Да не брал я и не плевал… Тьфу ты, заморочил мне мозги! Вот говорун, вот говорун! Сам говорун, но таковских еще не видывал!

Ванька усмехнулся:

— Ты Матвея Егоровича Добрикова из Кирпилей, случаем, не знаешь?

— Добрикова? Это который у нас в Заречном работал? Чего ж, знаю. — Кряжистый воскликнул: — А-а, вон ты у кого научился! О-о, то еще тот трепач!

Ванька посерьезнел:

— Он как раз не трепач, он человек хороший, порядочный.

— Ты за слово не цепляйся, — пошел на попятную Кряжистый, — я хотел другое сказать: он такой же гомотун, как и ты, его не перебрехать.

— Это иное дело.

Они вскоре пообмылись, поужинали.

Спали потом как убитые.

Утром разбудила их Танечка.

— Мальчики! Мальчики! Солнце уже высоко, а вы все лежите, дрыхнете еще.

— Солнце высоко, небо далеко! — пропел Кряжистый и потянулся в сторону Танечки.

Та замахала руками:

— Ну. Ну. Не нагоняй на меня лень, я и так ленивая.

— А я, возможно, на тебя не лень нагоняю, а что-то другое, — с явным намеком проговорил Кряжистый. Он приподнялся, сел на кровати. — Хочешь, Танечка, я тебе один анекдот расскажу?

— Какой?

— Детский.

— Ну, если детский, — согласилась легко Танечка, — давай, возражать не стану.

— Ну вот, значит, — выдержав паузу, заговорил Кряжистый, — жила-была девочка, как ее звали, не помню, да и дело не в том…

— Погоди, — перебила Кряжистого Танечка, — это не анекдот уже, это сказка.

— Нет, это чистый анекдот, — возразил тот. — Ну слушай. И вот спала девочка, как и мы перед твоим приходом, крепко спала, тут в окно заглянуло солнышко и пробудило ее. Она приподнялась, села на кровати и… знаешь, что она сказала?

— Что? Не знаю.

— Правда не знаешь?

— Правда.

Кряжистый повернулся в сторону Ваньки, посмотрел на того вопросительно: говорить или не говорить? Ванька молчал, он сам хотел знать, что сказала девочка. Но уже предполагал, что Кряжистый брякнет что-то такое, от чего Танечке станет не по себе.

— Ну и вот, значит, девочка приподнимается на кровати, потягивается и говорит: «Эх, музыка бы сейчас!»

— Тьфу на тебя! — Танечка шарахнулась в сторону. — Вечно у тебя про это анекдоты.

— Так у кого что болит, Танечка, тот про то и глаголет — вечная истина.

— У нас одна истина: вагон разгрузить нужно, поняли?! — Танечка обращалась уже ко всем.

Кряжистый усмехнулся:

— А мы тебе про что? И мы про вагоны.

— Про какие вагоны? Я вам про один говорю.

— А нам, Танечка, одного мало, мы побольше хотим.

Мужики грохнули от смеха.

— А ну вас, балабольщики, — махнула она. — Я вас на станции подожду, одевайтесь быстрее, — и вышла из комнаты.

— Это ей в отместку, — подчеркнул Кряжистый, когда Танечка скрылась за дверью. — Это за «дразнится».

— А ты злопамятный, оказывается, — то же самое сделал и Ванька.

— Еще какой, меня знать надо!

— Узнаем! Все впереди еще.

— Во-во, надейся и жди!

На станции их ждал сюрприз. Танечка ходила возле вагона и нервничала. Уж если сразу не повезет, говорила она, то все — до конца так.

— Что случилось? — допытывался у нее Ванька.

— Что случилось, что случилось… Плохо — вот что!

— Так ты же и объясни, чего резинишь? — И тут Ванька догадался: — Иван Данилович сказал что-то, да?

— Да, Иван Данилович, — расстроенно протянула Танечка.

Ванька пораздумывал.

— Что он тебе сказал, говори! — подступил он неожиданно к Танечке.

— Разгружать воздержаться пока, уголь от насыпи убрать. Наш вагон временно поставят на другой путь, чуть позже, правда, они его на место вернут, но прежде по нашей колее какой-то вагон с оборудованием пропустят, тот вагон как будто тоже требуется срочно освободить. Это все понятно, конечно, что срочно, но как мы потом будем, в три дня не уложимся, тогда штраф большой придется платить. Вот какое непростое дело.

— Так, та-ак, ясно, — Ванька опять что-то прикинул про себя. — А-а, ладно, коль пошла такая пьянка — режь последний огурец! — Он махнул рукой и куда-то было собрался бежать, но его вдруг остановил Кряжистый.

— Ты куда? — спросил он.

— Как — «куда»? К Ивану Даниловичу.

— Не ходи.

— Почему?

— Бесполезно.

— Объясни.

— Долгая песня.

— И все же.

Кряжистый молчал.

— Что-то же надо делать, — обеспокоенно проговорил Ванька. Он повернулся к Танечке: — Иван Данилович что, категорически запретил разгружать или как?

— В том вся и печаль, что категорически.

— А сам он сейчас где? Там, в конторке?

— В конторке его нет.

— Где же он?

— Сказал: едет в райком, будет позже.

— В райком? А кто он такой, что по райкомам разъезжает? — полюбопытствовал у Танечки Ванька.

Вместо Танечки ответил Кряжистый:

— Шишка на ровном месте — вот кто такой.

— Ну это… — Ванька приподнял руку. — Я хочу точно знать.

— А точно тебе никто не скажет.

Ванька обозлился.

— Мне больше всего нравится, — обращаясь к Кряжистому, сказал он резко, — когда ты разговариваешь так!

— А как я разговариваю? — в свою очередь посмотрел тот на Ваньку.

— Ну-у, вокруг да около…

Кряжистый задумался. Через минуту поманил к себе пальцем Ваньку. Тот подошел к нему:

— Чего тебе?

— Отойдем в сторону, разговор имеется.

— Отойдем, — согласился Ванька.

— Иван Данилович, — шептал на ухо ему Кряжистый, — бывший заместитель председателя райисполкома, недавно ему дали под зад коленкой. Суровый, слышал я о нем отзывы, человек.

— За что же его это? — перешел на шепот и Ванька.

— За что? — Кряжистый усмехнулся: — За что у нас в последнее время многих начальников по горбу мешалкой, не догадываешься?

Ванька отрицательно покачал головой и переспросил:

— За что?

— А за взятки те самые. Взятки они берут.

У Ваньки и волосы дыбом встали. Погоди. Погоди, подумал он, что-то этот Кряжистый не того, не под него ли, случаем, сейчас подкоп ведет, не под Ваньку, вдруг… Не-а, тут же отошла эта мысль, откуда ему известно, что он, Ванька, сидел в колонии именно за это, кто ему рассказать успел?

Ванька успокоился:

— Значит, говоришь, Иван Данилович с должности из-за взятки скопытился, да?

— Из-за взятки.

— Ты с ним потому и разговаривать не желаешь, что он раньше высокий пост занимал, да?

Кряжистый взвился:

— Ты чего? Ты что, следователь? Чего, спрашивается, с меня допрос снимаешь?!

— Не кипятись, не кипятись. Охолонь.

Танечка, двое мужиков и Леня стояли в стороне и поглядывали на них, гадали, наверное, о чем они говорят.

— Так из-за этого? — повторил вопрос Ванька.

— Года два назад, — принялся рассказывать Кряжистый, — я поехал в райисполком, дочке паспорт нужно было выписать, она собралась учиться. Прибываем мы вместе с ней в Разбавино, идем туда, куда надо. Интересуюсь у женщины: паспорт дочери можно выписать? Говорит: нет. Почему? Отвечает: выписка паспортов временно у них запрещена. И указывает на дверь: можете зайти к зампреду РИКа Ивану Даниловичу Пузикову. Я туда с дочкой. А мне: постойте, мужчина, тут очередь. Заняли, значит, очередь. Дождались, зашли к нему. Нет, говорит. Разговаривать даже не хочет. Категорически заявляет. Как же быть, спрашиваю. Ждать! Сколько? Не знает, может, год, может, два, время покажет. Выходим из райисполкома — дочка в слезы, естественно, рев-перерев. Говорю ей: успокойся, придумаем что-то. Не поедешь учиться, поедешь в гости к моему двоюродному брату, я понимаю: тебе не учиться — тебе покататься остро захотелось. Она еще больше голос подает. А тут на глаза попадает женщина из приемной, стоит и ждет как бы чего-то. Это я задним числом сообразил: у них такой договор был, зампред от ворот поворот людям показывает, а она потом им своеобразную услугу, подсказывает выход из положения. Вот и я подскочил к ней и говорю: выручайте, ничего не пожалею, все отдам. Она и скажи: всего-то пустяков, двести рубликов и будет стоить моей дочери паспорт, так что раздумывать нечего. Я и не раздумывал, с радостью отдал двести рэ. Но меня предупредили потом: никому ничего, не дай бог. Зампред сгорит, сгорят тогда и его «кредиторы». Зампред, вишь, — подчеркнул Кряжистый, — сгорел, да не совсем, тут вот, на станции, пересидит временно и опять на повышение, а нам, простым смертным… Потому и не хочу на глаза ему попадаться, увидит… Ну его!

— Боишься, значит, бывшего зампреда РИКа? — поддел его Ванька. — На воре шапка горит?

— Не надо, не надо меня испытывать. — Кряжистый этак остервенело скрипнул зубами. — Я же могу и обидеться.

Ванька взял его за плечо:

— Ну вот что, довольно нам с тобой задираться, давай лучше о другом: как с Иваном Даниловичем переговорить, чтоб он вагон наш не трогал?

— Я тебя потому и отозвал, у меня идея возникла.

— Какая?

— Ну…

— Чего тянешь? Говори скорее!

— Деньги бы нам собрать и ему, ну…

— Деньги? — Ванька сморщил лоб: — Зачем деньги? А-а, — стукнул он себя по лбу, — вот ты к чему: взятку, что ли, ему дать?

— Ага, ага, — закивал Кряжистый. — Полсотни бы нам набрать, думаю, этого бы для него хватило.

— Ну наберем, — стал рассуждать Ванька, — а дальше что?

— Как — «что»? Вагон разгрузим и домой, так мы еще дня два проторчим на станции, а взятку ему не дадим, неизвестно, как обернется дело… И штраф большой с нашего совхоза изымут, слыхал, что Танечка заявила?

— Слыхал, слыхал. — Ванька не знал, что делать. Во, в ситуацию влипли. Всего можно было ожидать, но такого… В колонии вагон подадут — они разгрузят его, заключенные, и никаких загвоздок, тишь и благодать. — Вот что, давай посоветуемся. Касаемо взяток, дело серьезное, я под статью попадать не хочу.

Кряжистый хмыкнул:

— Дурной ты. А я что, хочу? У меня нынешней зимой дочка родила внука, я еще с ним понянчиться должен, а ты… Типун тебе на язык!

Ванька, и Кряжистый, завершив разговор, подошли к Танечке, двум мужикам и Лене.

— Тут такое дело, — и Ванька объяснил ситуацию. — Думайте теперь, как нам быть, какой искать выход.

Двое мужиков были за то, чтоб собрать деньги и вручить их Ивану Даниловичу.

— А вдруг не возьмет? — засомневалась Танечка.

— Иван Данилович не возьмет? — подал голос Кряжистый. — За милую душу, я его знаю!

Танечка присоединилась к мужикам: а-а, где их не пропадало, копейка — не рупь, червонец — не тысяча, они что, плохо живут или мало кому должны, даешь!

Леня пожимал плечами, не решался.

— Я как вы, — повернулся он к Ваньке. — Что вы скажете, то и сделаю.

— Как я? — Ванька опешил, от Лени он такого не ожидал. — А чего я, я как все.

Мужики и Танечка облегченно вздохнули. Но Леня продолжал вопросительно смотреть на Ваньку.

— Но это же нарушение, братцы?! — вдруг выкрикнул он.

И этого от Лени никто не ожидал. Ну дает малый, ну дает! Дает, как поет, а вот поет…

Теперь уже мужики посмотрели на Леню вопросительно.

— Леня! Леня! — повысил голос Кряжистый. — Ты чего? Рога нам желаешь продемонстрировать, да? Так мы и так знаем: они у тебя еще маленькие, не выросли. А коль уже выклюнули, можем и расшатать их, нам это сделать, как два раза пописать, слышишь, Леня?! — Кряжистый наступал на парнишку, тот пятился назад, но молчал.

— Стоп! Стоп! — скомандовал Ванька. — А ведь вы неправильно меня поняли. Я что сказал: я как все. А все, к счастью, у нас взятки не дают, дают лишь отдельные личности, вот что, дорогие мои, я имел в виду.

— Что имею, то и введу, — невпопад передразнил Кряжистый Ваньку. И добавил: — Обратный ход, значит? — Видно было, как у него вздулись ноздри.

— А никакого обратного хода, я просто согласия не давал.

— Ну и решай сам тогда, как выйти из положения.

— И буду решать.

Ванька тут же и пошел в конторку, где вчера утром, вернее, меж утром и обедом, разговаривал с Иваном Даниловичем. Его действительно не было, сидели лишь две моложавые женщины. Ванька обратился к ним, спросил, что им делать. Время идет, а они уголь не разгружают, а затем на совхоз наложат большой штраф, как же им быть?

Женщины посмотрели на него удивленно.

— А почему вы не разгружаете? — полюбопытствовала та, которая вчера первой обратила внимание на Ваньку и которая потом что-то шептала своей соседке.

— Наш экспедитор сказала: Иван Данилович запретил, причем категорически. Какой-то вагон с оборудованием хотят перегнать и поставить на нашу колею.

Женщины переглянулись.

— Первый раз слышим, — вступила в разговор вторая. — А ну обождите минуточку — разберемся. — Женщина подвинула, к себе телефонный аппарат, накрутила какой-то номер. — Алле! Алле! Диспетчерская? Дайте мне Федорова. Федоров? А где Иван Данилович? Ушел. Куда ушел? Домой. Его вызвали? Кто вызвал? Не знаете. Хорошо. Объясни мне, Федоров, какой там вагон с оборудованием Иван Данилович собирался перегнать на шестую колею? Перегнали уже. Когда? Вчера. Ага. Ясно. Спасибо, Федоров. Все. Вопросов к тебе больше нет, — и она положила телефонную трубку. — Ну вот, — подчеркнула женщина, — а вы говорите… Разгружайте спокойно, у вас еще впереди два дня, успеете.

Ванька некоторое время стоял без движения. Затем сорвался с места и вихрем помчался туда, где стоял их вагон с углем, к мужикам, к Танечке и Лене.

«А Леня-то, Леня, а! Каков молодец!» — восхищался Ванька парнишкой по пути.

3

Ваньке не спалось почему-то. Вот дьявол какой, вроде бы и устал до изнеможения, и время видеть сны разные, а вот не получается у него с этим — хоть убей, глаза будто стеклянные, он их закрывает, они тут же — луп-п! Он приподнялся — мужики давят клопа, Леня тоже от них не отстает, посапывает тихонько. Ну чего лежать впустую, подумал, в самый раз хлебнуть свежачка, в смысле вечерним моционом побаловаться, как любили подчеркивать в колонии. Глядишь, и придет тогда сон.

Ванька оделся тихо, на цыпочках вышел из комнаты.

Ночь стояла чистая, зарождающаяся луна выставила рожки вверх. Судя по приметам, к жаркому лету, к жарким дням.

Откуда-то справа донесся лай собак. И еще кому-то, видимо, не спится.

Ванька походил-походил, затем вернулся и опустился на крыльцо.

Сидел, думал о разном. Вспомнилась Зинуля. Обиделась, наверное, она на него. Тетка Ульяна заметила, будто девчонка заикаться не стала. Это хорошо. Неужели смерть матери повлияла, она и заговорила чисто, а? Сказывают, такое возможно, редко происходит, но случается. Клин клином вышибают.

Ничего, успокоил себя Ванька, вернется в Кирпили, зайдет к Переваловым и извинится перед Зинулей. Ну вышло так, ну ляпнул, не подумав. Нельзя же теперь всю жизнь дуться. И тетка Ульяна, надо же, как за Зинулю! Понятно, Зинуля без него, считай, и жила у нее.

Потом подумал про Катерину. Неловко с ней как-то получилось. Ерунда, в общем, какая-то. И тот мальчик, сынок ее: «Дядя, ты папа наш?» У него и теперь мороз по коже.

Сзади скрипнула дверь. Ванька тотчас оглянулся — кто еще ходит тут?

— Леня! Чего вышел?

— А так, не спится что-то.

— Тебе? — Ванька шутливо погрозил ему пальцем. — Знаю… Я в твои годы…

Леня перебил его:

— А сколько вам? — Он к Ваньке почему-то на «вы» обращался.

— Много.

— Вы еще молодой, — не согласился Леня.

— Был когда-то.

— И теперь молодой.

— Молодой, да ранний.

— Что вы имеете в виду?

— Это я просто, — сказал Ванька, — к слову.

— А-а…

Они помолчали.

На звездном небе вдруг прорезалась белая линия.

— Во-он, во-он! — вскочил Леня. — Звезда упала!

— Вижу, вижу, Леня. — Ванька одернул парнишку за брюки. — Не кричи так сильно, людей разбудишь.

— Да тут из пушки стреляй — они не пошевелятся, спят как упитые.

— Упитые? Как это?

— Ну как… Напились — и спят.

— Х-мм, а я решил: ты оговорился, хотел подчеркнуть — спят как убитые, а сказал по-другому.

Леня усмехнулся:

— Не-ет, я это и говорил: как упитые.

— Понятно.

— А вы и вправду, — Леня выдержал небольшую паузу, — в колонии сидели или просто наговариваете на себя?

— Я на себя наговариваю? С чего ты, Леня, взял?

— Ну, вы все: у нас в колонии, у нас…

— Было дело, Леня, сидел. Таить нечего.

Леня помялся:

— Мне неудобно как-то…

— Что неудобно? — опередил его Ванька.

— Спрашивать у вас: за что вас посадили? Вы нахулиганили, наверное, да? С кем-то подрались? Сейчас ребята много дерутся, иногда до крови.

— Ребята и раньше дрались. И тоже до крови. Ребята всегда дерутся, на то они и ребята.

— А я драться не люблю.

— И плохо.

— Почему?

— Себя всегда защищать надо. А будут девушка, жена, девушку и жену нужно защищать. В конце концов, своих друзей, близких, знакомых.

— Вы, наверное, кого-то защищали, а вас… Так, да?

— В некоторой мере — да.

— Я уточнять не буду, с моей стороны это будет выглядеть бестактно, верно?

— Не знаю, не знаю.

Леня вздрогнул — от ночной прохлады.

— Иди спать, — сказал ему Ванька.

— А вы?

— А я еще маленечко посижу, вечерний моцион приму.

— Какой же он вечерний — ночной уже.

— Значит, ночной.

— Я тогда тоже посижу, — решил Леня.

— Завтра тебя не добудимся. Мужики на тебя нападать будут.

— Ну и пусть нападают. Я их не боюсь.

— Я убедился. Молодец! — похвалил его Ванька. — Тут ты проявил характер.

— А вы?

— Я? Наверное, смалодушничать хотел.

— Не-ет, — возразил Леня, — Я сразу заметил: вы на то не пойдете, у меня глаз острый. Так оно и вышло, я не ошибся.

— Спасибо тебе, Леня.

— За что спасибо?

— За все. Что ты вот такой… честный.

— Я — честный? — Леня помолчал. — Не совсем.

— Что такое?

— У меня сестренка во второй раз уже двойку из школы приносит. Мама мне ее контролировать повелела. Я и контролирую. Только вот про двойки маме ничего не говорю. Сестру жалею. Знаю: скажу маме, та начнет бить ее. Мама у нас строгая.

— А папа? Папа у тебя есть?

— Папы, к сожалению, нету.

— Где же он?

— Папа?

— Ну.

— Нету его.

— И не было?

Леня хмыкнул:

— Ну вы даете! Как же не было, когда есть мы, я и сестренка.

— Верно, верно, чего это я? — прикинулся наивным Ванька. — Кстати, Леня, а ты учиться не собираешься, ну, поступать куда-нибудь? У тебя какое образование?

— Восемь классов.

— Учился хорошо?

— По-разному. В основном трешки да четверки получал. В общем, средне.

— И что, больше учиться, не думаешь?

— Не знаю. Но сейчас именно нельзя.

— Отчего?

— Мама моя уборщицей в совхозной конторе работает, семьдесят рублей зарплата. Она сама говорит: сыночек, трудно нам жить. Был бы отец, было бы легче, а так… Я и пошел работать. Я директору совхоза сразу сказал: трудностей не боюсь, посылайте туда, где хорошие деньги платят, я не подведу. И жаловаться на меня никто не станет. Я хочу, чтоб нашей маме было хорошо, легко, чтоб она никогда не говорила, что нам трудно. Вот чего я хочу. Так что пока не до учебы. А там видно будет.

Ванька выслушал Леню и почувствовал комок в горле. Он почему-то долго не проходил, застрял, проклятый, и ни с места.

— Вы чего, — толкнул его Леня, — задремали, что ли?

У Ваньки наконец прошло: фу-у!

— Нет, нет, Леня, это я так… Слушаю.

— А я все сказал.

— Все? А-а, ну да, конечно.

Ночь стояла тихая, спокойная. В такую ночь вольготно парочкам, два разных сердца, по-разному стучат, но они рядом, и им хорошо, тепло.

— Ну что, пойдем, Леня?

— Ага, — согласно кивнул Леня, но подниматься не спешил. — Вы знаете, — заговорил он снова, — вы вот пока ходили в ту конторку, пока решали все, я на один вагон обратил внимание, немного в сторонке он стоял, с оборудованием каким-то. Я подошел к нему, а там крутится человек. Ну я и спроси, конечно, поинтересуйся: что за оборудование, которое почему-то накрыто брезентом, не танки ли, случаем. А он в ответ улыбается и говорит: ты чего, парень, з глузду зъихав? И объяснил: то пресс для кирпичного завода, а получатель его колхоз «Дружба». Это ваш, кирпилинский колхоз.

— Наш? — Ванька вскинул голову.

— Да, ваш. И дядечка тот из Кирпилей. Говорит: их председатель задумал в колхозе свой кирпичный завод построить, сначала небольшой, а там видно будет. Дядечка тот утверждал, что на кирпичном хорошо платить будут. Так вот я, если что, пойду туда, в колхоз «Дружба». Я себе сразу так и прикинул, как только услышал от того дядечки…

— Нет-нет, Леня, довольно тут сидеть, пойдем отсюда, спать надо, — и Ванька решительно встал.

Сколько же можно испытывать его терпение!

4

Вагон с углем разгрузили они на третий день поздно вечером и потому уезжать из Разбавино не захотели, решили переночевать на месте. В Заречный приехали утром.

Их встретил Филипп Ненашев.

— Ну как, все в порядке? — спросил он у Танечки.

— Слава богу.

— Ну хорошо. Сегодня и завтра отдыхайте, а в понедельник на работу. — Филипп повернулся к Ваньке: — Я скажу шоферу, он тебя доставит домой.

— Не надо, — возразил Ванька. — Я пешком.

— Что такое?

— Мне еще к директору зайти надо.

— Что-то случилось?

— Я, наверное, заберу свое заявление.

— Погоди, погоди, давай разберемся, — Филипп Ненашев ничего не понимал. — Все нормально, говорите, а ты решил заявление забрать, объясни, пожалуйста, причину. Вы что, не поделили там чего?

— Почему? Все хорошо было.

— Ну вот. Тогда чего же ты заявление обратно берешь? — Может, перед отъездом я что-то сказал недоброе? — предположил Филипп Ненашев.

Ванька поднял вверх руки:

— Нет-нет, Филипп Александрович, все хорошо. Напротив, спасибо вам. Я не буду сейчас объяснять, потом, потом, ладно?

— Ну смотри, — не стал принуждать Ваньку завотделением.

Они расстались.

В тот же день Ванька заявление и забрал из совхоза.

Глава десятая

1

Утро раннее, только вторые петухи прокричали, а Афанасий Львович Каширин уже на ногах, в своем кабинете. Когда еще в нем посидишь — лишь в предрассветные часы. За день бумаг наберется столько — успевай изучить, подписать, какие надо. Изучил, подписал, затем начинается дневная круговерть. Вот тут дело ключом бьет — чего говорить, иногда голова кругом идет! Колхоз хоть и небольшой, людей в нем немного, площадей земельных тоже, а все равно хозяйского глаза требует, особого внимания, да и время теперь такое, что без четкого хозяйствования и того самого особого внимания не обойтись. Вон в соседней «Родине» председатель как развернулся — у него масштабы! Правда, и колхоз там — дай боже, один из крупных в районе. Но все равно председатель его молодец, первым делом урожайность поднял, но прежде настроил на работу людей, сумел с ними общий язык найти. А потом уж пошло: строительство ферм, складов, мастерских, техникой колхоз обеспечил, но что самое важное — жилье поднял. В поселке коттеджей понастроил с вензелями различными, колоннами, балконами да гаражи предусмотрел, машин еще у людей раз, два — и обчелся, только покупать начали, а он, председатель, и этот вопрос уже решил — будущее, будущее! Вон как, оказывается, надо — с прицелом в перспективу! А теперь в поселке их любо-дорого глазу. Улицы украшают пирамидальные тополя, не улицы — аллеи парка. Но «Родина» и парком обзавелась, и новым Дворцом культуры, кроме того, пляж, пруд устроила. Все верно, все для людей, для колхозников. Вот о том и он, Афанасий Львович Каширин, мечтает. Когда был главным агрономом, старался земли беречь, удобрять, урожайность поднять. Получилось. Их колхоз теперь в районе в передовых, на всю область, считай, гремит. Но урожайность урожайностью, а надо и о людях подумать, они на износ, можно сказать, работают, а что взамен имеют, какие у них льготы? Во, то-то же! С этим делом в «Дружбе» еще не все, к сожалению, ладно, тут работы непочатый край. От прежнего председателя Афанасий Львович принял… Что принял? Э-э, голову поломал, пока все на ноги, как надо, поставил. Много его предшественник намечал, много говорил и людям обещал, а выполнить не выполнил — не доходили, оправдывался, до всего руки, текучка заедала. Оно, возможно, и так, текучка и вправду мозги сушит, все творчество из души вытравливает. Но то не оправдание, коль стал у руля колхоза — держись крепко, умей управлять. Научишься это делать — команда тебя слушать станет, а коль команда за тобой пойдет — не страшны тогда ни горы, ни реки, вот так!

Афанасию Львовичу, как только он стал председателем, больше всего не давала покоя мысль, что они не имеют своего кирпичного завода. Без него — что без рук. А ну погоняй в район, город машины и трактора с прицепами за кирпичом да шлакоблоком. Это же колоссальные расходы, если прикинуть: бензин, резина, сама техника. Не рубли и не копейки — целое состояние! Да что там! Нужен, нужен «Дружбе» кирпичный завод. Опять к той же «Родине» обратиться: что в первую очередь сделал ее председатель? С кирпичного завода начал. И пошло, и поехало у него тогда дело. Вот и он, Каширин, того же добьется, из кожи вылезет, а добьется. Вот только бы ему со стороны никаких подножек, проволочек, а то, к сожалению, и такое бывает, у одного человека мысль в одном направлении, в правильном, что ли, в ключе прогрессивного, а у иного, наоборот, против течения, и не замечает он почему-то, тот, другой, что служит помехой, мешает общему развитию. Уйди с дороги, сгинь! — так ему и хочется сказать, ан не скажешь, ибо дело то непростое. Снова же мысль тревожит: а вдруг ты и не прав, обвиняя человека в торможении жизни, а вдруг… Во-во, это и плохо, срабатывает инстинкт самосохранения! А говорить как раз надо, открыто, решительно, со знанием дела, ничего не бояться, и тогда можно будет что-то изменить, чего-то добиться существенного. Хорошо и то, что партия и правительство в последнее время на это нацеливают — на самосовершенствование, на демократизацию. Много теперь об этом говорится — и правильно, и хорошо. Крепче от того люди становятся, здоровее общество. А здоровое общество — монолит, который не сдвинуть, не разрушить.

Вот так сейчас рассуждал председатель колхоза «Дружба» Афанасий Львович Каширин.

Председатель!..

Он и сам удивлялся тому. Давно ли, казалось ему, по селу бегал пацаненком, гонял на лошадях. Сопляш сопляшом был. Нос утри! — все дразнили его мужики да бабы. А у него и вправду… И когда они появлялись, черти этакие!.. Да, время летит стремительной птицей, не остановить его! Давным-давно уж и тех мужиков да баб земля сырая в себя вобрала, приняла, как своих близких и родных, как долгожданных, — спасибо ей, земле, что она есть, существует, что помнит о человеке до конца его дней, и даже тогда не обходит вниманием, когда он закрывает навечно глаза! Спасибо земле — иного слова нет! Давным-давно уже у Афанасия Львовича Каширина нету отца и матери. Добрые, славные они у него были, царствие им небесное! И им пребольшое за то спасибо, что народили на свет его, что дали такую исключительную возможность ощутить, что такое жизнь человеческая, прикоснуться телом, глазами к чудному миру природы! Как еще отблагодарить землю-матушку, мать и отца? Только словом «спасибо»? Нет, еще своим трудом, своим участием в совершенствовании природы и всего того, что тебя окружает! Так! Так!! Так!!!

Председатель!..

Мать его, Юлия Глебовна, была сначала трактористкой, на «Универсале» обрабатывала землю. Это она его, Афоньку, приучила к земле. Мальчонкой еще брала его в поле, давала порулить даже. Во, конь, конь! — удивлялся железному чуду Афонька. — Ничто ему не преграда — прямо настоящий танк! Афонька подрастал, мать ему говорила: поднимется на ноги, тоже станет хлеборобом, землепашцем, пусть только набирается сил. Мать была партийная, единственная из женщин в селе. Возможно, потому, когда немца уже погнали с нашей земли, ее вдруг и выдвинули в председатели. Коль она коммунист, значит, и быть ей вожаком. И Юлия Глебовна повела за собой людей, уверенно, надежно. Афонька гордился за свою мать. Но больше всего он радовался тому, что ее наградили высокой правительственной наградой — орденом Ленина. Пусть кто-нибудь поднимет руку — имеются подобные у кого матери в селе? Не-ету. Вот так!..

Но то было детство — трудное и вместе с тем беззаботное, радужное. А подрос — ко всему тотчас с иными мерками стал подходить. Люди людей должны уважать, ценить, думал он, люди себя оберегать должны, но одновременно и думать о ближнем. Как-то выступил он на техникумовском комсомольском собрании, произнес и эти слова. О-о, что было! Его вдруг обвинили в религиозности. Это же такое в библии! Может, и там, не стал спорить с собранием Афонька, только что в этих словах плохого, объясните, пожалуйста, ему. И объяснили — выговор с занесением в учетную карточку влупили, будет знать, как своих техникумовцев к религии призывать, к вере в нее; во, чем дело завершилось! Обиделся тогда Афонька? Ничуть. Просто, объяснил он потом другим, товарищи по учебе его не поняли, проявили легкомыслие. На том он, Афонька, тогда стоял, на том и сейчас стоит — думать о ближнем, кто бы он ни был, свой или чужой, белый или черный, никогда не вредно, вот так!

Когда учился в институте, мерка к жизни, ко всему происходящему вокруг у него повысилась. Понятно: мужал и умнел человек.

«Ты слишком добрый», — заметила как-то его жена.

«Я — добрый?»

«Ты — добрый. — И еще добавила: — Даже добренький».

«Ну не скажи, — всерьез возразил он ей. — Люди боятся, когда ко мне заходят. А этого как раз я больше всего и не хочу, я не желаю служить для них пугалом».

«Люди во все времена начальства боялись, так что тут ничего удивительного».

«Я не начальник, я — председатель колхоза».

«Какая разница?»

«Плохо, — поругал Афанасий Львович жену, — что ты, моя жена, а существенной разницы в том не видишь!»

«Хорошо, объясни мне ее, эту разницу. Глядишь, я и поумнею».

«Поумней, поумней… — И тут же объяснил: — Начальника назначают на пост волевым решением, а председателя сам народ выбирает из своего же круга».

«Рассказывай сказки — народ. — Афанасий Львович уже уловил: жена его дразнит, он всегда чувствовал, когда она переходила на шутливый тон. — В райком тебя вызывали, — продолжала она, — и сказали: будешь председателем, иной у них пока кандидатуры на горизонте не видать».

«Не видно», — поправил жену Афанасий Львович.

«Какая разница — не видать или не видно?»

«Существенная». — Он и сам не знал, так это или же нет, просто замечал, чтоб сбить с толку жену, чтоб она не заговаривала на тему о добрых и добреньких. И у него, кстати, неплохо это получалось.

«А ну тебя!» — отмахнулась жена и ушла от него, начав заниматься другим делом.

С женой он познакомился в институте, она училась на зоотехническом факультете. Однажды встретился с ней в институтской библиотеке, познакомился. Надей зовут, Надеждой.

«Хорошее имя, — подметил Афанасий тогда. Помолчав, добавил: — Вот и славно: появятся теперь у меня две Надежды».

Надя не поняла, глазами морг-морг:

«О чем это вы?»

«Да не «вы», а «ты». Мы, по-моему, уже на «ты» с тобой, Надя».

«О чем это вы, объясните, пожалуйста?» — стояла на своем она.

«Ну, хорошо, — согласился наконец Афанасий. — Объясню, коль просишь. Значит, так: одна Надежда — ты, другую надежду я имею на то, что в скором времени окончу институт и пойду работать, сколько же можно учиться?!»

«Так вот, молодой человек, — теперь уже объяснила Надя. — Со второй надеждой у вас проще, вы окончите благополучно институт и пойдете работать, а вот с первой, тут вопрос посложнее, тут, как говорится, петух не прокукарекал еще. И вообще, вы, молодой человек, слишком самоуверенны».

«Я не слишком самоуверен, я, Надя, если можно уточнить, просто уверен, вот так!»

Когда это было? Ой-ой, давно! Сколько с тех пор воды утекло!

А Надя какой была, такой и осталась, только чуть покрупнела, чуть поосанистее стала. И еще молчаливее почему-то. Может, оттого, что дома она одна и одна, когда он, Афанасий Львович, ее своим появлением радует, а? Верно, глубокой-глубокой ночью, когда куры седьмой сон видят и многие односельчане давно уж спят. Какие в тот момент разговоры?

«Ел?»

«Ел. Спасибо, Надя».

«Пожалуйста».

«Ты спала уже?»

«Дремать только начала».

«Ну засыпай. А я еще посижу. Тут бумаги одни пришли, срочно в них разобраться надо».

«Чего ж в правлении не разобрался? Аль кто оттуда выгнал?»

«Не выгнали, сам ушел. Дома оно как-то веселее».

«Ну-ну. Коль так, разбирайся тогда в своих бумагах и веселись».

Вот такой примерно у него и происходит с женой разговор, только слова иногда меняются местами или же другие вставляются.

Детей, к сожалению, у Кашириных нет, бог не дал. Это-то обстоятельство всегда и угнетало больше всего Афанасия Львовича. Ему было до боли обидно: на какую-то парочку глянешь, муж и жена, с виду неказистые, более того, определить на глаз нетрудно — болезненные, а детвора вокруг вьется здоровая, один одного крупнее. А они оба, и он, Афанасий Львович, и она, Надя, внешне вроде бы и ничего, а вот, поди ж ты, ребенка на свет произвести — не моги. Афанасий Львович предлагал как-то Наде взять из детского дома девочку или мальчика, благо, в Кирпилях имеется таковой, ан Надя наотрез отказалась: не надо ей чужого, нет своего — и чужой не свой, как есть, как идет, так и будут тянуть, что делать, переживут. Вот так и тянут лямку без детворы.

Вчера Афанасий Львович домой вернулся — Надя спала. Зато утречком, как штык, он вскочил, а она уже на ногах:

«Привет!»

«Привет!»

«Почему не ел вчера? Я же тебе наготовила — не коту беглому».

«Спасибо. Но что-то есть не хотелось».

«Заболел?»

«Наверное».

«Наверное или точно?»

«Точно».

«Что болит?»

«Душа, Надя, болит. Горит прямо».

«В холодильнике кисляк есть, попей его, как рукой снимет!»

«Ты меня не поняла. У меня не трубы горят — душа болит. Водку, ты же знаешь, я только по великим праздникам».

«А вчера, между прочим, у нас и был праздник, ты забыл?»

«Праздник? Надя, какой? Напомни, пожалуйста».

«Институтскую библиотеку нашу знаешь?»

«Знаю».

«Бывал там когда-нибудь?»

«Надя, о чем ты ведешь речь — сотни раз! Кстати, мы с тобой в ней и встретились, помнишь?»

«Я-то помню. А ты?»

«И я помню. Конечно! Как такое можно забыть?! Двое, Он и Она, впервые встречаются, и у них зарождается любовь!»

«Каширин, а ты, оказывается, еще и лирик! Тебе бы не председательствовать, а стихи и поэмы писать и всем женщинам мира их дарить, а, как идея?»

«Идея хороша, Надя. Но не для меня. Ты помнишь: я однажды написал тебе стихи — что ты тогда сказала? Чтоб я больше никогда этого не делал — поэта, как бы я ни напрягался, все равно из меня не выйдет, а бумагу и так найдется, кому марать. Было такое?»

«Было».

«Вот. А ты говоришь, будто я уже ничего не понимаю».

«И настаиваю на том!»

«Тогда я требую объяснения!»

«Хорошо. Я это сделаю, но тебе тогда должно быть стыдно…»

«Постой! Постой! — Афанасий Львович поднял палец. — Все верно. Надюша, вчера был именно тот день, в который мы с тобой познакомились в библиотеке. Мне уже становится стыдно. Извини, великодушно прости за то, что закрутился и забыл! Больше не повторится, ей-богу, клянусь всем святым на свете!»

«Так и быть, прощаю. Но чтоб это действительно было в последний раз, слышишь, Каширин?!»

«Слышу!»

Как раз в это утро, как никогда, наверное, они про-говорили долго. Уходя, Афанасий Львович поставил перед собой непростую задачу: вечером вернуться с букетом цветов, вот так!

Председатель!..

Афанасий Львович сидит в своем кабинете. Стол и стулья у него так себе, уже поизношенные, да и кабинет — не чета кабинету председателя колхоза «Родина». Но что поделаешь, такой кабинет и такая мебель достались ему от его предшественника. Ничего, со временем все тут изменится, другой приобретет вид — солидный, во всяком случае, а теперь не до этого, сейчас нужно крепче увязывать концы с концами, давить на экономику. Радует одно: уже есть сдвиги к лучшему, каждая бригада, каждая ферма электрифицирована, связана асфальтовыми дорогами, снабжена водой — линии водопроводные и туда дотянулись, повыстроены добротные подсобные помещения; есть изменения и в самом селе — белыми лебедушками выстроились в два ряда тридцать четыре дома — кто желает, приезжай и вселяйся. И едут, и находятся настоящие спецы, что очень и очень радует. Но не таким представляется родное поселение Афанасию Львовичу — более уютным, что ли, более масштабным и более привлекательным. Пока это спичечные коробочки — вот что напоминают их дома, простое, примитивное решение. А хотелось хотя бы как в колхозе «Родина». К этому они и будут стремиться, тем более что возможности такие для дальнейшего развития села и колхоза в целом у них имеются.

Афанасий Львович рассматривает последние бумаги. Кажется, все. А что это за документ? Чуть левее на столе лежит розовый пакет. Он берет ножницы, аккуратно отрезает краешек пакета, вынимает содержимое и внимательно вчитывается в печатные буквы. Та-ак, ясно, шепчет он про себя и облегченно вздыхает: наконец-то поступило оборудование для кирпичного завода, это такая радость!

2

У Афанасия Львовича Каширина нынче приемный день. Он зазывает секретаршу Клаву, рыжую, конопатую девчуху, и дает ей знак, дабы она пропускала очередь.

Первой заходит Матрена Булавина, колхозная птичница.

Председатель кивает ей головой и приглашает ближе к столу.

— Присаживайся, Матрена Савельевна. Что тебя привело ко мне?

— Третий день нам зерна не дают! — едва не выкрикивает она. — Сколько ждать можно, Афанасий Львович! Головы бы им поснимать, паразитам таким!

Председатель вежливо успокаивает ее:

— Потише, потише, Матрена Савельевна. — И начинает объяснять: — У меня нынче приемный день, но только по личным вопросам. У тебя личные вопросы есть?

Матрена смотрит на председателя:

— Личные? — И в свою очередь тоже спрашивает: — А что, то не личное, о чем я сейчас говорю?

— Это — колхозное. Птица колхозная, зерно колхозное, значит, и вопрос твой общественный, не личный.

Матрена улыбается и шутливо поднимает палец:

— Э-э, не-а, Афанасий Львович, тут ты меня не обведешь, я вижу, юлишь, над старой женщиной пошутить хочешь!

— Какая же ты старая? Ты нестарая еще, Матрена Савельевна, в годах — да, но до старости тебе еще далеко.

— Спасибо вам, Афанасий Львович.

— Не за что. Спасибо тебе.

— А мне за что?

— А вот за то, что колхозное дело принимаешь как за свое личное, кровное, за то и спасибо.

— Так разве я только? Все, по-моему, такие.

— Все, да не все, к сожалению, Матрена Савельевна.

— Не знаю тогда, — и Булавина как бы виновато опускает голову.

— Так, говоришь, вам зерно не везут, да? — заговаривает после недлительной паузы Каширин.

— Да.

— А ты в кладовой была?

— Была.

— И что?

— Не подписали еще накладные.

— А где те накладные? В бухгалтерии?

— Нет.

— Где же?

Матрена Булавина мнется.

— Сказывают, будто у Матекина, у заместителя вашего. Некогда, сказывают, ему документы подписывать.

— У Матекина, говоришь?

— У него, у него, Афанасий Львович, у черта этого лысого! Я точно знаю!

Каширин, улыбаясь, смотрит на Матрену Булавину.

— Любишь ты его, я вижу.

— Кого?

— Заместителя моего.

— Заместителя вашего? Любила бы, замуж за него пошла, была такая возможность. Но вот Фомку Нечесова выбрала.

— К слову, как он там?

— Фомка мой?

— Фомка.

— Ничего, не жалуется вроде.

— Ну-ну. — Каширин молчит некоторое время. — Ну ладно, Матрена Савельевна, считай, вопрос ты свой решила. Можешь спокойно идти на работу — зерно вам на птичник подвезут, я дам такое распоряжение. — И снова пауза.

Матрена Булавина поднимается, благодарно кивает головой и идет к двери.

— Постой, Матрена Савельевна, — останавливает ее Каширин. — Неуж у тебя ничего нет, о чем бы ты, воспользовавшись случаем, хотела бы попросить председателя, в смысле помощи какой-нибудь, а?

Матрена Булавина чуть смущенно смотрит на Каширина:

— Почему же, есть.

— Ну вот и говори, пожалуйста, я слушаю, — оживляется Каширин.

Она опять смотрит на него смущенно.

— Так я же вам уже сказала! А вы…

Вот такой простой русской бабе и хочется помочь Каширину, той бабе, которая детей рожала, воспитывая их, работать на колхоз, на государство в целом успевала, которая войну перенесла, а потом восстанавливала разрушенное народное хозяйство, вот какой бабе хочется искренне помочь председателю, а она, эта баба, о том и не помышляет, у нее совсем о другом заботы, — это и есть, по-видимому, характер русской женщины-труженицы!

Следующим к Каширину заходит Прокша Оглоблин.

Председатель его замечает, и тут же рука тянется к звонку. Через мгновение в дверь заглядывает рыжая и конопатая Клава.

— Я тебе что сказал, Клава, а? — повышает голос на нее Каширин.

Клава тотчас заходит.

— Афанасий Львович, — начинает объяснять она, — не пускала его, ей-ей, не пускала, ворвался. Я ему: через мой труп! Он и полез…

— Полез, полез… Ладно, иди, Клава, разберусь, чего уж, факт налицо.

Клава уходит.

Оглоблин умоляюще смотрит на председателя:

— Путевку обещают, Афанасий Львович, отдохнуть хочу, устал от работы. Отпуск бы мне.

— Ты уже говорил об этом. Не могу я сейчас тебя отпустить, понимаешь, Прокоп Протасиевич, не мо-гу!

— Когда же отпустите? Когда мухи слетятся белые? Так мне тогда и не надо будет.

— Что, к этому времени уже отдохнешь, что ли? — сознательно поддевает его Каширин и, не дожидаясь ответа, любопытствует: — Ты сознайся, Прокоп Протасиевич, где столько пленки на свои теплицы достал, а? Поделись богатым опытом, колхозу тоже пленка позарез нужна, но вот Матекин, заместитель мой, нигде раздобыть не может, говорит, не получается. Как же, Прокоп Протасиевич, у тебя легко вышло, а? Вон какие богатейшие теплицы — полгорода, наверное, и весь район в придачу снабжаешь овощами.

Прокша Оглоблин молчит. Видимо, не знает, что делать, как быть. Каширин вечно его под ребро подцепит — хоть ала кричи. Вот ему, Прокше, и Юрьев день. Не станет же он рассказывать, думает Прокша, что был грех, схимичил — через свояка в городе достал, а тот в свою очередь схимичил, ну и так далее, не станет же объяснять того — и кому, самому Каширину.

— Вот что, — принимает решение Каширин. — Давай, наверное, так договоримся: я дам тебе отпуск, но только после того, как ты поможешь нам пленку достать, идет? Так и быть, возьму на себя грех и подпишу твое заявление на отпуск, идет?

Прокша Оглоблин поднимает руки:

— Вы меня, Афанасий Львович, простите, но это нечестно!

— Отчего?

— Нельзя передо мной вам такие условия ставить.

— Отчего?

— У меня теплички, раз-два шагнул — и конец им, а в колхозе какие?

— Между прочим, у нас тоже теплички маленькие. Это вон в совхозе, в Заречном, там да, там настоящие теплицы!

— Все равно, Афанасий Львович, нечестно!

— Нет, Прокоп Протасиевич, не спеши с выводом, подумай, подумай на досуге. Значит, ты колхозу помогаешь достать пленку, а я подписываю на отпуск заявление — и езжай себе по путевке, обретай новое здоровье для новых теплиц!

Прокша Оглоблин мнется, видимо, и соблазн берет, и одновременно понимает — рисковое дело, может и попасть куда не следует, в какую-нибудь ловушку.

— Не-а, — пораздумав, машет головой. — Не выйдет, Афанасий Львович.

— Отчего же?

— Хотите правду?

— Давай правду, Прокоп Протасиевич, не откажусь. Я правду люблю.

— Я — тоже, особенно газету, — Прокша хихикает.

— Ну-ну, — поторапливает его Каширин.

— Пленки эти я в городе у свата брал, а сват еще где-то там, не знаю, только, где именно.

— Ну где? В магазине же, наверное, так?

Прокша обнажает свои желтые зубы:

— Ге-ге! Не-е, Афанасий Львович, в том-то и дело, что не в магазине на руках у кого-то.

— Значит, ворованные, да? — подсказывает Прокше Каширин.

— Вот чего не знаю, того не знаю, я триста рэ кинул на кон — пленки мои. А ворованные они или нет, дело не мое!

— Во, во! — подчеркивает Каширин, подведя собеседника к главному. — Вот тут ты весь и обнажился, Прокоп Протасиевич, вывернул свое истинное нутро! Значит, так, Прокоп Протасиевич, никакого отпуска; жена дома, жена пусть и занимается овощами — выращивает, торгует ими на базаре, словом, что хочет, то и делает.

Прокша Оглоблин пятится назад.

— Скажи там, — просит его Каширин, — пускай следующий заходит.

Но у Прокши еще имеются какие-то надежды, он приостанавливается:

— Я, Афанасий Львович, наверное, заявление напишу.

— Ты же его уже написал. Вот оно, передо мной. Только я сказал: не подпишу.

— Я другое заявление… — Прокша тянет, — на расчет! В совхоз пойду работать.

— В совхоз? Интересный поворот. А что, заманчиво, заманчиво! Я тоже туда пошел бы, да вот… понимаешь, совесть имею, а вот деть куда, не знаю. Может, тебе ее передать, а Прокоп Протасиевич?

— Зачем она мне, Афанасий Львович, у меня своя совесть есть.

— У тебя? Говоришь, у тебя совесть есть, Прокоп Протасиевич, да?

— У меня, у кого же еще.

— Сомневаюсь, — кивает головой Каширин. — Вот, к примеру, у твоей Жучки, собаки, совесть точно имеется, Я когда мимо двора вашего иду, она обязательно голос подаст. Она чувствует: ее долг такой, служить человеку. А у тебя, Прокоп Протасиевич, какой долг? Кому ты служишь? Во, верно — своему карману и животу. — Каширин умолкает, но вскоре вновь заговаривает: — О, Прокоп Протасиевич, у меня к тебе дельное предложение: мы сейчас комплектуем новую бригаду, кирпичный завод она будет строить. В нее включим и механизаторов. Зарплата, обещаю, там высокая будет. Так что и теплицы тебе не понадобятся. Пойдешь? Первым добровольцем станешь, Пойдешь, а, Прокоп Протасиевич?

Прокша Оглоблин пожимает плечами. Ну, Каширин! Ну, Каширин! Одно, второе! Пленки сначала, теперь бригада…

— Не знаю.

— А кто знает?

— Не зна-аю.

— Э-э, Прокоп, Прокоп, живешь ты и…

— Я подумаю, Афанасий Львович, хорошо?

— С женой посоветуешься, да?

— И с женой.

— Ну давай, давай советуйся. Только я бы на твоем месте не раздумывал — охотников сейчас, только клич подай, ого понабежит. Еще бы! Кирпичный завод в колхозе!

— Хорошо, — соглашается Прокша. — Записуйте меня в свою бригаду.

— Да не в мою — в колхозную, я пока еще председатель — не бригадир.

— Ладно, — исправляется Прошла, — в колхозную, в ту, которая кирпичный завод будет строить.

— Ну вот и славно, Прокоп Протасиевич, вот мы и договорились с тобой. Пустим кирпичный, тогда и об отпуске подумаем.

— Ага, — не возражает уже Прокша.

Он выходит.

Каширин нажимает на кнопку звонка: пусть Клава зовет следующего, и в это время появляется Прокин, председатель сельского Совета.

— А-а, Михаил Степанович, проходи, проходи. Что привело ко мне, какие вопросы?

— Я не с добром к тебе, я ругаться.

— Ругаться так ругаться. Мы с тобой часто это делаем.

— Служба у нас такая.

— Служба, говоришь? Да нет, наверное, иное. Ну что стоишь, проходи, садись и ругайся, — приглашает Прокина Каширин.

— Ладно уж, спасибо, я на ходу. — И председатель сельсовета начинает: — Слыхал я, Афанасий Львович, ты кирпичный завод наметил строить, так?

— Да, я не скрывал и не скрываю этого.

— Дело не в том.

— В чем же, я жду. Объясни.

Прокин раздумывает и продолжает:

— Место ты, по-моему, неудачное для завода выбрал.

— Место? Откуда тебе известно, где мы его собираемся строить, кто тебе о том поведал?

— Земля слухом полнится, Афанасий Львович.

— То земля, а у нас Кирпили всего-навсего.

— Тем более.

— И все же? Шофер мой сказал тебе, Юрий?

— Не гадай, все равно в молоко попадешь.

— Хорошо, не буду. — Каширин молчит. Молчит и Прокин. — Итак, я слушаю дальше.

— А, ну да, — спохватывается, вспоминая, за чем пришел, председатель сельсовета. — Так вот я и говорю, неудачное место ты, Афанасий Львович, выбрал для завода.

— Я это уже слышал.

— А, ну да. — У Прокина небольшая заминка. — Понимаешь, Афанасий Львович, в том месте как раз стоит Юркова могила, место то священное.

— Во-первых, она не там, а напротив, это важно. Во-вторых, что это за могила?

— Там, поговаривали давно, будто какой-то близкий родственник русского царя захоронен, и цепь из могилы свисает, кованая, огромная, сотни килограммов!

Каширин усмехается:

— Говоришь, Михаил Степанович, родственник русского царя захоронен? А мы в какое время живем, а? Во, при Советской власти, уже более полувека! А ты все про царей. Про них давно надо забывать.

— Про царей, Афанасий Львович, ты прав, забывать, возможно, и нужно, а вот… Это же культура! Индийские гробницы — что тебе? А египетские пирамиды? Мир нынче живет культурой, Афанасий Львович, куда ни пойди, где ни ступи ногой — о культуре речь! Да-а, русский мужик, вижу, был мужиком, им и останется, к сожалению!

Каширин опять усмехается:

— Дорогой Михаил Степанович, уважаемый мой, при чем тут индийские гробницы, египетские пирамиды и кирпилинская Юркова могила, а, скажи, мне на божью милость?

— Это же история, Афанасий Львович, как не понять! Может, пройдет время, прибудут сюда археологи и обнаружат необыкновенные, неизвестные еще миру дорогие вещи. Кирпили Кирпилями тогда станут, вот о чем бы подумать, Афанасий Львович, а ты о кирпичном печешься. Нет, — оговаривается Прокин, — слов нет, кирпичный и колхозу нашему, и селу необходим, но надо его разместить по-хозяйски. Пойми меня правильно, Афанасий Львович, но я возражать буду, чтоб он там располагался.

Каширин молчит, размышляет.

— Но до войны именно там был кирпичный завод, — говорит он чуть погодя. — Я мальчишкой туда бегал. Это раз. Второе, Михаил Степанович: про цепь, между прочим, которая будто свисает из могилы, я тоже слышал. Но, помню, мы в том месте весь берег обшарили — цепи никакой. О цепи этой кирпилинцы давно и забыли уже, я тоже считаю, это нереально. И захоронения там нет никакого.

— Откуда же гора? Она что, сама выросла?

— Может, и сама, а может, и нет, не стану гадать. Одно только скажу, Михаил Степанович: место завода выбрано там потому, что к нему будут прилегать глинистые земли, нам не придется привозить массу для изготовления кирпича.

— Понимаю, понимаю, — кивает Прокин и добавляет: — Однако я все равно не согласен и выражаю протест. Еще. Где надо, о том непременно скажу, Афанасий Львович, не обидься, пожалуйста.

— Вольному воля.

Прокин уходит.

Каширин нажимает на кнопку и вызывает Клаву.

— Слушаю вас, Афанасий Львович!

— Люди есть еще?

— Есть, Афанасий Львович.

— Много?

— Много.

— Э-э! — машет Каширин.

— Устали, Афанасий Львович?

Вместо ответа — вопрос:

— Ты зачем Прокина ко мне впустила?

— Он сам зашел.

— Ты бы объяснила: прием по личным вопросам.

— Я объясняла, Афанасий Львович. Но он не послушался, сказал: у него срочное.

— Срочное… Срочное… — ворчит Каширин. Поднимает голову, вопросительно смотрит на Клаву: — Что, продолжим?

— Продолжим, Афанасий Львович.

— Пропускай следующего.

Следующим в кабинет входит Ванька Чухлов. Каширин спокойно на него смотрит, предлагает садиться.

— Я ж говорил: будешь снова чего-то просить, — замечает он. — А ты мне что ответил? Сказал: нет. В совхоз за услугами обращусь. Почему же не обращаешься, чего к нам ходишь?

Ванька это ожидал услышать от Каширина. На его месте он, наверное, выговаривал бы так же.

Ванька лезет в карман, достает из него вчетверо сложенный лист, разворачивает его и протягивает председателю:

— Я согласен, Афанасий Львович.

— С чем?

— Ну, с тем, о чем вы со мной на прошлой неделе вели разговор.

— А о чем, напомни. — Каширин ничего не забыл, он просто испытывает терпение Ваньки Чухлова. Ничего, думает, пускай понервничает — туже узел затянется.

— Ну как же… На «газике» еще ездили…

— Куда? Я, мой милый, за последние три дня где только не был, ой-ой поколесил!

— К горе той у речки Талой, — опять подсказывает Ванька.

— К Юрковой могиле?

— Ага, к могиле. Вы мне, Афанасий Львович, про кирпичный завод там что-то говорили.

— А-а, вспомнил, вспомнил. И чего мы решили?

— Ну…

— Ладно, не надо объяснять, понял, — говорит Каширин и тем самым облегчает участь Ваньки Чухлова, — Я об одном только думаю: ты крутишься, как навоз в проруби. Сегодня одно, завтра другое… Решаться сразу надо, вот как я понимаю.

Ну и всыпал он Ваньке — и-эх!

— Давай твое заявление. Знал, что придешь.

— Так мне что, как дальше быть? — спрашивает после этого Ванька.

— Как быть, говоришь? Завтра соберемся — обсудим.

— Хорошо. — Ванька облегченно вздыхает: все-таки страх у него был — вдруг Каширин передумает, вдруг кого-то другого уже нашел?

Он направляется к выходу, но Каширин его задерживает:

— Мы когда ездили к горе, ты вспоминал, что вы зимой на санках с нее спускались.

— Спускались, Афанасий Львович.

— А летом у той горы купались?

— Летом? — Ванька вспоминает. — Купались, конечно. Правда, там плохой берег и мули всякой много. А что?

— Ничего. — Каширин медлит, как бы раздумывает о чем-то. — А ты про цепь что-нибудь слыхал?

— О, слыхал! Слыхал, Афанасий Львович! — восклицает Ванька. — Да что слыхал, я ее лично искал.

— Ну и что? Нашел?

— Не-а. Брехня то все. И что там какого-то дальнего родственника царя захоронили — не верю, и будто могилу насыпали — тоже. С какой стати дальний родственник царя окажется в Кирпилях, а, Афанасий Львович?

— Ну, тут определить трудно, да или нет, всякое в жизни случается.

— Вы что, верите в ту легенду?

— Не знаю, не знаю. Однозначно ответить не могу. — Пауза. — А спросил я у тебя о том вот почему: перед тобой председатель сельского Совета у меня был, он мне прямо заявил: напротив могилы кирпичный нам строить не даст.

— А где же даст, Афанасий Львович? Там же до войны находился кирпичный, вы же сами мне рассказывали.

— Да. Я ему говорил.

— А он что?

— Могилу ту памятником культуры считает, археологов звать собрался, чтоб они ее раскопали и царские захоронения оттуда достали.

— Че-его?! — удивленно тянет Ванька. — Во дает, во дает, Прокин! Откуда там захоронения царские, что он выдумывает?!

— Сказал: где надо, о том во весь голос будет трубить.

— Плохо, Афанасий Львович, если так. Тот берег вчера я уже обходил, еще раз приглядывался. Там глина как раз для кирпича. Возить ниоткуда не надо, ставь экскаватор и рой; и дешево, и навар.

— Это верно. Мг-да, дела-а-а. Как же быть нам? Как же этого Прокина уломать?

Ванька спохватывается:

— Погодите, Афанасий Львович, погодите! Он что, Прокин, чего вам говорил?

— Я же сказал: царское захоронение в Юрковой могиле, то-се. Культура, ну и так далее.

— Угу, культура… Вот что, Афанасий Львович, я вам этого не говорил, вы от меня не слышали, хорошо?.

Каширин вопросительно смотрит на Ваньку:

— Ты о чем?

— Прокину, чтоб вы знали, нужна не могила, не царские захоронения и прочее и прочее, он далек от всего этого, у него иные цели.

— Цели? Какие?

Ванька подходит к Каширину и шепчет ему что-то на ухо.

— Вот так даже? — удивленно восклицает тот.

— Именно так, Афанасий Львович, — подтверждает Ванька.

— Спасибо, что известил. Теперь мне с ним легче будет бороться, я его на аркане поведу.

— Но я вам не говорил, Афанасий Львович, хорошо? — еще раз напоминает Ванька.

— Хорошо: не говорил, — и Каширин облегченно вздыхает.

Целый день потом он находится под таким настроением, он уверен: все идет как надо.

Освободившись от дел, вечером вспоминает, что собирался принести жене цветы. По пути Каширин заходит к Матрене Булавиной.

— Матрена Савельевна, я в твоем палисаднике нынче много цветов видел, одолжи мне букетик, а?

Та смеется:

— Афанасий Львович, кто цветы в долг просит?

— Я прошу, председатель колхоза.

— Ну раз председатель, так я ему и так дам безвозмездно, — шутливо замечает Матрена Булавина и идет в палисадник за цветами.

— Спасибо, — благодарит ее потом Каширин. — Жене подарок хочу поднести. Вчера была годовщина, когда мы с ней познакомились.

— Так вчера же надо было и дарить, а вы нынче.

— Вчера заработался и забыл, решил сегодня исправиться.

— И то верно, лучше позже, чем никогда.

— Спасибо еще раз тебе, Матрена Савельевна!

— Это вам, Афанасий Львович!

— А мне за что?

— За зерно.

— Привезли?

— Привезли.

— Ну и ладно. Пошел я, Матрена Савельевна.

— До свидания. Надежде привет от меня. И поздравьте от моего имени, Афанасий Львович.

Глава одиннадцатая

1

Екатерине Михайловне пришло извещение на получение пятисот рублей — папаша ей выслал, как и обещал. Молодец отец!

Она отпросилась пораньше с работы и пошла на почту. В этот день выдавали пенсию, народу было столько, точно в улье пчел, галдеж на почте стоял необыкновенный. Екатерина Михайловна покрутилась-покрутилась, но очередь заняла-таки — терпения уже у нее нет, давно надо пальто замшевое забрать, тянуть дальше некуда, да и те передумать могут, которые пальто это предложили.

Екатерина Михайловна подошла к окну, оперлась о подоконник и принялась ждать.

В эту минуту она думала не о деньгах, нет, в голове, в сознании прокручивался жуткий сон, приснившийся ей минувшей ночью. Она вспоминала его, и ее снова и снова пробирала дрожь. К чему он? Но явно, не к большой радости. К ней будто бы во второй раз приехал Ванька Чухлов. Они сначала посидели дома, затем пошли в город и стали гулять по парку. По озеру в парке плавали белые лебеди и дикие утки, сновали туда-сюда лодки с отдыхающими. Екатерина Михайловна увидела лодки, и ей жуть как захотелось тоже на них покататься, она повернулась к Ваньке и попросила его взять для них лодку. Они потом сели в нее и поплыли. Чудно, необыкновенно! У Екатерины Михайловны такое чувство было, точно она сейчас поднимет руки и полетит, и полетит. Хорошо-то как, правда? — повернулась она к Ваньке. Хорошо, сказал тот. Нет, Ванька Чухлов решительно изменился после колонии, подумалось ни с того ни с сего в ту минуту Екатерине Михайловне, ну, в общем, совсем не таким стал, каким был раньше. А каким он был раньше, она уже не помнила, и был ли он когда-нибудь вообще, этот Ванька Чухлов, может, она его себе придумала и он жил в ее воображении, как, например, у окна стоит дерево, на дереве том птичье гнездо, а в гнезде, естественно, птица — она живет в том гнезде, а Екатерине Михайловне как-то даже все равно: ну и пусть себе живет, так мир устроен. Вот подобное чувство у нее было и к Ваньке Чухлову. Подумав, что тот после колонии резко изменился, Екатерина Михайловна тотчас вспомнила о своем муже, Валентине. Этот вернется и еще больше начнет беситься. Если Ванька Чухлов стал ни рыба ни мясо, то муж ее, наоборот, ожесточится, она это чувствует. Екатерине Михайловне пришло на ум слово «рыба», и ее вдруг осенило. Ба-а, Ванька! — воскликнула она. — Чего мы на лодке катаемся, а рыбу не ловим, вон поглянь, милый, все ловят. Ванька обернулся — и вправду все рыбу ловили. Но Ванька продолжал сидеть, не двигаясь. Ну чего он, подталкивала его Екатерина Михайловна, чего тянет, пусть прыгает и ловит. Ванька на нее вопросительно смотрит: а чем? Руками, руками! — вскрикивает она. — Вон как другие! Рыба-то, считай, вот, протяни руки — одна, вторая… Ванька! Ванька! Ну что же он! Вот… Нет, он не Бес уж давно, далеко не тот Бес. И тут Ванька Чухлов решается, он опускает руки в воду, резко дергается и… из воды вытаскивает труп. Ой-й! — взвизгивает испуганно Екатерина Михайловна. — Ой-й-й! — кричит она на всю округу. — Л-ю-юди-и, помогите-е! В этом месте она и проснулась.

Сон тот Екатерине Михайловне приснился сразу, как только она легла. После уже больше не уснула. Детей дома не было, Серж снова не пришел — и ей сделалось одной страшно. Екатерина Михайловна позвонила подруге, кучерявой Зосе, инструментальщице из цеха, объяснила ситуацию и попросилась к ней. Та, пораздумав маленечко, согласилась пустить к себе. Но, правда, оговорилась: у нее в гостях Колечка, мастер из цеха первоначальной обработки тканей. Колечка ее, сказала в ответ Екатерина Михайловна, между прочим, может и перебиться. Но он живет очень и очень далеко, приводила доводы Зося. Пусть такси закажет, тотчас отреагировала Екатерина Михайловна, он немало получает, денег у него полные штаны. Катя, Катя, слышалось в трубку обиженное, ну чего она так на Колю, он неплохой парень. Но Екатерина Михайловна уже завелась: пусть Зося этих хороших лучше в гробу видит в белых тапочках, у нее, у Екатерины Михайловны, тоже вроде ничего, а, видите ли, строит из себя, выкобенивается — артист будущий! — какой уже вечер глаз не кажет. А как Иван ее, ну, тот, закинула удочку Зося, дает о себе знать или нет? В общем, пошел треп по телефону, привычный бабский треп. Екатерина Михайловна резко его оборвала: значит, так, Зося, пока я к тебе иду, Колечка твой заказывает такси и навостряет лыжи, добро? На той стороне помолчали-помолчали, затем безысходно вздохнули — добро, Катя.

До утра Екатерина Михайловна пробыла у Зоси. Спать, естественно, не спали — перемывали хэбэковских мужиков: кто какой, кто чего стоит, на что способен и тэ дэ и тэ пэ. Жарили куски хлеба на маргарине, посыпали их солью и ели. Про сон, слава богу, Екатерина Михайловна маленечко забывала, сердце ее входило в норму. А днем, когда она заскочила по какому-то случаю к себе домой и обнаружила в почтовом ящике перевод от родителей на пятьсот рублей, и вообще идеально застучало, точно японские часы на транзисторах последней марки.

Екатерина Михайловна иногда поглядывала, стоя у окна, на очередь, к великому ее сожалению, она двигалась медленно, в Москве в универмаге «Москва» за женскими сапогами и то скорее проскакивает. Мысль о сапогах заставила ее подумать вот о чем: сейчас конец весны, дело к лету, как раз сапоги покупать — дешевле могут обойтись, значительно причем, с рук, конечно, и чаще на них в магазине наскочишь — таков у нас принцип торговли, летние вещи продают зимой, а зимние — летом. По пословице: заготавливай сани летом. Екатерина Михайловна, как бывший бухгалтер и спец по данной профессии, — техникум-то она окончила, с отличием даже — не шики-брики вам, бухгалтер по всем статьям! — прикинула в уме, как у нее обстоит дело с «валютой», и пришла к выводу, что она еще кроме сапог может себе позволить приобрести велюровый пиджак, который входит в моду, импортную джинсовую юбку, ну и еще кое-чего по мелочи. А вообще, приструнила себя Екатерина Михайловна, нужно учиться жить экономно. И еще она подумала вот о чем: не мешало бы ей подрасколоть Сержа, ходить ходит, желание свое утоляет, а вот… Бедный будущий актерик, как ей, Екатерине Михайловне, его жалко! И все равно не мешает ему о том намекнуть: в конце же концов мужчиной быть надо! Вон Зосин Коля нет-нет да и подбрасывает ей хоть на те же женские «нужды», которые зарождаются от тех же мужчин. А чего кривить душой, пусть правду-матку знают. А то как к женщине липнуть, песни ей соловьиные петь, так давай, а только узнает, что женщина в больницу пошла, так в кусты, более того, краснота на лице вспыхивает: зачем же об этом вслух — тише, тише! А каково в больнице женщине на всю Европу кричать! Вот как раз за муки те, за терпение и следует брать мужика за горло: пусть хоть материально поддерживает, кашу ел — плати, любимый мой!

Екатерина Михайловна встряхнула себя: чего это она вдруг об этом?! Во, шарики-ролики да белые кролики у нее, небось, не туда заехали. И тут пронзило ее: неуж снова, а? Ванька Чухлов ни при чем, тотчас прикинула Екатерина Михайловна, он был у нее совсем недавно. Серж? Серж — да. Екатерина Михайловна опять мысленно этак по-бухгалтерски на счетах — щ-щелк, щ-щелк. Ага, так. Не-а, не должно еще. Вот дура, ругнула она себя, вот чертополоха! И чего, спрашивается, сразу в панику?! Это все сон на нее, он, мерзавец пакостный.

Екатерина Михайловна бросила взгляд на очередь — нет, не дождется она, видимо, своего часа. Не почта — испыталовка на нервы. Вечно, пока достоишься — весь компот вытекает, все соки из тебя выжимаются. Она повернулась к окну, посмотрела в него. Отсюда видно, как заходят в почтовое отделение. Какие все-таки они разные, люди, подумала Екатерина Михайловна, один одного и близко не напоминает. И тут ей неожиданно показалось, что идет знакомый человек. Погоди! Кто бы то мог быть? Но лицо его все же знакомо. И Екатерина Михайловна набралась терпения, стала ждать — сейчас войдет сюда тот мужчина.

Ба-а-а! — едва не воскликнула она, вовремя сдержала себя. Да это же Андрей Николаевич Спирин, их бывший художественный руководитель! Сколько лет, сколько зим! Где же это он, любимый, пропадал, а?! А он изменился, уже не тем кругленьким-пухленьким, вежливым-ласковым предстал, наоборот, грубоватым и озабоченным. Екатерина Михайловна моментально все это приметила своим опытным взором.

— Ну, здравствуйте, Андрей Николаевич! — Она почти артистично подкатила к нему и протянула свою маленькую изящную ручку.

Тот, по-видимому, не ожидал подобного выпада, заметно стало, как он немного подрастерялся.

— Здра-авствуйте! — протяжно проговорил Спирин, но руку, как делал он это раньше, не поцеловал, возможно, оттого, что почувствовал: на них тотчас многие обратили внимание. Здесь не та публика, чтоб рисоваться у нее на глазах. Но этого очень хотела Екатерина Михайловна. Она не отнимала руки, более того, сама как бы приподнимала ее: ну целуйте же, целуйте, Андрей Николаевич, у вас это прекрасно получается!

— Я вас не знаю. Кто вы? — вопросительно посмотрел на нее Спирин.

— Вы? Меня не узнаете?

— Не узнаю.

— А Кирпили наши помните еще?

— Кирпили? Кирпили… Кирпили… А-а, да, — спохватился Андрей Николаевич. — Имел счастье там когда-то работать. А вы кто?

— Катя Прокина. Екатерина Михайловна Прокина, — назвала себя Екатерина Михайловна.

— Катя… Катя… Не помню что-то. Забыл. Так всего много разного: дороги, люди… В общем, извините, не помню вас.

— Ну как же, ну как же, Андрей Николаевич, мы же еще с вами, ну, целовались! Неужели позабыли?

Гармонист, гармонист, тоненькая шейка!

Я спляшу тебе страданье — играй хорошенько, —

пропела неожиданно Екатерина Михайловна. — Вы в спектакле гармониста играли, тракториста Алешу, а я — звеньевую, помните?

На них уставились все пристально — любопытных не счесть, как мух на клейкой пленке, которая обычно в каком-нибудь гастрономе или же в столовой.

Спирин пожал плечами:

— Убей меня бог, вас не помню.

— А это:

О-ой, да ро-о-сла кра-асна-а

Терп-е-ливая-а яго-о-ода-а?..

Спирин снова пожал плечами. Ему, похоже, не нравился подобный выпад со стороны Екатерины Михайловны, и он решал, как ему выйти из дурацкого положения.

— Алеша, Алеша вы были, а я — звеньевая! — почти выкрикивала Екатерина Михайловна.

Сбоку заговорили, загомонили, кто-то в очереди прыснул.

Екатерина Михайловна зло посмотрела на стоявших рядом — чего вытаращились, чего рты поразевали, фуфлаки этакие, не видите, что ли, она человека знакомого встретила, а он ее не признает никак, мучается, бедолага, голову ломает, а не вспомнит. Ничего, сейчас она ему еще кое что подбросит.

— Значит, не узнали меня?

— Не узнал.

— Хорошо. Тогда вот что скажите, Андрей Николаевич: коль меня не признаете, может, Веру Оглоблину вспомните, как вы с ней миловались, а? Прокша на пахоте, а вы, Андрей Николаевич, в его доме уже, с женой в «жмурки» под одеялом. Было такое? Ну скажите, только честно, было?

Спирин едва на ногах удержался. Непонятно даже, как удалось ему это. Вот так встретили на почте! А Катька Прокина как была дура, дурой и осталась, подумалось Спирину. А еще председателя сельсовета дочь, э-эх!

В очереди опять прыснули.

— Знаете, милочка, — Спирин опустил в карман руку, он хотел было что-то сказать еще, но его перебила Екатерина Михайловна.

— Вы че руку опустили, че руку опустили?! — Ей, по-видимому, что-то показалось, она даже вздрогнула, когда увидела, что Спирин вдруг опустил в карман руку. — У вас что в кармане?

— У меня в кармане — вошь на аркане! — У Спирина не было больше никакого желания общаться с этой дамой, он развернулся и пулей выскочил из почты.

Взбудораженная очередь наконец вздохнула облегченно.

Успокоение постепенно приходило и к Екатерине Михайловне. Ей иногда даже начинало казаться, будто встречи со Спириным и не было, что это плод ее возбужденной фантазии, своеобразное, так точнее, наверное, продолжение сна.

Вскоре все же она получила по переводу деньги и пошла домой. Но туда она не попала — сначала заскочила в парикмахерскую, у знакомой парикмахерши сделала прическу, навела маникюр, затем зашла еще к Зосе.

— Что это ты нынче с прической? — не преминула заметить подруга. — Сержа ждешь?

— Сержа.

— Коленьку моего выкурила вчера, а он обиделся на меня, — пожаловалась Зося.

— И пусть обижается, твой Коленька ломаного гроша не стоит. Нос кочергой, ноги как у наездника.

— Ну, — Зося надула губки, сделала их колесом, — это ты, Катя, чересчур, по-моему! Я ведь и о твоем Серже сказать такое могу, тем более что он у тебя на самом деле не красавец.

— Не красавец, — согласилась с подругой Екатерина Михайловна и, хохотнув, добавила: — Но зато еще тот жеребец!

Зося, опытная, дважды побывала уже замужем и развелась, и та засмущалась.

— Катя! Катя! Что с тобой? Я тебя не узнаю! — укорила она подругу.

Екатерина Михайловна, глотнув воздух раз, второй, перевела дыхание:

— Извини, Зося, я сама себя не узнаю. Что-то не то со мной происходит, какое-то затмение на меня нашло, что ли?

Зося принялась ее успокаивать:

— Ничего, Катя, пройдет. Бывает такое. Это, наверное, оттого, — предположила она, — что ты Сержа ждешь, а он не идет, так, нет?

Екатерина Михайловна покачала головой:

— Ой, не знаю, не знаю. Решительно ничего не понимаю.

— Поймешь, поймешь, Катя. Все пройдет. Ты только не мельтеши, не подогревай себя. У меня подобное случалось, когда я с первым мужем разошлась, а со вторым еще не расписалась, но уже ждала того, что распишемся. Волнение, чувствовала тогда, меня сильно охватывало: вдруг передумает. Лучше бы, — заключила Зося, — он передумал! — Она помолчала. — Ну что, Катя, прошло? Легче, Катя, стало?

— Немного.

— Ну вот и хорошо. Давай чай с тобой сейчас пить.

— Чай?

— Чай.

Екатерина Михайловна пораздумывала:

— А че-нибудь покрепче у тебя есть? Ну, вино, коньяк? На худой конец, водка у тебя имеется?

Зося расстроенно развела руками:

— Чего нет, Катя, того нет, не стану за нос водить. Вчера был небольшой запас, Коленька, когда ты позвонила и сказала, чтоб он такси себе заказывал, вылакал его до конца, по капле даже каплил из бутылки.

— Нашла кого водкой поить — отравы бы ему. Всем мужикам отраву!

— Катя! Катя! Опять ты?!

— Не буду, не буду. Извини. — Екатерина Михайловна постояла. — Ладно, давай пить твой чай, коль нет ничего покрепче.

И они сели пить чай.

Домой Екатерина Михайловна вернулась — уже темно было. Она поднялась на площадку между входом в дом и первым этажом, открыла свою ячейку в почтовом ящике — оттуда вдруг выскочила бумажка и осенним листочком опустилась на пол. Екатерина Михайловна нагнулась — неужели еще один перевод? Спасибо родителям, не забывают ее! Она приблизила к глазам бумажку, прочитала первые буквы — это была повестка в прокуратуру.

— Во, еще что за новость?! — испуганно дернулась. — Да, сон в руку!

Примерно через минуту Екатерина Михайловна вошла в свою квартиру. Она чувствовала себя крайне расстроенной — опять предстоит бессонная ночь, опять кошмары. Да что ж это такое! Она не выдержала и заплакала. Она проплакала с час. Затем вспомнила, что днем ей звонил Серж и обещал прийти в десять — одиннадцать вечера. И Екатерине Михайловне тотчас сделалось легче. Хорошо, вовремя позвонил ей Серж. Ей теперь не придется опять бежать к Зосе и опять, что не вызывало никаких сомнений, выдворять от нее Коленьку, этого самоуверенного кобеля.

Екатерина Михайловна переоделась в халат, вошла в ванную, там умылась, навела должный вид и вернулась в комнату.

Она ждала Сержа.

Еще полчаса, и он должен прийти.

Скорее бы.

2

— Можно?

— Да, да, войдите.

Екатерина Михайловна открыла дверь и переступила через порог.

— Вот, — постояв, она протянула извещение, — вы вызывали, я пришла.

За столом сидел брюнет лет тридцати, глаза цепкие, как у кошки, это сразу видно. Одно смущало Екатерину Михайловну: брюнет этот был уже чуть с лысинкой, небольшой, однако в перспективе ему грозило худшее.

Брюнет посмотрел на часы, вежливо заметил:

— Опаздываете, Екатерина Михайловна. Нехорошо.

— Я ведь женщина, — кокетливо отозвалась Екатерина Михайловна и слегка, незаметным, а точнее, даже неуловимым движением, поправила сзади юбку, которая плотно и соблазняюще облегала ее тугое молодое тело.

— Понимаю, понимаю, — брюнет полуулыбнулся, — но мы, Екатерина Михайловна, не на свидании с вами, верно, мы работаем.

— Извините.

— Извиняю. — Брюнет указал ей на стул: — Присаживайтесь. — И представился: — Следователь Стрельцов Иван Феоктистович.

— Очень приятно, — склонила, голову Екатерина Михайловна. — Чем обязана?

— Сейчас объясню. Все по порядку давайте, хорошо? — проговорил следователь. — Ну и… с богом.

Екатерина Михайловна подняла голову:

— Вы что же, в бога верите, Иван Феоктистович?

Следователь смущенно повел бровями:

— Знаете что, Екатерина Михайловна, давайте договоримся: вы меня не станете больше перебивать, хорошо?

— Хорошо, — согласилась Екатерина Михайловна.

На какое-то время в кабинете установилась тишина.

— Итак, начнем.

— Нач…

— Ваша фамилия, имя и отчество, называйте.

— Это что, допрос? — Екатерина Михайловна уже не выдерживала. Какое нужно иметь терпение, а!

— Это беседа, — объяснил следователь. — И вы, пожалуйста, Екатерина Михайловна, успокойтесь, возьмите себя в руки. Мы вас вызвали в качестве свидетельницы, мы вам зададим несколько вопросов, вы на них нам ответите и пойдете спокойно домой, Екатерина Михайловна, слышите?

— Да, да.

— Я вижу, вы уже начинаете плакать.

— Да, да.

— Успокойтесь, — еще раз сказал то же самое следователь. Он поднялся, подошел к журнальному столику, на котором стоял графин с водой, взял графин и налил в стакан воду. — Выпейте. Выпейте — и все пройдет, как рукой снимет. Испытано уже.

— Вы на себе испытали? — Она еще и язвить умудрялась.

Руки у Екатерины Михайловны и на самом деле дрожали, будто она кур воровала. Но это, так сказать, фигурально выражаясь, а в действительности, что она такое сотворила, что ее вызвали в прокуратуру? Этого, наверное, и сам следователь не знает. А может, он все-таки знает? Может, это она только не знает?

— И на себе тоже, — коротко бросил следователь, не обратив внимания на колкость вопроса, и вернулся на свое место.

— Фамилия, имя, отчество, прошу, — обратился он снова к Екатерине Михайловне.

— Прокина Екатерина Михайловна.

— Год рождения, национальность, род профессии, где проживаете, прошу.

Екатерина Михайловна назвала все это, перечислила, как могла.

— Та-ак, а теперь конкретно. — Следователь испытывающе посверлил ее глазами, — Вам известна фамилия Серов?

— Серов? — повторила Екатерина Михайловна и задумалась на мгновение. — Постойте, постойте. Серов, Серов… По-моему, в цехе первоначальной обработки тканей работает Серов, наладчиком на участке.

— Его как зовут?

— Серова, что ли? Наладчика?

— Да.

— Федор Леопольдович. Хороший такой дядечка. Когда мы идем, он нам обычно жареные семечки предлагает: возьмите, мол, девчата, зубки свои белые поточите, чтоб кусались они больно, чтоб мужикам сладко было.

— Кхм, кхм, — кашлянул следователь.

Екатерина Михайловна сообразила: что-то не то сказала, не в ту сторону заехала, извинилась.

— А еще Серова какого-нибудь вы не знаете случаем? Не встречали когда-либо? — задавал наводящие вопросы следователь.

— Серов… Серов… Ой, сколько их, мужиков, через мои руки — боже мой!

— Кхм, кхм.

— Извините! Я имела в виду другое, я не о том, о чем вы подумали, — оговорилась Екатерина Михайловна. — Я до ХБК работала бухгалтером в колхозе, не главным, конечно, рядовым, затем табельщицей на шарикоподшипниковом заводе, ну, и вот уже который год тут, на ХБК, водителем автокара. А одно время даже инструментальщицу, нашу Зосю, теперешнюю мою подругу, подменяла. Посудите сами, сколько через меня прошло люду — ого-го! Сколько Ивановых, Петровых, Крючковых, Стрельц… Серовых, ну, и тэ дэ и тэ пэ, прикинули? То-то же, миленький!

— Кхм, кхм.

— Извините!

— И все же не спешите, подумайте, Екатерина Михайловна. А вдруг припомните?

— Он что, бандит какой-то?

— Ну… — следователь воздержался объяснять.

— Ну не говорите, и не надо. — Екатерина Михайловна приставила к виску указательный палец: — Серов… Серов… У-уи, нет не вспомню.

— Жаль.

Но Екатерина Михайловна оживилась.

— Вчера, между прочим, на почте встретила Спирина, — сообщила она следователю, как своей подруге Зосе. — Во, хлюст! Всех баб у нас в Кирпилях, как кур, перещупал и умотал! А меня не признал, гад!

— Кхм, кхм.

— Извините! — Екатерина Михайловна опять оговорилась: — Я это к чему: Спирин — такую фамилию знаю, слышала, а Серова, к сожалению, нет.

— Жаль. — Следователь помолчал. Затем порылся у себя в столе, достал оттуда какие-то бумаги, поизучал их.

Екатерина Михайловна сидела тихо, ждала. Она понемногу начинала приходить в себя. Она почему-то ожидала худшего.

— Так вы, сказываете, Спирина знаете, да?

— Спирина знаю. Я же вам о том упомнила первая.

— Ну и как вы его охарактеризуете?

— Кого? Спирина? Я же сказала: хлюст! Всех женщин…

— Я это уже слышал. Вообще, — уточнил следователь, — что он, к примеру, за человек: плохой, хороший, красивый, некрасивый, к чему у него склонности?

— Ага, — Екатерина Михайловна прикидывала, с чего начать и как ей лучше объяснить следователю. — Значит, так. Неплохой, но и не очень хороший.

— Ясно.

— Что касается красоты, так себе, ни рыба ни мясо ни божья кочерга.

Следователь усмехнулся и еще завернул один палец на правой руке:

— Ясно.

— Теперь третье. Что вы еще сказали? Ага, насчет склонностей, да? — Екатерина Михайловна опустила Голову. — Насчет склонностей Спирина Андрея Николаевича я вам уже говорила, не хочу повторяться, я уж и так вам наговорила бочку арестантов, вы обо мне подумаете черт знает что, так?

Следователь не ответил, но палец на правой руке завернул.

— А что он на почте делал?

— Спирин?

— Спирин. Спирин.

— Ничего.

— Как — «ничего»? Но вы же сами сказали: встретились с ним на почте.

— Верно, — поддакнула Екатерина Михайловна. — Я и не отказываюсь от своих слов: встретилась. Я ему еще, к слову, хотела пропеть: «Когда я на почте служил ямщиком, был молод, имел я силенку…» Это так должно было быть по спектаклю, он Алешу, тракториста, играл, а я звеньевую. А он, гад, сбежал — я одни пятки его увидела!

— Кхм, кхм.

— Извините!

— Я вас так понял, — продолжал беседовать следователь, — вы его увидели, узнали, подошли к нему, а он…

— Ага, ага. А он меня не узнал.

— Ясно.

— Но а вы, к примеру, не видели, куда он потом пошел, не заметили?

— Кто?

— Спирин.

— А-а, Спирин. Нет. Я на почту ходила деньги получать, мне родители малость подбросили, спасибо им, добрые у меня родители, не обижают меня, слава богу.

Следователь усмехнулся:

— Вы что же, Екатерина Михайловна, верите в бога?

— С чего вы взяли, Иван…

— Феоктистович, — подсказал следователь.

— С чего вы взяли, Иван Феоктистович? — Но Екатерина Михайловна тут же сообразила: — А-а… Конечно, конечно — к слову.

— Но мы отклонились, Екатерина Михайловна. Итак, вы, значит, не заметили, куда, в какую сторону пошел Спирин?

Тут она подняла голову:

— Постойте, постойте, Иван Феоктистович, а при чем тут Спирин, объясните мне, пожалуйста? То вы сначала про какого-то Серова, теперь про Спирина. Я ведь о нем просто так вспомнила, фамилии обе короткие и на «с» начинаются. Серов и Спирин. А вы меня теперь Спириным донимаете.

— Кхм, кхм.

— Извините! Погодите, а чего я такого сказала? — спохватилась Екатерина Михайловна.

— Ничего.

— Ну вот! А-а… — Екатерина Михайловна улыбнулась: — На воре шапка горит!

Следователь поднял на нее глаза:

— Хотите откровенно, Екатерина Михайловна?

— Давайте, Иван Феоктистович?

— Я ведь, признаться, и сам не знаю, кто мне нужен: Серов или Спирин.

— Как это? — у Екатерины Михайловны и брови поползли вверх. — Как это? — повторила она.

— А вот так. Не знаю, к сожалению.

— Чего ж мы сидим тут, суп толчем?

— Мы с вами не суп толчем, Екатерина Михайловна, — поправил ее следователь. — Мы с вами серьезную работу выполняем.

— И это вы называете работой? Знаете что это?

— Что?

— Извините, Иван Феоктистович, за грубое слово, но я люблю говорить открыто и прямо — треп это! Точно так я вчера со своей подругой Зосей ночью по телефону, а потом у нее на квартире разговаривала. Я это трепом называю.

— Кхм, кхм.

— Извините!

— Вы меня тоже, Екатерина Михайловна, простите, — в свою очередь заговорил вежливо следователь, — но я вам задам один нескромный вопрос, можно?

— Пожалуйста, хоть сто.

— Нет, я всего лишь один.

— Ну один так один. Я вас слушаю, Иван Феоктистович.

Следователь выдержал паузу:

— А что это вы, Екатерина Михайловна, не спите по ночам, а разговариваете по телефону со своей подругой, у вас бессонница?

— Это что, касается дела? — Лицо у Екатерины Михайловны резко изменилось.

— Мы с вами, Екатерина Михайловна, условились, верно: мы работаем?

— Ну, условились, ну, работаем. Но бессонница-то моя тут при чем?

— Мы с вами, Екатерина Михайловна, в государственном учреждении, иными словами, в прокуратуре, а здесь всякий разговор «при чем», улавливаете этот момент? Или, возможно, вам еще как-то надо объяснять?

— Не надо, — решительно махнула Екатерина Михайловна и принялась подробно рассказывать, как все у нее случилось, какой ей страшный в ту ночь привиделся сон и как она, испугавшись его, перебралась на квартиру к подруге.

Следователь с ней поговорил немного еще и отпустил.

— Я нужна буду? — на всякий случай уточнила Екатерина Михайловна.

— А вы что, собираетесь уезжать куда-то?

— У меня есть несколько отгулов, я в Кирпили смотаться хочу, к родителям.

— Пожалуйста. Возможно, Екатерина Михайловна, вы нам больше и вообще не понадобитесь, — добавил следователь.

— Хотя бы так и было.

— А это зависит от вас, Екатерина Михайловна.

— Спасибо за предупреждение.

— Пустяки, — сказал следователь, — это мой долг.

Екатерина Михайловна затем пришла на работу, отдала мастеру своему извещение, которое подтверждало, что ее вызывали в прокуратуру и она ходила туда, переоделась и села на свой автокар. Через час примерно Екатерина Михайловна и забыла, где была утром и о чем с ней говорили. О том вспомнила лишь вечером, когда зашла к Зосе.

— А следователь, надо сказать, — смеялась она, рассказывая о вызове в прокуратуру подруге, — неплохой, в общем, мужик, можно с ним и поиграться. Недолго, правда, чтоб музыка играла, однако пару вечеров ему бы уделила.

— А Сержа куда бы на это время дела? — подыгрывала ей Зося.

— Сержа? Сержа в карман припрятала.

— А Ивана?

— Какого Ивана?

— У тебя их что, куча мала, что ли, тех Иванов?

— А-а, ты про Чухлова моего, — догадалась Екатерина Михайловна. — Этот, боюсь, ко мне больше и сам не заявится. Какой-то он понурый уходил, будто его лошадь побила.

— А может, так оно и было? — намекнула Зося и хохотнула довольно. — К тебе, Катя, попадись только, любого мужика, небось, уморишь, в одночасье ухайдокаешь!

Екатерина Михайловна тоже развеселилась.

— У меня теперь зуб на следователя горит. Эх-х, — она мечтательно потянулась, — попался бы он, любимый мой, точно из него бюфштекс сделала бы.

— Бифштекс, — поправила ее Зося.

— Какая разница. К слову, — спохватилась Екатерина Михайловна, — а следователя тоже зовут Иваном. Иван Феоктистович Стрельцов. Звучит, правда?!

— Звучит. — Зося помолчала. — Так что теперь, на следователя переключишь свое внимание?

— Переключила бы, почему и нет, да опять же боюсь, чтоб чего-нибудь потом не произошло, слишком уж строгий какой-то, следователь тот.

— А Серж? Серж разве у тебя не строгий?

— Он строгий, но я люблю его.

— Я своего Коленьку тоже люблю, — поделилась радостью Зося.

Екатерина Михайловна резко поднялась:

— Ты бы мне лучше не напоминала о нем! Я пошла!

Вот Зося, ну кто ее за язык дергает! Коленька! Коленька! — думала по дороге домой Екатерина Михайловна. Знала бы она, что у нее с этим Коленькой тоже роман был, и произошло это в тот момент, когда Зося уже встречалась с Коленькой; причем у нее же на квартире. Зося срочно убежала в прачечную за бельем и просила подождать. Вот они и дождались тогда ее… Коленька клялся и божился Екатерине Михайловне в любви, она, дура, надеялась, что так и будет, но Зося пришла — и Коленька забыл тотчас о том, что было и что он ей, Екатерине Михайловне, говорил. Вот какой охламон Зосин Коленька. Ну и она тоже хороша, Екатерина Михайловна; подруга за порог — она уж милуется с ее кавалером, тьфу! Но вот в чем беда-то большая: Коленька-то Зосин ей по душе пришелся, ничего вроде малый. Не то, что ее бывший супруг Валентин — ни рыба ни мясо. И слава богу, что его упекли в тюрьму! Но вот опять же о Коленьке: нравится он ей, Екатерине Михайловне, нравится, вот она и бесится, оттого и к Зосе не часто ходит, хоть та ее и просит.

А ну их, и Зосю и Коленьку. Вот она вернется, вещички соберет и на несколько дней укатит в свои Кирпили, там свои нервы и успокоит.

Глава двенадцатая

1

У Каширина было заседание, собрал он управляющих отделениями, бригадиров, завфермами и других из среднего звена. О чем он говорил с людьми — неизвестно, однако выходили все от него красными, ступали тяжело — пых-х, пых-х! Кто-то еще разбирал на ходу, обсуждая состоявшийся в кабинете председателя разговор: много курка яиц несет, да не все они под наседку годятся. Другой голос возражал: не спеши с выводами, достаточно и так котят слепых народилось; вон, продолжал тот же голос, коров у селян забрали, огороды пообрезали — жить надо светло-тепло и чтоб мухи не кусали, иными словами, по-городскому: в поле, на ферме отработал — домой, пожалуйста, и отдыхай, набирайся силушек, дабы завтрева сызнова отработал с полной отдачей; решили, постановили, сделали, а что вышло из того, а? Верно, отучили селянина от домашнего труда — он так и поступает теперь: после работы ноги в гору — и плюет в потолок; опять же от того кто страдает? И сам селянин, и горожанин тоже, ибо кто ему на рынок продукты доставит — во-о, мотай, мотай на ус! Но это еще не все, всерьез завелся, по-видимому, другой голос, нашего брата отучили не только работать на себя, на личное хозяйство, а и на колхоз — городские последние годы и весну, и лето, и осень в селах сидят, окопались, будто у себя дома. Вот именно, что сидят, опять вступил в спор первый голос со вторым, а работают селяне. И вообще, что это за доводы такие, он кто — второго касалось, — местный, кирпилинский, или же его из города сюда шпионить заслали, почему так рассуждает?..

Спорившие вышли из приемной, и о чем они дальше говорили, сошлись мнениями или нет, Ванька того не слышал.

Рыжая и конопатая Клава зашла к Каширину, доложила, что пришел Чухлов.

— Зови, — сказал тот.

Ванька зашел:

— Вы вчера сказали, Афанасий Львович, нынче быть у вас, я тут.

— Молодцом. Присаживайся.

Ванька пристроился к письменному столу, за которым сидел председатель.

— Ругались, наверное?

— Не то слово! Объясняю, объясняю… Ну ровно в детском саду!

— Бурно выходили из вашего кабинета.

— Ничего, — уже в спокойном тоне произнес Афанасий Львович, — во всяком деле шум случается, главное, чтоб шум тот не перешел в норму, не кричать на людей надо — втолковывать, втолковывать им, а затем спрашивать по всем правилам. Деньги получают — пусть, как следует их отрабатывают, любят на саночках кататься — пускай тащат их на гору.

— К слову! Вы, Афанасий Львович, о горе вспомнили, а я тут же о Прокине, — заговорил Ванька. — Ну что, больше он не давал о себе знать, не заходил к вам вчера?

— Не заходил.

— Он меня сторонится. Я ему: здравствуйте, Михаил Степанович, а он молчит. Сычом смотрит.

Каширин усмехнулся:

— А ты что ж, не догадываешься, отчего?

— Догадываюсь.

— То-то же! Чует кошка, чье мясо съела!

— Это вы о ком, Афанасий Львович?

— О тебе, Иван Иванович, о тебе, дорогой!

— А к чему? При чем тут мясо?

— Ну как же? Неужели ты такой твердолобый, что не сообразишь сразу? Катерину-то Прокину соблазнил!

У Ваньки тотчас застучало в висках — началось! Теперь все Кирпили узнают о том, что он у Катерины в городе был!

— Кто вам сказал, Афанасий Львович, что я ее соблазнил?

— Никто, сам до этого дошел. Раз жениться собирался, значит, соблазнил.

Ваньке немного стало легче:

— А-а, вы о прошлом, о том, что когда-то было.

Каширин вопросительно посмотрел на него:

— А у тебя что, — он сделал паузу, — и теперь с ней отношения крепкие?

— С кем? — Ванька явно проговорился, надо же!

— Ну с кем, с кем, с Екатериной Прокиной, конечно, — объяснил Каширин.

Ванька взмолился:

— Афанасий Львович, давай про бригаду, про кирпичный завод, вообще про дела колхозные, а? — Не заметил, как на «ты» перешел.

Каширин поднял руки:

— Да-да, Иван Иванович, прости, бью тебя по больному месту и не чувствую этого — бесчеловечно с моей стороны, слов нет!

Заговорили о делах. Председатель сообщил, что за оборудованием для завода на станцию уже поехали, нынче, возможно, и привезут его, если, конечно, успеют, все-таки железок много. Ванька тут же поделился, что ему три дня назад довелось на станции уголь разгружать из вагона, так он видел там оборудование. Это как раз, признался, и послужило толчком изменить свое решение и вернуться в колхоз.

Потом заговорили о составе бригады, кого в нее включить, — бригада для печей пророет нишу, выкладет ее, а позже и первый кирпич обжигать будет, ей предоставят это право, с почетом чтоб, с митингом. Одним словом, должно быть все красиво! Не на бумаге — на деле.

— Будет, будет, — заверил Каширина Ванька. — Я не сомневаюсь.

— Я тоже, — поддержал председатель. Помолчав немного, он продолжил: — Кого же мы в бригаду возьмем?

— Один человек у меня на примете уже есть, — сообщил Ванька.

— Кто?

— Леня… — Ванька назвал имя, а фамилии, оказывается, не знал, Леня да Леня, и спросить у того не догадался, вот балда балдович! — Фамилию вот только не припомню, — соврал он.

— Он откуда, Леня-то этот?

— Из Заречного.

— Из Заречного? Он что, ходить сюда будет?

— Да.

— Ну-ну. — Каширин помозговал. — Ну, а здоровье как у него? Мужик крепкий, на ногах устойчивый?

— Пойдет, Афанасий Львович, — Ванька опять маленько схитрил. Не стал объяснять — еще Каширин передумает, упрется — и все, хоть ломай потом копья, хоть нет — бесполезно.

— Так, ну, двое. А нам еще, как минимум, четверых. Вшестером пока справитесь?

— Вшестером? Попробуем, Афанасий Львович. Только вы же и трактора обещали.

— Трактора будут, — подтвердил Каширин. — Значит, с моей стороны один человек тоже имеется: Оглоблин Прокоп. Я с ним вчера перед тобой разговаривал, он согласился.

— Оглоблин? — Ванька скривил лицо.

— Э-э, брат, других у меня нет, — хмыкнул председатель. — Подбирай из тех, какие у меня есть. Я сам ломаю голову, пока достойного подберу на должность — в колхозе, знаешь, сколько специалистов?.. И рад бы в рай, да грехи не пускают.

Ванька промолчал — это так, конечно, какой может идти разговор.

— Из бульдозеристов? Он у нас один на весь колхоз — Венька Малышев. Он у вас будет работать, а когда нужно, на время заберут — не заказывать же бульдозер из другого хозяйства, верно?

Ванька согласился.

Каширин посмотрел в окно — там стояли мужики. Ему, по-видимому, показалось, что к ним в «Дружбу» кто-то приехал из районного начальства, ибо он тут же вскочил со своего места и подошел вплотную к окну и посмотрел в него. Затем недовольно буркнул. Ванька догадался: наверное, те мужики еще продолжали спорить. Чем же это их Каширин зацепил, что они, как петухи, сошлись и не могут разобраться, кто из них прав, а кто нет?

Каширин вернулся на место:

— Так, дальше. У тебя лично, Иван Иванович, еще какие-нибудь соображения есть, а? Если есть, высказывай, не стесняйся.

— Откровенно?

— Откровенно.

— Нету, Афанасий Львович.

— Почему?

— Вы же сами понимаете, ну…

— Не объясняй, довольно, — махнул Каширин. — Ну что ж, тогда меня слушай, Иван Иванович, — и он перечислил еще четверых.

Ванька взмолился:

— Об одном только прошу, Афанасий Львович, не давайте в бригаду, пожалуйста, Петра Бродова, вы же знаете причину, объяснять не буду.

— Знаю, думал о том. Причем много раз. Всех поименно в Кирпилях перебрал — один там нужен, другой там, в общем, свободных мужиков раз, два и обчелся, — Каширин вздохнул, подождал маленечко.

Ванька не унимался:

— Я хоть с драконом готов встречаться, самым страшным, но только не с быдлом этим.

Каширин вскинул глаза:

— Слова-то у тебя, Иван Иванович, где это ты их поднабрался, в колонии, небось?

— Там я другому научился, — обидчиво заметил Ванька, — человечности.

— Ты так говоришь, что и я готов туда пойти, в колонию, чтоб поучиться той самой человечности.

— Я серьезно, Афанасий Львович.

— Ну, а раз серьезно… — Каширину не давали, видимо, покоя голоса на улице. Он поднялся, подошел к окну, открыл его и рыкнул на мужиков: а ну, чего, мол, тут разбаразились, по местам пусть идут и делом занимаются, развели, видите ли, демагогию, только бы и говорили, и говорили. — На чем мы с тобой остановились, Иван Иванович? — спросил он у Ваньки, вернувшись к своему столу.

Тот махнул расстроенно:

— Не хочу больше на эту тему — нет так нет, но я, — он поднял палец, — предупредил вас, Афанасий Львович, хорошо?

— Что значит — «предупредил»? — насторожился председатель.

— Ну, сказывал, советовал, или как там, чтоб Петра Бродова в бригаду не включали — может дело пострадать.

— Но ты же сам сейчас, Иван Иванович, заявил: готов с драконом заодно, а дракон — это, знаешь, — Каширин повеселел, — ого-го! А Петр Бродов так себе, с ним поразуметь только, на него и давить сильно не надо.

— Вы хотите сказать, Афанасий Львович, вас горшком по голове, а вы ему каши манной да меду ложку — ешь, ешь, миленький, и поправляйся, и расти хорошим и большим, так, да?

Каширин хохотнул:

— Ну, Иван Иванович, уже загнул, переврал. Гиперболой это называется, поэтический прием такой есть.

— Я не знаю, как оно называется, но за будущее боюсь; коль Петро Бродов в бригаде — жди недоброго чего-нибудь.

— А ты не бойся, Иван Иванович, ты ведь не девка, верно? Ладно, — сменил тон Каширин, — будет день, будет и пища. А сейчас… Завтра соберем бригаду и все обсудим, хорошо?

В кабинет к председателю зашел неожиданно Матекин, зампред по хозчасти.

— О! — воскликнул Каширин, поднимая голову. — На ловца и зверь бежит! Ты-то, Дмитрий Иванович, нам и нужен.

— Да я спешу, Афанасий Львович, меня машина ждет, — начал было объяснять Матекин, но Каширин и слушать не стал:

— Я догадался.

— Догадливый, молодец. — Каширин помедлил. — Так вот мы завтра собираем бригаду и проводим с ней инструктаж.

— А она есть? — уточнил Матекин.

— Есть, есть, Дмитрий Иванович, — заверил твердо Каширин. — Бравые, удалые молодцы, горы перевернут.

Зампред помолчал.

Председатель в свою очередь уточнил:

— Как там насчет оборудования, разгрузка-погрузка идет, осложнений никаких?

— Были, но мы их уладили.

— Какие еще осложнения? Я с начальником станции все вопросы, кажется, порешал.

Матекин выждал, когда закончит говорить председатель, сообщил:

— Вагон хотели перегонять, мешал кому-то.

Ванька тотчас завозился на стуле, его так и подмывало сказать: знает, знает, чьих рук это дело — Ивана Даниловича Пузикова, бывшего зампреда РИКа!

— Ну и… — Каширин ожидал, что скажет дальше заместитель.

— Все в порядке, вопрос утрясли этот.

— Хорошо, значит. А то бы я тревогу сейчас поднял, первому, если что, позвонил бы.

— Все, все, Афанасий Львович, не волнуйтесь, своим занимайтесь, — успокоил председателя Матекин.

— Я вот кирпичным и занимаюсь. — Каширин перевел дыхание. — Значит, завтра в восемь ноль-ноль мы ждем и тебя тут, Дмитрий Иванович, нужен будешь. Договорились?

— Договорились.

— Теперь объясняй, чего хотел.

Матекин покосился на Ваньку:

— Да тут дельце такое, — и приблизился к Каширину и пошептал тому что-то на ухо.

— Считаешь, необходимо? — уточнил тут же Каширин.

— Очень, Афанасий Львович!

— Ну смотри, решай сам. Только меня в это дело не впутывай.

Матекин покивал мелко головой и вышел.

— Чего это он вам, Афанасий Львович? — поинтересовался на всякий случай Ванька. — Что-то предложил?

— А ну его, — махнул Каширин и вернулся к прежним делам: — Давай, Иван Иванович, дальше решать вопросы — время не ждет.

2

После разговора с председателем колхоза Ванька подался в хутор Заречный искать Леню. Там зашел в контору отделения — ему хотелось увидеться с Филиппом Ненашевым.

— На теплицах он, — указала адрес бухгалтер. — С раннего утра, что-то там как будто случилось.

Ванька пошел туда.

У теплиц на самом деле народа собралось много. Окружили котельную. Стояли директор совхоза, завотделением, какая-то женщина, еще несколько мужиков, а среди них Кряжистый. О чем-то все живо переговаривались.

Увидев толпу, Ванька, было отпрянул назад, но, почувствовав, что его заметили, двинулся прежним умеренным шагом. Он подошел, всем кивнул. Как ни странно, директор к нему приблизился первым, подал руку.

— Случилось что-то? — полюбопытствовал Ванька.

— Случилось, — коротко бросил директор.

— Ночью едва здесь пожар не вспыхнул, — объяснил Филипп Ненашев, — Гореть уже горело, но вовремя заметили и успели потушить. Не увидь — теплиц бы нынче не было, дотла бы сгорели, как пить дать. Оно же как порох все, ж-жик — и нету.

Директор подал знак, чтоб завотделением замолчал.

— Не нагнетай, Филипп Александрович, — попросил он того, — и так на душе кошки скребут. Представлю только — кошмар один! — Он потряс головой: — Не-ет, судить мы его будем! Мы этого просто так не оставим!

Кряжистый державшийся все время чуть в сторонке, дал о себе знать:

— Судить вы не имеете права, не дорос он до того, а вот штрафануть, как следует, по первое число, эт моги!

Директор посмотрел на него строго:

— Мы, Иннокентий, друг милый, еще и до тебя доберемся, мы и тебе покажем, где раки зимуют!

— Мне? — Кряжистый усмехнулся: — А я-то тут при чем, Виталий Петрович? Петух клюет, а курочке не дает, что ли?

— Ты мне, Иннокентий, сказками не дури голову, слыхал я тебя, знаю, какой ты умный! Ты бы лучше так к делу, как к словам.

Кряжистый опять усмехнулся:

— Вы вокруг да около что-то, Виталий Петрович, а я, к примеру, люблю, чтоб не шмокало, — быка за рога сразу, вот так, — и он продемонстрировал.

Мужики, стоявшие рядом, затрясли животами, но одновременно прикрыли рты ладошками — неудобно смеяться над директором, ржать лошадью, как-никак человек наделен высокой властью, может и воспользоваться, чего доброго, ею. Ну и Иннокентий тоже не чувствует меры и ранга, ляпает, как корова это делает, где попало, без разбору.

— Ну-ну, — как-то спокойно отреагировал на выпад Кряжистого директор. — Еще, еще поговори у меня, Иннокентий! Глядишь, на премию схлопочешь, она у тебя, я вижу, лишняя.

— А я, Виталий Петрович, о деньгах и не сильно пекусь. Оно как: чертова деньга дерьмом выходит.

— А ты возьми и поменяйся с кем-нибудь зарплатой своей, хоть с тем же Леней Лучневым, — предложил Филипп Ненашев.

— Хрен на хрен менять — только зря время терять!

Нет, Кряжистый нынче и в самом деле в ударе, это был его, наверное, звездный час.

Мужики смеялись в открытую:

— Хо-хо-хо!

— Гы-гы-гы-ы!

— Ах-ха-ха-ха! Уморил!

— Ну хватит, хватит! — остановил их директор. — Довольно скоморошничать, — поворачиваясь к Кряжистому, проговорил он этак жестко. — Виновника все равно мы накажем, а кто… В общем, разберемся! — После того он ушел, вернее, сел в машину и поехал к себе в контору, прихватив с собой и женщину.

Филипп Ненашев, провожая их взглядом, покачал головой:

— Ну, Иннокентий, попомни — тебе отрыгнется!

Тот, уже не так уверенно, произнес:

— А чего это ты на меня так, Филипп Александрович, что я плохого сделал: оскорбил, ударил кого, что ли? Я шутил, Филипп Александрович.

— Нашел, когда шутить.

— А шутка, особенно если она удачная…

— Вот-вот, — подчеркнул завотделением, — если удачная, а у тебя сейчас одни пукания вышли!

Кряжистый за поддержкой обратился к мужикам:

— Неуж так это, братва? Неуж не смешно было, а?

Мужики как бы застенчиво отвернули головы.

— Вишь, — ткнул Филипп Ненашев в тех, — даже твоя компания тебя не поняла, вот!

— А-а, — тряхнул рукой Кряжистый, — ну и… Трус в карты не играет, а я, слава богу, Филипп Александрович, трусом никогда и не был. В этом мое преимущество, поняли?!

Завотделением посверлил того глазами:

— Ты не был?

— Да, я! — утвердительно произнес Кряжистый.

— Ну не-ет, Иннокентий, тут ты глубоко ошибаешься.

— Я ошибаюсь?

— Ты!

— Доказательства. Прошу!

— А вот нынешний случай тому и доказательство. Ты что же думаешь, нас, как сопливых девок, вокруг пальца обведешь? Не-ет, дорогой, не выйдет у Тебя это. Чтоб ты знал, Иннокентий, я при директоре о том не хотел говорить, а сейчас скажу, не побоюсь!

— Ну-ну, слушаю. — Кряжистый набыченно смотрел на Филиппа Ненашева. — Ну, жду, пожалуйста, — требовал он от завотделением того самого доказательства.

— Ты вчера вечером в кочегарке был, скажи? — начал Филипп Ненашев.

— Вечером? Ну заходил. Так я заглянул, с истопником поздоровался и вышел. Истопник тому свидетель, он подтвердит.

— Он уже подтвердил, я говорил с ним. — Филипп Ненашев покряхтел, покряхтел. — К сожалению, конечно.

— Почему — «к сожалению»?

— Потому что на «у». Ты, догадываюсь, меня опередил уже. Заблаговременно с истопником встретился.

— Ну-ну, дальше слушаю, Филипп Александрович.

— А дальше, — продолжал завотделением, — ларчик просто открывался. У Васьки-Кабана вчера день рождения был, скажи, был?

— Ну, был.

— Он тебя пригласил в компанию?

— Ну, пригласил.

— Вы посидели где-то там, отметили день рождения.

— Верно: посидели, отметили. И разошлись, — добавил Кряжистый.

— Э-э, не-а, — поднял руку Филипп Ненашев. — Не та песенка играла…

— Не ту пляску танцевали — это ты хочешь подчеркнуть? — опередил завотделением Кряжистый.

— Догадливый, догадливый. Молодец! Этим ты мне и нравишься.

— Ну, хорошо, то все бредни — нравишься, не нравишься, я, кстати, не девка с морозу, чтоб кому-то нравиться. Давай ближе к телу, вернее, к делу!

Мужики усмехнулись.

— Значит, говоришь, к делу? — Филипп Ненашев опять, точно буравчиком, посверлил Кряжистого глазами.

— К делу.

— Ну что ж, к делу так к делу. Пошли. Итак, вы посидели, отметили день рождения Васьки-Кабана, но вам этого показалось мало. Вы пошли в магазин…

— Не в магазин мы пошли — это треп, самый натуральный! Домой мы пошли!

— Верно, — легко согласился с Кряжистым Филипп Ненашев, — домой. Но к кому, ответь, пожалуйста, мне?

— К себе, к кому же еще. Уже и так поздно было.

— Согласен с этим, поздно. А коль так, магазин, значит, на замке, верно?

— Ну-ну.

— Вы и пошли домой к Семеновне: выручи мужиков бедных, давануть даванули, но не рассчитали малость — в мизерной посуде водка была, поллитровки; ф-футь — и их нету. Четвертями бы лучше продавали, глядишь, мужики реже в магазины глаз казали, не обнародовали бы свою слабость, а то идешь, а бабы глазами в тебя, как в последнего фашиста, стреляют, ну, так, скажи, Иннокентий, так?

Кряжистый помолчал. Потом проговорил:

— Это просто версия. Тебе бы, Филипп Александрович, в угро пойти, такой талантище загубливается, а!

— Это, дорогой, не версия, к сожалению, это — сущая правда.

— Вы что же, с нами были, что ли, что так утверждаете? Вы так сейчас рассказали, будто слышали, о чем мы с Семеновной на самом деле вели речь.

Мужики дернулись первыми, а уж за ними вздрогнул и Кряжистый.

— Вот-вот! — обрадовавшись, подчеркнул Филипп Ненашев. — Ты, Иннокентий, и проговорился!

Тот развел руками:

— А чего, я и не скрываю особо: ну были мы у Семеновны, ну ходили к ней, только она нам не дала.

Кто-то из мужиков тут как тут реплику:

— Значит, плохо просили.

— Почему? Хорошо просили.

— И все равно не дала?

— Все равно не дала.

— Потому что много было. Одному бы дала.

Тут уже не выдержал, засмеялся и Филипп Ненашев. Ванька пока стоял в сторонке молча и тоже слегка похохатывал. Так, так ему, думал он, Кряжистый того заслуживает!

— Ну ладно, — успокаиваясь, произнес Филипп Ненашев, — я еще не закончил. — Он повернулся к Кряжистому: — Значит, вы от Семеновны куда пошли?

Кряжистый упирался:

— Да никуда мы от нее не ходили — не с чем было. С пустыми руками чего по хутору валандаться, то пусть покойники валандаются, им все равно делать нечего, а лежать, наверное, надоедает.

Филипп Ненашев в третий раз посверлил глазами-буравчиками Кряжистого:

— Ты меня, Иннокентий, — поднял указательный палец, помахал им, как маленькому ребенку, уползающему из определенного ему круга, — на мякине не проведешь. Давай сразу договоримся: чистосердечное признание учитывается и оно облегчит участь. Добро?

— Ну вы и даете, Филипп Александрович, честное слово, я себя сейчас чувствую, как на допросе.

— А тебя что, когда-нибудь кто-нибудь допрашивал?

— С чего вы взяли?

— Ну ты сам сказал, вспомни.

— Так это я к примеру, Филипп Александрович.

— Примеры, Иннокентий, должны быть точными. Но мы опять уклоняемся от сути дела, так мы еще долго не придем к общему знаменателю. Итак, от Семеновны вы пошли в кочегарку, там выпили то, что взяли у Семеновны, еще посидели, поговорили и пошли по домам. Верно?

— Ну верно, — наконец сдался Кряжистый.

— Вы ушли, а окурки остались от вас, продолжали еще додымливать, догорать. Верно?

— А вот этого я уже не скажу. Я лично не курил, избавь меня бог. По-моему, и другие не курили.

— «По-моему» или точно? Это важно.

— Ну, честное слово, Филипп Александрович, как на допросе! Ну откуда я знаю: курил кто или не курил. Я лично, по-моему, не курил.

— Опять же — «по-моему» или «не курил», что из двух?

Кряжистый тяжело, со стоном выдохнул:

— Ухв! Ну вы меня, Филипп Александрович, нынче точно доконаете, до инфакта доведете.

— Инфаркта, — поправил его Филипп Ненашев.

— Не надо мне подсказывать, сам знаю — до инфакта! Индивидуального фактического атрофирования, — расшифровал Кряжистый.

— Во, Иннокентий дает! — воскликнули мужики. — По науке, черт, шпарит, как бурундук на бурундуке!

Кряжистый махнул на это рукой — его, милые, все равно не перещеголяете, в коротких штанишках родились и без рубашки, так что, какие бы слова не говорили, какие бы сравнения не придумывали — далеко куцему до зайца.

— Ну-ну, я дальше слушаю, — поторопил Кряжистый Филиппа Ненашева.

Тот повел плечами:

— А все. Я все сказал.

— Что значит — «все»? — не понял Кряжистый.

— Все и есть все. Вы оставили окурки, ушли, истопник не заметил. Ночью уголь засыпал, прилег. И уснул. А тут пожар. Вот так, Иннокентий, и произошло данное событие. Ночью, когда все переполошились, ты и смикитил: уходя, мы окурки оставили. С окурков едва и пожар не разгорелся. И прибежал утром к истопнику и пригрозил тому, чтоб он, не дай бог, не ляпнул, где не надо, что вечером к нему мужики выпивать заходили. Истопник — мальчонка, решил ты, с него что возьмут — ничего, и под суд его подвести нельзя, так как он опять же еще малолетка. А вас не тронут зато, — Филипп Ненашев замолчал.

Слово «малолетка» Ваньку обожгло так, словно на него вылили ведро кипятка. Он подумал сразу почему-то, что речь о Лене.

Ванька приблизился к Кряжистому, тоже подал свой голос:

— Значит, сказываешь, никогда трусом не был, да? И в этом, утверждаешь, твое преимущество, да? Если кто и не трус, так, дабы ты знал, Иннокентий, — Леня! Да, да, Леня! Вспомни разгрузку угля. А тот факт, что он не сказал никому, что вы в кочегарку заходили пить. Он не тебя боится, Иннокентий, он это дело решил взять на себя, потому что еще мальчонка, потому что многого не знает, не учила, а вернее, не проучивала его жизнь. А вот такие, как ты, Иннокентий, и ожесточите пацана, сделаете из него нервного!

Кряжистый, чуть отступив, непонимающе смотрел на Ваньку. Мужики и Филипп Ненашев тоже недоумевали.

Первым опомнился Кряжистый.

— Ты о каком Лене, — уточнил он, — сказку базлаешь?

Ну прямо тюремная фраза; удивительное дело, иногда думал Ванька, в тюрьме люди не сидят, а говорят по-блатному. Только там, в тюрьме, тоже не все пользуются жаргонами, лишь те, которые легко в себя впитывают всякое дерьмо. На гражданке, похоже, происходит что-то подобное.

— О каком… О каком… — недовольно буркнул Ванька. — У вас их что, — посмотрел из-под нахмуренных бровей на Кряжистого, — вагон и маленькая тележка? — Ничего, он еще, думал мстительно Ванька, этому типу припомнит зампреда РИКа, прижмет его к стене, тот по-ослиному трубить будет.

— Ты Леню, что ли, Лучнева имеешь в виду? — стал допытываться Кряжистый. — Ну, который с нами на разгрузке был, что ли?

— Да, — подтвердил Ванька.

Кряжистый рассмеялся. Филипп Ненашев и мужики облегченно выдохнули.

Ванька вскинул голову: в чем дело? Чего он не так сказал?

Леонид Лучнев, объяснил Ваньке Филипп Ненашев, никакого отношения к этому не имеет, они говорят о другом парнишке, который ночью дежурил на теплицах и задремал, а тут возник пожар, от окурков сначала загорелся мусор, затем… В общем, все обошлось благополучно, но могло быть и хуже. Истопника подходящего, к сожалению, как ушел Ванька, они разыскать не смогли, взяли временно парнишку такого же возраста примерно, как и Леня Лучнев. А что оставалось делать, а?.. Хорошо, сторожиха магазина шла мимо кочегарки, увидела дым — из ружья пальнула, тревогу подняла.

— И все равно, — стоял на своем Ванька, — мальчишку винить в этом полностью никак нельзя; что уснул, за то его проучить, слов нет, а вот под суд… — Ванька стрельнул в Кряжистого: — Под суд главных виновников, взрослых, — нечего где попало водку лакать!

Кряжистый выставил колесом грудь.

— Но! Но! — рыкнул он. — Ты с такими словами поосторожнее, пожалуйста, а то ведь так можно и по роже схлопотать. Я человек не интеллигентный, словами объяснять не могу.

— Ну вот что, — встал между Кряжистым и Ванькой Филипп Ненашев, — вы, петухи, разойдитесь. Мы потом сами разберемся, кто прав, а кто виноват, есть кому, но сразу заявляю: миловать не будем, вот так!

Кряжистый с мужиками ушел, остались Филипп Ненашев и Ванька.

— Ты-то чего тут оказался? — повернулся к Ваньке завотделением.

— Леню ищу.

— Леню? Лучнева, что ли?

— Я его фамилию не знаю. Леня да Леня.

— Чего ты от него хотел?

— Нужен он мне. — Ванька не стал объяснять, зачем именно, понимая, видимо, что это воспримется вряд ли положительно — в совхозе рабочих тоже не хватает, в совхоз тоже едут помогать городские: кто от предприятий, так сказать, исполняя шефскую обязанность, кто в надежде выколотить для себя лишнюю деньгу. Словом, в совхозе свои беды и свои невзгоды.

Филипп Ненашев и не стал настаивать: нужен так нужен, лишь объяснил потом, где можно найти Леню.

Тот в этот день работал на обрезке деревьев. В саду ходил с ножницами, высматривал лишние, так называемые, «сосуны» — ветки и отсекал их. С ним какой-то еще парнишка, белобрысый, с бородавкой на носу. Так они в паре и ходили. Но в саду Леня и этот парнишка были не одни. Оказалось, на обрезку деревьев прислали и тех женщин из теплиц, с которыми в первый день встретился Ванька.

Леня Ваньку увидел и обрадовался.

— Здравствуйте, — ткнулся он ему в грудь, словно малый ребенок. — Как вы тут оказались? Вас что, тоже… Но вы же… — Леня терялся в догадках, не внал, видимо, что сказать.

— А я к тебе, Леня, — сообщил чуть погодя Ванька.

— Ко мне?

— К тебе. С радостной вестью причем.

Леня вздрогнул, затем счастливо улыбнулся:

— Интересно, с какой же?

— В Кирпилях начинают строить кирпичный завод.

— Знаю, — спокойно отреагировал Леня.

— Зато ты другого не знаешь.

— Чего? — Леня застыл в ожидании.

— Я тебя ввел в свою бригаду.

— В какую?

— Ну как, в какую, в обыкновенную. — Ванька тянул сознательно, не открывал карты. Ему от души хотелось порадовать паренька, у которого больная безмужняя мать и которую он, Леня, искренне любит и желает ей только добра.

— Значит, это правда, что вы от нас ушли, да? Из совхоза?

— Правда.

— Жаль, — Леня сник сразу.

— А что же ты, Леня, — напомнил Ванька, — дальше ничего не спрашиваешь, в какую бригаду, я тебя ввел?

— В какую?

— Будем с тобой вместе, — Ванька слова эти произносил как-то торжественно, — строить кирпичный завод. Во, какая у нас, Леня, бригада! Гордись!

Леня почему-то не выражал радости.

— Что ж ты молчишь? — подступил к нему Ванька. — Ты что же, передумал, что ли?

Леня приподнял голову:

— Я не маленький, понимаю, что в такую бригаду меня не возьмут: ростом не вышел, сил еще не поднакопил — рано, от горшка три вершка, вот подтянусь, тогда и пойду на кирпичный.

Ванька ничего не понимал:

— Да кто же тебе это сказал, Леня, что ты мал еще для этого дела? Сам, что ли, додумался?

— Мама объяснила.

— Много твоя мама понимает. А ну-к подойди ближе, — скомандовал вдруг Ванька, — а ну-к стань рядом со мной. Давай померяемся.

Леня приблизился к нему, прижался спиной к его спине.

— Ну вот, а ты говоришь, ростом не вышел. — Ванька кивнул стоявшему сбоку парнишке: а ну, мол, подскажи, подскажи, так это или нет.

Тот улыбнулся, точно почувствовал, что от него требуется, какие именно слова:

— Леньк, Леньк, а ты даже выше дяди. Правда, чуть-чуть только, сантиметра на полтора, на два.

— Вот видишь! — обрадованно подытожил Ванька. — А ты сказываешь: мал. Мамка ему объяснила. Мамка, чтоб ты знал, Леня, видимо, жалеет тебя, не хочет, чтоб на тяжелую работу шел.

— Но ведь там и вправду тяжело будет, — заметил Леня.

— Это точно. А ты что же, Леня, трудностей боишься?

Тот встрепенулся:

— Я? С чего вы взяли?

— Ну… По разговору чувствую.

— Ничего подобного, — заявил Леня, — трудностей я не боюсь, я хоть сейчас готов…

Ванька остановил его:

— В общем, посоветуйся еще с мамой, объясни ей, что так-то и так-то, и, если надумаешь идти на строительство кирпичного завода, милости прошу завтра к восьми часам в правление колхоза «Дружба». С председателем в отношении тебя я уже договорился.

Ванька шел по саду и думал уже о своем. И тут ему повстречалась Верка. Веселая, удалая, из-под косынки темные локоны, точно русалочьи косы.

— Куда путь держим? — первым заговорил с ней Ванька.

— В далекие края, — Верка улыбнулась и обнажила белые зубы, — за синие моря, в тридевятое царство, тридесятое государство.

— И что же искать там будешь? — подыграл ей Ванька.

— Сокола своего, красна молодца-красавца.

— А коль пойдешь туда, а там вовсе и не молодец-красавец, что тогда станешь делать?

— Я?

— Ты!

Верка задумалась.

— Ничего, разберусь как-нибудь, — ответила немного погодя.

— Так вот, — сказал уже вполне серьезно Ванька, — ты и разбирайся, а я пошел.

— Э-э, э-э, — остановила его Верка. — Ты хоть адрес оставь, куда о своем решении сообщать. И имя свое богатырское назови — я знать желаю!

— Имя мое — Иван. Фамилия — Чухлов. Отец мой был тоже Иваном. Значит, Иван Иванович Чухлов. А живу я, — продолжал Ванька, — в Кирпилях. Это и есть мой адрес. Но писать мне не надо, если что, за ответом сам приду.

— Как же ты узнаешь о том, Ванька-Богатырь? — все еще не унималась, продолжала шутить Верка.

— Сердцем почувствую!

— Сердцем?

— Сердцем!

— Ну-ну. Испытаем твое сердце, Иван Иванович Чухлов, Ванька-Богатырь! — И Верка тотчас исчезла, как бы растворилась в деревьях, точно ее тут и не было — это просто какой-то дух, внешним своим видом и мыслями напомнивший Верку.

Ванька осмотрелся — никого. Надо же, только же рядом стояла! И пошел дальше, все еще находясь под впечатлением этой встречи.

3

В половине восьмого утра мужики уже вертелись около правления: чего это их вызвал председатель, по какому вопросу? Спрашивали друг у друга, и никто не мог толком объяснить. Один Оглоблин мимоходом как бы бросил: наверное, что-то по кирпичному заводу решать.

— До кирпичному? — неожиданно заинтересовался Венька Малышев.

— Наверное, — опять неопределенно сказал Прокша.

— Я что-то про такое не слыхал, это для меня новость, ребята. Его что, — повернулся он к Оглоблину, — у нас собираются строить?

— Здравствуй — я ваша тетя! Ты что же, Венька, только на свет народился, что ли?

— Я же и сказываю: первый раз слышу.

Тут подал голос Петр Бродов:

— К примеру, я тоже про кирпичный ничего не знаю. У меня скот основное — корми, пои, дерьмо из-под него вывози, такая задача. А там хоть трава не расти — моя хата с краю.

Оглоблин все же побаивался Петра Бродова, потому промолчал — пошел он подальше, лучше десятой дорогой его обойти, нежели связываться с ним, подумал, видимо, Прокша Оглоблин.

Венька Малышев тоже затих, не поддержал разговора.

Так и стояли, курили, пока не подошел Матекин.

— Собрались? Ждите, председатель в поля уехал, вернется — поговорит с вами.

— А о чем хоть? — не терпелось знать Веньке Малышеву.

— О чем? А вам не объяснили разве? — в свою очередь спросил Матекин.

— Не-ет, — ответил за всех Малышев.

— Бригаду для строительства кирпичного завода комплектуют.

— А я при чем тут? — тотчас вскинулся Петр Бродов.

— Как — «при чем»? Раз вызвал тебя к себе Каширин, значит, ему тоже нужен.

— Я же скотник. У меня своя работа. Не-а, — резко возразил Петр Бродов, — не пойду на кирпичный, я не дурной пока — ломовать ни за грош.

— Как раз деньги-то, — подчеркнул Матекин, — там платить будут шальные. Это тебе кирпичный — не животноводческая ферма!

— А что на ферме, легко? — вдруг завелся Петр Бродов. — На ферме Парк культуры и отдыха, что ли? Да на ней так наломаешься, потом всю ночь иголки колют.

— В мозгах? — уточнил Оглоблин. Он, видимо, и сам того от себя не ожидал, просто так ляпнул — чего-то на ум взбрело.

— И в мозгах, — повторил следом Петр Бродов, не обращая внимания на подковыку.

Матекин это уловил, но сделал вид, будто ничего не слышал, вовремя задавил в себе смешок.

— Вот так-то, братцы мои кролики, — подытожил Петр Бродов, но уже без возражения, что его все же могут перевести из скотников в строительную бригаду; похоже, шальные деньги, какие предполагают платить на сооружении кирпичного завода, заставили его задуматься. «Деньги — это хорошо!» — решил Петр Бродов.

— К слову, — сообщил Матекин. — Вчера со станции часть оборудования уже перевезли.

— Вот даже как! — удивленно воскликнул Малышев. — Надо же, в Кирпилях завод будет!

— А что, разве это плохо? — спросил Прокша.

— А кто тебе сказал, что плохо? Наоборот: отлично! — Венька Малышев потер руку об руку, оживился. — Так, глядишь, наши Кирпили и районным центром скоро станут.

— Э-э-а, это ты загнул уже, — не согласился Оглоблин, приняв слова его всерьез.

Венька Малышев тут же оговорился:

— Ну ты, Прокша, ей-богу, аллегории не понимаешь.

— Какой-такой аллегории?

— Ага, — ехидно усмехнулся Петр Бродов, — какой, о чем ее едят, объясни Прокше, а то он и на самом деле не может раскусить.

— А ты, — уставился на того Оглоблин, — можешь?

— Я? — переспросил Бродов. — Мне что хрен, что редька — одна еда.

— При чем тут хрен и редька, — недовольно буркнул Оглоблин. — Тебя про эту самую спрашивают, как ее? — Он повернулся к Веньке Малышеву: — Ну?..

— Аллегорию.

— Во-во, про аллегорию. Ты знаешь, что это такое?

— Я не говорил, я и объяснять не желаю, — решительно отказался отвечать Петр Бродов, — Вон пусть Венька, это он траванул.

Мужики вопросительно посмотрели на того.

Венька молчал. Но вскоре признался:

— А черт его знает, пришло на язык — ляпнул.

На помощь поспешил Матекин, он и объяснил популярно, сказав, что это выражение какой-то мысли в чем-то конкретном. Ну, к примеру, добавил: Малышев сказал, будто наши Кирпили станут районным центром. Он тем самым хотел подчеркнуть, что со строительством кирпичного завода наше село укрупнится, поднимется его вес в масштабе всего нашего края, вот примерно это и можно назвать аллегорией.

Мужики, выслушав Матекина, посмеялись над Малышевым: дескать, слов ученых нахватался, а где, в каком месте их применять, не знает.

Тот возразил: ну как же не знает, когда в самую точку попал, и обратился за поддержкой к Матекину:

— Ну скажите, Дмитрий Иванович, я прав?

— Прав, прав, Веня, — поддакнул тот, улыбаясь, и направился в правление.

Мужики продолжали стоять, они ожидали восьми часов, когда с полей вернется председатель.

Вскоре подошел Ванька Чухлов. Он поздоровался. Петр Бродов сначала недовольно на него покосился, затем не выдержал затронул-таки:

— Мы то понятно, чего ждем, нас председатель вызвал, а тебе, Бес, что тут? Ты же, говорили, в совхозе истопником.

— Работал, — спокойно ответил Ванька. — А теперь вот в колхоз перехожу.

— В колхоз? Что ж такое? Или в совхозе мало платят?

— И в совхозе, и в колхозе деньги приработать можно, нужно только стараться.

Петру Бродову, видимо, Ванькины слова не понравились:

— А ты что ж, Бес, считаешь, мы деньги получаем, а не стараемся, да?

— Слушай, Петр, — взмолился Ванька, — помолчи хоть раз, не лезь ко мне. Тебя к председателю вызвали? Вот стой и жди его. А я тоже ждать буду.

— Что, молча? Вот так стоять и ждать? — Петр Бродов будто ничего не слышал.

— Да, молча.

— Интересно!..

— Слушай, Петро, — вмешался Венька Малышев, — а ты и правда оставь в покое человека, он тебя не трогает, и ты его не трогай.

Это на Петра Бродова подействовало.

Ванька благодарно посмотрел на Малышева — тот заметил его взгляд, подморгнул: не дрейфь, мол, не таких сворачивали, живы оставались, с этим как-нибудь справимся. Ванька и раньше знал, что Малышев ему симпатизирует — и жалеет, и уважает его.

То, что с Бродовым он с первых минут начнет цапаться, следовало ожидать. Но Ваньку сейчас другое беспокоило — уже скоро восемь, а Лени все нет. Неужели парнишка передумал, а? А так ему хотелось помочь. Ванька понимал: берет его на свою ответственность — как-никак работа трудная, сложная, с ней не любой справится, может спасовать. А коль так, за ним, за Леней, нужен будет глаз да глаз — зачем и до крайности, к примеру, доходить, чтобы парнишка переутруждал себя. Он, если пойдет в бригаду, станет, конечно, из кожи вон лезть, чтоб оправдать доверие, которое ему оказали, вот тут-то и не упустить этого момента и парнишку вовремя предостеречь.

Ванька поглядывал на часы — стрелки приближались к назначенному времени, а Лени не было и не было. Значит, передумал, решил он, или же отсоветовала ему мать. Может, она права, подумал Ванька.

Вскоре к правлению подъехал «газик», из него легко, будто на тренировке, выскочил Каширин.

— Бригада «ух-х»? — бросил он на ходу.

— Работает до двух! — добавил Петр Бродов и хохотнул.

— А дальше что? — Каширин приостановился.

— Чаи гоняет, Афанасий Львович, — продолжал Петр Бродов, — а чего еще делать в рабочее время?

Каширин хитровато посмотрел на него.

— Э-э, э-э, — погрозил пальцем, — кое-кто находит, что делать, смекалка имеется, — но тотчас переменил тему. А через минуту пригласил всех к себе в кабинет.

Кроме приглашенных присутствовали еще зампред Матекин, секретарь партбюро Валерий Анатольевич Краев, бухгалтер колхоза Карандашев, словом, все, кто должен быть причастным к строительству кирпичного завода.

Каширин сидел за столом, остальные — по-над стенкой.

Он осмотрел присутствующих:

— Собрались все?

Ванька поднял руку:

— Лучнева нет из Заречного, задерживается.

— Задерживается, говоришь? Это плохо. Задержаться я могу где-нибудь, я — председатель, а любой другой — опаздывает. Это плохо, — еще раз подчеркнул Каширин. — Ну ладно, на первый раз, так и быть, простим, тем более он молод, так?

— Так, так, — поддакнул Ванька.

— Ну что, товарищи, начнем наше совещание. — Каширин поднялся. — Вот мы и дожили до той минуты, когда переходим к конкретному действию. Вы, наверное, все знаете, что колхоз планирует сооружение своего кирпичного завода. Вопрос этот назревал давно, давно бы уже и завод иметь надо было, но не вам объяснять, почему с ним затягивалось: ассигнования, оборудование, ну и прочее и прочее. В общем, проволочек у нас было уйма. Однако теперь, к счастью, дело сдвинулось с места; и деньги, и оборудование появились, в настоящий момент приступаем к строительству. Для начала создадим бригаду, а возглавит ее Иван Иванович Чухлов. Остальные члены бригады… — и председатель колхоза перечислил всех поименно.

— Хм, хм, — кашлянул вдруг Бродов. — Афанасий Львович, а чего так: Бес только из тюрьмы вернулся — и ему бригаду, а я, к примеру, всю жизнь на ферме скотником, горб наращиваю, как та Юркова могила, напротив которой наш кирпичный собираемся строить, и мне ни пряника, ни баранки, я что же, хуже Беса, так получается? А чего бы мне не возглавить эту бригаду, скажите?

По-над стенкой прошелестел смешок — ну, дает, ну, дает, Петр Бродов, как тот солдат из сказки, который для старухи со стариком из топора суп варил! Находчивый, оказывается, и разумный — вон как рассудил!

Председатель тоже усмехнулся.

— А чего вы, Афанасий Львович, улыбаетесь, чего вот улыбаетесь, — тотчас укорил того Бродов. — Я ведь не шучу, я серьезно.

— Ну, если серьезно, Бродов, — заговорил строго Каширин, — то ты свои возможности чересчур преувеличиваешь, стаж — еще не повод, чтобы тебя поставить во главе бригады.

— Простите, — уточнил Петр Бродов, — что же тогда повод?

Кто-то из сидящих, кажется, Венька Малышев, шикнул — да пусть сядет и успокоится, чего людям понапрасну мозолит глаза, надо дело как следует обговорить, нечего мешать.

Но Петр Бродов и не думал успокаиваться, огрызнулся в свою очередь:

— Не лезь поперед батька в пекло. Я слово держу, а ты соси палец в это время. У нас демократия, что желаю, то и говорю.

Малышев не выдержал, вскочил:

— Говоришь, демократия? Да, у нас демократия. Есть что сказать — не молчи, добивайся правды. Но то, что ты ляпаешь тут, знаешь, что это такое? Знаешь?

— Ну?

— Нет не знаешь. А я объясню: де-ма-го-гия!

— Чего, че-го-о? — нервно переспросил Петр Бродов и ехидно хихикнул: — Что, опять научное словечко, да?! А смысл? Каков его смысл, соображаешь?

— Ну не-ет, — возразил тому Малышев, — тут ты меня арканом не зацепишь, слово «демагогия» я знаю! Объяснить, а?

Каширин поднял руку:

— Стоп! Стоп! Товарищи, мы куда с вами собрались, мы что, на профсоюзном собрании, что ли? Но ведь и на профсоюзном собрании себя не ведут так. Надо в конце концов знать порядок и культуре нам с вами учиться. Ну что это такое? Собрались в кабинете председателя и сидим, как те старухи на лавочках, щелкаем семечки и препираемся! Прекратим эти разговоры! Делом займемся! Единственное: я хочу подчеркнуть, вернее, довести свою мысль до конца. Петр Ефимович задал вопрос: почему не он? Так вот, уважаемый Петр Ефимович, чтобы возглавить бригаду, необходимо обладать организаторскими способностями, у Чухлова как раз они есть, он это на практике подтвердил.

— Мы знаем, — снова злорадно выкрикнул Петр Бродов, — однажды он проявил себя!

— Вот и хорошо, Петр Ефимович, что знаете. Мы тоже, — добавил Каширин, сглаживая ситуацию. — Итак, продолжим наш разговор… — И совещание вошло, наконец, в нужное деловое русло.

Глава тринадцатая

В разбавинский райисполком Прокин приехал по разным делам, но было у него и свое, если так можно сказать, личное. По этому личному он и хотел встретиться со вторым секретарем райкома партии Юлием Кузьмичом Гнездиловым. С ним Прокина связывала давняя дружба. Одно время Гнездилов работал инструктором в РИКе и как-то приехал в Кирпили с важной особой, как потом выяснилось, председателем райпотребсоюза Морышевым Гавриилом Акакиевичем, Гнездилов того звал просто Гавриилом. Так вот Гнездилов, прикатив в Кирпили, сначала съездил в степь, затем — на Юхимку. Вернулся — к Прокину: мол, так и так, нужна его помощь. Пожалуйста, о чем речь! Прокин в доску разобьется, а таких людей, как они, в беде не оставит, еще чего! Оказалось, гости — заядлые охотники. Вот они и нацелились на Юхимке пострелять дичь. Прокин — широкий жест: вопрос решен, никаких гвоздей, пусть считают, вся дичь, которая есть там, в их кармане! Гнездилов и Гавриил обрадовались. Однако тут же снова с просьбой: им нужна хорошая закусь — будет их двое, Гнездилов и Гавриил, и еще две женщины. Прокин — человек взрослый, должен, естественно, понимать: мол, работа на измор, надо иногда и отойти от нее, немного развлечься. Прокин улыбнулся в ответ: дело естественное, житейское, он, когда выпадала такая возможность, сам не промах. Э-э, чего там! Было, было времечко — погулял он славненько, есть о чем вспомнить! В общем, он пообещал все сделать, как надо, по большому счету, как в больших домах и на больших улицах больших городов. И сделал, в грязь лицом не ударил, к этому подключил еще одного человека, от которого зависела та самая «закуска». И Гнездилов, и Гавриил остались тогда довольны. Прокин ими тоже, ибо они в благодарность жене его привезли хрустальную вазу, дорогую причем. Жена увидела — ахнула: откуда муж взял ее?! Ей же цены нет. Прокин еще удивился такому замечанию. Как, сказал он, нет цены, неправда, вон пусть получше глаза разует, зрачки расширит — этикетка на донышке: триста шестьдесят восемь рэ! Во! Жена на это не обратила внимания, она любовалась вазой — ну, ваза, ну, ваза, будто из музея! Но не забыла, опять поинтересовалась: где ее взял муж и откуда у него появились такие большие деньги? Прокину это уже не нравилось. Он сказал: сейчас же заберет вазу и унесет обратно, ежели жена станет донимать дурацкими вопросами. Жена и унялась.

После Гнездилов и Гавриил привозили Прокину еще подарки, но те были уже подешевле и не такие красивые, во всяком случае, когда он приносил их домой, жена не так радовалась. А не думала, дура, что подарки эти им достались бесплатно. Конечно, конечно, откуда ей было знать!

А вскоре Гавриил с Гнездиловым перестали ездить. Прокин еще интересовался: что такое? Гнездилов почему-то отмалчивался, более того, вздрагивал, когда слышал от Прокина этот вопрос. И Прокин, видимо, что-то почуяв, не стал донимать больше Гнездилова. Теперь вместо Гавриила в Кирпили наведывался районный главный ветврач Шитиков, этакий щеголь с бороденкой треугольничком. Соответственно, поменялась и партнерша…

И вдруг Гнездилова выдвинули в райком. Сначала он был инструктором, затем завотделом, а через некоторое время его неожиданно избрали вторым секретарем. Пошел человек! — завидовал ему Прокин. Вот жизнь — одних милует, других казнит! Сколько лет он в Кирпилях председателем сельского Совета, уже вряд ли, наверное, кто из местных вспомнит, когда его посадили в это кресло, а вот продвижения никакого, сидит на одном месте, точно заядлый рыбак зимой у лунки. Не-ет, несправедливо это, явно несправедливо! И сказать бы, что людей на руководящие посты выдвигают каких-то особых, так нет. Взять того же Гнездилова — рыльце в пушку. Вообще, кадровый вопрос у них, продолжал рассуждать Прокин, поставлен неправильно. Вот его бы, к примеру, человека, который проработал столько лет, глубоко изучившего и дело, и людей, его-то и надо выдвигать, так сказать, поднимать по должностной лесенке, а на самом деле выдвигают не тех, а людей, которые успели покрутиться немного в РИКах да райкомах, ну и прочих коридорах. Причем какой-то школьник, извините за выражение, пришел инструкторишком, ртом воздух поглотал-поглотал — пожалуйста, тебе, юноша, новое кресло, руководи коллективом, действуй, действуй! Не умеешь? Ничего, пообщаешься, пооботрешься с тем же коллективом, коллектив чему-нибудь тебя и научит, так уж повелось.

Ну ладно, успокоил себя Прокин, кадровый вопрос — не его дело, люди повыше сидят, — им, как говорится, и карты в руки, пусть действуют!..

Нынче у него забота одна — решить сельсоветские дела и успеть встретиться с Гнездиловым Юлием Кузьмичом. Интересно, как его встретит второй секретарь райкома, узнает ли? Ведь с той поры, как Гнездилова выдвинули в руководство, тот больше в Кирпили не заглядывал, вернее, в самих Кирпилях был, а вот «охотиться» на Юхимку не приезжал — вот как. И видеться они виделись — как же, считай, одну упряжку тянут, народ ведут за собой, — только изредка и издали. Прокин так и не определил: изменился Гнездилов или нет? Однако тот факт, что он перестал ездить в Кирпили, его, Прокина, все же настораживал. А может, это временно, зарождалась у него надежда. Ничего, теперь встреча с Гнездиловым все откроет, покажет истинное положение дела.

Последние дни Прокин чувствовал себя не в своей тарелке, тому было много причин, все, наверное, не перечислишь, однако отдельные не заметить нельзя. Ему очень, к примеру, не нравилось возвращение Ваньки Чухлова, этого поистине Беса, — кто его раньше времени отпустил, тому бы на глазу шишку насадить, вместо бельма; и Каширин ставит подножки, одни несогласия: видите ли, он районный депутат, он великий магистр! Видели на суку подобных магистров, зло ругнулся Прокин, ишь, выискался! Но о Каширине, к сожалению, не скажешь, что он выскочка, что его двинули зря в председатели; этот человек на самом деле от земли, землей и пропах! Не-ет, Каширин не риковский или райкомовский инструкторишко — специалист с большой буквы! Потому Прокину и придется туго, вряд ли он с ним сможет соперничать, не в смысле, конечно, дела, кто лучше его поведет, а в смысле противоборства: кто кого быстрее переломит, кто кому хребет перебьет. Ну ничего, мстительно рассудил про себя Прокин, он все равно на него управу найдет. Тут-то вдруг и вспомнился Гнездилов — вот кто ему, Прокину, поможет: Гнездилов!..

Но это еще не все, что тревожило в последнее время Прокина. Ему страшно не нравилось, как складывалась жизнь у его дочери, не хотелось, чтоб она так жила — нет солидности в поведении (все-таки она дочь председателя сельсовета!), нет четкого убеждения, как, к примеру, оно есть у других… В общем, Катерина его надежд не оправдала, он представлял ее жизнь несколько иной. Он намечал ей большое будущее, а из его мечтаний один пшик получился. А все оттого, что не послушалась отца и не пошла сразу учиться в институт; ведь все было уже условлено, внесен задаток, нет, дочь все же передумала в передала свои документы в техникум: она, видите ли, решила, в институте не потянет, у нее в школе плохие были оценки, а в институте могут быть еще хуже, там больше и серьезнее спрос. Дура! Дура! Прокин неспроста называл свою дочь дурой, он имел на то основание — деньги сделали бы все, ей не следовало волноваться и за будущие оценки. А дочь этого как раз не понимала. Прокина и бесило. Его, между прочим, и другое бесило, что она за Ваньку Чухлова замуж решила пойти. Дура! Вот дура!. Нашла, за кого замуж — за Беса! Да он ее грязного мизинца не стоит! Нашла, с кем связываться — с шантрапой! Не допустит он этого! И не допустил. Правда, в том заслуга и братьев Бродовых — спасибо им, братушкам, превеликое, нашли повод и упекли вовремя Беса в тюрьму. Ничего, так Бесу, так, пусть не выскакивает там, где не нужно, пусть побольше держит язык за зубами! Надо надеяться, обстоятельство это его чему-то научило и, может, даже чуток язык подкоротило — неплохо бы…

Но дочь, дочь! Она ему, Прокину, особенно сейчас не дает покоя, за горло: деньги! деньги! деньги! Он что, кует их, что ли? Была бы у него монетная кузница, тогда иное дело — хватай за шею отца и требуй, а так… Нет, Катерина тут его всерьез удивляет. Но и не дать ей денег не может. Он отменно помнит тот случай, когда приезжал к ним двоюродный брат жены и потребовал мзду — дочь при этом присутствовала, она как раз что-то делала в сарае. Ведь она наверняка слышала, о чем там вели они речь. Подслушивала, дура! Но и они хороши, зашли в сарай, а оглядеться, как следует, не огляделись — не до того было. Он верил: раз так, Катерина это обязательно обнародует, в первую очередь сообщит его жене, то есть своей матери. Ан в том ошибся. Дочь тогда походила-подходила замкнутой — и снова все стало на свои рельсы. Прокин, конечно, не преминул тому удивиться, и с тех пор больше зауважал Катерину. Возможно, потому и сопротивлялся не очень, когда она отказалась идти в институт или когда собралась замуж за Ваньку Чухлова. Ладно, думал он, пусть будет, как она желает, она молодцом, заслужила того.

Но годы идут, а Катерина все больше и больше нажимает на него, ничего не говорит, только пронзительно смотрит — ей деньги нужны, очень! Подавилась бы она его деньгами! Сколько попередавал уже, все, можно сказать, что накопил с женой. Оно, конечно, ничего, по идее, он должен и так помогать — как ни крути, как ни верти, а все-таки дочь, хоть и не кровная. Так, да не так! — самому же себе возражал Прокин.

Мысли о Катерине вдруг снова навеяли ему давнюю историю — цепочка за цепочку, наверное, — с Томкой Еламовой, которую он по-пьяному когда-то изнасиловал и которая потом, рожая, умерла. Вот стала Томка у него перед глазами — и хоть убей. На работе его преследует, дома, что ни делает, куда ни пойдет — она тут как тут: «Привет, Михаил! Помнишь, как ты меня?.. Я не давалась, я криком кричала, мать с отцом звала, которых к сожалению, у меня уж нет давно, война их похитила, а ты… Всю кацавейку на мне порвал, все лицо до крови исцарапал да и меня всю окровил, но своего добился, помнишь, Михаил?!» Страшно в эту минуту на Томку смотреть, такая она перед ним суровая, точно казнить его пришла.

С Томкой Еламовой история длинная, печальная. Не хотел бы Прокин о ней вспоминать, да не может. Он уж так думает; в народе поверье живет, мол, пока мертвого человека не помянешь, пока свечку в церкви за его упокой не поставишь или стакан водки за него, чтоб земля ему была пухом, не выпьешь, будет он преследовать тебя день и ночь. Прокин все перепробовал — ничего не помогало. Одно оставалось: исповедаться, рассказать всю правду, как было. Может, тогда Томка Еламова его оставит в покое, а?..

Исповедь председателя сельсовета Михаила Прокина

И так, было это давно, так давно, что трудно все до мелочей вспомнить. Жил я тогда от этих мест далеко, а работал кладовщиком. Должность по тем временам, сами понимаете, козырная, как кот в масле. Как-то поехал я в районный центр за продуктами. Там встретил кореша. Ну и загулял с ним, три дня, наверное, кутил, на четвертый опомнился, заспешил — ждут ведь меня дома, и — за дело. Ну, получил продукты, еду обратно. А голова, а голова… Ох, звенит, как котел! Залечить бы ее. А дело к вечеру, уже темь на землю. Что же делать? А брат моей жены, тоже кладовщик! Может, к нему? Была не была. Повезло, он дома оказался. Выставил самогонку — пей, этого дерьма у него хоть пруд пруди. Выпил я одну, другую стопку — полегчало, слава богу. Ну, в самый раз теперь опять в дорогу. А ехать еще далеко. Выхожу на улицу, вдруг вижу — вдали стоит сараек, а к сарайку тому вихляет женщина. Ну-ну, подумалось мне, пусть вихляет, и… Нет, что-то во мне тогда перевернулось, какой-то бес ко мне внутрь забрался… В общем, подождал, когда женщина зайдет в тот сараек, и х-хоп туда.

«Здравствуй, девица красная!»

Поглянь: а то девица и на самом деле. Хороша собой. Ах, черт, повезло-то как!

Она, бедолажка, в уголок, дрожит вся.

«Не бойся, — успокаиваю ее. — Я с тобой, милочка, ласков буду, как голубь с голубкой. Не бойся! Не бойся! Тебя как, девица, зовут-то?»

«Тамаха», — отвечает она дрожа, голосочком этаким тоненьким, как у козленочка.

«А фамилия?»

«Еламова».

«Красивые у тебя и имя и фамилия, — говорю, а сам приближаюсь незаметно. — А меня Михаилом, можешь просто Мишей звать, хорошо, а?!»

Тут она выбрасывает вперед руки:

«Не надо, дядечка, не надо!»

«Ну чего, ну чего ты, козочка, — ласково говорю ей, — ну успокойся, милая, я тебе больно не сделаю».

«Мамочка, папочка, помогите!..»

Ну уж тут, помилуйте, коль дело на крик перешло, надо предпринимать что-то, я к Тамахе Еламовой и ну ломать ее. Ох и девка, ох и девка, всего поперецарапала, не девка — волчонок кусучий! В общем, все вышло по-моему. Когда уходил, пригрозил Тамахе, чтоб ни-ни-ни, никому, иначе жизни не будет. Она, правда, ничего, молчит — выбилась, наверное, из сил, бедолага, когда сопротивлялась. Скажу честно: не хотел я того, ну, девку насильничать, ей-ей, хотел, чтоб у нас все было по-доброму, ан она не пошла на то. Вот и поплатилась. А тем более и я в ту минуту озверел почему-то, ничего не понимал.

Что дальше было?

От двоюродного брата жены узнал: Тамаха Еламова, Томка, живет на хуторе одна-одинешенька, у нее ни отца ни матери, воспитывалась в детском доме, однажды приехала сюда, ей предложили небольшой домик о сарайчиком, она и не отказалась.

Но история на том не заканчивается, как я уже и упоминал, у нее печальный финал.

Томка эта оказалась девкой не простой, когда я уезжал, она все-таки нашла силы и вышла из сарайчика и проводила меня взглядом. Я, дурак, еще и ручкой сделай: всего хорошего, привет.

А спустя некоторое время Томку встречаю в своем хуторе. Откуда она, как тут оказалась? В испуг, естественно: ну, делов, коль прояснится что-то! Не дай бог, жене еще станет известно. Словом, было отчего закручиниться. Но Томка мелькнула и исчезла. Уж я подумал: не видение ли? И улеглось мое сердечко. Но через определенное время глядь — опять Томка. Ну не-ет, это не видение уже, думаю, это сама Томка ко мне пришла. Выходит, когда я уезжал из хутора, она меня до самого дома провожала, выслеживала: кто, откуда, чем занимаюсь! Все, крышка! Вот дернул меня черт наскочить на нее. Ан теперь поздно, теперь колесо вспять не повернешь. Однако и не думать ни о чем, решил, видимо, тоже нельзя, срочно нужно принимать какие-то меры. Ну и пошло тогда у нас — коса на камень! — она, Томка, меня выслеживает, как тигрица, а я — ее. Попадется, поставил перед собой цель, не пожалею, вплоть убью — другого у меня выхода нет. Не знаю, сколько мы вот так друг за дружкой бегали, помню одно: пришел час — Томка на хутор в очередной раз не пришла. Что ж такое? Аль охотку на охоту за мной сбила? И невдомек мне было, что Томке пришла пора разрешиться — наследил же я, паскуда!

Не буду врать, сам не пойму почему, но внезапно потянуло меня в тот хутор. Приезжаю я, значит, к двоюродному брату жены, веду разговор, ну, то-се, а потом закидываю удочку: был я тогда у него, по соседству видел девку хорошую, что за девка? А он мне: ты же про нее у меня спрашивал, кстати, тогда, и спрашивал. Тьфу ты, хлопнул себя, прости, забыл. Верно, девка из детского дома, зовут Тамаха Еламова, так? Двоюродный брат жены ехидно улыбается, так, будто о чем-то знает или догадывается. А ты хитер мужик, говорит потом мне, пальчик умокнул и — с концами. Ну, думаю, тут уж он не догадывается, коль напрямки мне такое заявляет. Н-ну, говорю, пошути, пошути, может, и вышутишь чего — бороденку тебе пообщипаю или же глаз живой случайно выму, а стеклянный вместо него поставлю. Подействовало это магически — вот что значит, когда особую молитву знаешь, заговор произнес — как рукой все сняло, будто ничего не было. Ну утих он, значит, молчит. А я опять: Тамаха Еламова дома или где она? Не знает, говорит. Два дня назад видел, крутилась во дворе, на следующий день рано утром тоже как будто выскакивала, а больше не замечал. И добавил: тяжелая она, от кого-то ребеночка ждет. Спрашивают у Тамахи, от кого? Молчит. Но люди радуются: не одна будет теперь, слава богу, с мальцом — и то жизнь не тюрьма, просвет какой-то у девахи наступит.

Выслушал я двоюродного брата жены — и сам себя после того возненавидел, кто бы знал только. Э-эх, ругал себя на чем свет стоит, и какая тебя мать родила — явно слепая! Слепая, точно, раз такую глупость спорол — девчонку оскорбил, причем какую, детдомовскую, у которой и так никакой радости. Курва был, курвой я и остался!

И все же я тогда осмелился и пошел к дому Томки Еламовой просить у нее прощения за свой грех большой. Приблизился, стучу в окно: есть кто там живой или нет? Тишина. Стучу опять. И опять тишина. И враз захолонуло у меня сердце: неуж что-то плохое?

К сожалению, так и было — Томка Еламова решила сама рожать, никому о том не сказала и ни у кого не попросила помощи. А когда начались схватки — уж поздно… Мертвой ее тогда, бедолагу, и обнаружили в доме.

Вот такая эта история.

Я рассказал все, как было, ничего не утаил.

Может, теперь перестанет преследовать меня Тамаха Еламова, а?

Хотя бы.

Прокин все это поведал и, сам того не заметил, перекрестился вдруг: спаси и помилуй его, боже!

Прокин быстро разделался со служебными делами, затем побежал в райком. Заскочил в приемную, бросил секретарше: к Гнездилову Юлию Кузьмичу на минутку, у него к нему серьезный вопрос. Но та попросила подождать: второй секретарь сейчас занят, у него люди, вот когда выйдут они, тогда, наверное, можно будет к нему зайти.

Прокин просидел час.

Просидел два.

Люди не выходили.

— Девушка, — обратился к секретарше он, — может, его уже там и нет, может, и людей давно нет, а?

Та посмотрела на него удивленно:

— Вы чего, товарищ, такое говорите, вы говорите, но, пожалуйста, не заговаривайтесь. — Она вскочила, подбежала к двери, на которой висела табличка, изготовленная из блестящего металла, с вензелями «Гнездилов Юлий Кузьмич», резко ее открыла и… ахнула: там действительно никого не было.

— Ну вот, что я вам говорил, — удручающе промолвил Прокин. — Ни за что ни про что убил два часа, так сказать, не за цапову душу.

Секретарша никак не могла прийти в себя: но ведь был же Юлий Кузьмич Гнездилов, были и люди, куда они подевались, как они вышли из кабинета? Не через окно же — второй этаж! Она, бедная, ломала голову, однако утешительного для себя ничего не находила. Вот так конфуз!

— А может, то были не люди, а? — высказал вдруг предположение Прокин. Это, конечно, был риск, но он просто не понимал в ту минуту, что делал. Его мысли витали далеко от реальности, с ним будто что-то произошло, необычайное и необъяснимое.

Секретарша побледнела еще более.

— Простите, а вы кто такой? — уточнила она, видимо, на всякий случай.

— Я? — Прокин усмехнулся: — Человек. Неужели не видно?

— Видно, — коротко бросила секретарша. Ее волосы, собранные в букли, обработанные и скрепленные в парикмахерской лаком, задрожали-запрыгали этаким холодцом. — Вы — человек, — снова обратилась она к Прокину, — а они, те, которые зашли к Гнездилову Юлию Кузьмичу, и сам Гнездилов Юлий Кузьмич, выходит, не люди, да? Да о чем с вами можно после этого говорить! — недовольно фыркнула секретарша.

Прокин не понимал, кто и что им руководит, получалось, он вообще не руководил собой. На его бы месте уже уходить надо, чего, спрашивается, стоять, Гнездилова нет, а коль его нет, значит, ему тут и делать нечего. И все же Прокин почему-то не покидал приемной.

— Ну, хорошо, — дала обратный ход секретарша и слегка поправила на голове булки, — если, по-вашему, они не люди, то кто они на самом деле?

— На самом деле? — переспросил Прокин. — Скорее всего, они, милочка, ангелоиды. — Он сказал это, не задумываясь.

— Ангело-о-оиды-ы? — Из прически секретарши тотчас выпали две или три букли. Она ругнулась, тут же уложила их на место. — Ан-ан… Простите, как вы сказали?

— Ангелоиды.

— Они — ангелоиды? И Гнездилов Юлий Кузьмич тоже?

Прокин согласно кивнул головой.

— Хорошо, — сказала секретарша, опять поднимая руки и опять поправляя на голове букли, — тогда, пожалуйста, объясните, что это такое — ангелоиды?

— Ангелоиды? — Прокин на какое-то мгновение задумался. «Что такое ангелоид?» Признаться, он и сам не знал. Что-то его дернуло за язык, он и бахнул. Хотя нет, ему кто-то это слово подсказал, Кто-то стоял сзади, он и шепнул. Прокин обернулся — никого. И враз он почувствовал себя нехорошо. У него вдруг закружилась голова.

— Товарищ! Товарищ! Вам плохо? Товарищ, ну скажите же что-нибудь?! — кричала изо всех сил секретарша. — Лю-юди-и, помогите! — подала она сигнал бедствия.

В это время дверь кабинета второго секретаря открылась, и оттуда вышел сам Гнездилов Юлий Кузьмич, за ним выбежали люди.

— Что случилось? — спросил он немножко встревоженно. — Кто тут кричал?

— ??!

Примерно через полчаса все стало на свои места: секретарша сидела за своим столом, уже без буклей и не такая уверенная, как до прихода Прокина; Прокин сидел чуть в сторонке и ожидал, когда его примет Гнездилов.

Гнездилов в конце концов снизошел и принял его через обещанные десять минут — он мог бы сделать это и раньше, то есть тотчас же, как вышел из своего кабинета и увидел представшую перед ним картину, но ему все-таки надо было себя привести немного в порядок и вообще немного прийти в себя.

— Слушаю вас, товарищ! — обратился он к вошедшему, но прежде предложил сесть.

— Вы меня не узнаете? — Я — Прокин Михаил Степанович, председатель Кирпилинского сельского Совета.

Гнездилов сначала поизучал его, как живую картину, затем пораздумывал.

— Кажется, я вас где-то видел. Постойте, постойте! Нет… то не вы.

— Ну как же, ну как же, — искренне пытался помочь Прокин Гнездилову, — вы еще в первый раз, когда приезжали к нам в гости с Гавриилом и своими дамочками, нам подарили превосходную вазу, неуж не помните? Жена моя говорила: с хорошими людьми тебя свела судьба, коль у них такое богатство.

— Постойте, постойте! Гавриил…

— Ага!— радостно кивнул Прокин.

— Дамочки…

— Ага!

— Ваза…

— Ага!

— Нет!.. Что-то не то.

Прокин опустил обессиленно голову: да что ж это такое, он сейчас без ума или Гнездилов, кто из них, а?

— Вот дьявол! — выговорил безысходно Прокин. Нет, он действительно хотел искренне помочь сейчас Гнездилову вспомнить его, Михаила Степановича Прокина, председателя Кирпилинского сельского Совета, ведь от этого зависело все, зависело решение личного вопроса, с которым он пожаловал к Гнездилову. А вопрос был у него несложный, во всяком случае, таким он казался самому Прокину. Занимая высокий пост. Гнездилов легко бы его решил. Нужно добиться, чтобы колхоз «Дружба» не строил напротив Юрковой могилы кирпичного завода — это важно!

К сожалению, Гнездилов Прокина так и не вспомнил, как тот ни лез из кожи, чтобы его признали. Но уже было то хорошо, что не отказал в помощи.

Когда он услышал о Юрковой могиле, о том, что она может стать памятником культуры, заметил:

— Постойте, постойте! Это как раз по нашей части. Культура занимает в мире важнейшее место, ей уделяется огромное внимание, словом… Это действительно по нашей части! Хорошо, уважаемый… Простите, как вас?

— Прокин Михаил Степанович, предсе…

— Хорошо, уважаемый Прокин Михаил Степанович, спасибо за добрый сигнал. Я думаю, в ближайшее время мы здесь соберемся и обсудим ваш вопрос.

— Я с вами тоже? — уточнил Прокин.

— Вы? — Гнездилов усмехнулся: — Простите, вы-то тут при чем?

— Я? — переспросил Прокин и развел руками: — Ну как же, я же вам об этом факте сообщил. Ведь сообщил, Юлий Кузьмич, верно?

— Так, так, — не стал отрицать Гнездилов. — Однако вопрос по Юрковой могиле обсудим без вас. У меня все. Время, отведенное для приема, к сожалению, истекло. Всего вам доброго… э-ээ… э-э-э…

— Михаил Степанович Прокин.

— Всего вам доброго, Михаил Степанович Прокин.

Из райкома Прокин вышел расстроенный и утомленный. Складывалось впечатление, будто он пахал на тракторе целые сутки и только что освободился. Он вышел и немного постоял, как бы отдыхая. Когда стоял, обратил внимание: окно Гнездилова осталось распахнутым. Да, что-то в этом виделось мистическое.

Вскоре Прокин двинулся. По пути встретилась чайная. Он зашел в нее, занял очередь. Дождавшись ее, взял первое, второе и третье, оплатил и сел за стол. Когда садился, ему показалось, что сосед его, сидящий рядом, один из тех, кого он видел в приемной Гнездилова, когда ему стало вдруг плохо. Прокин поднял глаза, посмотрел на этого человека и вздрогнул: нет, ему не показалось, это действительно был он.

— Простите, — обратился к нему Прокин, — вы сейчас, вернее, примерно полчаса назад, вышли из кабинета второго секретаря райкома партии, так? От товарища Гнездилова, верно?

Тот сначала удивленно посмотрел на него, затем, опустив голову, ответил:

— Вы, наверное, меня с кем-то путаете.

— Извините, — сказал Прокин.

Он было принялся за еду, но пища не шла в желудок, стояла комом. Прокин еще немного посидел и вышел. Но идти на вокзал, откуда отправлялся автобус на Кирпили, не спешил — он все же решил дождаться соседа по столу и еще раз с ним поговорить, находился тот в райкоме или нет. Он его ждал десять, двадцать минут, полчаса — человека того не было. И Прокину снова сделалось плохо. Не потерять бы сознания, подумалось ему. И все же он взял себя в руки и еще подождал минут двадцать. Однако опять безрезультатно. Но азарт есть азарт. И Прокин уже не удержался, чтобы убедиться, он вернулся в чайную. Увы, там соседа по столу не было. Нет, и вправду мистика!

Из чайной Прокин едва вышел, ноги почти не держали его. Вблизи стояла лавочка. Он подошел к ней и с трудом опустился. И только Прокин это сделал, тут как тут перед ним возник образ Тамахи Еламовой. Он еще покачал головой, мол, сгинь видение, но образ Тамахи не исчезал.

«Михаил?» — подала голос девушка.

«Михаил».

«Ты помнишь, Михаил как ты меня?.. Я не давалась, я криком кричала…»

«Но ведь я уже… Тамаха! Что тебе от меня еще надо? Скажи! Скажи!»

Кто-то из прохожих подошел к нему:

«Товарищ, вам плохо?»

Прокин махнул зло: мол, проходите, не мешайте — он сейчас занят.

«Скажи! Скажи! — продолжал выкрикивать Прокин. — Почему ты молчишь?»

Только что Тамаха Еламова была здесь — и вот ее уже нет. Куда она делась? Чего приходила?

Прокин поднялся. Сделал движение — идти может. Ну и слава богу.

На автостанции ждал долго автобуса. Он уже ругал себя, что у Каширина не попросил машину. Съездил бы в район на машине.

Дома жена посадила за стол. Но есть ему не хотелось.

— Что с тобой нынче, Миша? — спросила она.

— Со мной? Ничего. — Но, подумав, Прокин все же сознался: — Чего-то голова у меня, ну…

— Ты что, Миша, выпил? — предположила жена.

— Ты же знаешь — я после инфаркта…

— Ах да, — вспомнила жена. — Извини.

Прокин посидел молча.

— Ну ты будешь есть или нет? — еще раз спросила его жена. — А то я уберу.

— Убирай.

Жена принялась убирать со стола.

Прокин подождал, когда она закончит, и сообщил:

— Знаешь, я видел сегодня ангелоидов!

— Ангелоидов? Каких ангелоидов?

— Ну… понимаешь, такие люди.

— Какие? — Жена слегка испуганно посмотрела на мужа: что с ним, о каких ангелоидах он ведет речь?

— Простые, как и все. Но…

— Миша! Миша! Да ты, наверное, болен!

— Нет, я здоров.

— Нет, ты болен! — настаивала жена. — Ты ляг сейчас же в постель и поспи. Утром тебе будет легче, ты забудешь про всех ангелоидов, или как их там. Ляг, Миша, поспи.

Прокин еще посидел.

— И все же я не болен, я здоров.

— Хорошо, хорошо, Миша, — соглашалась уже жена, — ты не болен, ты здоров, но все же, я прошу тебя, ляг, ты нынче очень устал, ты похоже, переработался.

На этот раз Прокин согласился.

Он пошел и, раздевшись, лег. В полночь жена вдруг обнаружила, что ее муж мертв.

Глава четырнадцатая

Рано утром у Каширина зазвонил телефон.

Он поднял трубку:

— Председатель колхоза слушает. — Каширин уже знал: звонил первый.

— Сомов тебя тревожит, Афанасий Львович. Как дела?

— Плохо. Несчастье у нас.

— Что такое?

— Ночью скоропостижно умер Прокин.

— Прокин… Прокин…

— Наш председатель сельского Совета.

— А-а, фу ты! Извини, не сообразил сразу. — Сомов помолчал. — Примите соболезнования.

— Спасибо.

— Когда похороны?

— Жена говорит, завтра.

— Завтра? — Сомов, похоже, что-то прикидывал. — Вот черт, в области актив, мне велено там быть. Но я еще, возможно, отпрошусь. Надо человека провести в последний путь.

Каширин согласно поддакнул в трубку.

— Я чего позвонил, — заговорил снова Сомов. — Ты там, слышал, разворачиваешь строительство кирпичного завода, так?

— Да.

В трубке помолчали.

— Ты, Афанасий Львович, с этим делом пока повремени, хорошо?

— Что значит — повремени? — В голосе Каширина пробивались металлические нотки. — И вообще…

— Успокойся, успокойся, Афанасий Львович. Давай, наверное, так договоримся: я к вам приеду и на месте разберусь.

— Не возражаю. Но если насчет Юрковой могилы, то… — Каширин не договорил — в трубке послышались частые короткие гудки. — М-да, — произнес он, кладя трубку на рычаги, — момент…

Глава пятнадцатая

1

Хоронить Прокина собрались с большими почестями, заказали музыку, даже вызвали солдат с автоматами, и им, кирпилинцам, как будто не отказали, хоть и проходили какие-то учения.

Уже к вечеру первого дня все было готово — впору неси покойника и закапывай, так развернули дела те, кто отвечал за похороны председателя сельского Совета. Но задерживалась дочь Катя, похоже, у нее там, в городе что-то случилось, коль она долго не приезжала.

Екатерине Михайловне на самом деле не везло — сначала сломался автобус, на котором она выехала из города, причем по дороге произошло это дважды — все еще были надежды: а вдруг и доберутся, вдруг дотянут. К сожалению, они не оправдались. Затем Екатерина Михайловна ловила попутку. Поймала, но ей снова не повезло — машина свернула вправо, не доезжая до Кирпилей километров десять. Выходило все по закону бутерброда, то есть по закону подлости. Но тут внезапно, что для сельской местности бывает редко, на глаза попалось такси.

Екатерина Михайловна, приехав домой, — детей, естественно, она не взяла с собой, оставила в детском саду, где они находились под круглосуточным присмотром, — подошла к гробу, постояла рядом, затем наклонилась и трижды поцеловала мертвого отца в лоб.

Вскоре Екатерина Михайловна переоделась, придя чуть в себя от дороги, позвала мать в соседнюю комнату.

— Мама, — поинтересовалась она, — как собираются хоронить отца?

Та удивленно вскинула голову:

— Что значит — «как»? Как всех.

— Ты не поняла меня. Я спрашиваю, приедут ли люди из района, начальство, естественно, будет ли оркестр, ну и прочее, для меня это очень важно.

Мать посматривала на дочь и ничего не понимала: зачем ей это, у них такое горе?! И вдруг она закрыла лицо руками и громко заплакала. В соседней комнате кто-то, видимо, услышал, приоткрыл дверь: не нужна ли какая помощь? Екатерина Михайловна подала знак оставить их в покое, обойдутся без посторонних.

— Мама, — настаивала дочь, — объясни все по порядку, что и как намечается?

— Не знаю, не знаю, — все еще всхлипывая, отговаривалась мать. — Ты приехала хоронить отца, вот и хорони, но не вмешивайся, пожалуйста, в церемонию!

Екатерина Михайловна приподняла голову:

— Да, я приехала хоронить отца. И буду хоронить, но никаких почестей, слышишь?! Никаких, повторяю! — Ее лицо в эту минуту было жестким, немного даже страшноватым — такой дочь мать никогда не видела. Что произошло с Екатериной? Она совершенно изменилась, ее просто не узнать!

— Катя, ты не в своем уме! — почти выкрикнула мать. — Ты говоришь страшные слова — как это нашего отца хоронить без почестей?! И почему вдруг ты решаешь, а не я, его жена?

— Я понимаю, мама, — посочувствовала Екатерина Михайловна. — Я все понимаю. — Она крепилась изо всех сил, чтобы не заплакать, она боялась расслабиться, а коль так — ее воле придет конец, и она не добьется того, что наметила, когда узнала, что отец умер. — И все же…

В это время дверь снова приоткрылась. Екатерина Михайловна сначала недобро в ту сторону посмотрела, затем подошла к двери и молча, с усилием чуть ее прикрыла: чего людям надо, чего они суют свой нос, куда не следует! Вечно найдутся любопытные! И в эту минуту ей вдруг представилось, как она девчонкой подслушивает в сарае разговор отца с двоюродным братом матери. Как давно это было! Тьфу! — и как противно. Не подслушай она тогда, возможно, сегодня она бы так себя не вела, не противилась матери. Но как той объяснить все это?

Продолжая себя сдерживать, Екатерина Михайловна решилась на новую попытку.

— Мама, — голос ее уже дрожал. — Мама! — повторила она еще раз, — то, что я говорю, очень и очень серьезно, поверь мне!

— Дочь, я тебя не пойму, чего ты хочешь? — Мать подняла на Екатерину Михайловну заплаканные глаза.

— Изменить свое решение.

— Какое решение?

— Мы должны похоронить отца скромно, без людей, без музыки. И никакой панихиды!

— Я говорила: ты не в своем разуме! Как ты можешь?!. Отец пробыл столько лет председателем сельского Совета, он сделал для людей кучу добра, другому такого и не снилось! Я лично хорошо знала Михаила, он мне был настоящим другом, преданным человеком! Я с ним никогда не чувствовала горя! И после этого…

— Мама! Мама! Что ты говоришь?! Ты понимаешь, что говоришь?! Нет, ты не понимаешь… Мама! — сделала еще одно усилие Екатерина Михайловна. — Возможно, я с тобой говорю резко, но, пойми, меня к тому принуждают обстоятельства, слышишь обстоятельства?!

— Какие обстоятельства? О чем ты, Катя? — повернулась, наконец, к дочери мать, размазывая на щеках слезы. — Ты мне можешь объяснить толком?

— Не могу. В том и беда вся, что не могу.

— В таком случае…

— Мама, — в который уже раз перебила мать Екатерина Михайловна, — если ты будешь продолжать говорить все то же и те же слова, я сделаю так… я… Нам потом будет плохо обоим, слышишь? Да, нам плохо потом будет! А я, чтобы ты знала, не хочу того, клянусь своей жизнью!

Мать ненавидяще посмотрела на дочь:

— Лучше бы ты не приезжала! Лучше бы ты задержалась в дороге или с тобой бы что-то случилось еще! Но…

— Мама! Мама!.. — И тут Екатерина Михайловна затряслась, дала волю слезам.

Две женщины, мать и дочь, одновременно рыдали в одной комнате.

Прокина похоронили незаметно — такова была воля самой хозяйки. Естественно, это вызвало недоумение у односельчан, и пошли по Кирпилям гулять всякие слухи. Говорили разное, но истинной причины никто не знал. Да и откуда знать, коль все оставалось в тайне.

2

Два дня Екатерина Михайловна сидела дома, даже на улицу не выходила. На третий решилась-таки, показалась.

Стоял уже вечер, с пастбища возвращалось стадо коров. Посвистывая и покрикивая, привычно плелся за ним Афонька Грень.

Как давно она не была в родном селе. А оно меняется, заметила Екатерина Михайловна. И задумалась. Меняется село, меняются люди, все постепенно меняется. А она?

Екатерина Михайловна усмехнулась своим мыслям: с ней происходит что-то странное. А что действительно происходит, в том ничуть не сомневалась. Но к добру ли все это? Конечно Екатерина Михайловна хотела бы надеяться на лучшее, каждый, во всяком случае, стремится к тому; чем, например, хуже других она?

Выходя на улицу, Екатерина Михайловна наметила встретиться с Ванькой Чухловым. Надо нынче с ним поговорить, для нее это важно. Завтра она уедет в город, а что потом станет с ней, неведомо. Но есть сегодняшний день — его проживет так, как положено, несмотря ни на что!

К Чухлову у Екатерины Михайловны чувства были разные, то она о нем вспоминала, как бы льнула к нему, то вдруг казалось, что он не тот человек, который ей нужен. Интересно, думала она иногда, как бы сложилась жизнь, не случись печальная история с Чухловым? Какие бы сложились у них отношения? И вообще, жили бы они вместе? Екатерина Михайловна почему-то считала всегда, что они вряд ли бы нашли общий язык. Иван Чухлов не такой, который подчинится легко, у него еще тот характер, но и она не подарок, ее тоже надо знать, вот и нашла бы коса на камень. Но кто-то же должен уступить. Но — кто? Вот и ключ к разгадке: люди не научились понимать друг друга, люди не умеют уступать друг другу, люди больше всего пекутся о себе, а уже в последнюю очередь о ближнем. О, как, выходит, все просто!

Екатерина Михайловна и не заметила, как подошла ко двору Чухловых. Только открыла калитку — залаяла собака.

Ей долго ждать не пришлось — вскоре выглянула Ульяна Викторовна. Увидела Прокину, вздрогнула:

— От беса! От беса! Чего пришла?

— Мне Вань… — Екатерина Михайловна осеклась. — Мне бы Ивана увидеть.

Ванька вскоре вышел из дома:

— Катерина?

— Как видишь!

— Ты хотела что-то?

— Мне с тобой необходимо поговорить, Иван. — Екатерина Михайловна заметила, как шелохнулась в окне шторка — понятно, Ульяне Викторовне интересно, как развиваются события.

Ванька помялся:

— Я не переодет… Ну, раз надо, хорошо. — Он вопросительно посмотрел на Катерину: — Может, в дом войдешь и там подождешь, а?

— Я здесь, — возразила Екатерина Михайловна.

— Ладно, — кивнул Ванька. — Тогда я быстро, — и скрылся в дверях.

И опять в окне шелохнулась шторка.

Ванька и на самом деле переоделся быстро. На нем был новый костюм, новая, в клеточку, рубаха и в тон ей галстук.

— Не жарко будет? — на всякий случай поинтересовалась Екатерина Михайловна. Признаться, она впервые его видела в костюме.

Ванька покачал головой:

— Дело к вечеру. А в селе, между прочим, прохлада больше ощущается, нежели в городе.

Екатерина Михайловна чуть улыбнулась:

— Правда? Не замечала.

— Редко в село, значит, ездишь.

— Это так. Некогда — дети. — Екатерина Михайловна полюбопытствовала: — Что ж не приезжал? Или не желал?

Ванька смущенно опустил голову:

— Пойдем, Катя. Ты же хотела со мной о чем-то поговорить. Да, Катя, — тут же повернулся он к ней, — ты извини, что с опозданием, но… прими мои искренние соболезнования. Я понимаю…

— Не надо! Не надо! — резко остановила его Екатерина Михайловна. — Все уже прошло, миновало, слава богу!

Ванька вскинул голову:

— О чем ты, Катя?

— Не надо! Пожалуйста, не надо! — взмолилась Екатерина Михайловна. — Пойдем, Иван. Ты же сам сказал: пойдем.

— Да, да.

Они вышли со двора. Некоторое время шли молча.

— Ты не жалеешь о том, что наша свадьба разрушилась? — заговорила первой Екатерина Михайловна.

— На этот вопрос, Катя, я уже отвечал.

— Правда? Когда?

— Когда у тебя был?

— Ты что же, все помнишь, о чем мы тогда говорили с тобой?

— Да.

— Интере-есно. А я, как тебя увидела…

— Катя!

— Что, Иван?

— Не следует об этом.

— О чем? О том, что у нас с тобой так вышло, что тебя… или…

— Вообще не надо воспоминаний, давай без них сейчас, хорошо, Катя?

— Почему?

— Ты же ведь знаешь, зачем спрашиваешь?

— Мне с тобой было хорошо, когда ты внезапно пришел, — поделилась своим Екатерина Михайловна.

Ванька приостановился:

— Катя, ты опять? Мы же договорились.

— Не буду, не буду.

Они прошли еще некоторое расстояние.

— Ты помнишь, Ваня, наши встречи? Ты любил, когда мы ходили к электростанции. Она была твоим детищем. Ты ее по сути и строил, так?

— Да, имелся такой грех.

— Ты обожал свою электростанцию, любил ее.

— Любил, верно.

— А меня? — не удержалась Екатерина Михайловна.

— Тебя? — Ваня улыбнулся: — Нет, ты, Катя, неисправимая. Признаться, мне сегодня не хочется о том говорить, — уже вполне серьезно заметил он.

— Отчего? Что такое?

— Катя, но я же… Я больше не хочу повторять!

— Ладно, ладно. Ну, а поинтересоваться, как сейчас у тебя дела, можно?

— Можно.

— И как?

— Дела — как сажа бела.

— А если все же серьезно? — настаивала Екатерина Михайловна.

— Если серьезно… — Ванька задумался. — Помаленьку отхожу. Иногда даже не верится, что на воле.

— Бедный ты мой!

— Не надо, Катя. Это уже игра.

— Игра?

— Да, игра.

— С чего ты взял, Ваня? — Екатерина Михайловна приостановилась: — Ваня, а я ведь решила за тебя замуж пойти.

— Что-о?

— Повторить?

— Не надо. — Ванька, как бы выжидательно потянув, вздохнул.

— Ты не хочешь, чтобы я вышла за тебя замуж?

— Катя, ты соображаешь, что говоришь?

— Я говорю, что думаю и чувствую.

— Неправда!

— Откуда ты знаешь, правда или нет?

— Однажды я в твоей искренности убедился.

— Да, но то было не то время, я была наивной девчонкой.

— А сейчас? Сейчас ты опытная? Теперь все поняла?

— Зачем же так, Ваня? Мне тяжело, когда ты так говоришь!

— Мне, представь, Катя, тоже нелегко, все-таки я…

— Что — ты? — Екатерина Михайловна резко приблизилась к Ваньке: — Любимый ты мой!

— Катя, ты, по-моему, нашла неподходящее время для подобных выяснений.

— Ты что имеешь в виду?

— Позавчера ты похоронила отца. У тебя такое горе.

— Он мне не отец!

— Что-о? — вздрогнул Ванька. — Кто же тогда он тебе?

— Не знаю.

— Интересно. А мать? Кто она для тебя, что на это ответишь?

— И мать у меня чужая, — продолжала удивлять его Екатерина Михайловна.

Ванька подождал маленько.

— Чем больше, Катя, с тобой общаюсь, — сказал он потом, — тем больше в тебе открываю нового и нового. Ты меня поражаешь, Катя!

— У тебя, Иван, появился шанс узнать меня еще лучше.

— Катя, а дети?

— Что, дети?

— Детей воспитывать надо.

— Дети вырастут сами. Нам о себе подумать.

Ванька покачал головой:

— Нет, так не годится. — И тут же спохватился: — Но мы, кажется, ушли от главного вопроса.

— Какого именно? Желаешь ли, чтобы я вышла за тебя замуж, этого?

— Нет.

— Какого же еще?

— Ты недосказала, Катя, кто для тебя твои отец и мать — вот!

— А-а, ты об этом. — Екатерина Михайловна махнула! — Ты извини, Ваня, но я, кажется, тебе и так наговорила целую бочку арестантов. Поворачиваем обратно.

Темь сгущалась. Она все больше и больше набирала силу.

Вот и «успокоила» Екатерина Михайловна свои нервы. А ведь столько у нее на Кирпили было надежд. А надежды, оказалось, не оправдались.

Глава шестнадцатая

Каширин не дождался, когда приедет к ним Сомов, и сам подался в райком. Сначала он зашел в управление сельского хозяйства, там порешал все свои дела, затем заскочил в райисполком и встретился с председателем — колхозу нужен асфальт, а без его помощи вряд ли они обойдутся, — и только после того подъехал к райкому.

Сомов был у себя. Каширина пропустили.

— Что скажешь, Афанасий Львович? — встретил его Сомов, поднимаясь из-за массивного письменного стола и выходя навстречу.

— Был тут по делам, решил воспользоваться случаем.

— Догадываюсь, догадываюсь, что тебя ко мне привело.

— Хорошо, коль так.

Сомов предложил Каширину сесть, а сам вернулся на место.

— Как, кстати, похороны? Я прошу прощения, на активе, сказали мне, нужно быть обязательно, ездил в область.

— Знаю, — кивнул Каширин. Немного помолчал. — Похороны как похороны. Одно непонятно только — жена в последнюю минуту почему-то отказалась от траурного митинга.

— Что значит — «отказалась»?

— Сказала: не нужно помпезностей.

— Это была воля покойного? Он оставил завещание?

— Не знаю, Олег Сидорович.

— Ну-ну. — Сомов слегка подергается в вертящемся кресле. — Ну что ж, жена вправе тоже решать, как хоронить мужа… Я хотел уточнить, как у вас, Афанасий Львович, с оборудованием для кирпичного завода? — перешел он резко к делу.

— Спасибо. Получили, часть перевезли уже. Переправили бы, наверное, все, да помешали похороны.

— Понимаю. Спешите, Афанасий Львович, могут пойти вскоре дожди, зачем допускать, чтоб ржавело оборудование. Оно все-таки стоит немалые деньги.

— Деньги — полбеды. Достать трудно. Спасибо, на том заводе работает мой старый знакомый, мы вместе в армии солдатили. Я ему написал — он откликнулся: помогу, о чем речь. И помог.

Сомов вопросительно посмотрел на Каширина:

— Не посчитай, Афанасий Львович, за хамство, но если ты со своим знакомым и для колхоза «Авангард» договоришься — буду трижды благодарен.

Каширин улыбнулся.

— А почему, Олег Сидорович, просите вы меня, а не председатель «Авангарда», а?

Сомов, в свою очередь, тоже улыбнулся:

— Ты же, Афанасий Львович, не глупый человек и понимаешь почему.

— Не понимаю.

— Ты же ему откажешь.

— Верно, не стану скрывать: откажу.

— Ну вот, видишь, — как бы обрадованно подчеркнул Сомов. — Я это сразу предположил.

— И все же, — повторил свой вопрос Каширин, — почему именно вы?

— Честно?

— Честно.

— Я же бывший «авангардовец», ты что, забыл, Афанасий Львович?

Каширин стукнул себя по лбу:

— Точно! Как же я сразу не сообразил? Вы там работали председателем, а я тогда в своей «Дружбе» агрономия. О, как давно это было!

— Давно, правда, давно, — покачал головой Сомов. Посидел, опять подергался в кресле. — Ну так как, Афанасий Львович, решили, по рукам, значит?

— Трудно будет, Олег Сидорович, ох трудно!

— Знаю.

Каширин поднял палец:

— Только ради вас, Олег Сидорович, только ради вас, учтите!

— Спасибо! Я этого тебе не забуду.

— Не забудьте, не забудьте, пожалуйста, и при случае влепите мне выговор.

— Ну зачем же так мрачно, Афанасий Львович. На первый момент, если что, морально тебе всыпем, чтоб помнил долго, а уж затем сделаем и оргвыводы.

— Спасибо, Олег Сидорович, на добром слове!

Они посмеялись шутке.

— Так, — подытожил Сомов, — мы, значит, и этот вопрос закрыли, да?

— Кажется, да.

— Хорошо, тогда дальше пойдем, ко второму.

— К третьему, Олег Сидорович.

— О чем мы с тобой накануне говорили? Ага, о кирпичном, я обещал подъехать и разобраться. Значит, вот какое дело, — начал Сомов. — Ко мне заходил как-то мой заместитель, второй секретарь Гнездилов, и что-то говорил о вашей Юрковой могиле. Какие там могут быть захоронения, Афанасий Львович? Он подчеркивал, что в той могиле запрятаны несметные сокровища. Что ты можешь о том сказать?

Каширин посмотрел на Сомова, слегка улыбнулся:

— Это все выдумки, Олег Сидорович.

— Что значит — «выдумки»?

— Очень просто: ничего этого нет, о чем говорят.

— Доказательства тому есть?

— А где доказательства, что в могиле запрятаны сокровища?

— Ты у меня, Афанасий Львович, спрашиваешь?

— Да. Вы же вопрос мне задали, Олег Сидорович.

— Извиняюсь, но вопрос этот поднял не я — второй секретарь Гнездилов.

— А кто Гнездилову о том сказал?

— Вот этого как раз я, Афанасий Львович, не знаю.

— А вы бы у него и поинтересовались, откуда он взял.

— Поинтересоваться? — Сомов побарабанил костяшками пальцев по столу. — Одну минуту, — шевельнулся он, — сейчас, — и нажал на кнопку звонка.

Через мгновение дверь кабинета открылась и в нее вошла секретарь:

— Слушаю вас, Олег Сидорович.

— Найди мне второго, — распорядился Сомов, — и скажи, — пусть ко мне срочно зайдет.

— Хорошо, Олег Сидорович.

Спустя примерно три минуты секретарь появилась в этом кабинете снова:

— Олег Сидорович, Гнездилова, к сожалению, нет.

— Где же он?

— Его, секретарь недоумевая, говорит: зашел в кабинет, кабинет сейчас открыт, а самого почему-то нет. Но главное, он оттуда как будто бы не выходил, Олег Сидорович.

— Как это? — пришел в изумление Сомов.

— Не знаю, — пожала плечами секретарь. — Мне объяснили так — я вам, Олег Сидорович.

— Кто же знает?

— Оля. Секретарь Гнездилова.

— Позови тогда, пожалуйста, Олю.

Секретарь вышла. Первый в изумлении поджал губы: что за дела? Какие-то волшебства в райкоме!

— Этот Гнездилов решительно изменился, — поделился своими впечатлениями Сомов. — Не пойму его просто. Раньше был человек как человек, поговорить с ним нормально можно, а теперь… Во, что с людьми делает новая должность!

— Это не должность, Олег Сидорович, — не согласился с Сомовым Каширин, — это сам человек. Я вот, к примеру, вас сколько знаю? Годов десять, наверное, да?

— Где-то около этого.

— Во-от. А вы каким были, таким и остались. И новая должность вас не переменила, верно?

— Кто его знает, — неопределенно ответил Сомов.

— Ну, не скромничайте, не скромничайте, Олег Сидорович. И не думайте, пожалуйста, — заметил на всякий случай Каширин, — что я вам льщу, вы меня знаете — я не из тех.

— Не оправдывайся, Афанасий Львович, я все понимаю.

Тут в кабинет заглянула Оля, секретарь Гнездилова:

— Разрешите, Олег Сидорович?

— Да-да, Оля, заходи. — Он подождал, пока она закроет за собой дверь, спросил у нее: — Ты можешь сказать, что с Гнездиловым и где он сейчас? Он нам срочно нужен.

— Юлий Кузьмич? — Оля явно была чем-то расстроена, на ней не было лица. — Юлий Кузьмич, — сообщила она, — вошел в кабинет, я видела это своими глазами, а потом там его не оказалось, когда пришла Галя, Олег Сидорович, и сказала, чтоб я направила его к вам.

— Куда же он делся, Оля? Не вылетел же он в окно, верно?

Тут Оля спохватилась:

— А окно как раз, Олег Сидорович, было открыто, оно у него постоянно почему-то открыто.

— Что за черт! — Сомов приподнялся и резко опустился в кресло.

Каширин улыбнулся: нет, ей-богу, тут не дадут заскучать!

— Оля, а ну начинай все сначала, — попросил ее Сомов, — давай по порядку.

— По порядку? Это долго, Олег Сидорович.

— Подожди, Оля, — Сомов выдвинулся вперед. — Ты случаем не больна, нет?

— Я? Нет, что вы, Олег Сидорович. Я свою дочь сегодня в больницу водила, а сама температуру меряла — ничего вроде была. А что?

— Да вот, наверное, мне показалось что-то.

— Это точно, Олег Сидорович, показалось.

— Ну, хорошо, — согласился Сомов, — пусть долго будет, Оля, только чтоб мы разобрались, идет?

— Идет, Олег Сидорович. — И Оля начала с того дня, как зашел в приемную мужчина и стал ждать, когда освободится Гнездилов Юлий Кузьмич. Сидел долго, затем не выдержал и спросил у нее… ну и так далее. И вдруг предположил: а может, то не люди, и назвал их ангелоидами…

— Кем-кем? — переспросил Сомов.

— Ангелоидами.

— Что это такое?

— Вот и я спросила тогда о том, ан посетитель не объяснил — ему неожиданно стало плохо.

— Ну а Гнездилов при чем тут?

— Как — «при чем»? Тот человек и людей, которые в ту минуту находились у второго, и самого Гнездилова Юлия Кузьмича, всех назвал ангелоидами.

Сомов тряхнул головой:

— Бр-р-р! Чушь какая-то! Бред натуральный! Оля, ты извини, но ты…

Оля заплакала:

— Я знаю, Олег Сидорович, вы меня принимаете за сумасшедшую, я иногда, поверьте, и сама себя сумасшедшей… однако… — Она не договорила — в этот момент распахнулась широко дверь, и в нее свободным раскованным шагом вошел Гнездилов.

— Вы меня спрашивали, Олег Сидорович? — Повернулся к своему секретарю: — Оля? Ты что тут делаешь? Чего плачешь?

Размазав по щекам слезы, Оля сломя голову выскочила из кабинета.

Сомов вовремя сообразил, тут же нажал на кнопку звонка. Когда заглянула Галя, он попросил ее немедленно догнать Олю и привести в божеский вид, она чем-то расстроена, объяснил секретарше, не уточняя, чем именно.

— Будет сделано, Олег Сидорович!

Гнездилов уверенно подошел к письменному столу и плюхнулся в стоявшее перед ним кожаное кресло.

— До меня тут что-то происходило? — На Каширина почему-то ноль внимания.

— Происходило, — коротко и серьезно бросил Сомов. — Но о том поговорим после. Сейчас нас интересует вот какой вопрос. На днях вы мне что-то говорили насчет кирпилинской Юрковой могилы, возражали, чтобы колхоз «Дружба» строил напротив нее кирпичный завод.

— Правильно, Олег Сидорович, — подтвердил Гнездилов, — только есть одно существенное замечание: против строительства кирпичного завода там возражаю не я, а общественность. С места поступил сигнал, Олег Сидорович.

— Кхм, — кашлянул Сомов и перебросился взглядом с Кашириным. — Вы можете, Юлий Кузьмич, конкретно назвать, от кого именно поступил?

— Пожалуйста. От Прокина Михаила Степановича, председателя сельского Совета.

— Про-окина? — удивленно протянул Сомов.

— Да, Прокина, Олег Сидорович.

Сомов самодовольно уставился на Каширина:

— Вот, Афанасий Львович, где собака зарыта! А ты говоришь… — Но тут же повернулся к Гнездилову: — У тебя он когда был?

— Кто? Прокин?

— Да.

— Не помню уже. Днями. Возмущался, говорил: будет дальше жаловаться, — Гнездилов только тут взглядом и встретился с Кашириным и чуть наклонил голову, как бы приветствуя.

— Дальше он уже жаловаться не станет.

— Это почему же, Олег Сидорович?

Сомов сморщил лоб:

— Слушай, Юлий Кузьмич, что с тобой происходит в последнее время, а?

— В каком смысле, Олег Сидорович? — Гнездилов поднялся резко, выпрямился.

— А в самом простом.

— Не понимаю, Олег Сидорович, о чем вы?

— Не понимаешь, значит? — переспросил Сомов. — А как мне, скажи, быть, Юлий Кузьмич? В Кирпилях скончался председатель сельского Совета, его похоронили уже, а второй секретарь райкома, мой первый и боевой заместитель, не в курсе, а, Юлий Кузьмич?

Гнездилов вскочил:

— Первый раз слышу, Олег Сидорович.

— Это понятно, Юлий Кузьмич, — Сомов нервно усмехнулся, — коль ничего не знал и знать не хотел, само собой разумеется, первый раз слышишь.

— А потом, Олег Сидорович, вы сами знаете, — снова заговорил Гнездилов, — ну, Советы, не наша парафия, на то есть председатель райисполкома.

— Чего-чего-о? — Сомов посмотрел строго на Гнездилова: — Вот что, Юлий Кузьмич, ты там, пожалуйста, далеко не пропадай, мне потом переговорить еще с тобой надо будет, хорошо?

Тот пожал плечами, но сказать ничего не сказал, вышел молча.

— Вот такие, значит, пироги, Афанасий Львович, — многозначительно произнес Сомов после ухода Гнездилов а.

— Не понял вас, Олег Сидорович, — подал голос Каширин.

— Чего тут непонятного — Прокин не желал, чтобы кирпичный завод строили напротив Юрковой могилы, а воля покойного — закон, Афанасий Львович. Народные приметы, дорогой мой, знать и помнить надо.

Каширина точно электрическим током ударило:

— Вы что же, Олег Сидорович, это всерьез?

— А какие у нас с тобой могут быть шутки, мы взрослые люди, при должности…

— Выслушайте меня, Олег Сидорович, пожалуйста, выслушайте! — резко подступил к Сомову Каширин.

— Хорошо, Афанасий Львович, давай твои соображения.

Тот и поведал, что у покойного Прокина давно были планы тот участок застроить жилыми домами, ему вид по душе пришелся: берег, река, а напротив Юркова могила с царскими захоронениями. Но больше всего он сам там метил соорудить дом. Оказывается, о том все уже Кирпили знают и говорят. Это ему, Каширину, недосуг, дел столько, в небо некогда глянуть. Прокин узнал про кирпичный и заюлил юлой. А чтоб битым не оказаться, придумал историю с Юрковой могилой. Каширин помолчал.

— Между прочим, Олег Сидорович, я не хотел говорить, а теперь все же скажу: я звонил в краеведческий музей.

— И что ответили, Афанасий Львович?

— Сказали: исключено. Оказывается, ранее к ним уже поступали сигналы, и они уточняли. Факты не подтверждались.

— Что ж ты сразу об этом не сказал? — укорил Каширина Сомов.

— Я знал, покойный Прокин этот вопрос поднимет, он мне пригрозил. Однако что я мог поделать, — требовались доказательства. Я доказательства и искал. Ну, а затем… похороны.

— Нет, я о другом: почему, когда пришел ко мне, не сказал? Зачем Гнездилова вызывали?

Каширин усмехнулся:

— Хотелось узнать, от кого в райком сигнал поступил, и вообще, поставить раз и навсегда все на свои места, чтоб после снова не возникали недоразумения.

Сомов погрозил Каширину:

— Ну-ну, экспериментатор! Ты у меня, Афанасий Львович, узнаешь, выяснишь, ишь!

Каширин виновато опустил голову.

— Да, Олег Сидорович, — продолжил он, когда Сомов успокоился, — в отношении строительства жилья. Скажу вам честно: у нас несколько иное мнение, нежели оно было у Прокина.

— У кого это — у вас?

— У правления колхоза.

— И какое же?

— Село мы будем развивать в другом направлении. Мы решили…

Сомов остановил Каширина:

— Довольно, Афанасий Львович. Считаю, это ваше право, как вы будете поднимать свое село. Дерзайте, И с кирпичным, считаю, вопрос мы тоже решили, согласны?

— Да, — кивнул Каширин.

— Тогда — успехов.

Глава семнадцатая

1

Вот теперь он и займется настоящим делом, которое по сердцу, думал Ванька. В совхоз, к примеру, истопником пошел не оттого, что ему туда нужно было позарез или же хотел этого — вынужденная мера, считал: какая работа в колхозе, когда его так незаслуженно наказали, никто, можно сказать, не поддержал, точно и сами были все заодно с Бродовыми, Прокиным, ну и прочими, желавшими ему зла; да и перед селянами неудобно — каково каждый день бок о бок и в глаза друг другу? То-то же! Но теперь все утряслось, кажется, все неожиданно повернулось так, что Ванька чувствует себя сейчас на коне. Еще бы! Во сне даже не снилось: вернется из колонии, а ему пожалуйста — сооружайте новый кирпичный завод, бригадирствуйте, Иван Иванович Чухлов, доверяем. А все — Каширин, его это рук дело. Молодец мужик, башковитый, в людях толк знает, а главное — умеет обращаться с ними. В общем, настоящий человек, их закалки!..

Каширин сказал им: пока с нишами, какие они планируют рыть в крутом обрыве, следует воздержаться, позвонили из райкома — хотят сами удостовериться, нет ли какого нарушения или еще чего-нибудь, мало ли что. Словом, надо повременить. Но бригада не сидела сложа руки, бульдозером пробили уже спуск к реке Талой, теперь и тракторы, и машины, и повозки запросто могут подъехать к самой воде; кроме того, из отделения, где стоит колхозная техника, притащили вагончик. Сейчас это их дом, пока настоящий построят, не времянку опять же, вагончик будет служить им добрым убежищем от дождя и грозы, от других стихий. Кстати, им уже нужна и охрана, тут и оборудование, и разный инструмент, все это нельзя оставлять без присмотра, враз люди растащат.

После заседания, которое состоялось тогда у Каширина, Ванька провел с бригадой не одну оперативку. Ребята в основном разумные и понятливые, один баламут — Петр Бродов, ну еще — Оглоблин, только последний в учет особо не идет, с этим сладить можно, сложнее с Бродовым — задиристый, неуемный (так бы в работе), а самое страшное — бурчун, каких свет не видывал: ему слово — он тебе два, ему два — он десять. А все это к чему обычно приводит? К ссоре. А ссора? Ну, пока, правда, Бродов притаился, больше молчком, словно приглядывается. Один раз лишь и закипел — это сразу после совещания у председателя.

Они тогда вышли от Каширина, идут и разговаривают, обсуждают, как и с чего начнут, все-таки дело непростое и новое. Кто-то вдруг выразил недоумение: а что ж специалистов не позвали, людей, которые в кирпичном деле мастера, они бы их кое-чему и подучили. Ванька тому и скажи: чего спешит, как голый в баню, будут еще и спецы, все будет; сейчас их главная задача пробить ниши, тракторами, бульдозером, экскаватором, а где нужно, и лопатой пройтись, затем ниши обложить огнеупоркой — словом, соорудить натуральные печи для обжига кирпича; а когда технику, ну, оборудование, ставить начнут, тогда понадобятся и мастера, это, кстати, председатель учел. Вот как складывается дело, подытожил Ванька.

Все промолчали: что ж, так, значит, так, хорошо, коль наперед уже все продумано и предусмотрено, им же легче и будет.

Вот как раз тут Бродов и вклинился в разговор.

«Ты что ж, Бес, — этак всерьез заметил он, — в тюрьме работал кирпичником, что так отменно знаешь это дело?»

«В тюрьме, Петр, — ответил Ванька, — я выполнял разную работу, тебе бы туда — ты бы тоже, наверное, многому научился». Тут он, конечно, был не прав, не следовало Бродову этого говорить. Но Ванька сказал без злого умысла, даже о том не подумал, что говорил, к слову как бы.

Ну тут было!

Молодцы ребята — разборонили их, петухов, не дали суду свершиться.

Потом Петр снова поднял перья, узнав, что в бригаду из Заречного взяли человека, и кого, сосунка, можно сказать, которого все будут обрабатывать. Об этом Петр Бродов так и заявил, когда увидел Леню.

А было оно так.

Они из правления идут — навстречу им Леня.

Ванька к нему подошел:

«Решился?»

«Ага».

«Что ж опоздал?»

«Мать до последнего держала. Не пущу, говорит, а после махнула: ну и иди. Но коль будет живот болеть, в больницу отправляют пусть те, которые тебя на кирпичный позвали».

«Ты что же, про меня матери рассказал?»

«Дядь Вань…»

«Не зови меня, пожалуйста, так», — перебил парня Ванька и оглянулся.

«А как же? — уточнил Леня. — Как же тогда к вам обращаться, а?»

«Просто зови Иваном».

«Не-а, — не согласился Леня. — Не могу вас Иваном звать. Во-первых, вы меня старше, а во-вторых, вы все-таки бригадир, так?»

«Ну, ладно, — сдался Ванька, — как хошь называй, хоть горшком, только в печь не сажай».

«Так вот, дядь Вань, — продолжил Леня, — я маме про вас все рассказываю, все-все. А она мне грозит: погоди, я доберусь до твоего черта-дьявола».

Ванька посмеялся:

«Спасибо, что предупредил. Учтем. — Он подвел Леню к мужикам: — Вот еще один член бригады, тот самый Леня Лучнев из Заречного. Будет с нами».

«Вот с этим шкетом я должен работать? — не удержался Петр Бродов. — Да ему еще в горшок писать, а не на кирпичном пахать. Хе! Нашли члена!»

Ванька сначала посмотрел на Бродова, затем на Леню.

«Вишь, парень, куда ни кинь, всюду клин, — подмигнул он Лене. — Там тебя Иннокентий донимал, тут Петр Бродов приставать к тебе станет. Но ты не поддавайся, держи хвост пистолетом, добро?»

Леня согласно кивнул.

«Ну и договорились. А теперь знакомься, — и первым подвел к Петру Бродову. — Это и есть наш знаменитый Бродов. Бывший скотник, теперь член бригады».

Леня подал тому худенькую руку.

Петр Бродов схватил ее своей, мощной, жилистой, и что было сил придавил.

«Га-га! Ге-ге!» — засмеялся тут же.

Леня скривился, но голоса не подал.

Венька Малышев осудительно посмотрел на Петра Бродова и заметил:

«Правду говорят: дай дураку силу, он не знает куда ее применить, так и ты…»

Вот с этого момента Петр Бродов маленько и утих, как бы в свою скорлупу забрался и сидит до поры до времени. Ванька как раз больше всего боялся, когда такой человек затаится — жди обязательно неприятностей, он их преподнесет.

После обеда к ним приехал Каширин. Обошел площадку, осмотрел молча, затем подошел, где работала бригада. Мужики приостановились, ждали, что скажет председатель.

— Ну что, товарищи, — Каширин был сосредоточен, строг лицом, а то вдруг улыбнулся, — завтра приступим к нишам, можно сказать, к основному. На первом этапе, естественно, — добавил он.

— Что, Афанасий Львович, разрешили? — поинтересовался Ванька.

— Разрешили.

— А кто ж в райком такое заявление сделал? — Это спросил Венька Малышев.

Каширин ушел от прямого ответа:

— Нашлись люди, — и перевел разговор на другое: — Вот что, ребята, я дал задание, вам сюда завтраки и обеды возить будут, повариху нашел. Сказал ей, чтобы не обижала вас и готовила повкуснее. С продуктами тоже уладил. В общем, приказал, чтоб кормили вас как на убой, мне нужны богатыри, настоящие! — Каширин немного помолчал, затем поднял голову: — Не нравится мне небо нынче. И ветерок вон зашевелился, не надул бы чего. — И перевел взгляд в сторону оборудования: — Что груз близко к воде? Кто тут командовал? — Вопросы адресовались Чухлову.

— Матекин, наверное, — предположил тот. — Он со станции оборудование перевозил. Разгружал без нас.

— Вот голова садовая! — ругнул зампреда Каширин. — Где глаза у него были? Он что, не соображал: пойдет дождь, поднимется вода в реке, что тогда будет? Ладно, с Матекиным я разберусь. А вы вот что сделайте: пока не поздно, оборудование перебросьте наверх.

Ванька согласился: перенесут, какой разговор, кому нужно, чтоб оборудование, которое досталось им с великим трудом, лежало в воде и ржавело.

Каширин сел в «газик» и укатил.

Да, обрадовал, обрадовал председатель — наконец-то они начнут рыть ниши. Ванька носил вместе со всеми ящики, в которых были упакованы детали от пресса и глиномялки, с трудом поднимал их наверх, где стоял вагончик и планировалось строительство подсобного помещения, и одновременно прикидывал, как станут долбить ниши. Конечно, прежде всего копнет экскаватор, этак постепенно, постепенно; землю, которая образуется, сдвинут в сторону бульдозером, а уж затем настанет и их очередь — лопаточников. Увы, без ручного труда пока не обойтись, тут не лаборатория, где все на компьютерах да на роботах. Тут они сами роботы — люди, мужики.

Если все будет нормально, продолжал Ванька, никаких помех не возникнет, у них на все это уйдет примерно недели две, а там примутся и за выкладку печей. Вот что он сейчас забыл сделать — напомнить председателю, чтоб уже завозили сюда кирпич, цемент, песок и прочее и прочее. Э-э-э, покачал головой Ванька, тары да растабары, а про главное забыли. Ничего, успокоил себя, зайдет вечером к Каширину, коль застанет на месте, обязательно скажет. И еще не мешает поговорить с ним о втором вагончике, второй вагончик им позарез нужен — где, к примеру, цемент держать в дождь, а? Во-о! Ванька предположил: Каширин тут же завьется ужом — где он ему еще один найдет, где? Есть, есть у Ваньки на примете. Когда он с дедом Матвеем сено косил, наскочил, стоит и обдувается понапрасну ветрами, от жары сохнет — там когда-то пасека располагалась, при Ваньке еще, он это помнил, а сейчас ее нет, то ли перевезли на другое место, то ли совсем от нее избавились, кто знает, пасека не колхозная, «Сыртреста» — совхоз такой есть по соседству. Они бы тот вагончик сюда притащили, подмарафетили бы, — и в дамках: дело мастера боится, дело знает, с кем сдружиться. Но опять же вопрос: а как быть, если хозяин объявится? А тогда — им: где раньше были, чего не убирали его? Ведь сгниет вагончик, и внимания не обратят! Э-э, то потом. Будет — не будет — гадать рано, вот заберут, тогда видно станет — бросится искать кто-нибудь или нет. Вот к какому решению пришел Ванька. Он бы, конечно, и самостоятельно это мог сделать, не говоря председателю, но довольно уже самодеятельности, однажды проявил и поплатился. Нет, он Каширину обязательно о том скажет, посоветуется с ним.

Ванька приостановился, но ящика на землю не опустил, держал на плече.

— Да ты перекурни, — тут как тут подал голос Венька Малышев. — Чего надрываешься. Я сзади иду, вижу, как он на тебя давит, ящик-то.

— Потом хуже будет, — объяснил Ванька, — если опущу. Его же все равно поднимать, а это непросто. Ничего, как-нибудь донесу.

— Ты себя не жалеешь, — стоял на своем Малышев, — а вон Бродов перекуривает, один раз ходку и сделал, а уже сел.

— Ну что ж, его воля, — Ванька тронулся с места.

— Если и дальше так пойдет — тогда будет наша воля! — многозначительно проговорил Венька Малышев.

— Ты это мне, Вениамин? — Ванька даже приостановился.

— Нет-нет, — возразил тот. — Бродову. Зареченский парнишка вон как надламывается, — продолжал Малышев, — а этот буйвол уже устал.

— Пусть, пусть отдохнет, — рассудительно произнес Ванька, — у всякого человека по-разному: один тощ, худой, как спичка, а жилист, тянет и тянет на себя, как тот жук скарабей, а иной, глядишь, с виду мощный, танк прямо, а в работе жидок, скоро умаривается.

— Этот, — не переставал клясть Бродова Малышев, — и с виду похож на быка, и в нем недюжинные силы, впору пахать. Он же неизъезженный. Думаешь, на ферме коров обрабатывал? Он, милый, баб за титьки дергал, я не раз слыхал, житья им там не давал. — Венька тоже приостановился: — Ну, заразы эти ящики, ох и тяжеленные же! Их бы на горб зампреду Матекину, пусть бы поносил, а то, ишь, на машине сюда сбросил, а там хоть трава не расти. Хозяева, мать их за ногу!

Ванька усмехнулся:

— Что-то ты злой нынче, на всех нападаешь.

— Поневоле, коль соседей таких заимеешь: Бродовых, Матекиных…

— Погоди, — заинтересовался Ванька, — ну, Бродов ладно, а чего на Матекина? Чего на него лаешься?

— Ну как же, сосед мой, забыл, что ли?

— Так и что, дорогу перешел?

— А-а, — махнул Венька Малышев. — Все они хороши, Бродовы, Матекины, когда спят зубами к стенке…

Вскоре Ванька объявил перекур:

— Отдохнем давайте немного.

Мужики облегченно опустились на зеленую траву.

Минут двадцать сидели, разговаривали. Все вспоминали, какой складывалась жизнь. А то вдруг на международное положение переключились. Тут особенно был горяч Петр Бродов. Ванька еще удивился: откуда он все это знает, вроде и газет не читает, книг тоже, из телевизора, что ли? Телевизор теперь в моде — за столом сидишь, ешь, пьешь, чай, а тебе, пожалуйста, — информация разная, что, где, когда. А лет десять назад еще о телевизоре поговаривали только: мол, в городах имеется такое чудо, в квартире, считай, свой кинотеатр, никуда ходить не надо, вот!

Бродов, похоже, и спит рядом с телевизором, коль о политике так шпарит. Признаться, Ванька позавидовал ему — молодец, чего там!

Когда перерыв закончился, Ванька подошел к Лене:

— Ну что, спина не болит еще?

— Нет, дядь Вань. Возможно, потом и будет болеть, но ничего, привыкну, втянусь.

— Да-да, Леня, втянешься. Труд хорошо познаешь, тогда он не страшен.

— А я его, дядь Вань, и так не боюсь.

— Но, гляди, не переусердствуй.

— Ничего, дядь Вань, все будет в ажуре.

— Ну и хорошо.

Ванька было отошел от парнишки, но тот позвал его:

— Дядь Вань, вы сегодня вечером чем заняты?

— Я? Ничем. А что?

— Приходите к нам в Заречный, а?

— Чего там делать?

— Как — «чего»? — Леня неожиданно смутился. — У нас… это… фильм в клубе хороший.

— Ты, Леня, не юли, — улыбаясь, заметил Ванька, — ты честно сознайся, чего хочешь, чтоб я в Заречный к вам пришел.

— Честно?

— Честно.

— Хорошо, дядь Вань. — Леня выдержал паузу, покосился на мужиков. — Хочу, чтоб ко мне в гости пришли.

— А ты говорил: в кино.

— Это я так, дядь Вань. Повод искал.

— Ну хорошо, Леня, — рассудил Ванька, — я к тебе приду в гости, к примеру, что мы делать будем? А?

— Ну как что, — Леня почесал затылок, — я вас, дядь Вань, со своей мамой познакомлю, с сестренкой-двоечницей. Может, я вас с ней познакомлю, и она перестанет домой двойки носить, а? А то мне за нее уже перед мамой стыдно.

Ванька весело хмыкнул:

— Ну что ж, Леня, повод и в самом деле уважительный, так что подумаю, хорошо? Я потом, когда домой станем уходить, скажу, договорились?

Леня как будто бы и не слышал:

— И моя мать хочет вас увидеть, говорит: когда своего черта-дьявола приведешь, желаю ребра ему посчитать.

— Это мне, что ли?

— Ага, дядь Вань.

— Так и сказала?

— Так и сказала.

— Не-а, Леня, — передумал вдруг Ванька, — тогда сразу говорю: в Заречный не пойду нынче и в гостях у вас не буду.

— Почему, дядь Вань?

— Ты же сам говоришь: твоя мать мне желает ребра посчитать. Что ж я, такой глупый, что добровольно на эшафот поднимусь?

— На какой эшафот?

— Ну, на котором казни совершают.

— А кто вас, дядь Вань, казнить собирается?

— Ну как кто, ты же сам сейчас сказал: твоя мать, забыл?

Тут Леня спохватился:

— О-о, это же я, дядь Вань, просто так, образно, что ли! Она, мать, ворчит: кто, мол, он такой — про вас, а я вам про черта-дьявола, да? Я это образно. Мама у меня хорошая. Я ее люблю!

— Ладно, ладно, я пошутил, — сдался Ванька.

Они постояли еще немного и занялись делом.

После работы Ванька зашел к Каширину и поделился своей задумкой насчет вагончика.

— Что скажете, Афанасий Львович?

Тот согласился:

— Хорошо, Иван Иванович, я распоряжусь, вагончик оттуда заберут. Действительно, чего добру пропадать. — И этак лукаво погрозил пальцем: — А ты, гляжу, хитер лис и наблюдательный, я к тому вагончику давно уже глаз приклеил, вот только недосуг было, руки до него не доходили…

2

Ванька пообещал Лене, что вечером к ним придет, но тут же предупредил: он потом его, Ванька, тоже к себе пригласит и познакомит со своей теткой Ульяной, с дедом Матвеем и Анисьей Петровной.

И Леня обрадовался этому — с хорошими людьми он встречаться любит, он вообще хороших людей ценит.

Леня потом объяснил, как найти их дом на хуторе. И потому сейчас Ванька сориентировался быстро, легко обнаружил двор Лучневых.

Он подошел к калитке, только она пискнула — тотчас подала голос собачка. Тут появился и Леня — ждал, выглядывал уже, наверное.

— Проходите, дядь Вань, не бойтесь, — пригласил он. — У нас собака лает, но она не злая.

— Зачем же, спрашивается, нужна такая?

— А мы ее держим не из-за того, что боимся — обворуют, у нас-то и воровать, считай, нечего, просто без собаки двор не двор, так заведено.

— Разумно.

Ванька, чуть пригнувшись, дверь была невысокая, вошел в сенцы, из них попал в комнату. Здесь он увидел женщину — маленькую, одетую просто. Она стояла у стола, ждала гостя.

— Проходите, садитесь.

— Вань… Иван Иванович Чухлов, — представился Ванька слегка волнуясь.

— Дарья Дмитриевна, Ленина мама. — Хозяйка наклонила голову.

— Очень приятно.

— Мне тоже.

Такая женщина, подумалось Ваньке, не может быть злой и недоброй. Ах, Леня! А он ему что говорил? Ну, Леня!

Дарья Дмитриевна повернулась и взглядом указала на рядом стоявшую девочку с косичками:

— А это Наташа, она уже учится в третьем классе. Умница. Главное — плохих оценок нам с Леной не носит, правда, Наташа?

— Правда, — кивнула девочка и смутилась.

— Видите, — подчеркнула Дарья Дмитриевна еще раз, — она у нас прилежная.

Потом они сели за стол.

У Лучневых и в самом деле было скромно: старенькая мебелишка, видимо, доставшаяся от кого-то в наследство, простенькие занавески на окнах, в общем, все такое, что в глаза не бросалось. Ваньке на миг вдруг представилась квартира Катерины Прокиной. Да-а, как говорится, у одного шуба, а у другого от нее рукава, а вернее, дыры от рукавов.

— Вы ешьте, Иван Иванович, — заметила хозяйка, — Вы что-то ничего и не едите. Плохой едок, говорят, плохой и работник.

Леня возразил матери:

— Есть едок хороший, а работник плохой, и обратился за подтверждением к Ваньке: — Скажите, дядь Вань, я верно говорю?

— А кого это ты имеешь в виду?

— Петьку Бродова. Ест за десятерых, а работает… лишь бы день до вечера.

— Почему вдруг — Петька? Петр Ефимович, — поправил его Ванька.

— Для кого, возможно, и Петр Ефимович, а для меня, например, просто Петька.

— Это почему же? Ты с ним сдружился, что ли?

— Хи! Нашли мне, дядь Вань. Да с ним злая собака и та дружить не станет.

— Не пойму тебя, Леня, убей, не пойму!

— Леня! — повысила голос Дарья Дмитриевна. — Ты как разговариваешь?

— Как, мама? Обыкновенно, как всегда.

— Ничего, ничего, — выставил руку Банька. — Мы с ним никогда не ругаемся. А спорить… Спор есть спор, в споре, говорят, рождается истина.

Дарья Дмитриевна покачала головой:

— Им только дай повод, они так поспорят, голове дурно станет. Вон взять мою Наталью, в третий класс, а попробуй поговори с ней — все матери наперекор…

— Мама! — в свою очередь одернул ее сын.

— Ну чего — «мама, мама»? Сколь уж лет — мама, отвязались бы вы от меня! — Дарья Дмитриевна и сама, наверное, испугалась своих слов. — Извините, — тут же оговорилась она, — это я так, по привычке.

Леня, уже улыбаясь, поддакнул:

— Точно, точно, дядь Вань. Мама наша всегда с нами вот так. — И посмотрел строго на Дарью Дмитриевну: — Ты, мама, сбила разговор наш.

— А о чем мы? — стал вспоминать Ванька.

— Ну как же о чем, отчего для меня Бродов не Петр Ефимович, а Петька, — напомнил Леня.

— Ну-ну, и отчего же?

— Вы, дядь Вань, видимо, спросите: почему, к примеру, вы для меня не Ванька, а дядя Ваня, да? Был же у нас с вами такой разговор?

— Да, был.

— Вот и объясняю: я вас уважаю, как хорошего и душевного человека, оттого не могу вам сказать «ты», а вот Бродову… Этого не люблю, он человек нехороший и большой лентяй к тому же, я и называю его Петькой. Поняли теперь, дядь Вань?

— Ну и логика! — присвистнул Ванька.

— Железная, дядь Вань! Лично мною выведенная! — Леня был довольный, наверное, чувствовал, себя на седьмом небе.

— А если я твою эту логику сейчас разобью?

— Как вы ее разобьете?

— Очень просто. Как бутылку — хряс-сь!

— Ну-у, так не бывает, логика — не стекло…

— Леня! Дай человеку поесть нормально. Пристал со своей логикой. Мне покоя с ней не даешь, теперь Ивану Ивановичу… А вы ешьте, ешьте, — повернулась Дарья Дмитриевна к гостю, — не обращайте на него внимания.

— Ма!

— Ну что, что — «ма»? Чего уставился? Ешь!

Ванька уловил: у них перебранка всегда, но она незлая, не отягощает душу, просто у этих людей такая манера меж собой разговаривать — иначе они не могут, это в крови уже.

Он подложил в свою тарелку мяса, взял кусочек хлеба.

— Вкусно у вас, Дарья Дмитриевна, вижу, хорошая вы хозяйка.

— Чем богаты, тем и рады. Видел бог, старалась.

— Видел, кстати, не бог, мама, видел я, — тут же заметил Леня. — А бога на свете нет, ты же сама мне и говорила.

— Я? Когда?

— Давно.

— Не помню.

Леня оживился:

— Вот тебе, мама, и логика: как же ты можешь помнить, если это было давно, а! Как я тебя? Во-о! Я и говорю: железная она у меня!

Все засмеялись, даже Наташа, для которой все равно, наверное, было, какая у брата логика. Некоторое время потом ели молча.

— Иван Иванович, вы бы хоть немножко о работе, а, трудная она у вас? — первой заговорила Дарья Дмитриевна.

— Обыкновенная, мама, — тотчас подал голос Леня. — Какая еще бывает работа? Работа — она и есть работа.

— А ты, сынок, помолчи, не с тобой разговариваю, с Иваном Ивановичем, с твоим бригадиром.

Ванька задумался:

— Что ответить вам, Дарья Дмитриевна?

— Говорите, как есть. Я мать, мне все интересно. Я за своего сына боюсь, ему еще в армию, жениться…

— Мама!

— А там и о внуках надо думать.

— Мама!

— Помолчи, помолчи, сынок… Дай Ивану Ивановичу слово.

— Я-то дам, а вот ты…

— Молчу, молчу.

Ванька сначала улыбнулся, затем заметил:

— Дарья Дмитриевна, у вас растет прекрасный сын, будь при нем сказано. Вот и все. А касаемо работы, мы, обещаю вам, Дарья Дмитриевна, костьми ляжем, а в обиду его не дадим, еще чего!

Дарья Дмитриевна благодарно склонила голову:

— Спасибо вам большое, Иван Иванович. И тебе, Леня, — повернулась она к сыну, — тоже большое спасибо, что привел в гости такого человека. Я хоть буду теперь уверена: дите мое в надежных руках.

Еще немного посидели, и Ванька стал собираться домой.

— Я вас, дядь Вань, за хутор выведу, — предложил Леня.

— Зачем? Я дорогу знаю, — возразил Ванька.

— А мне, может, с вами интересно, мне, быть может, с вами прощаться не хочется.

— Ну, Леня, прощаться нам с тобой еще рано, мы жить да жить должны и вместе не один год работать.

— Но я не о том, дядь Вань, я о другом, вы меня просто не правильно поняли.

— Вот тебе, Леня, и логика! — весело подметил Ванька.

Признаться, ему не очень хотелось, чтоб его провожал за хутор Леня, у него были иные планы, да парнишке не скажешь: не ходи — и все, еще, паче чаяния, обидится, он ведь, Леня, как порох, ж-жик — и горит. Возраст. Ванька, вспомнить если, покопаться в памяти, тоже был таким, а может, даже еще и похлеще. Именно похлеще! Тетка Ульяна от него ого-го поплакала, правда, он от нее тоже получал немало тумаков…

Ванька подумал вдруг: а может, у Лени о Верке и порасспрашивать? Объяснить, так-то и так-то, разговаривал как-то с ней, а теперь вот повидать еще раз захотел. Леня уже не маленький и должен понимать, что оно такое, ну… Так спрашивать или не спрашивать? И Ванька решился.

— Вы, говорите, Верка? А фамилия ее как, дядь Вань?

— В том вся и печаль, не знаю. Кстати, она с вами в саду тогда работала.

— В саду? Та-ак, кто же это? О-о, их, дядь Вань, было много — сразу и не сообразишь!

— Ну, она, понимаешь, чернявая. У нее из-под косынки локоны.

— Локоны?

— Да, локоны.

— Та-ак, та-ак, — прикидывал Леня. — А черт их знает, — ругнулся он, — их у нас на хуторе…

— Да что, у вас большой хутор? — удивленно спросил Ванька.

— Э-э, дядь Вань, вы тут, наверное, глубоко ошибаетесь. У нас хутор хоть и небольшой, не такой, как ваши Кирпили, но разница все-таки имеется.

— И какая же?

— Простая. У нас сейчас командированных из города, знаете сколько?

— Сколько?

— Пятьсот шестьдесят человек!

— Ого! — присвистнул Ванька. — И где же они у вас размещаются?

— В общежитиях. Вы что, дядь Вань, когда у нас работали, их не видели?

— Кого?

— Я не о людях, об общежитиях.

— А-а. Нет, не обратил внимания. Думал, обычные жилые дома, выложенные из кирпича, типа бараков.

— Каких бараков?

— Леня! — Ванька усмехнулся про себя: вот цепкий парнишка — каждое слово на лету ловит, как ласточка мошку. — А ведь мы ушли от главного, — напомнил он.

— Ах да! — спохватился тот. — Извините, дядь Вань. Значит, вы говорите, ее зовут Веркой. Кто же это у нас в Заречном такая?

— Что-то, Леня, ты плохо своих хуторян знаешь.

— Это точно. Нет, сверстников своих наперечет помню, любого сейчас назову, спроси только, а вот тех, кто постарше, действительно, хуже. Однако я вспомню сейчас, дядь Вань.

— Ну, чернявенькая и с локонами. Шустрая, — еще раз намекнул Ванька.

— Шустрая, говорите?

— Шустрая.

— Все! Сообразил — Клепикова Верка! Точно, она! С коротенькими локонами, чернявенькая и шустрая!

— Наконец-то! — обрадовался Ванька.

— А вы что от нее хотите, дядь Вань?

— Как — «что»? Ничего. Поговорить с нею мне надо.

— А-а, ну, если только поговорить, — протянул Леня.

— А что такое? — насторожился Ванька.

Леня помолчал.

— Ну, вы же, дядь Вань, сами сказали: поговорить только. Поэтому и объяснять нет никакой нужды.

— Хорошо, а коль не только поговорить, что тогда?

— Замужем она, дядь Вань.

— Замужем?

— Да. У нее и дите есть. Она с ним мимо нас каждый день в детский садик ходит.

— А муж?

— И муж есть.

— Он в Заречном?

— В том-то и дело, дядь Вань, что нет его тут.

— Где же он?

— На Север укатил зарабатывать деньги.

— Как родители мои.

— Что?

— Говорю: как мои родители — уехали и с концами.

— Что значит — «с концами»? — уточнил Леня.

— А то и значит, — грустно объяснил Ванька, — не вернулись больше.

— Их что, убили?

— Поди узнай, что с ними приключилось.

— Так у вас что, ни отца ни матери?

— Я же тебе сказывал как-то: есть тетка Ульяна. Она меня и воспитывала. Вот с ней, Леня, я и познакомлю, когда ты к нам в гости придешь. Придешь?

— Приду, дядь Вань, обязательно приду, если, конечно, пригласите.

— Как это — «если»? Я уже тебя пригласил. Теперь вот установим только, когда придешь, в какой день — Ванька засобирался: — Ну что, Леня, спасибо тебе за все, пойду, наверное.

— Куда?

— Домой, естественно.

— А-а. Прощайте, дядь Вань.

— Не прощайте, а до свидания, — поправил Леню Ванька. — Прощаются обычно с покойниками.

— А-а. Тогда до свидания, спасибо вам и всего доброго!

Глава восемнадцатая

Переваловы отмечали сороковины, предупредили о том и Чухловых. Пришла к ним лишь тетка Ульяна, а Ванька не смог, в тот день из колхоза «Родина» приехали специалисты по кирпичному делу, никак нельзя было не воспользоваться этим благоприятным случаем — к кирпилинцам прибыла, так сказать, сама «школа».

Тетка Ульяна пришла, но она еще и помогала, готовила, подавала на стол.

Людей, правда, собралось немного, ну да сколько было — день как раз выпал рабочий, кто смог пораньше, тот и прибежал, да еще неприкаянные старики и старухи пожаловали помянуть Евдокию.

Говорили о покойной разное, но никто, даже про себя, не вспомнил ее недобрым словом. Да и не было, наверное, за что. Евдокия прожила тихую, скромную жизнь, высоко не поднималась, но и низко не падала. Имелся злосчастный случай, когда ее заодно с отцом зацепили под одну гребенку, однако то было так давно. Больше того, Евдокия пшеницы не поджигала, наоборот, на пожаре проявила характер, чем, возможно, впоследствии серьезно и поплатилась — болезнь из ничего не возникает, тем более такая. Многие считали, что Евдокия заполучила болячку, когда отбывала наказание.

— Кхе-кхе, — покашливал дед Матвей, как бы напоминая о себе. Он ожидал: поднесут еще, ан того не происходило. — Кхе-кхе, — опять сигналил.

Ну и докхекался, конечно, пока тетка Ульяна не подковырнула его.

— А тебе больше не положено, — сказала она, явно намекая, чего именно.

— Почему так? — изумился дед Матвей.

— А потому, — и тетка Ульяна выдала такое, от чего и дед Матвей, и сидящие за столом вздрогнули.

— Да, да, — подтвердила тетка Ульяна, — оттого и не положено.

— Кхе-кхе. Позволь, на каком основании? Я-то, Ульяна, при чем?

— Я тебе, кажется, объяснила, повторять тыщу раз не собираюсь, понял?

Дед Матвей потряс бородой:

— Я же тебе сколь раз, Ульяна, объяснял: не я, не я, жена моя, Анисья. Она мне дала такую указку.

— А ты бы, Матвей, не ехал.

— Знал бы, где упасть, соломку бы подостлал. Кхе-кхе.

— Ты знал, — стояла на своем тетка Ульяна, — только теперь юлой юлишь, от ответа уходишь.

А речь вот о чем шла. Тот пожар случился вскоре после отъезда деда Матвея в Сибирь. Вместо него участковым стал Кондрат-Бумажка. Он-то, кто помнил, Евдокию и подвел под суд; толком не разобрался тогда, а может, и не хотел того делать, для него, чем больше осужденных, тем выше слава. А слава и в самом деле Кондрата-Бумажку не обошла, только имела она оборотную сторону. Вот такое дело. При чем дед Матвей? А при том, подчеркивала тетка Ульяна, если бы он не уехал из Кирпилей, Кондрат-Бумажка участковым бы не стал, а коль так, возможно, печального эпизода в жизни Евдокии и не произошло бы…

Но чуть погодя тетка Ульяна поднесла сама деду Матвею, подчеркнув: не будь выскочкой и не труби в трубу раньше времени, всему свой срок, пришла пора родиться — родился, пришла пора влюбиться — влюбился, пришла пора рожать детей — рожай, смерть наступила — поднимай руки и одновременно благодари жизнь, что все-таки не обошла стороной, дала тебе редчайшую возможность увидеть белый свет, подышать чудотворным воздухом.

Выпив, дед Матвей удовлетворенно крякнул и в какой раз повторил:

— Пусть рабе божией Евдокии земля будет пухом.

Тетка Ульяна не смолчала и тут:

— Еще маленечко, Матвей, и, предчувствую, ты в Христоса превратишься. У тебя, между прочим, и обличье, как у Христоса.

— Кхе-кхе!..

Смеяться нельзя было — не тот случай, а улыбка выпирала наружу. Ну как ее сдержишь, когда говорят такое!

Тетка Ульяна, похоже, это почувствовала, утихла.

И снова пошли разговоры о покойной Евдокии.

Часа в четыре вечера поминки завершились. Тетка Ульяна помогла женщинам убрать со стола, помыть посуду и тогда только отправилась домой.

Она уже подходила к калитке — ее догнала Зинуля:

— Я к вам, Ульяна Викторовна.

— Ко мне? Чего?

— Просто.

— А-а, просто. Пожалуйста. Пожалуйста. — Помолчав, тетка Ульяна затем предложила посидеть на лавочке. — Как на работе?

— Хорошо, — кивнула Зинуля.

— В молодости я тоже была телятницей, — вспомнила тетка Ульяна. И она рассказала, как однажды переживала, когда у нее заболел и вскоре издох маленький теленок. Хорошенький такой был, лупоглазый, с белым пятнышком на лбу, чисто домашней породы. Она его Белолобым и назвала. Белолобый! Белолобый! Он заболел, она от него не отходила, делала все, чтобы вылечить. Но пришел ветеринар и сказал: телок издохнет, не будет жить. Тетка Ульяна не находила места — так ей жалко сделалось Белолобого. Ветеринара вообще за жестокого и нечеловечного посчитала. И телок все-таки издох, ветеринар прав оказался.

— У вас падежа сейчас не должно быть, — заметила тетка Ульяна.

— А у нас, считайте, его и нет, — сообщила Зинуля. — До меня, сказывали, такое произошло, так и то теленочка бык забодал.

— Бык? Как же это случилось?

— Не знаю.

— Хорошо, где пастух был в то время или скотник, как его теперь называют?

— Скотник.

— Вот, где же был скотник, что до такого допустил?

Зинуля пожала плечами — это до нее произошло, ей рассказывали.

— А-а.

Тетка Ульяна подняла голову — мимо шла вдова Прокина, на ней были черный платок, черные чулки. Она поздоровалась.

— Бедная, — посочувствовала вслед той Зинуля.

Тетка Ульяна ничего не сказала, проводила лишь Прокину взглядом.

Зинуля снова оживилась:

— А верно сказывают, что Ванька ваш собирается в город переезжать? К Катьке Прокиной, да?

— С чего ты взяла? — удивленно посмотрела на нее тетка Ульяна.

— Отчего я? Люди говорят.

— А ты, Зинуля, меньше их слушай, люди могут такого наговорить, такого наговорить, на аршин не натянешь.

Девчонка виновато потупилась:

— Извините, Ульяна Викторовна.

— Чего там, — махнула та, — бывает. — Но сама задумалась — приходила же к ним Катерина, вызывала зачем-то племяша, а тот с ней куда-то прохаживался, в костюме новом причем. До чего договорились, к какому решению пришли? — вопросы эти тетку Ульяну все время беспокоили. Катька Прокина еще уведет из-под носа племяша, другая бы увела, тетка Ульяна рада бы радешенька, сколько же Ванюхе в холостых, пора обзавестись и семьей и детишками. Нет, не допустит она, чтоб племяш достался Катьке, Катька не заслуживает того. Довольно, она от него отреклась один раз, второго не будет, тетка Ульяна все сделает, чтобы поставить преграды.

Она этак покосилась на Зинулю:

— А чего это ты вдруг про моего Ивана заговорила, что он к Катьке Прокиной будто бы уезжать собирается, а? Скажи мне, на божью милость, ответь. Не ревновать, случаем, его вздумала, а?

— С-с-сморозили такое, Ульяна Викторовна. — Зинуля неожиданно и заикаться стала. — Я п-просто. Разговор на ферме слышала, девчата меж собой г-говорили.

Э-э, подумала тетка Ульяна, тут дело нечистое. Но больше не стала подчеркивать — ее напугало, что у Зинули начались заики. Не дай бог, все вернется!

Тетка Ульяна поменяла тему, заговорила о том, будто по Кирпилям прошел слух, что на место председателя сельсовета прочат Татьяну Меринову, которая в свое время уезжала в город, там закончила институт, вступила в партию, потом вернулась и вышла замуж за местного механика Жорку Малыгина; сейчас Меринова в школе завуч.

Зинуля слушала и согласно кивала.

— И тебе бы, — подытожила тетка Ульяна, — вот так: уехать, выучиться и вернуться в Кирпили ученой. Мужиками командовала бы.

— Не-ет, — сказала Зинуля серьезно, — я от отца никуда, он без меня пропадет.

— Не пропадет, — возразила тетка Ульяна. — Он в работе весь.

— Верно — в работе. А после каково ему?

— Ну что, у него никакого занятия?

— И все равно он без меня пропадет, — стояла на своем Зинуля.

Тетка Ульяна не стала больше спорить, тоже поддакнула:

— Эт точно, мужик без бабы, что прялка без колеса. Мужика обихаживать, как свое хозяйство держать. А он еще и твой отец, Зинуля.

— Да, да. Он у меня хороший. Он мне на день рождения красивое платье подарил.

— Красивое, красивое. Я видела его.

Зинуля вскоре ушла.

Тетка Ульяна, войдя в дом, принялась готовить себе и племяшу ужин. Прибежит сейчас, думала она о Ваньке, задыхаясь, тут же есть попросит, будто их там и не кормят. Надо будет поварихе выговор сделать, надоумить ее, дабы мужиков кормила получше, а то спасу нет, племяш после работы за горло, так голоден. Вот что значит физически потрудиться, требуется постоянное подкрепление сил — давай, давай и давай!

Она, кстати, очень довольна, что племяш перешел в колхоз. Она понимала, конечно, отчего тот хотел в совхоз, но от своих людей отворачиваться нельзя. Виноват, к примеру, не виноват, людям всегда нужно смотреть открыто в глаза, люди есть люди и, если ты честен, если порядочен, тебя они поймут и примут. Так, по крайней мере, понимала сама тетка Ульяна.

Однажды у нее был случай — ни за что ни про что ее обидели, но она не замкнулась, не отошла от людей, и тому была рада, в этом тоже необходимо проявить характер. Племяш, похоже, проявил его.

Днями тетка Ульяна увиделась с Кашириным, заговорила с ним:

«Ну что, Афанасий Львович, про моего Ваньку скажешь, плохое, хорошее ли, есть у тебя думка про него?»

«Дело покажет, Ульяна Викторовна, дело. Но худого пока о нем ничего, работать умеет, отношение с людьми добрые, а это главное».

«Понятно, Афанасий Львович. У меня все, спасибо за лестный отзыв».

Тут-то Каширин и подметь:

«Женить вам, Ульяна Викторовна, его надо. Холостяцкая жизнь — трясина, затягивает так, не вырваться потом из нее».

Тетка Ульяна в ответ безысходно показала головой:

«Коль бы замуж собралась, наверное, и то скорее мужа себе сыскала, нежели мой племяш невесту. От Бес! От Бес!»

Каширин улыбнулся:

«Ничего, ничего, Ульяна Викторовна, мы вот кирпичный завод соорудим — всем колхозом Ивану Ивановичу невесту искать начнем. Без невесты не оставим его».

Тут тетка Ульяна немного подыграла председателю:

«Раз будете это делать, Афанасий Львович, постарайтесь не ударить лицом в грязь».

«В каком смысле?»

«В самом прямом».

«А именно».

«Ну, невесту ему хорошую, чтоб потом за него краснеть не пришлось».

«А-а, постараемся, постараемся, Ульяна Викторовна, это уже дело чести».

«И еще, — добавила тетка Ульяна, — чтоб невеста была не со стороны, а местная, кирпилинская, чтоб Беса моего к колхозу привязать».

«Э-э, хитро, хитро, — помахал пальцем Каширин, — тут ты, Ульяна Викторовна, желаешь сразу два зайца: и чтоб твоему Ивану Ивановичу невеста, и о себе не забыла».

«Как это?» — не поняв, переспросила тетка Ульяна.

«Очень просто, — объяснил Каширин. — Невеста своя будет, кирпилинская, значит, Иван никуда не уедет, так?»

«Так».

«А коль Иван не уедет, где останется, а?»

«Как — где? Дома».

«Правильно. Разумно. Идем теперь дальше. А коль дома, значит, при тебе, Ульяна Викторовна. А при тебе, Ульяна Викторовна, значит, твоя старость обеспечена, тебе за нее волноваться не надо, — племяш присмотрит, а там, глядишь, появятся внуки — внуки станут ухаживать. Как, а? Или же ошибся, что на это скажешь, Ульяна Викторовна?».

Та повела смущенно бровями:

«А тебя, Афанасий Львович, на бочке, посмотрю, не объедешь, заметишь и тотчас снимешь».

«Снимать не ставить, рушить не строить».

«От бес! От бес!» — покачала головой тетка Ульяна.

Через час примчался и племяш.

— Теть Уль, теть Уль, есть хочу! — запросил он еще с порога.

— Ну вот, — пробурчала тетка Ульяна, — так и знала, что прибежишь и, как тот птенец в гнезде, рот раскроешь — давай, давай скорее, не могу! Ну, погоди, повариха, доберутся до тебя мои рученьки, страдать от них будешь! Вас что, кормят там плохо или совсем не кормят?

— Кормят, почему же.

— Чего ж домой голодным приходишь?

— Голодным? Не-ет, теть Уль, я не голодный, я просто есть хочу.

— Во-о, сказанул, он не голодный, он просто есть хочет. А какая разница?

— Теть Уль, — взмолился Ванька, — ты что-то много рассуждать стала. Давай быстрее, а?

— С таким поведешься, и не того наберешься.

— А чего от меня ты набралась?

— Чего, чего… — передразнила племяша тетка Ульяна. — Ума трескучего!

Ванька сидел и уплетал рисовую кашу с мясом, только уши ходили, как у поросеночка трехмесячного.

— Ешь, ешь, — заметила тетка Ульяна и шутливо добавила: — К осени заколем.

— Меня?

— Тебя.

— Не выйдет.

— Почему.

— Не дамся.

— А мы и спрашивать тебя не будем. Свинья, к примеру, тоже бы не хотела, однако с ней почему-то не советуются.

— Так то свинья, теть Уль, — привел веский довод племяш, — а я все-таки человек.

Тетка Ульяна хмыкнула:

— Ну, коль не свинья, а человек, так, пожалуйста, и будь человеком.

Ванька есть перестал:

— Что такое, теть Уль? Что за тонкий намек на толстые обстоятельства?

— А никакого намека, имеется прямое замечание: что ж ты перед Зинулей до сих пор не извинился.

— Я? Кто сказал тебе это?

— Дед Капто.

— Нет, я серьезно.

— А никто, сама чувствую.

Ванька этак удивленно поцокал:

— Ну-у, теть Уль, если мы будем все так, то, похоже, далеко пойдем.

— Ты что хочешь тем сказать? Уже переговорил с Зинулей? Извинился перед ней?

— И поговорил, и извинился. — Ванька опять принялся есть. — Да будет известно тебе, Зинуля давно на меня не обижается.

— Все верно, — подытожила тетка Ульяна. — Она сразу заявила: ты больной. А на больных, ты помнишь, врач не обижается.

Ванька и рот открыл:

— Ну, теть Уль, ты мне, гляжу, и есть не дашь. А еще хуже, подавлюсь за столом.

— Ладно, ешь, ешь, молчу.

— Нет, ты, теть Уль, говори, ты мне не мешаешь, только вот не шути больше так, хорошо?

— Не буду. — Тетка Ульяна прошла от стола к печке, и опять вернулась к столу: — Что я хотела? А-а, да. Тебе еще риса подложить?

— Ага, — согласился Ванька.

— Давай тарелку. — Тетка Ульяна открыла крышку кастрюли и набросила рисовой каши. — Может, еще и мяса?

— Ага, и мяса.

Тетка Ульяна добавила племяшу и мяса.

— Я что-то кормлю, кормлю, а у тебя все равно кожа да кости. Можно сказать бесполезно корм перевожу.

Ванька опять прыснул:

— Нет, ей-богу, теть Уль, ты нынче в ударе. Что с тобой? Ты малость выпила, что ли?

— Выпила. Забыл, что ли, какой день нынче? Сороковины у Переваловых. Евдокию поминали.

— Как быстро время летит. Кажется, недавно ее хоронили, я для нее яму копал, гроб с ней на плечах нес, а уже сорок дней. Ээ-эх! — покачал Ванька головой. — Дни-денечки, летите вы, голубочки!

— Вот так, представь, Ванюх, и у всех: не успели оглянуться, а уж жизнь на исходе. И я жить не жила, а семьдесят годов нажила, во, богатство какое! Богатство ведь?

— Наверное.

Тетка Ульяна спохватилась:

— Про тебя Матвей вспоминал, спрашивал: что-то Ванюх к нему не заходит, обижался.

— Зайду, зайду как-нибудь, — пообещал Ванька. — Я вот с Леней, с парнишкой из Заречного, в нашей бригаде сейчас работает, и забегу. Только нужно время выбрать. У нас теперь закрутка на полную мощность, некогда глаза протереть.

— Значит, в Кирпилях скоро свой кирпичный завод будет?

— Скоро, теть Уль, очень скоро!

Тетка Ульяна тотчас заговорила о своем:

— Значит, и мы свой дом перестроим, да? Поставим кирпичный?

— Каширин сказал, — поделился племяш, — еще немного, и в Кирпилях все дома будут кирпичные, до единого.

— От бес! От бес! Ну-ну, дай бог тому поросенку до теленка дорасти…

Глава девятнадцатая

1

Предчувствие какой-то неприятности Екатерину Михайловну не подвело: она теперь уверена — очередного аборта ей не избежать. Поработал Серж, молодец, ничего не скажешь!

Екатерина Михайловна, когда убедилась в том, не находила себе места. Надо же, все в один узел! Вызов в прокуратуру, смерть отца, появление Ваньки Чухлова, — а мысли о нем все больше и больше не давали покоя, — и теперь еще это. Нет, она не переживет, наверное. И почему так: одному мало, а другому слишком много. Выходит: на кого бог, на того и люди. А на нее, на Екатерину Михайловну, и бог и люди.

А тут — Серж!.. Как-то странно себя ведет: позвонит — приду, ожидай. Она его ждет, а он не приходит. Уж сколь вечеров водит за нос. Звонок: буду. Стол накрыт, она готова. Где Серж? Сержа нет. Он что, нанялся на нервах играть, ему что, за то платят?

— Не-ет, невыносимо это, кто бы знал только, как невыносимо! Может, и ей у кого-нибудь прощупать нервишки, как они, крепкие или нет, выдержат — не выдержат. Ну хоть у той же Зоси, а? Э-х-х, уведет от нее на некоторое время Коленьку и пображничает с ним, покайфует. А чего бы и нет, все одно помирать, но коль так, коль такой жребий выпал, лучше сделать это с музыкой!

Идея-то у Екатерины Михайловны зародилась, ан тут же и погасла, не разгоревшись в большой костер. Все же с ней что-то происходит, какое-то непонятное чувство в нее вселилось и живет, прячется до поры до времени. Что за странное чувство? Екатерине Михайловне его хочется понять, а как? Как понять его? Позвать: э-э, где ты — и поговорить? Ха-хи! Позови и поговори попробуй!

Екатерина Михайловна находилась в эту минуту дома одна. Она сидела и делала маникюр, когда в прихожей раздался звонок. Она решила сразу: к ней Зося, та к ней давно не заходила, давно ничего не брала.

Екатерина Михайловна поправила на себе халат, прическу, еще раз взглянула на себя в зеркало и пошла открывать дверь. И ахнула, увидев Сержа. Он выглядел, как всегда, элегантно: молодой, стройный, в светлом, в легкую полосочку, костюме, бордовая рубаха и в тон ей подобранный галстук. Екатерина Михайловна увидела его и тотчас обомлела, можно сказать, забыла обо всем на свете.

— Любимый ты мой! — Восклицание это, наверное, услышали и у подъезда, если в тот момент там кто-то был.

Серж тотчас ей прикрыл своей элегантной, почти артистической рукой рот:

— Тише, Катрин! Немножко потише!

Но Екатерина Михайловна все равно, бросив свою головку ему на грудь, повторила, правда, не так уже громко:

— Любимый ты мой!..

Дальше все пошло по привычному сценарию.

Серж, по-видимому, давно не встречался с женщиной, потому проявил нетерпение и своего желаемого добился. Но дело в том, что Екатерина Михайловна давно тоже не была с мужчиной и особо не демонстрировала настойчивости, вернее, не возражала против его острого желания. Она, конечно, помнила: ей все же не избежать аборта, однако в данном случае, конкретном, это уже особой роли не играло, напротив, вообще освобождало от лишних душевных беспокойств, присущих, к великому огорчению, только женщинам; все-таки бог был не милостив, думала Екатерина Михайловна, когда создавал человека: чересчур обидел женщину, вынудив ее терпеть при жизни адские муки. Так вот, разговор об аборте Екатерина Михайловна решила отложить на потом, ей сначала все же захотелось понежиться — ее бы просто не поняли, если бы она отказала такому мужчине, как Серж, но главное — откажи себе, женщины бы над ней точно смеялись, в особенности подруга Зося.

Ей было хорошо. Сержу, надо полагать, тоже.

Они лежали и молча смотрели в потолок, будто таи было что-то написано интересное и они читали.

— О чем думаешь, Серж? — первой подала голос Екатерина Михайловна.

— О тебе, моя Катрин!

— Только, пожалуйста, не ври!

— Я серьезно, Катрин! А о чем думаешь ты, моя прекрасная Катрин?

— Я, милый Серж, думаю об аборте!

Серж резко приподнялся:

— Ка-атрин, моли бога, что я еще молод. Ведь у меня мог бы случиться инфаркт. Ты, когда будешь еще раз делать подобное объявление, пожалуйста, подумай обо мне.

— А я бы, — подчеркнула в свою очередь Екатерина Михайловна, — хотела, чтоб ты, мой милый Серж, хотя бы изредка думал и заботился обо мне.

Серж самодовольно хохотнул:

— Я, кажется, и так… Разве, лежа сейчас рядом со мной, ты, моя Катрин, этого не замечаешь?

— Любимый ты мой! — желанно воскликнула Екатерина Михайловна и вошла в объятия Сержа. — Тебе хорошо, Серж? — спросила она через минуту.

— Мне хорошо! А тебе, моя Катрин?

— Мне плохо!

— Почему?

— Потому что, милый Серж, я думаю об аборте!

— Тьфу ты! — сплюнул Серж и вскочил с кровати. — Моя Катрин, я пришел к тебе не за тем, чтоб выслушивать твои речи в отношении аборта. Я не мальчик, слава богу, понимаю: тебе нужны деньги, они будут!

— Любимый ты мой!..

Но Серж уже не реагировал на ее восклицания. Более того, нервничая, поспешно одевал брюки.

Екатерина Михайловна поднялась тоже и набросила на себя из дорогого китайского шелка халат.

Она попыталась еще раз перевести разговор на мирные рельсы.

— Любимый ты мой! — Подошла к нему, прикоснулась грудью — он немного оттаял.

— Ну что, что, моя Катрин? — посмотрел на нее Серж вопрошающе. — Что тебя мучает? Я вижу, ты заметно переменилась и, скажу тебе, не в лучшую сторону.

— Возможно, — согласилась с ним Екатерина Михайловна. — Пока тебя не было, я похоронила отца.

— О-о, милая, прекраснейшая Катрин, извини! Тысяча извинений — не знал! — Серж подошел к ней и поцеловал в лоб. — Прими от меня искреннейшие соболезнования, пусть твой отец никогда там не испытает угрызений совести, что сделал на земле что-то плохое — я знаю, уверен, твой родной отец приносил людям только счастье и радость; о, пусть для него на небе отворятся златые врата рая, пусть душа его упокоится на том свете отныне и навсегда, аминь!

Произнесенная Сержем тирада подействовала на Екатерину Михайловну почему-то удручающе, с ней после этого вдруг стали происходить какие-то метаморфозы. Во-первых, слушая его, она испуганно пятилась назад, закрывая лицо руками. Создавалось впечатление, будто ее хлестали по щекам и она укрывалась от ударов. Во-вторых, отступая, Екатерина Михайловна неожиданно выкрикнула, что он, Серж, кривляка и эпигон. (Между прочим, слово «эпигон» она слышала от Спирина, когда занималась в художественной самодеятельности. Спирин это слово страшно любил и повторял его в каждом случае, где надо и не надо). Екатерина Михайловна знала прекрасно Сержа, его характер, однако осмелилась и выкрикнула все же слова «кривляка» и «эпигон». Не-ет, подумала она в этот миг о себе, ею явно руководит какая-то сверхсила, она собой явно не владеет. Серж молчал.

— Оденься, моя Катрин, — наконец жестко проговорил он. — Я не могу разговаривать, когда передо мной женщина в халате.

Екатерина Михайловна сначала хотела не подчиниться его приказу, но затем передумала: ей тоже будет удобнее продолжать разговор в таких тонах.

Она оделась не спеша.

Серж терпеливо ждал.

— Любимый ты мой!

Серж приблизился к Екатерине Михайловне, поцеловал ее.

— О, моя Катрин! — После того достал из кармана платочек и демонстративно протер свои губы.

Екатерина Михайловна, вздрогнув, вопросительно посмотрела на него:

— Что это значит?

— Сейчас, моя Катрин, все поймешь, — как бы немного угрожающе проговорил Серж. Он опять опустил руку в карман.

Екатерина Михайловна насторожилась.

— Что у тебя в кармане? — спросила она испуганно.

— У меня?

— Да, у тебя! Серж повеселел.

— Вошь на аркане! — воскликнул он, и его хохот понесся в разные стороны, и наверное, был услышан у подъезда, если там, конечно, в это время кто-то находился.

Екатерина Михайловна вздрогнула — слова эти она один раз уже где-то слышала. Но где?

И тут Серж неожиданно извлек из своего кармана пачку двадцатипятирублевок и небрежно бросил ее на стол, стоявший напротив.

— Вот, — подчеркнул он, — тебе, прекраснейшая моя Катрин, на аборт, достаточно?

— Вполне! — непроизвольно произнесла Екатерина Михайловна. Она, похоже, не прониклась еще тем, что произошло.

— А может, все-таки тебе этого много?

— Милый Серж, хоть один раз побудь настоящим мужчиной!

— А разве я им не был? Разве полчаса назад тебе со мной не было хорошо?

— Настоящий мужчина не только тот, который хорош в постели, — коротко объяснила Сержу Екатерина Михайловна, — настоящий мужчина должен быть еще и немножечко рыцарем в жизни!

Серж недовольно хмыкнул:

— Это, милая Катрин, только бывает в старинных романах, на самом же деле…

— …на самом деле, — вставила Екатерина Михайловна, — в жизни одни подлецы! Ты как раз их представитель!

— Я же сразу сказал, — тотчас торжественно воскликнул Серж, — что ты, моя Катрин, очень переменилась, и не в лучшую сторону!

Екатерина Михайловна опустила голову.

— Возможно, — сказала она спокойно, стараясь, по-видимому, как-то себя сдержать. — Но и ты, мой Серж, тоже резко переменился.

— Почему? Где тому доказательства? Неправда! Я каким был, таким и остался!

— Откуда у тебя такие большие деньги, Серж? Раньше их не было.

— Откуда? — Серж на мгновение замялся. — От верблюда, моя величественная Катрин!

— Не паясничай, Серж. Отвечай, будь до конца мужчиной, если уж себя таковым считаешь.

Серж опять потянул:

— В одном из районных дэка мы сварганили вертящуюся сцену, нам за нее прилично заплатили.

— А я-то думаю, ломаю голову, почему тебя нет и нет. А вы, оказывается, где-то там сцену делали. Ну-ну.

— Довольно, Катрин, успокойся! — пошел как бы на примирение Серж. — Я действительно скучал по тебе, я жил там, а мои мысли, тело были только с тобой, моя Катрин!

— Что-то я, милый Серж, этого не ощущала, — безо всякого настроения заметила Екатерина Михайловна.

— Очень жаль тогда. А я верил, я так надеялся… — Серж не договорил — в прихожей зазвонил звонок.

— Это, Зося, наверное, — тоже уже почти успокаиваясь, проронила Екатерина Михайловна и тому звонку обрадовалась — давно с ней не случалось такого, а может, вообще никогда.

Она прошла в прихожую и открыла дверь. И изумилась, увидев вместо Зоси следователя прокуратуры Ивана Феоктистовича Стрельцова.

— Иван Феоктистович?!

— Собственной персоной, Екатерина Михайловна. — Рядом с ним стояли еще двое.

— Что вы хотели? Вы извините, конечно, но все так неожиданно…

— Мы всегда неожиданно, Екатерина Михайловна, у нас работа такая. — На лице следователя играла самодовольная улыбка.

Вот, все начинается по очередному кругу, подумалось Екатерине Михайловне. И вправду она не выдержит!

— И все-таки, вы что хотели, Иван Феоктистович?

— Мы ищем Серова, Екатерина Михайловна.

— Серова?

— Серова.

— Какого Серова?

— Обыкновенного. О котором шла речь в прокуратуре.

— А разве у вас мы про него говорили?

— Про кого же еще, Екатерина Михайловна?

— Про Спирина, Иван Феоктистович.

— Верно, и про Спирина. У вас память хорошая, Екатерина Михайловна.

— Спасибо, не жалуюсь.

— На что же жалуетесь?

— Иван Феоктистович!..

— Кхм, кхм!

— Простите.

— Вот так, Екатерина Михайловна! — Следователь оглянулся, подал какой-то знак одному из стоявших рядом. Тот быстро ушел. — Так вот, Екатерина Михайловна, — продолжил после этого следователь, — вы правы, мы тогда вспоминали с вами и Спирина, но нам нужен сегодня не он, а Серов.

— Какой Серов? Почему, Иван Феоктистович, вы ищете у меня Серова? У меня его просто нет и не может быть!

— А кто же у вас есть, Екатерина Михайловна? — очень даже спокойно, присуще работнику прокуратуры, и следователю в частности, уточнил Стрельцов.

Екатерина Михайловна на мгновение замешкалась:

— У меня? Кто?

— Да, у вас.

— Простите, Иван Феоктистович, но… я женщина, и у меня…

— Понимаю, понимаю, Екатерина Михайловна, однако у нас с вами работа, верно? Итак, кто у вас?

— С-серж, — дрожаще выдавила из себя Екатерина Михайловна.

Следователь задумался, однако тут же оживился:

— Ага, Серж. Машинист театральной сцены, так?

Вот так да! Екатерина Михайловна и дар речи потеряла.

— Екатерина Михайловна, — попросил ее следователь, — покажите нам вашего Сержа, нам любопытно взглянуть на него.

— Пожалуйста, — произнесла Екатерина Михайловна и уступила дорогу.

Следователь, а с ним и еще один человек прошли в квартиру.

— А где же ваш Серж? — поинтересовался вскоре Иван Феоктистович.

Екатерина Михайловна обошла все — Сержа не было.

— Он у вас был или вы на ходу придумали?

— Был.

— Где же теперь?

— Не знаю.

— Вы хотите, наверное, сказать: он был, но испарился, так?

— Иван Феоктистович! — окликнул вдруг следователя напарник и кивнул на открытое окно: — Посмотрите!..

Екатерина Михайловна ничего не понимала: где Серж? Что у нее ищут работники прокуратуры? Почему в ее комнате открыто окно — неужели Серж в него выпрыгнул?

— У вас был Серов! — заговорил снова следователь. Голос у него уже был жесткий.

— Какой Серов? Какой Серов?

— Тот самый, которого мы ищем!

— У меня был Серж, а Серова не было, — стояла на своем Екатерина Михайловна.

— Все верно: Серж и Серов — одно и то же лицо!

— Ка-ак?! А кто же тогда Спирин?

— Спирин… Спирин… А при чем тут Спирин? — спохватился недоумевающе следователь.

— Ну как же, Иван Феоктистович, мы же с вами и о Спирине говорили.

— Верно, говорили, но нам пока нужен Серов, то есть Серж, — разъяснил, наконец, следователь.

Тут, по всей видимости, дошло и до Екатерины Михайловны, и она извинительно на него посмотрела:

— Но я на самом деле не знаю, куда исчез Серж, убейте меня.

Следователь пораздумывал:

— Он далеко не мог уйти. — И без слов направился к двери.

Именно в этот миг Екатерина Михайловна и вспомнила, от кого и когда слышала фразу «Вошь на аркане!» — от Спирина Андрея Николаевича. Ах Андрей, Андрей, покачала она головой, точно мать, увидевшей проказы своего дитяти, действительно оказался всех мудрей!

Сделав два шага, Екатерина Михайловна беспомощно опустилась в кресло: что же ей делать теперь, бедной?

2

После обеда ей позвонили из прокуратуры прямо на работу, попросили срочно прийти. Она подошла к мастеру и объяснила: ее вызывает следователь. Но он пусть ничего такого не думает, если что, у нее есть отгул. Мастер отпустил.

На этот раз Иван Феоктистович был озабочен и потому приступил сразу к делу.

— Итак, Екатерина Михайловна, — начал он, — я вас слушаю.

Екатерина Михайловна чуть подрастерялась.

— А я наоборот собралась вас слушать, Иван Феоктистович, — проговорила она детским голосочком.

— Кхм, кхм.

— Извините. — Екатерина Михайловна собралась с мыслями. — Но, поверьте, Иван Феоктистович, не знаю, с чего начать. — Однако тут ей пришло в голову, о чем она вспомнила сразу, после их ухода. — Да, — снова заговорила Екатерина Михайловна, и рассказала все по порядку, сначала про то, как эти слова произнес на почте Спирин Андрей Николаевич, а затем и про историю с Сержем.

— Он так и сказал? — уточнил следователь.

— Да. Так и сказал.

Следователь помолчал.

— Та-ак, Екатерина Михайловна, ясно. — Он постучал по столу костяшками пальцев.

У Екатерины Михайловны и мурашки пробежали по телу — в кабинете неожиданно установилась какая-то неприятная тишина.

— Скажите, вы давно встречаетесь с Сержем? — задал очередной вопрос следователь.

— С Сержем? — Екатерина Михайловна покивала: давно, мол.

— С какого примерно времени?

— Ну, месяца три, кажется, — вспомнила Екатерина Михайловна.

— Три месяца — разве давно?

— Для меня — да.

— Что значит — для вас, Екатерина Михайловна?

— Я мужиков долго не терплю!

— Почему?

— Все они проходимцы и жулики. Они все одного добиваются: женского тела!

— Кхм, кхм.

Екатерина Михайловна подняла голову!

— А что я такого, Иван Феоктистович, сказала? У вас что, жены нет? Вы что же, со своей женой через стенку спите, да!

— Ну жена иное дело…

— А я, Иван Феоктистович, свободная птица, я рождена, быть может, для большого полета! — взяла высоко Екатерина Михайловна.

— Но у вас есть шанс, — тонко заметил следователь.

— Какой? Объясните.

— Вы можете, Екатерина Михайловна, низко упасть и больно удариться.

Екатерина Михайловна уже пожалела о том — ляпнула, не подумав.

Она опустила голову:

— К сожалению, упала.

— Ну что ж, — удовлетворенно подытожил следователь, — коль вы осознаете это, уже кое-что, уже лучше.

— Я начала давно осознавать, Иван Феоктистович, — поделилась своим Екатерина Михайловна, — но вот никак не могу остановиться, все еще качусь по инерции, как та бочка с дерьмом!

— О-о! Екатерина Михайловна, зачем же так грубо? Помягче бы слова.

— По отношению к кому, Иван Феоктистович?

— По отношению к себе, конечно.

— К сожалению, не заслужила.

Следователь слегка похлопал в ладоши:

— Браво! Браво, Екатерина Михайловна! Два ноль в вашу пользу.

— Вы что, Иван Феоктистович, футбольный болельщик?

— Отчего так?

— Ну, счет ведете.

— А вы, Екатерина Михайловна, — в свою очередь спросил следователь, — не болеете?

— А-а, нет. Это Серж болел страшно, прибежит, бывало, ко мне и уже из прихожей: включи, Катрин, телевизор — мой «Спартак» играет!

— Значит, вашему Сержу нравился футбол, да?

— Почему моему, Иван Феоктистович?

— Извините, оговорился. — Следователь приложил руку к груди: — Нашему Сержу.

— Нашему, нашему.

— Значит, нашему Сержу, — продолжил следователь, — футбол нравился, да?

— Да.

— А что еще?

— Что еще? Многое.

— Ну, к примеру, Екатерина Михайловна?

— Еще бабы, Иван Феоктистович, он за ними как нитка за иголкой, куда они, туда и он, бабник он страшный!

— Кхм, кхм.

— Извините.

— А что ваш… Извините! А что наш Серж еще любил?

— Еще? Деньги соответственно.

— А они были у него? Водились?

— Раньше не замечала.

— А потом?

Екатерина Михайловна задумалась:

— Вчера пачку денег достал и бросил мне на стол. На, говорит этак жестко, это, мол, тебе на аборт.

— Кхм, кхм.

— Извините!

— Деньги были в каких купюрах?

— В каких? Двадцатипятирублевки.

Следователь присвистнул.

— Он мне объяснил, Серж, будто бы вертящуюся сцену в каком-то из районных дэка изготовили, а им за это хорошо заплатили.

— И вы ему поверили, Екатерина Михайловна?

Она пожала плечами.

— Вы знаете, что он никогда не работал в театре?

— Нет.

— Вы и не подозревали?

— Нет.

— Что же вы о нем тогда думали, Екатерина Михайловна?

— О Серже? — Она этак высокомерно повернула голову: — Что и обо всех мужчинах: они все до единого прохвосты и проходимцы!

— Кхм, кхм.

— Извините, пожалуйста, Иван Феоктистович! Кроме вас, конечно, — оговорилась тут же Екатерина Михайловна и еще добавила: — Это мое личное мнение.

— Вижу, вы, Екатерина Михайловна, страшный мужененавистник!

— Что-о? Аа-а. Не-ет, — не согласилась со следователем Екатерина Михайловна. — Мужчин я люблю, красивых, обаятельных, веселых и находчивых.

— Таких, как Серж? — вставил следователь.

— Почему же, не только. Мне вот, к примеру, и вы, Иван Феоктистович, по душе.

— Кхм, кхм.

— Извините!

— Однако мы, Екатерина Михайловна, отклонились от главного, — напомнил следователь.

— Но это не я, Иван Феоктистович, вы сами меня не туда ведете.

— Хорошо, я исправлюсь.

И у них пошел разговор о Спирине, Екатерина Михайловна рассказала следователю про этого человека все сначала.

Наконец беседа окончилась.

Уходя, Екатерина Михайловна, уточнила: она еще им понадобится? Следователь утвердительно кивнул: да, понадобится. И предупредил: Серж у нее может снова объявиться, так что ей следует быть повнимательнее.

— А что, — удивленно спросила у него Екатерина Михайловна, — Сержа разве вчера не поймали?

— У вас, к сожалению, — объяснил следователь, — было распахнуто окно.

— При чем тут окно, Иван Феоктистович?

— При том, Екатерина Михайловна, Серж вылетел через него.

— Как?

— А вот этот вопрос, Екатерина Михайловна, нас сейчас и волнует.

Екатерина Михайловна не понимала ничего:

— Он что, с крылышками, мой Серж? Он что, ангел небесный?

Вопросы ее следователь оставил без внимания.

Из прокуратуры Екатерина Михайловна зашла к Зосе.

Та, увидев, обрадовалась:

— Новость! Новость у меня, Катенька!

Екатерина Михайловна посмотрела вопросительно:

— Что такое?

— Коленька руку и сердце мне предложил!

— Поздравляю! — Екатерина Михайловна намеревалась посидеть у подруги и немного прийти в себя после разговора со следователем и вообще после посещения прокуратуры, но теперь резко изменила свое решение. — Поздравляю, Зося! — сказала она еще раз, подошла к ней и поцеловала три раза в щеки, затем вытерла рукой оставшиеся следы губной помады. — У меня, Зосенька, между прочим, тоже новость! — сообщила Екатерина Михайловна, немного постояв и немного подумав.

— Какая, Катенька? — с любопытством спросила подруга и стала ждать ответа.

— С этого дня я начинаю новую жизнь!

— Новую?

— Да, новую, Зосенька.

— Не поняла.

— А я, наоборот, наконец только поняла! — многозначительно подчеркнула Екатерина Михайловна. — Сейчас же иду в детский сад и забираю своих детей с круглосуточного присмотра, довольно им там без матери маяться!

Зося и рот раскрыла, она стояла и смотрела на свою подругу так, будто то не Екатерина Михайловна была, а какая-то марсианка, опустившаяся вдруг на землю.

Глава двадцатая

Отец посмотрел на Зинулю и спросил:

— Ты чего, доченька, все время дома и дома, ты бы гулять пошла куда-нибудь, что ли?

— Не хочу я гулять. У меня дел много.

— Дела не волки, в лес не убегут.

Зинуля улыбнулась:

— Оно-то так, папа, но их тогда соберется столько, что трудно с ними будет управиться.

— Ну, гляди, доченька, дело твое.

Игнат за свою дочь переживал. О себе он уже думал мало — его жизнь, можно сказать, миновала, все у него имелось: и жена, и дочь; он любовь испытал, трудности перебарывал, а вот девочке этой… э-эх!

У Игната мысль даже закрадывалась: уедут они из Кирпилей, ну, пусть не в город, в село какое-нибудь, и там обживутся. Там никто их не знает, не ведает, что было когда-то с Зинулей, глядишь, кто-то из парней и обратит на нее внимание. Ну нельзя же допускать, чтоб одна так и промаялась свой век, никак нельзя! И мысль эту он попробовал передать своей дочери — как она посмотрит, если они снимутся и попутешествуют, а? Интересно-то как, подчеркнул соблазнительно Игнат! У Зинули как раз такой возраст — больше видеть надо, с разными людьми встречаться.

«Уедем куда-нибудь, а, Зинуля», — все настойчивее и настойчивее был Игнат.

«Папа, что с тобой? — смотрела на него удивленно Зинуля. — Куда мы поедем? Нам что, здесь плохо?»

«Здесь, доченька, хорошо, но я о тебе думаю: засидишься — и белого света не повидаешь».

«А зачем он мне? Кирпили — это и есть весь мой белый свет. Нет, папа, никуда я не хочу».

Игнат понимал, догадывался, отчего у Зинули такое настроение: она нацелилась на Ивана Чухлова. Только ж все напрасно, не понимает она того, дурочка, не понимает, а жаль. Уехали бы, не бросал еще ту идею Игнат, тогда бы и надежды были, а так — никаких.

У Ивана Чухлова, думал Игнат, другая девушка сидит в голове — Катька Прокина. Она и отреклась от него, вон как его лягонула, яко лошадь, а он все равно ее забыть не может, сохнет по ней. У нее, кстати, тоже жизнь не заладилась, гляди, и сойдутся Иван и Катерина.

Э-эх!..

А ведь на Чухлова у Игната давно была ставка, когда и сам Чухлов и его Зинуля голоштанными, можно сказать, бегали. Увидит, бывало, этого мальчонку и подумает: самая пара для его дочки, подрастет, армию отбудет — он, Игнат, и подступит тогда к тетке Ульяне, мол, у Переваловых голубка, а у тетки Ульяны голубь, спаровать бы не мешало. Были, были, чего там, у Игната такие намерения, да вот и сплыли, к сожалению. Теперь уж чего говорить, говори, проку все равно не будет, у Ивана Чухлова любовь к другой девушке, к Катьке Прокиной. И что он только нашел в ней, в той жучке — одно слово: вертихвостка! Сначала самому Ивану задурила голову, затем отреклась от него, уехала в город и там человека окрутила, теперь снова за Ивана Чухлова принялась — во, какая!..

Игнат сидел за столом и пил чай. Зинуля штопала его рубаху.

Он поглядывал на дочь, дочь поглядывала на отца.

— А чего ты сидишь, папа? — подала голос Зинуля.

— А что делать?

— Как — «что»? Пошел бы к кому-нибудь и развеялся.

Игнат поднял глаза:

— Ты что, доченька? Ты отца дразнишь?

— Почему же, я серьезно.

— Что ж это мы с тобой — ты мне, а я тебе, вернее, я тебе, а ты мне. Друг дружку, выходит, из хаты выпроваживаем, да?

Зинуля улыбнулась:

— Папа, не-ет, ты сиди, сиди, ты мне не мешаешь.

— Ты, доченька, мне тоже не мешаешь. Когда я сказал, чтобы ты куда-нибудь пошла и с кем-то поговорила — я хотел, чтоб тебе было хорошо. Я о тебе, доченька, пекусь.

— Видишь, папа, какой ты, — укорила его Зинуля. — А меня осуждаешь за то.

— За что осуждаю?

— Что я хочу тебе того же.

Игнат и Зинуля посмеялись. Затем посидели молча.

— Папа, а ты маму любил? — подняла глаза Зинуля.

— Да.

— Очень?

— Очень.

— Папа, а кем ты был на войне? Командиром?

— Я же, доченька, рассказывал.

— А я еще раз послушать хочу.

— Рядовым снайпером, — коротко объяснил Игнат.

— Снайпером?! Фрицев много пострелял?

— Много.

— Сколько?

— Я их не считал.

— Ну примерно хоть.

— Доченька, штопай рубаху, а то в палец иголку воткнешь, если будешь отвлекаться. — Вся в мать, подумал Игнат о Зинуле, и вопросы те же самые. И тотчас вспомнился ему день свадьбы, и точно какое-то томление по нему пришлось, по всему его телу. Да, уж не вернуть того, никогда не повторится тот миг, но так устроена человеческая жизнь: одни рождаются, другие умирают, и идет смена поколений, одно за одним, одно за одним. Когда-то в будущем точно так, как, к примеру, они, люди станут думать: а жили же когда-то другие, что они представляли из себя? А может, и не жили? — вдруг подумают. Жили, жили, утвердительно кивнул Игнат, сейчас живут, вот — он, дочь его, Зинуля, соседи, в других поселениях и городах вон сколько людей, так?..

— Что с тобой, папа? — вздрогнула Зинуля. — Ты чего мотнул головой? Болит она у тебя, что ли?

Игнат усмехнулся:

— Не-ет, доченька, это я просто.

Зинуля поднялась, она закончила штопку, положила на кровать рубаху.

— Завтра на работу наденешь ее, хорошо, папа?

— Хорошо.

Зинуля снова взялась за дело.

— Так ты мне, папа, — вспомнила она, — и не сказал, сколько немцев ухлопал из своей винтовки.

— Почему же, сказал.

— И сколько?

— Много.

— Нет, — не согласилась с ним Зинуля, — это не разговор.

— А что же тогда — разговор?

— Ты мне про себя мало, ты вообще про себя ничего не рассказываешь.

— Рассказывать, доченька, нечего.

— Что, прожил столько лет, и ничего нельзя вспомнить?

Игнат пожал плечами:

— Про войну? Как воевал?

— Ну хотя бы и про это.

— Обыкновенно, просто. Как все, кто отражал немца. Говорили нам отступать — отступали, говорили наступать — наступали.

— Вы что же, — удивленно посмотрела на отца Зинуля, — все там были механические, не люди?

— Люди, почему не люди.

— Вы же, наверное, что-то чувствовали?

— Чувствовали.

— А что именно? Ну, страх, что еще?

— И страх чувствовали, — подтвердил Игнат, — опять же людьми были. — Он помолчал. — Помнится, нас вывезли на передовую, еще не видели ни живого немца, ни бомбежек или там встречного боя. Новобранцы, одним словом. Вперед поглядываем, где, по нашим представлениям, враг укрепился, а у самих… Правда, у кого как, находились и чересчур смелые, готовы были тут же и в бой. Такие часто горели, под пулю, короче, попадали. Война, она опрометчивых не жалела, наоборот, поедала их поедом… Ну, а я… Как тебе сказать, решительным не был, правда, трусом тоже. Но в тот раз, в тот день что-то со мной творилось невероятное, какое-то непонятное руководило мной чувство — боязнь проклятая в меня вселилась — и хоть ала кричи. Вот-вот должна поступить команда к бою, а у меня дрожат коленки, я с места сдвинуться не могу. И уже команда поступает, лейтенант, молодой тоже, но горячий, как все, наверное, лейтенанты, кричит: шеренгами в окопы двигайся! Все тотчас бегом, а я все стою. Уже никого нет, а я стою. И тут мне лейтенант: «Рядовой Перевалов! В бой!» Я будто не слышу. Тогда он на меня пистолет — застрелю, вражина! На месте застрелю! Слово «вражина» на меня, наверное, и подействовало, — Игнат слегка улыбнулся.

— Что, сразу тронулся с места? — поспешила угадать Зинуля.

Игнат снова улыбнулся:

— Не-а, я этому лейтенанту тут же по морде!

— По лицу? Лейтенанта?

— Да, лейтенанта.

— Но он же ведь твой командир, папа. За него могли тебе и… Ну что могли? Наказать строго, да?

— Потом и наказали, — признался отец, — в штрафроту меня. Вот уж где я поднабрался опыта. Побывав в штафроте, пройдя ее, я потом ничего не боялся, коленки у меня не дрожали. К слову, в штрафроте подружился с одним офицером, капитаном, и тоже штрафником. Он мне рассказывал, за что осудили, но я забыл уже, давно ведь это было. Но вот его самого хорошо помню, душевный был человек, таких поискать да поискать, не сразу найдешь. Он меня часто выручал. В штрафроте братва еще та, хочешь не хочешь, а тебя до красного каления доведут, как я в кузнице железку. Меня они тоже выводили, я не раз схватывался и шел в драку, однако всегда на моем пути возникал капитан. Не лезь, говорил он мне, Перевалов, ты же, мол, видишь, им все равно, люди такие, головорезы, лучше себя пожалей. Мне ты, Перевалов, больше, к примеру, живой нужен, нежели мертвый, да еще убитый сволотой. Ох, тому капитану я по гроб жизни благодарен, не он бы, наверное, давно меня в живых не было. Он-то меня потом и стрелять научил, сначала из пистолета, потом из винтовки. Из штрафроты меня в снайперы и забрали. Но настоящий снайпер из меня получился только в конце войны, естественно.

— А так, папа, что, ты не настоящий был? — уточнила Зинуля.

— Настоящий, доченька, снайпер каждый свой выстрел использует наверняка — пулю в цель посылает. А у меня, к сожалению, первое время часто были промахи. Охочусь, охочусь за фрицем, клацну — мимо. А фриц зашевелился, и все понял. А коль так — успевай сам сматывать удочки, иначе каюк тебе. Вот как, доченька, на фронте.

— А вот этого, папа, ты мне никогда не рассказывал. И маме тоже. Во всяком случае, я не слышала.

— Потому что рассказывать некогда — работа, да и, признаться, кому нужно оно — каждый начнет вспоминать о своем, некому слушать.

Зинуля помолчала.

— А у нас на ферме, папа, — заговорила вскоре она, — три дня назад встреча с ветераном войны была, нас в красном уголке собирали. Интересно. Вот так же, как и сейчас, правда, папа.

Игнат оживился. Чай он давно уже выпил, стакан стоял в стороне.

— А кто же приходил, доченька, к вам? Не Шараня ли?

— Он, папа.

— Лихой, лихой был мужик, этому есть что поведать!

Шараня — Шаранин Василий Сергеевич, «Шаран» — по кличке. Раньше он плотничал в колхозе, причем долгое время, потом у него здоровье ухудшилось, на пенсию ушел. Сейчас в Кирпилях один из почетных. У него наград за войну столько, сколько у иных кур во дворе.

— Шаране, — добавил Игнат, — рассказывать и рассказывать.

— Так ведь и у тебя, папа, тоже есть чем похвалиться, — вставила Зинуля.

— У меня что, я рядовой был, простой снайпер.

— А он, папа? Он что, разве генерал? Но он нам такого не говорил.

Игнат усмехнулся:

— Он, доченька, не был генералом, но у него слава больше, нежели у какого-нибудь маршала.

— А-а, да, — спохватилась Зинуля, — он упоминал о какой-то славе, рассказывал.

— Он вам не о славе, доченька, а о своих орденах. Он полный кавалер ордена Славы! Вон каков, наш Шараня, доченька!

Зинуля, видимо, сидела и гадала, что такое — орден Славы. Да, задал ей задачу отец.

— Он у меня до войны, а мы с ним ровесники, работать пошли рано, в молотобойцах был. На спор разгибал подкову — во, сила!

— Папа, ты у меня тоже сильный, молот какой тяжелый, а ты им как игрушечным балуешься. Целыми днями, причем.

— Я, доченька, поднимаю не молот, молот молотобоец у меня держит в руках, помощник мой, я молотком работаю — тук-тук, тук-тук. И разные железки держу, в зависимости от того, что собираюсь ковать. Так что ты не путай, доченька, молот с молотком. Нехорошо, дочь кузнеца, а такое говоришь.

Зинуля опустила голову. Во, она своего отца даже смущается, подумал Игнат, а как же с парнем, коль тот к ней подойдет.

Игнат вздохнул. Посидев немного, поднялся:

— Наговорился я тут с тобой, доченька, голова заболела.

Зинуля посмотрела на отца.

— Папа, — она чуть придержала дыхание, — а чего ты к той женщине не сходишь?

Тот замер:

— К какой женщине?

— Ну-у, к этой, как ее?.. Ты к ней ходил раньше, я забыла.

— К Барабиной, что ли?

— Ага, к ней, папа!

Игнат выдержал короткую паузу:

— Нет ее, доченька.

— Как — «нет»? А где же она? Уехала, что ли? — недоуменно посмотрела на него Зинуля.

Игнат снова выдержал паузу:

— Умерла она, доченька.

— Умерла-а-а? К-к-когда?

— Давно уже.

— Отчего?

— Да вроде рак у нее. Внезапно заболела, чуть походила и умерла.

Зинуля тотчас отвернулась — на глаза слезы наплыли, а показывать их она не желала.

Игнат после того молча вышел на улицу. Вот как получается, подумалось ему, он беспокоится о дочери, переживает за ее судьбу, а она хлопочет о нем. А Зинуля у него молодцом, порадовался от души за дочь Игнат.

Глава двадцать первая

Зинуля немного опаздывала на ферму. Уже какой раз у нее такое. Почему? Из-за Ваньки-Беса — это он донимает, не дает спокойного житья. Она знает уже время, когда он выходит из дому и направляется на свой кирпичный. Но у них не совпадает: ей нужно быть немного раньше на месте, нежели ему. Вот Зинуля и придерживает себя, дабы попасть Ваньке-Бесу на глаза. Она и так и эдак мимо него — никакого эффекта. Так, лишь головой равнодушно или же рукой: привет, мол, Зинуля-Горемычка, и дальше. Ну что ей такое придумать, чтоб обратить его внимание?

На ферме, оказывается, ее уже поджидали — ветврач Нина Сергеевна Коростылева и старшая телятница Алевтина.

— Ты что ж так долго спишь? — набросилась на напарницу Алевтина.

— Извиняюсь, — понурила голову Зинуля.

— Ладно, не извиняйся, надевай халат, телятам прививки начнем сейчас делать.

Зинуля прошла в подсобное помещение, переодела платье, затем набросила на себя халат.

Алевтину она уважала, та на ферме работала уже давно, люди к ней с добром относились. У Алевтины муж, двое детей. Муж, правда, не очень, Алевтина на него постоянно жалуется. Раньше, говорит, она к нему относилась терпеливо, не обращала внимания на всякие там его проделки, но сейчас до чертиков все это надоело. Кажется, взяла бы вещи да детишек за руки и пошла бы хоть куда, лишь бы не видеться с ним. Наверное, оттого Алевтина иногда бывает и грубоватой, взрывается, на крик переходит. Но Зинуле не помеха это, она все перетерпит, лишь бы держали на работе и чтоб хоть чуть-чуть понимали — ей все кажется, будто ее всерьез не воспринимают, как бы считают за ненормальную, — а она-то, по сути, ненормальной никогда и не была, ну болела, однако болезнь болезни рознь: она, конечно, долго не могла говорить, долго к ней память не возвращалась, а после все стало на свои места. Ей необходимо одно сделать: побороть то мнение в односельчанах, которое в них живет: а-а, мол, Зинуля-Горемычка больная, и все, — вот еще у иных какое к ней отношение. У Ваньки-Беса такие мысли тоже, не замечает он ее в упор, как, например, замечает ту же Катерину Прокину. Ах эта Катька — все ей, все ей: и богатство, и хорошие парни, живи — не хочу!..

Алевтина делала выборку, каким нужны прививки, каким не нужны, отмечала мелом. Зинуля держала телят, а Коростылева делала уколы.

Часа за два они управились.

— Фу-у, — выдохнула Алевтина, — закончили, слава богу. — Повернулась к ветврачу: — Теперь когда очередные прививки?

— Очередные? — Коростылева, высокая, даже очень, в Кирпилях потому ее и прозвали Каланчой, прикинула: — Месяца через два.

— Отдохнем хоть теперь с Зинулей. Страсть, как боюсь этих прививок.

— А чего? — уточнила Зинуля. — Их же не тебе делают, а телятам.

— Да я как раз не о том, о другом — нудная работа.

Зинуля не согласилась:

— А мне, к примеру, ничего.

Ветврач улыбнулась:

— Может, фельдшером захочешь стать?

— Я? — переспросила Зинуля. — Людей лечить?

— Нет, животных.

— А-а, животных. А чего, пошла бы. Да уже поздно.

— Почему? Нет, не поздно. В Разбавино есть курсы, можно закончить их и работать фельдшером. Ну, повышения, конечно, не будет, если не станешь учиться дальше.

Зинуля кивнула несогласно:

— Не-а, на курсы не пойду. — Она говорила так, будто ее принуждали к тому.

Ветврач усмехнулась, но ничего не сказала.

Зато Алевтина:

— А тебя никто и не посылает туда — до конца дней своих и будешь телятам хвосты крутить.

— И буду, — вполне серьезно отреагировала Зинуля. — Мне, чтоб ты знала, Алевтина, работать здесь по душе.

— А мне, — в свою очередь заявила напарница, — телята эти уже поперек горла. Век бы не видела их!

Зинуля обиделась:

— Тебя, Алевтина, не поймешь. Тебе и муж поперек горла, и телята. А завтра, небось, скажешь, я тебе поперек горла стою, да?

Алевтина вдруг ни с того ни с сего рассмеялась:

— Во, дает Зинуля, во дает!

Ветврач засобиралась:

— Ладно, пошла я. — Но тут же повернулась к Алевтине: — Значит, тем четверым давай три раза в день цельное молоко, поняла? Зайди к заведующему… Впрочем, погоди, сейчас тебе записку напишу. — Ветврач полезла к себе в сумку, достала из нее тетрадь, ручку, оторвала листок, что-то написала. — Эту записку, значит, передашь заведующему, пусть выделит для четверых телят цельное молоко, их сейчас особенно поддержать надо, прививки непростые все же. Так, все, кажется. — Прощаясь, она посмотрела на Зинулю: — А ты насчет фельдшера, милая, подумай. Если что, скажи мне, я перед председателем похлопочу за тебя. Мне — во как! — помощница нужна. — И ушла.

Алевтина опять повеселела:

— Выдумает же Каланча такое, а! Ну, Каланча так Каланча!..

Они уже почти освободились, собрались идти в подсобку, но тут Зинуля вдруг вспомнила, что не напоила еще одного теленочка.

— Ладно, — сказала она Алевтине, — ты иди, а я сейчас. — Взяла ведро и направилась туда, где в бидонах для телят стояло молоко — обратка.

Зинуля в ведро налила молоко-обратку, собралась назад идти и увидела перед собой Петра Бродова.

— О, Зинуля-Горемычка на ферме! — воскликнул он, поднимая руку. — Привет, мадам!

Зинуля в ответ что-то буркнула и тронулась с места — ей не до разговоров, ей нужно напоить теленочка, да и Алевтина ее там поджидает, но Петро Бродов преградил путь:

— Я вот заглянул в гости, время выпало, а девчат не вижу, где они?

— Не знаю, — отмахнулась Зинуля. — В коровнике, наверное. Там их ищи. Тут телятник.

— Вижу. — Петр Бродов самодовольно ухмыльнулся. — Вижу, что телятник, — и покосился на Зинулю, — и телочек вижу. Вон какие!.. — Петр Бродов резко приблизился к Зинуле. — О, — воскликнул снова, — да ты, погляжу, уже и расцвела, и говорить хорошо научилась!

Зинулю вывели. Она могла быть доброй, но могла быть и злой, когда ее очень обижали.

— Зато ты… — и она подняла ведро и вылила обратку прямо ему в лицо. — Вот тебе! — крикнула Зинуля что было сил. Она, наверное, хотела, чтоб ее услышали. — Будешь знать другой раз, как с телочками дело иметь!

Петр Бродов вначале опешил — вот чего он не ожидал от Зинули, так именно такого выпада — черт, оказывается, в юбке, не девчонка, что он ей сделал?! Затем громко-громко расхохотался:

— Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха!

С другого конца корпуса доносилось:

— Ха-а-а-а… Ха-ха-а-а-а…

И тут на крик прибежала Алевтина.

— Что такое? — перепуганно спросила она, глядя то на Петра Бродова, то на Зинулю. — Что случилось?

Здесь надо отдать должное Петру Бродову, его находчивости — ужом вывернулся.

— Я шел, — объяснил он Алевтине, — и случайно наткнулся на Зинулю-Горемычку, она на меня и перелила обратку.

Но Алевтину провести трудно:

— А что ж это у тебя, Петро, лицо и голова в молоке, а живот и ноги сухие? Ты что-то темнишь тут! — и сама рассмеялась.

Одной Зинуле не до смеха было — она вдруг испытала снова такой же страх, как тогда на кладбище.

— Пойдем! — сказала она решительно Алевтине. И двинулась, помахивая пустым ведром, в направлении подсобки.

— Ты теленка-то напоила? — бросила ей вдогон напарница.

И Зинуля тотчас замерла:

— Нет.

— Так напои, чего ж тянешь! А ты, — повернулась Алевтина к Петру Бродову, — кобель шелудивый, шагай отсюда, чтоб твоего тут и духу не было, слышишь?! — Она, похоже, догадалась, что тут происходило минуту назад.

Петр Бродов, внешне бравый, резко попятился.

— Заткнись, сук-ка! — огрызнулся он, уже выходя из корпуса.

Алевтина затем подошла к Зинуле:

— Напугал здорово? Бедолажка! — и погладила ее по голове.

Зинуля не выдержала, заплакала.

Ночью она спала, а ей снился чудный сон. Она идет по лугу — обок пасутся телята. Луг весь в цветах, красиво вокруг — так бы отсюда никогда и не уходила и жила тут. И вдруг видит — теленочек с человеческой головой. Ей становится страшно, а теленочек подмаргивает: не бойся. Постепенно этот теленочек превращается в человека. Стоит и смотрит на Зинулю. Теперь он не безобразен, наоборот, очень красив. Он смотрит на нее, а она — на него. И тут человек спрашивает: если позовет ее, она пойдет за ним? А сам удаляется, удаляется. Ей с ним жалко расставаться, уже привыкла к нему, и тогда она делает движение в его сторону. «Кто ты?» — спрашивает у него Зинуля. «Я?» — «Да, ты!» «Я тот, которого ты ждешь, который тебе люб!» Знакомый голос, думает Зинуля, чей он? А-а, неожиданно догадывается, теперь она знает, чей — Ваньки-Беса. И идет следом за ним, она уже ничего не боится, уверена: это и есть ее счастье, долгожданное и выстраданное!

Глава двадцать вторая

Вечерело. Ванька сидел у двора на лавочке и поглядывал, как по селу передвигалось стадо коров. Только что рядом была тетка Ульяна, они меж собой переговаривались, но она неожиданно о чем-то вспомнила, чего-то забыла на печке, что ли, тут же подхватилась, как молодая, и побежала в дом.

— Гуды, гуды, гур-рва! — привычно кричал на корову Афонька Грень, бежавшую, наверное, не в свой двор.

Но вот он поравнялся с Ванькой, поздоровался.

В каждом селе есть такие Афоньки — человек родился немного недоразвитым, как будто бы в нем все на месте, и вместе с тем чего-то не хватает. Афоньку в Кирпилях жалели — что он родился таким, тому, конечно, отец и мать были виной: слишком много пили. Потом, естественно, локти кусали, да поздно уже, и рады бы в рай, да грех не пускал.

— Жарко в степи?

— Жаг-гко.

Ванька хотел что-то еще спросить, однако Афонька вдруг погнался за рябой коровой.

— Гуда? Гуда? У-у, гурва-а! — донесся его окрик, и палка тотчас со свистом полетела в ту сторону. — Я тебе дам, в чужой огород идти!

Через минуту мысли Ваньки уже витали вокруг кирпичного. Дела у них подвигаются неплохо, одна печь почти выложена полностью, стены мощные, жару удержат, а сейчас они обкладывают и вторую. Оборудование устанавливается тоже, специалистов Каширин привез из города, по каким-то каналам на них вышел, уговорил. Ванька нынче туда подходил, где установили глиномялку — что-то вертится и пищит уже, словом, глиномялка дает о себе знать.

Да, время летит быстро, недавно как будто начинали, и, пожалуйста, дело к первому кирпичу. Ощущается и нехватка людей, бригада из шести человек плюс трактористы — этого мало, нужны еще. Каширин обещал найти, говорил, без подмоги не оставит. Ну и хорошо. Вообще, Каширин каждый день на кирпичном, за каждым их шагом следит. Не доверяет? Просто горит этим делом — кирпичный завод в колхозе, можно сказать, его надежда, мечта. От него, от кирпичного, он и метит идти дальше, поднимать экономику хозяйства.

Из своей бригады Ванька отмечал Веньку Малышева, еще Леню Лучнева. Окреп, втянулся парнишка, теперь ему и в самом деле ничего не страшно, да и Прокша Оглоблин переменился к лучшему. Раньше все о теплицах вел речь, страдал, много полезного времени теряет, в теплицах без него не клеится, к тому же и жена ворчит без конца: связался, мол, с тем кирпичным, пусть его гром разобьет; но вот теперь Прокша Оглоблин маленечко притих, угомонился. Высокую зарплату один раз получил, второй, на третий денег прибавилось еще — какие теплицы, зачем они, только с ними голову морочить; на кирпичном хорошо работай — и больше ничего не надо: ни куда-то ехать, ни чего-то продавать. Вот, оказывается, еще как, подумал Ванька, можно решить кадровую проблему — человека материально заинтересовать.

Ну а касаемо Петра Бродова, этого, наверное, ничто не исправит, матушка сыра земля только. Давит, черт, и давит на свое.

Днями, кстати, он снова учудил: пришел на кирпичный, забрал «Беларусь» и поехал к своему знакомому под погреб яму копать, ночью и сделал это. Утром бригада заявилась, а горючего в тракторе нет. Венька Малышев за голову: «Вчера вечером же заправил!» И к сторожу. А тот уже дома. «Кто был? Кто «Беларусь» брал?» Венька разошелся не на шутку. А вскоре примчался на «газике» и Каширин: что за шум, а драки нет? «Соляру ночью выкачали, Афанасий Львович!» — коротко объяснил Венька Малышев.

«Разберемся, Вениамин, не спеши», — заверил Каширин.

И выяснил. Вызвал сторожа. Тот признался: ночью на кирпичный приходил Петро, сказывал: не спится, вот и потянуло сюда, к своему рабочему месту.

«Ну, — нетерпеливо допытывался Каширин, — а дальше что?»

Сторож в свою очередь уставился на Бродова:

«Скажи, Петро, ответь председателю: что было дальше? Тебе, думаю, лучше известно».

Петр Бродов вытащил из кармана руку и скрутил комбинацию из трех пальцев: а вот что! Ни в какую, черт, не хотел сознаваться.

Тогда сторож сам рассказал. Пришел Петро, посидел, и потом вдруг заявляет: ему нужен трактор, электрические столбы притащить, сказали, к кирпичному, сам председатель повелел. Днем некогда, желательно сделать это ночью. Ну вот и…

Каширин посмотрел на Бродова:

«Так дело было, говори, Петр Ефимович?»

Тот продолжал упорствовать.

«Плохо, коль уходишь от ответа! Я ведь, Петр Ефимович, догадываюсь, зачем ты брал экскаватор, я могу сейчас поехать по дворам и проверить. Как, проехать, Петр Ефимович?»

«Не надо, Афанасий Львович, — наконец заговорил Петр Бродов. — Ну был грех, брал трактор».

«Так бы и сразу. — Каширин помолчал. — Значит, премию, — повернулся он к Ваньке, — за последний месяц ему не давать, а дальше… вообще посмотрим, как с ним быть, возможно, отправим на старое место, в скотники».

«Не буду больше, Афанасий Львович, — взмолился Петр Бродов, что случалось, естественно, с ним редко, — ей-богу, не буду…»

Вспомнился и еще один эпизод. Только теперь связанный не с Петром Бродовым, а с его матерью. Вон как оно получается! Подумав о том, Ванька усмехнулся: правда, если она настоящая, всегда наружу выйдет, как ее не: прячь, не таи.

Вернувшись с работы домой, Ванька смотрел телевизор — шла интересная передача, показывали, как сейчас перестраиваются села. Он так увлекся передачей, что, когда залаяла собака, недовольно чертыхнулся: да умолкни там!

Будто собака была рядом и слышала его.

Но та не унималась. И Ванька тогда вышел на улицу: кто тут ее дразнит?

У калитки стоял Гришка Бродов и постукивал палкой.

«Подь сюда», — позвал он вышедшего Ваньку.

Тот подошел:

«Чего тебе?»

Гришка с тех пор, как Ваньку осудили, переменился заметно. Наверное, женитьба, ребенок остепенили парня, заставили думать о другом. Во всяком случае, Гришку и Петра, двух братьев, трудно сейчас сравнить, можно сказать, небо и земля. На последнем бригадном собрании Гришке даже переходящий красный вымпел вручили, как лучшему механизатору — во!

«Чего тебе?»

«Тебя наша мать к себе вызывает», — безо всякого вступления сообщил Гришка Бродов.

«Что значит — «вызывает»? — выразил удивление Ванька. — Она что у вас, начальница большая?»

Гришка скривился:

«А ты к словам, Бес, не придирайся. Просит мать, понимаешь, просит?!»

«Что случилось?»

«О том она тебе сама скажет».

«Это не разговор, — Ванька махнул рукой: — Никуда не пойду».

«Почему?»

«Да не пойду — и все. Чего это я еще объяснять стану, почему. Пока себе сам хозяин».

Гришка помедлил.

«Я тебя понимаю, — сказал он через минуту. — Но и ты тоже… Ну войди в положение: мать просит».

«Она меня просила и раньше, — съехидничал Ванька. — И я, дурак, искренно поверил… Что еще ей, какая помощь?» — как бы уже смягчаясь.

«Она тебе скажет».

«Зарядил — скажет, скажет…»

«А ты, Бес, между прочим, тоже одну и ту же пластинку прокручиваешь. — Гришка блеснул глазами. — Что же, теперь ты всю жизнь станешь думать, что Бродовы тебе только зла хотят?»

«А чего еще, скажи? — заводился Ванька. — Большого счастья, да? А твой Петро хоть сейчас меня за глотку и… Вот чего он желает!»

«Ты, пожалуйста, меня с Петром, не путай. Петро старший, а я младший. Петро — дурак, а я… Ты сказки в детстве читал, Бес?»

«Сказка сказкой, да в ней намек!»

«А я тебе про что? Про то же самое: Петро наш набитый дурак, живет-живет, а уму-разуму никак не научится!»

Ванька усмехнулся Гришкиным словам — такое он от него слышит впервые.

«Ладно, — сдался наконец Ванька. — Чего мать хотела?»

«Поговорить с тобой».

«Отчего не пришла сама? Я дома. Тут бы и поговорили».

«Не может она».

«Что такое?»

«Помирать собралась. Уж целую неделю помирает».

«Помирать? — Ванька пожал плечами: — А я тут при чем? Я что, поп, что ли? Молитвами буду отшептывать, да? Так я не знаю молитв, не обучен им».

«Она тебе скажет, чего нужно», — объяснил Гришка.

Ванька еще раз хотел подчеркнуть: она однажды сказала — довольно, вон сколько в колонии пробыл, но передумал.

«Ладно, — бросил он, соглашаясь, — погоди тут, я сейчас».

Ванька у Бродовых давно не был, уж не помнит когда. Да и как ходить к ним после случившегося — это вообще характера не надо иметь. Сейчас иное дело, сейчас сюда привела нужда — человек при смерти, а коль так, отказывать ему ни в чем нельзя.

В комнате Ванька подошел к кровати, на которой лежала старая Бродиха, Надежда Фроловна. Как вернулся он из колонии, они встречались всего лишь раз, у магазина столкнулись. Ванька ходил туда за хлебом, а Бродиха за чем-то еще. Но говорить меж собой не говорили. Ванька поздоровался. И она поздоровалась, после чего молча прошла мимо.

Волосы у Бродихи побелели, они разбросанно лежали на подушке; лицо желтое, пухлое.

«Добрый вечер, Надежда Фроловна», — поприветствовал Ванька.

«О, Иван Иванович! — беззубо прошамкала Бродиха. Голос у нее был тихий, чуть с хрипотцой. — Спасибо. Думала, не придешь. Обидела я тебя тогда, очень… Садись, посиди рядышком».

Гришка подставил стул.

Ванька опустился на него:

«Слушаю вас, Надежда Фроловна».

Бродиха было приподняла голову, но тут же опустила. Видимо, не было сил.

«Помираю вот я, Иван Иванович, время мое пришло».

«Ничего, Надежда Фроловна, поправитесь, бегать за внуком еще будете».

«Спасибо, Иван Иванович, за добрые слова, но смерть уже близко».

Ванька не стал возражать. Он ждал, когда Бродиха перейдет к главному, к тому, зачем позвала.

«Гриша-а!» — окликнула вдруг она сына.

«Слушаю тебя, мать. Чего?»

«Петя дома?»

«Во дворе».

«Позови».

«Зачем?»

«Затем, что необходим».

Гришка насторожился:

«Тебе плохо, мать? Ты помирать собралась, что ли?»

«Я уж давно собралась, да вот никак до сих пор не помру. Позови брата», — еще раз попросила Бродиха. Вскоре Гришка вернулся вместе с Петром. Увидев Ваньку, тот чуть вздрогнул, но взял себя в руки.

«Чего, мать?» — спросил Петр.

Бродиха шевельнулась, услышав голос старшего сына:

«Пришел? Я собрала вас, чтоб сказать… — Она повернулась в сторону Ваньки и посмотрела на него этак умоляюще: — Иван Иванович, отпусти грех, господом богом тебя прошу, отпусти, пожалуйста!»

Ванька опешил. В изумлении были и сыновья Бродихи.

«Какой грех, мать?» — опомнился первым Петр.

«Да, какой?» — поинтересовался и Гришка.

«Иван Иванович знает, — кивнула Бродиха на Ваньку. — Я ему на сохранность давала деньги, от вас, иродов, прятала. Вы же меня убить собирались, у меня их требовали».

«Мы шутили, мать», — тотчас нашел оправдание Петр.

«Да, — подтвердил Гришка, — было такое».

«Хороши шутки, сыночки мои. — Бродиха перевела дыхание: — Но вся печаль…»

«Погоди, мать, — выступил Гришка. — Ты же нам что тогда сказала? Будто отдала за пшеницу, так?»

«Да, — кивнул Петр и тоже спросил: — Так?»

«В том и печаль вся, сыночки, так, — выдохнула наконец Бродиха. — Пожадничала я тогда. Хотела, чтоб и мои деньги сохранились, и за пшеницу получить».

Братья удивленно посмотрели на Ваньку. Ванька — на них.

«Вот она, правда, друзья мои! — заключила Бродиха. И слегка повернулась к Ваньке: — Отпусти, Иван Иванович, грех мой, не держи на меня зла, а я за тебя там, на том свете, молиться стану».

Ванька не знал, что ему делать, как быть в таком случае. В жизни у него разное было, но подобного не происходило, не выступал еще в роли своеобразного попа и не отпускал никому грехов.

«Полно, полно вам, Надежда Фроловна, — прорвался наконец у него голос. — Ну чего вы, спрашивается, себя попусту, ну было и было, мало ли чего в жизни случается. Что было, то давно быльем уже поросло. Полно, Надежда Фроловна, вспоминать о прошлом, нужно жить нынешним днем. Завтра, к примеру, вы подниметесь, и все опять станет на свои места, для вас все снова оживет. Вы только ни о чем плохом не думайте, Надежда Фроловна, это сейчас для вас главное».

«Спасибо тебе, Иван Иванович, великое тебе спасибо, что не помнишь зла. Вот, — Бродиха перевела свой взгляд на сыновей, — у него учитесь, будьте такими же, и мне сделается покойно на душе, на том свете у меня не будет никаких тревог за вас. Спасибо тебе, Иван Иванович!» — еще раз поблагодарила она.

Ванька вскоре ушел, а Бродиха, расправив, уложив руки, как надо, тотчас приготовилась к смерти. Пусть только, попросила она всех, ее оставят с ней наедине, со смертью, не желает она, Бродиха, умирать при свидетелях. Собраться-то собралась, но вот смерть не идет и не идет, так до нынешнего дня Бродиха и живет в ожидании.

Ванька вчера у Петра интересовался, как там мать, что с ней? Тот хохотнул в ответ:

«Вылечил ты ее, Бес. Грех отпустил — и вылечил. Теперь она еще долго проживет!»

На улицу опять выскочила тетка Ульяна:

— Ну что тут, коров прогнали?

— Прогнали.

— А наша Зорька где?

— Во-он в пустом огороде пасется, я слежу за ней.

— Следи, следи, чтоб куда-нибудь не убегла, за ней глаз да глаз.

— От меня не уйдет, теть Уль, — заверил Ванька.

Та на него хитро покосилась:

— Одна уж убежала, и другая убежит, коль ловить ворон будешь.

— Это ты насчет невест, что ли? — сообразил Ванька.

— А насчет кого же. Мне, к примеру, жених не нужен, одна привыкла жить. Ты о своей жизни сам думай.

— А я, теть Уль, и думаю. Тебе что, со мной плохо? — уточнил он у нее.

— Почему же, хорошо.

— Ну вот. Главное, чтоб тебе было хорошо.

— А ты?

— А я и о себе думаю.

— Как?

— Просто. — Ванька улыбнулся. — Вот ты заявила: тебе со мной хорошо, так? А я, между прочим, и добиваюсь того. Когда тебе со мной хорошо, значит, и мне неплохо. А коль так, то я, выходит, не о тебе, теть Уль, думаю, а прежде всего о себе, уловила разницу?

— Поговорили. Тьфу! От Бес! От Бес!

Ванька засмеялся: во как запутал тетку, как повернул разговор!

Глава двадцать третья

За неделю до первого обжига кирпича, так называемого опробования печей, Каширин вызвал Ивана в правление, сказал, будто нужно о чем-то с ним посоветоваться. Тот к председателю пришел в намеченный час. Рыжая и конопатая Клава пропустила его тут же.

— Ждет тебя Афанасий Львович, — подчеркнула она. Каширин действительно ждал.

— А, — увидев Ваньку, тотчас произнес он, — заходи, заходи. Присаживайся.

О теме разговора Ванька догадывался: естественно, Каширин станет с ним обсуждать, как и чего придумать, дабы заполучить первый собственный кирпич в торжественной обстановке, ну, митинг, речи и прочее и прочее, все-таки не каждый день они пускают завод в Кирпилях, даже если это завод всего-навсего кирпичный, но он для них дорог, он им, кирпилинцам, необходим как воздух, как вода, как хлеб, наконец!

Ванька опустился на стул, вопросительно посмотрел на Каширина:

— Какого вы, Афанасий Львович, хотите от меня услышать совета?

Председатель приподнял руку:

— Не надо так сразу, отдышись сначала, Иван Иванович, — и улыбнулся. Выдержав паузу, заговорил: — Есть у меня к тебе одно дело, без твоего мнения решить его как раз никак нельзя, вот и позвал.

— Слушаю, Афанасий Львович.

— Вот о чем я подумал, дорогой мой… — Продолжить мысль Каширину не дал телефонный звонок. По тому, как разговаривал председатель, Ванька догадался: звонили из райкома. — Ага, ага, — кивал Каширин, — понял, Олег Сидорович, понял. Да вы что! Вот так даже! — чего-то удивлялся и восклицал он. — Ну ясно, ясно, Олег Сидорович. Как у нас? Нормально. Кирпичный? Скоро. Думаем, через недельку опробовать. Робеем? Есть, есть немного, Олег Сидорович. Как насчет оборудования? Обещает знакомый. Дня три назад с ним разговаривал по междугородке, сказал, все сделает. Не за что, Олег Сидорович. Ага, ага. Хорошо. Приедете к нам? Ожидать? Ага, ясно. Ну всего доброго, Олег Сидорович, до свидания, до встречи.

Каширин положил трубку. Голос у него, когда он говорил, был немного взволнован.

— Первый звонил, — поделился он тотчас с Ванькой.

— Первый?!

— Ага, Олег Сидорович.

— Что-то плохое? — предположил Ванька.

Каширин пораздумывал:

— На бюро вызывают срочно.

— За что же это вас, Афанасий Львович? — встревожился Ванька.

— Вот и я ломаю голову: за что? — Каширин вдруг улыбнулся: — Догадываюсь, конечно, по какой причине.

— И по какой же?

— Ну, об этом, по-видимому, еще рано говорить, я человек суеверный.

— На повышение, Афанасий Львович? — попробовав угадать Иван.

— Жизнь покажет. — Каширин помотал головой, чему-то он, похоже, не переставал удивляться.

Но Ванька молчал уже — чего человеку лезть в душу, нужно — сам расскажет, нет — его дело.

Каширин не выдержал, сообщил-таки:

— Надо же, второго секретаря райкома Гнездилова арестовали! Мошенник оказался! Я как чувствовал!

— Второго секретаря?! Гнездилова?!

— Да, Гнездилова!

— Чего ж он натворил?

— Первый не объяснил. Он сказал лишь, что Гнездилов арестован не один, с ним еще несколько человек. Говорит, целая шайка собралась, во! А с ними какой-то Спирин, артист будто.

— Спирин? Артист? — Ванька задумался. — Афанасий Львович, а это не тот ли Спирин, который у нас художественной самодеятельностью заправлял? Э-э, нет, наверное, его не помните, вы тогда несколько месяцев в Москве на повышении квалификации были, в Тимирязевке, верно?

— Был, точно. Так что, тогда у нас…

— Да-да, Афанасий Львович. Если, конечно, это тот самый Спирин. Он тут недолго был, но переполоху наделал. И сбежал.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Каширин. — Гадать не стану. Ну да бог с ним, со Спириным, там разберутся, на то есть специалисты, — и перевел разговор на другое: — Вот о чем подумал, дорогой мой Иван Иванович. Хочу я тебе отделение первое доверить, управляющим сделать. Как, справишься, а? За этим и позвал тебя, посоветоваться с тобой решил, Иван Иванович.

Ванька удивленно посмотрел на Каширина:

— Управляющим отделения? Да вы что, Афанасий Львович, всерьез это?

— Ты меня знаешь, Иван Иванович, я такими вещами не шучу, ибо хорошо понимаю: дело особой и особой важности.

— Почему именно меня, Афанасий Львович? Вон сколько у нас хороших людей, куча мала.

Каширин щелкнул пальцами:

— Людей-то, Иван Иванович, у нас хороших много, ты прав, но не все могут дело хорошо сделать, а колхозу нужны организаторы, люди с командирской жилкой, такие, которые за собой остальных смогут повести, так я понимаю.

Ванька почесал лоб:

— А чего вы, Афанасий Львович, решили вдруг со мной по этому поводу совет держать?

— А с кем же, Иван Иванович?

— С кем? С людьми, конечно же, с ними! Как они посмотрят на то.

— Верно, Иван Иванович, — согласился Каширин, — с людьми надо советоваться обязательно, что мы в будущем и сделаем. Но прежде все-таки я хотел тебя поспрашивать, Иван Иванович, как ты посмотришь. Вдруг не пожелаешь, упираться начнешь, а, может такое случится?

— Может, — кивнул Ванька.

— Во-от, — подытожил Каширин. — Я тебя, конечно, Иван Иванович, с ответом не тороплю, — сказал он после этого, — но серьезно и серьезно подумать советую, добро? Ну и отлично. А теперь давай о кирпичном, — и Каширин заговорил о том, как кирпилинцам устроить по случаю обжига первого кирпича праздник.

Глава двадцать четвертая

1

— А вот и мы, — сообщил Ванька, подходя к деду Матвею. — Договорились, Матвей Егорович, что придем, задачу свою выполнили. Встречайте.

— Кхе-кхе. А мы и встречаем. Вишь, сижу и выглядываю.

— А как Анисья Петровна? Не прогонит нас? — на всякий случай уточнил Ванька.

— А кто она такая, чтоб прогонять? Хозяин я, мне и решать.

И тотчас со двора подала голос Анисья Петровна:

— Кто здесь хозяин? — Такое складывалось впечатление, будто она там пряталась.

— Кхе-кхе, — запокашливал сразу дед Матвей — надо же, его на горячем застукали! — Кхе-кхе. Я сказал: тут мы хозяева, и Анисья, и я, нам и решать, примем их нынче или же нет, так?

Анисья Петровна улыбнулась:

— Вот так всегда, на ходу выкручивается.

— Вот это и есть Леня Лучнев из Заречного, — представил парнишку Ванька. — Я вам о нем рассказывал. Мы с ним на станции уголь разгружали… Ну и вот теперь вместе, подружились.

— Кхе-кхе. — Дед Матвей приблизился к Лене, подал тому руку: — Матвей Егорович Добриков. Долгое время в вашем совхозе работал, теперь на пенсии. — Он еще раз изучающе осмотрел Леню. — Копия мать. Я твою мать, Леня, знаю. Хорошая женщина.

— А у тебя все женщины хорошие, — тут же уколола мужа Анисья Петровна. — Для тебя плохих не существует, лишь бы юбка!

— Кхе-кхе. Ты бы, Анисья, мальца постеснялась.

— А он давно не малец — мужик, раз на кирпичном. Так, Леня, скажи?

Парнишка пожал плечами.

— Во-от, — подчеркнул дед Матвей. Помолчал. — Ты, Анисья, сказала, будто для меня плохих баб нет. Неправда. Есть, есть плохие. Вот ты, например!

— Я? Та-ак, — мстительно протянула Анисья Петровна, — сделаю для себя зарубку.

— Сделай. Сделай, пожалуйста.

— Так ведь пищать станешь, умолять, чтоб тебе послабление дала.

— Я?

— Ты!

— Ни в коей мере.

— А мы поглядим. Как говорил поп? Не крестись, пока тебя гром не убил.

— Погоди, погоди, Анисья, это ты насчет чего? — спохватился дед Матвей. — Кхе-кхе. Это что ж…

— Все верно. О чем подумал, то и будет.

— Э-э, не-а, не пойдет, Анисья, мы с тобой так не договаривались.

— А как договаривались? — Анисья Петровна уставилась на мужа.

Дед Матвей прикидывал, что ответить, и вдруг расплылся в улыбке:

— Ты же у меня, Анисья, золотая женщина, тебе цены нет! Не знаю, — подчеркнул он еще, — что бы делал я, если бы не встретил тебя.

Тут не выдержала и Анисья Петровна, рассмеялась:

— Во! Во! Хитер бобер, да не прочесан пробор! Ладно, прощаю тебе, Матвей, так и быть, — и повернулась к Ваньке: — Просим вас. Милому гостю — жирную костью!

Вскоре они сели за стол.

За столом Ванька рассказывал, как у них складывается дело на кирпичном. Вот уж днями, говорил он, будет первый обжиг, так сказать, опробование, а потом завод начнет работать на две печи. Задержка пока только за монтажом пресса и конвейерной линии. Все-таки им недостает техников-специалистов, всего три человека. День прокопаются — что сделали, не видно. Но все равно монтаж оборудования подвигается. Надеются, к финишу придут по намеченному плану.

— Кхе-кхе. Значит, скоро будем пользоваться своим кирпичом?

— Да, — поддакнул Ванька.

— Ну и слава богу. Сколь в нищих ходить, у других просить подаяние.

— Ничего, кирпичный завод мы еще и расширим, он нам и доход принесет. Главное — только бы успешно начать.

— То-то же и оно, — вставила Анисья Петровна, — что начать хорошо не всегда удается.

— А нам удастся, — заверил Ванька.

Анисья Петровна повернулась к мужу:

— Помнишь, Матвей, когда мы были на прииске и там пускали шахту? Помнишь, что было?

— Помню, чего не помнить. Кхе-кхе. Все вроде бы сделано нормально, учтено все, но… Шахту в тот год комиссия так и не приняла. Во, чего было! У многих головы поотлетели, да, Анисья?

— В том и печаль вся. Тогда нашего главного инженера Семена Бабарыкина тут же осудили, — вспомнила Анисья Петровна. — Пришли и забрали, а жене сказали: ничего, в скором времени вернется. Жена осталась с малыми детками. Помню, с ними сижу, а она по разным инстанциям бегает, вызнает, где ее Семен. А где Семен? Нет его. Опять ей: придет, вернется — ждите. Да сколько ждать-то? Можно неделю, месяц, а тут уже целый год. Намаялась жена Бабарыкина, бедная, с детьми. Я уж: едь, мол, к своим родственникам, все, глядишь, легче горе пережить, да и поддержка какая-никакая — родственники рядом. А она ни в какую не соглашается, сказывает: пока мужа не дождется — никуда не уедет. И знаете, молодец, дождалась-таки, вернули домой ее Семена. Но то было после, а до этого…

— Кхе-кхе.

— Ну чего, чего тебе, Матвей? — Анисья Петровна, видимо, осталась не довольна, что ее сбили с мысли. — Да, так о чем я рассказывала?

— О прииске, о главном инженере Семене Бабарыкине.

— А-а, да. Ну и вот, значит, жена главного инженера написала письмо самому Верховному — Сталину. А ей оттуда и отвечают: разберутся — сообщат дополнительно, а пока ничего не ясно. Для уточнения вопроса требуется много времени. Ну и разбирались, видимо. А тут такое дело… Вдруг печальное известие: умер Сталин. О, горе-то какое! Люди поистине страдали, что умер Сталин. Столько лет у власти, столько лет за собой народ вел — э-э, чего там! Помнишь, Матвей, как у нас на прииске проходил траурный митинг — люди, не стесняясь друг друга, навзрыд плакали, так жалели этого человека, можно сказать, как святого. И потом все еще долго переживали его смерть, думали: как они без него, не пойдет ли к худшему? Трагедии, слава богу, не произошло, народ прошел в себя и крепче на ноги стал. А вскоре и Семен Бабарыкин на прииск вернулся. Ну, восстановили на работе, правда, должность другую уже дали, пониже. Но все равно он остался доволен. И жена его рада: все благополучно обошлось. Ну было недоразумение, так разве только у них такое? Я еще помню, как-то мы собрались у Бабарыкиных, какой-то праздник был, что ли? Ну я и ляпни там: это спасибо Сталину, он перед смертью дал команду, как-то успел разобраться в деле Семена Бабарыкина. Разобрались — и вот, пожалуйста, результат. А Семен волком на меня: что плету, что плету! Я и оторопела, у меня и вилка из рук. Потом долго ломала голову: что такое недозволенное за столом у Бабарыкиных сказала? Так и не сообразила. И лишь спустя год-полтора, наверное, дошло: а-а, решила, вон чего, оказывается, Семен за столом тогда недовольно на меня зыркнул, ясно. Вообще сложное, скажу, было время, верно, Матвей?

— А когда оно было несложное? — вопросом на вопрос ответил дед Матвей. — Для меня, к примеру, хоть когда мы с тобой поженились, хоть сейчас, — перевел он опять разговор на свои рельсы, — все однако. Кхе-кхе!

— Ну, Матвей! Ладно, покхекай, покхекай, может, чего у тебя и выйдет.

— Я — Матвей, не жалею лаптей, а ты — Анисья, возьми и налей!

— Я уж наливала, довольно, — вполне серьезно сказала Анисья Петровна. — Чего ты, как тот репей.

— Шучу, шучу, — поднял руки дед Матвей.

— Вот и шути себе на здоровье, а про это и не вспоминай. Вон на ребят любо-дорого глянуть, чаю попили — молодцы бравые!

Некоторое время они посидели молча.

Первой потом заговорила снова Анисья Петровна.

— Как работается? — поинтересовалась она у Лени. — Не тяжело?

— Не-а, — ответил тот.

— Это он просто хорохорится, — заметил тут же Ванька, подняв указательный палец. — А на самом деле тяжеловато на кирпичном, Анисья Петровна. А ну повкалывай целый день, да еще на солнцепеке!

— Понимаю, понимаю, — кивнула Анисья Петровна. — Вот так и у нас тогда на прииске, Матвей возвращается с работы разбитый весь, тут же в постель валится, даже есть не просит. А я и рада-радешенька его покормить, да у самой сил никаких. И все равно становилась к печке и готовила. А что оставалось делать — муж есть не просит, детвора рты раскрывает, готова меня живьем проглотить. Тебе, Леня, сколько годов-то?

— Мне? Два месяца назад девятнадцатый пошел.

— А я решила: ты моложе. Думала, тебе вообще лет шестнадцать.

— Я тоже ошибся, — признался Ванька. — За малолетку принял, а ему в этом году, осенью, в армию.

— Кхе-кхе. Армия — это хорошо. У нас два сына — оба отслужили.

— Ага, — поддакнула Анисья Петровна, — отслужили, слава богу, вернулись бравыми. У старшего вообще служба неплохо прошла, во всяком случае, не жаловался, а вот с младшеньким, с этим история приключилась, мне пришлось выручать его. Выручила.

— Кхе-кхе. Кхе-кхе.

— Молчи! Не мешай, Матвей! Дай людям рассказать. Да, ездила аж в Среднюю Азию, там наш младшенький проходил первое время службу. Его Колей зовут. Ну и вот Колю нашего привезли туда, а он по характеру правильный, в отца нашего весь…

— Кхе-кхе!

— Не мешай, Матвей! Ну, привезли его и привезли — курс молодого бойца проходит. Время идет, служба тоже. Как говорят? Солдат спит, а служба идет, так?

— Так, так, Анисья Петровна, — подтвердил Ванька.

— Ну и вот, значит, служба у него проходит, но что-то не заладилось, стрельба у него не пошла, что ли. Сказывал: выйдет на огневой рубеж — руки дрожат, и ничего поделать не может. Ребята, солдаты такие же, как и он, стрелять, стреляют, а он… В общем, попросился, чтоб его на строительные работы перевели, не выйдет из него настоящего воина, вот не выйдет — и все. Я же говорю: весь в отца. Этот тоже… Ну-ну, не горячись! Ну, сына, значит, и так и этак уговаривают, мол, чего нюни развесил, стрелять нужно учиться. В общем, с трудом, но убедили. Учителя ему нашли, какого-то старшину. Недели две, наверное, тот с ним занимался, урок пошел впрок. Научил его старшина стрельбе. А через год примерно ему объявляют отпуск, в знак заслуг каких-то. Ну и вот собрался сын ехать домой, телеграмму уж дал, дескать, ждите, скоро будет. Мы ждем-пождем, а его нет. Неделю нет. Месяц нет, Дед мой паниковать: не случилось ли чего по дороге с сыном, вдруг убили, или же в какую-нибудь аварию попал, а? Не хрипи, сказываю ему, еще накаркаешь! Решили написать на имя командира части письмо, выяснить, что случилось, почему наш сын домой не едет. Я села писать, а Матюша: нет, мать, тебе туда ехать надо. Ехать, поняла?! А деньги, спрашиваю у него, где найдем, Средняя Азия ведь неблизко? Матюша: найдем, у соседей займем. И заняли. И покатила я в Среднюю Азию. Приезжаю, узнаю — сын отказался от отпуска, говорит: он его не заслужил, вон сколько времени на него потратили, пока стрельбе обучили… Во, видела людей, а таких, как сын наш, не встречала. Я ему тогда сказала: тебе бы не отпуск — ремня, вот чего, золотой-зеленый!

— Строгая ты у нас! — подметил дед Матвей.

— А с вами, мужиками, только так и надо — строго, иначе вы нам, женщинам, на голову сядете, я вас знаю.

— Кхе-кхе.

— А с тобой, Матвей, особенно, ты легко дурному влиянию поддаешься.

— Балаболка ты старая, Анисья.

Тут пришла тетка Ульяна, она говорила Ваньке: они, мол, пусть идут, а она потом прибежит, с делом только развяжется. Вот и пожаловала.

— Что так шумно у вас? — спросила с порога.

— Шумно? — Анисья Петровна кивнула в сторону мужа: — А у меня с ним всегда шумно, он спокойно говорить не умеет, а я вся в него. Вот и подобрались два сапога — пара.

Тетка Ульяна понятливо кивнула:

— А-а, вон что, а я уж думала, мои тут чудачат.

— Не-ет, — протянул дед Матвей, — ребята как раз тихо сидят. Особенно, гляжу, Леня этак съежился, видимо, ничего не поймет.

— А вы бы его и пожалели, — подсказала тетка Ульяна.

— Кхе-кхе, а мы и так… окромя чая ничего.

— Во-во, завел свою пластинку! — буркнула Анисья Петровна.

Тетка Ульяна села за стол:

— Спасибо, есть не буду, а вот чаю выпью с удовольствием.

Их разговор снова вернулся к кирпичному заводу. Тут уж заговорил Ванька, бойко, возбужденно. Он без конца употреблял высокие слова, и вообще повел разговор на высокой ноте: сделаем, добьемся, догоним, обгоним… Но его приструнил дед Матвей.

— Ты чего так, парень, зашевелил перьями, — выступил он неожиданно. — Ты чего расхорохорился? Слышал такую поговорку: тише едешь — дальше будешь? Слышал? Хорошо. Так вот, знай, поменьше кричи, побольше делай.

— А я что? А я о чем? — опешил Ванька.

— А у тебя пока лозунги. Может, ты там на кирпичном и работаешь неплохо, не стану спорить и возражать, а вот тут ты себя проявляешь не с лучшей стороны: за столом — будто за трибуной. Ты что же, к митингу готовишься? — Ну здесь он, пожалуй, в самую точку — не в бровь, а в глаз! — Кхе-кхе, помнишь, Ванюх, у нас призыв был: догоним и перегоним Америку, помнишь? А я сразу тогда сказал: нельзя этого делать! Почему? Кхе-кхе. Обогнали бы, на штанах дырки видны стали, каково, а? То-то же! Вот и тебе, Ванюх, не рекомендую прибегать к подобным призывам. Разные призывы, лозунги — вещи, конечно, хорошие, но они раньше свою роль играли, а теперь иначе соревноваться надо. А вот как, к примеру, думать вам сейчас, молодым. Вам, Ванюх, и карты в руки.

Вскоре они стали прощаться.

— Милости просим еще к нам, — сказала Анисья Петровна, обращаясь к Лене. — Если что не так, извини, сынок.

— Ничего, — кивал Леня. — Все было очень и очень хорошо, спасибо вам большое. — И не преминул напомнить: — Попадете в Заречное, заходите к Лучневым, будем рады вам.

— Спасибо, — поблагодарила Анисья Петровна.

— Кхе-кхе. — Дед Матвей подошел к Лене: — На кирпичный приду работать, у меня будешь с Ванькой политшколу проходить.

— Не мели, Емеля, не твоя неделя! — укротила мужа Анисья Петровна. — Не задуривай мальчику голову, он в жизни как-нибудь и без тебя разберется. А разберется — и ума наберется. Вот ты набрался, а он чем хуже тебя? Вот! Стой и молчи.

— Ну что, — спросил потом по дороге Ванька у Лени, — как дед Матвей, Анисья Петровна, моя тетка Ульяна, славные?

Леня выставил большой палец:

— Во!

— Понравились?

— Ага!

— Ну а что бурчуны они, ничего не поделаешь, как подчеркнула Анисья Петровна, такие они люди. К счастью, — уточнил Ванька, — это не самое печальное, что есть в человеке, страшно иное — когда из него брызжет зло, вырывается наружу. Я на себе испытал!

— Да, плохо это, — согласился Леня. — Неужели бывает такая несправедливость, как рассказывала Анисья Петровна, неужели возможно это? — Леня смотрел на Ваньку, на своего бригадира, и ждал, что тот ответит ему. Он, Леня, почему-то искренне верил этому человеку, твердо знал: Иван Иванович Чухлов не слукавит, чепухи тоже не смелет.

Ванька же думал, что сказать парнишке — надо, чтобы он правильно все понял и во всем разобрался, довольно уже и тех ошибок, которые случались и до них и при них, тут не тот, надо полагать, случай, когда на ошибках учатся. Леня Лучнев — представитель нового поколения, а новое поколение, в отличие от Ванькиного, должно быть и чище, и разумнее, и требовательнее к себе!

2

Слова деда Матвея насчет призывов и лозунгов Ваньке не давали покоя. И надо же было ляпнуть ему такое: добьются, обгонят… Кто, спрашивается, его за язык дергал? И про митинг этот… Да какой митинг, о чем речь! Что, соберут бригаду, специалистов, позовут местных жителей — ура, товарищи, да? Похлопаем, да? Э-э, не-а, отменить все митинги, торжества! Первый кирпич, качественный причем, будет — это главное, а все остальное мишура, лишний треск. Об этом Ванька сказал и Каширину. Тот, выслушав его, пораздумывал, затем согласился:

— А что, Иван Иванович, ты прав. Зачем бить в барабаны, трубить на всю округу: мы-де завод пустили, обойдемся без лишней шумихи.

И обошлись. Были и опробование оборудования, и первый обожженный свой, кирпилинский, кирпич, не было только вокруг этого литавр — тихо, скромно, но по-деловому прошел пуск кирпичного завода.

Зато после другой устроили «митинг» — почти все село собралось. А поводом послужило вот что. На колхоз «Дружба» пришло два автомобиля — «Жигули» и «Москвич». В райисполкоме сказали: распорядиться по своему усмотрению, то есть продать тем, кто заслуживает того. Каширин и созвал бригаду кирпичников.

— Кто желает, — спросил, — из вас приобрести автомобиль?

Из восьмерых, учитывая, конечно, и механизаторов, руки подняли трое — Венька Малышев, Прокша Оглоблин и, как ни странно, Петр Бродов.

— Еще кто-нибудь претендует? — уточняй на всякий случай Каширин.

Остальные все воздержались — они бы, конечно, и не против, да пока карман узок, не позволяет.

— Значит, трое, да?

— Трое, Афанасий Львович, трое.

Каширин пораздумывал:

— Коль так, тогда мы, наверное, такое решение примем: «Жигули» отдадим Вениамину Малышеву, он поработал хорошо, старался, все это видели, а «Москвича» — Оглоблину, пусть Прокша ездит на нем.

— А я? — поднялся с места Петр Бродов. — А мне?

— Тебе? — Каширин почесал затылок. — А у тебя, Петр Ефимович, слишком много было нарушений, тебе мы машину не дадим.

— Так ее же и нету, — кинул кто-то с места реплику.

— Верно, — уловил Каширин, — машины у нас две, два и охотника нашлось.

— А я третий, Афанасий Львович!

— Спокойно, спокойно, Петр Ефимович, сядь, этот вопрос мы уже обговорили, и он обсуждению не подлежит.

Тут поднялся Ванька:

— Я с таким решением не согласен, Афанасий Львович.

Каширин удивленно посмотрел на него:

— Что значит — «не согласен»? А ну-к доводы, пожалуйста, слушаю.

Ванька прокашлялся:

— Довод простой, Афанасий Львович: нужна третья машина.

— Для Бродова!

— Для Бродова? Для Петра Ефимовича?

— А мы, Афанасий Львович, о Гришке не говорим. Машины вы выделили для нашей бригады, мы их меж собой и делим. А Гришке пусть дают в отделении, он там пусть покупает.

Каширин покачал головой:

— А где же возьмем мы третью, кто ее даст нам, скажи, Иван Иванович? Пожалуйста, объясни мне, бестолковому?

— Где? В райисполкоме. Человек работал хорошо?

— В том-то и дело…

— А я утверждаю, — не дал договорить Каширину Ванька, — Афанасий Львович, что человек хорошо работал! Пусть все скажут. Так или не так? — он повернулся к членам бригады.

— Да так, Иван Иванович, так, — первым поддакнул Венька Малышев. — Попервах выкрутасничал, увиливал от дела, а за последние недели плохого ничего не скажешь. — Веньку Малышева поддержали и другие.

— Вот, Афанасий Львович, видите?!

— Вижу, — Каширин опять задумался, — Вот что, — видимо, принял он какое-то решение, — я, Иван Иванович, дал распоряжение выдать автомобили вашей бригаде, а бригадир в ней ты, вот и распоряжайся сам, ищи выход из положения. — Каширин сказал это и ушел.

Бригада долго сидела и ломала голову, как быть. Идею разрешения вопроса подбросил Леня.

— Иван Иванович, — воскликнул он, — эврика!

— Что такое? Что значит — «эврика»?

— Появилась хорошая мысль, Иван Иванович, — объяснил Леня, — давайте жребий бросать. Кому достанутся бумажки со словами «Жигули» и «Москвич», тому и автомобили, те их и купят, как, а? Идет?

Венька Малышев, прикинув, согласился:

— Идет.

Прокша Оглоблин тянул больше всех, долго не решался, но наконец и он сдался.

Бродову же не оставалось ничего делать, как испытывать судьбу: а вдруг повезет?

— Трус в карты не играет, — решительно произнес он. — И я говорю: идет!

Кинули жребий — повезло Веньке Малышеву и Петру Бродову, первому достались «Жигули», второму — «Москвич».

Оглоблин, конечно, расстроился, но Ванька его успокоил — пусть не переживает, у него машина тоже будет, он, Ванька, все сделает от него зависящее, чтоб так и случилось. И тот потом отошел, повеселел.

И вот эти машины пригнали, Венька Малышев катается на «Жигулях», а Петр Бродов на «Москвиче» — сельскую дорогу, которая идет через Кирпили на город, в автодром превратили; туда-сюда по ней, задом и передом, решили, наверное, навык вождения приобрести в один день. Потом съехались в одно место и давай друг перед другом:

Б р о д о в. У меня цвет лучше! Ярче!

М а л ы ш е в. Я бы не сказал: мой мне нравится больше.

Б р о д о в. У тебя он грязнее.

М а л ы ш е в. У меня? Глаза, Петро, протри, это у тебя.

Б р о д о в. У меня на дверцах ручки блестят больше.

М а л ы ш е в. Ну и пусть блестят. Зато у меня двигатель намного сильнее. Мощнее!

Б р о д о в. Я знаю, «Москвич» «Жигуленку» уступает в этом.

М а л ы ш е в. Во-от! А ты сказываешь…

— Кхе-кхе, — вдруг запокашливал дед Матвей.

Венька Малышев и Петр Бродов обернулись, а сзади людей ого-го, почти все село сбежалось — интересно все-таки посмотреть на новые машины.

И вот уже — митинг.

— Кхе-кхе, — начинает первым дед Матвей. — Я когда на прииске работал, у меня было денег — сразу две такие машины купить мог.

— А куда ты их подевал, дед? — подковыристо интересуется Петр Бродов.

— На жизнь все ухлопал.

— На чью? Баб, дед, небось, любил, а? Деньги, небось, на них потратил?

— Кхе-кхе. — Дед Матвей, недовольный, отступил от Бродова. — Иди ты, кобель соленый! — И тут же уел того: — А у тебя, между прочим, машина хуже, чем у Веньки Малышева.

— Чем она хуже?

— А тем, у нее морда неумная, такая же, как и у тебя.

— Но! Но, дед! — Петр Бродов выставил палец. — Без оскорблений личностей, пожалуйста!

— Это кто же, извини-подвинься, личность, ты, что ли?

— Я!

— Кто тебе сказал об этом?

— А и так видно: я на машине, а ты, дед, пехом. — Бродов самодовольно хохотнул: — А? Чево? Пузыри, дед, пускаешь?

— Кхе-кхе. Я лучше пехом, чтоб зад мой не оброс мохом.

Сбоку рассмеялись.

Тут присутствовал и Прокша Оглоблин.

Он поглядывал на малышевские «Жигули» и покачивал головой:

— Вот это машинка, шик-машинка! В-вжик — и в городе, в-вжик — и дома.

— Что, — тотчас бросил реплику Петр Бродов, — купишь машину — снова на теплицы?

— Пока я перейду на теплицы, Петро, — не остался в долгу Оглоблин, — ты скорее быком-производителем на ферме станешь! — Стоявшие вокруг и рты раскрыли — с каких это пор Прокша Оглоблин стал таким смелым, во, даже Петру Бродову перчатку в ноги бросает? Не-ет, в это поверить никак нельзя!

Краснея, Бродов пошел, на Прокшу Оглоблина, и, похоже, разгорелась бы драка, но вовремя подоспел Ванька Чухлов.

— Что за собрание тут? — спросил он издали.

— Кхе-кхе, — просигналил дед Матвей. — Рассматриваем и решаем, у кого машина краше и лучше.

Ванька приблизился, осмотрел «Жигули» и «Москвич» и сказал:

— А чего тут решать — обе машины как машины, главное — на них можно ездить.

И все с ним согласились.

Ванька был внутренне доволен, что машины достались Веньке Малышеву и Петру Бродову: первый того заслуживал без сомнения, а второму машина была своеобразным авансом — а вдруг, думалось Ваньке, это в конечном итоге изменит судьбу человека и тот переменится к лучшему. Вот бы так и было, чего-то иного Ванька и не желал бы.

Он стоял в толпе среди своих односельчан, очень разных по нраву, по возрасту, по внешнему виду, но одинаковых по устремлениям — всяк думал о том, чтобы им лучше жилось, чтобы спорилась работа, чтобы стали богаче колхоз и вся страна, чтобы на земле и в сердце каждого был мир. Это и есть человеческое счастье. А ведь они достойны его, счастья, эти простые русские люди, навсегда связавшие свои судьбы со своим краем.

Ванька было собрался уходить, и тут в толпе ему бросилось чье-то белое платье в горошек.

Кто это? И он почувствовал, как екнуло у него сердце — давно с ним не происходило такого.

1986—1987

В ПОЛДЕНЬ, НА БЕЛЫХ ПРУДАХ

Роман второй

Есть только одна подлинная ценность — это связь с человеком.

А. Сент-Экзюпери

Глава первая

1

Сначала был звонок из облисполкома: в три часа намечалось оперативное совещание, следовало прибыть тютелька в тютельку — ожидается начальство, может прищемить, коли умудрится кто опоздать. Затем позвонила из дому жена. По голосу ее, по настроению Каширин сообразил: она опять хандрит. Вот уж беда с ней! Ну нет детишек и нет, что поделаешь, коль бог не послал, обидел их. Они первые или последние такие, которые без детворы. Вон посчитай сколько вокруг — Репины, Кожиновы… О, да что там! Но живут же, не киснут, как жена его. Хотя, если правду сказать, Каширину самому не по душе, что у них нет детей. Ох уж эта проблема многих семей — еще какая!

— Ну что, ну что ты зарядила, — бросил он недовольно в трубку. — Ну куда ты поедешь, когда время такое — крутиться всем надо. Погоди малость — очухаемся, тогда, хорошо?

Из трубки донесся вздох, потом еще один:

— Ну не могу я больше так, не могу, понимаешь? Никаких сил уж нет.

Каширин помолчал. Что сказать жене — аллах знает. Сколь они перемололи на эту тему, сколь к разным врачам обращались, а все равно ни к чему хорошему не привело. Говорил он ей, говорил: лучше будет, если возьмут они малыша из Кирпилинского детского дома, девочку или мальчика, все равно — не послушалась, глупая. А теперь вот мучается, изводит себя.

— Ладно, — выдохнув, успокаивающе проговорил Каширин, — вернусь домой, — обсудим. Вечером, хорошо?

Жена не ответила.

— Ну и все, домолвились. — Трубка мягко, беззвучно легла на рычаги.

Да, не вовремя, не вовремя эти капризы у жены. Скажем, ему не до них теперь — работы непочатый край, голову поднять некогда. А тут еще разные совещания. И кто их придумал только — ведь один разговор, дела-то по сути нет. И говорят, и говорят — как не надоест только. Эх, его бы воля! К слову, он у себя от посиделок понемногу избавляется, трудно дается, ох как трудно, ведь годами, десятилетиями укоренялось!..

— Можно к вам, Афанасий Львович?

Каширин приподнял голову — в дверях стояла секретарша, сухощавая белокурая женщина.

— Что еще там? Опять из облисполкома?

— Вам личное письмо, — и секретарша положила на массивный письменный стол конверт.

Каширин распечатал его не сразу, по-видимому, все еще находился в раздумье о жене. Почерк был неровный, буквы прыгали, как бы наскакивали одна на другую, точно письмо это писал пьяный человек.

«Не хотела тебя тревожить, Афонька, да, вижу, невмоготу. Смерть меня никак не приберет, а коль так — надо жить. А каково жить-то — дом весь по швам трещит. Вот и надумала, Афонька, обратиться к тебе: восстанови дом, а лучше-ка новый построй. Ты, говорят, теперика большой человек, при чине, хозяин района всего нашего: у тебя и власть, и деньги… Подсоби, Афонька, я те по-доброму прошу. Не подсобишь — себе самому хуже и сделаешь, расскажу о тебе людям то, чего никто не знает, даже и ты. Вот так, Афонька. Как хошь, так мое обращение к тебе и понимай, а только волю мою выполни. Маланьева Фекла из села Зайчики».

Прочитав письмо, Каширин недоуменно пожал плечами: во, что за день такой ненормальный?! И все же письмо психологически больше на него подействовало, нежели звонок жены, оно захватило его и как бы цепко держало в своих руках. Маланьева Фекла? Что-то такая не припоминается ему. Зайчики… Зайчики… Верно, есть в их районе село Зайчики, он в нем бывал несколько раз, уж и не припомнит, по какому случаю туда заезжал, только Феклы Маланьевой там не встречал. Что за черт — вот письмо так письмо! И что эта Маланьева о нем знает такое, что ни ему, ни людям неизвестно? Каширин задумался. Нет, грехов за ним больших не водилось, так, мелочь всякая, кого-то сгоряча отчитал, а выяснилось — незаслуженно, ну и прочее. Но это же работа, а кто на работе не ошибается — лишь тот, кто ничего не делает. Э-э, и вправду письмо загадочное.

Каширин встряхнул головой: бррр! Однако мысли о письме его не оставили. Так, так, продолжал он что-то прикидывать про себя, значит, кто у них в Зайчиках теперь председательствует? Ага, Вербов, Анатолий Ануфриевич. Он, он! Недавно тот был у них в райисполкоме на совещании, и Каширин разговаривал с ним. Предупредил, чтоб Вербов объехал все свои дороги и навел порядок — одни ведь колдобины кругом, не пройти, не проехать. А еще в передовые рвется. И тот пообещал все уладить.

Может, Вербову-то и позвонить и узнать, кто такая Маланьева и что собой представляет? Нет, нельзя, письмо касается его лично, Каширина, и потому нежелательно, чтоб в эту историю был посвящен кто-то посторонний, мало ли что может быть. И тут Каширин поймал себя на мысли, что он чего-то боится. Странно, странно, даже очень. Чего, спрашивается, ему бояться, он что, воровал или же кого-то избил и теперь следы прячет? Фу-у, ерунда какая-то, выдохнул Каширин. Он был явно собой не доволен: несолидно, несолидно для него, точно мальчишка себя повел.

Каширин посмотрел в окно. На улице было сыро, моросил вот уже который час кряду мелкий дождь. Между прочим, долгожданный. До этого стояли солнечные дни, иногда дул суховей. Земля комковатая, местами покрылась трещинами. Полива ждала, жаждой исходила, и вот наконец брызнуло. И враз посвежела зелень, как бы вспыхнула ярким светом. Неплохо бы, мелькнуло у Каширина, если бы такой дождь повторился еще дня через два или три, но погоду, к сожалению, не закажешь, тут уж, как говорится, что бог пошлет.

Он уже понемногу отходил от письма, настроение его заметно менялось. Ладно, решил, выпадет свободная минута — съездит в Зайчики и разберется, что за ерунда, может, просто старуха выжила из ума или же шантажирует — такое тоже бывает, с ним, правда, не случалось, а с другими — ему это хорошо известно.

Каширин глянул на часы — дело шло к полудню. Прикинул: час ему понадобится, чтоб добраться в область на совещание. Вообще-то меньше, но лучше пусть будет запас, он опаздывать не привык — подождет, перебросится, ожидая, парой фраз со своими коллегами, глядишь, и узнает какие-то новости. Так, значит, до двух у него еще время есть. Стоп, что-то он планировал сделать оперативно. Ага, побывать на молокозаводе. Туда нынче должно прибыть новое оборудование, и следует обговорить, где и как его монтировать. К слову, выбить это оборудование стоило больших сил и нервов, ему в особенности. Но такова жизнь: пока все на блатах да на знакомствах — век всего этого не знать. То ли дело, когда нет дефицита — что необходимо, пожалуйста, заказывай и приобретай. Долго, ох, долго еще ожидать того времени, когда люди избавятся от старого и заживут по-новому, без каких-либо дефицитов.

Каширин поднялся, снял со стула у стены пиджак, надел. Некоторое время постоял подумал, не забыл ли чего. Кажется, нет. Сюда, в кабинет, он уже не вернется — с молокозавода и отправится на совещание.

На улице продолжало моросить. К дождичку прибавился еще легкий ветерок — совсем посвежело, хоть и время к обеду. Хорошо, что надел утром пиджак, иначе бы продрог сейчас.

У ворот райисполкомовского двора Каширин приостановился: что-то не видно его «Волги». Неужели Григорий куда-то уехал? Не может быть, он парень дисциплинированный, было бы что-то нужно — сказал бы. Григория Каширин уважал именно за это — на своего водителя он мог положиться. В их деле так, видимо, и должно быть, ибо часы работы у них неограниченные, где-то что-то случилось если, ночь-полночь, а подымайся и — в дорогу, решай вопросы на месте.

И Каширин не ошибся — через мгновение перед ним предстала «Волга».

— Масла немножечко подлил, — объяснил потом Григорий. — Думал, вы еще посидите.

Каширин улыбнулся:

— Ладно, ладно, — и шутливо добавил: — Повнимательнее на дорогу смотри. У меня нынче ответственное совещание — живым должен в область доставить.

— А мы что, в центр поедем? — уточнил Григорий.

— В центр. — И только тут Каширин спохватился: — А ты хоть знаешь, куда мы сейчас направляемся?

— На молокозавод, по-моему, — готово отозвался водитель, но на всякий случай скорость все же убавил. — А что, не туда разве?

Каширин в ответ чему-то усмехнулся:

— Туда, туда, Гриша.

Машина вновь набрала скорость.

На молокозаводе они застряли всерьез, хотя Каширин таил надежды после него побывать еще в одном хозяйстве. Ан не вышло. Ну не вышло да и не вышло, требовалось здесь оперативно решать дела, иначе можно упустить время, а время, всем известно, трудно наверстывается. А задержка вышла по простой причине — долго не могли обнаружить директора, самого хозяина, куда-то отлучился, а сказать о том никому не сказал. Каширин уж пожалел, что не предупредил того заранее, позвонил бы — и все, и директор бы ожидал. Верно: умен дурак задним числом. Что говорить, теперь нужно терпение. И все равно впустую для Каширина эта пауза не прошла, он прошелся по цехам, поговорил с рабочими.

Обстановка, как выяснилось, на молокозаводе сложилось не ахти какая. Во-первых, здесь плохо решался кадровый вопрос: старики, опытные рабочие увольнялись, их не устраивала зарплата, а молодежь была еще совсем зеленой — у нее игры в голове, а не работа. Во-вторых, резко ухудшились условия. Еще бы: молокозаводу этому лет да лет, а ремонтов аж никаких, даже профилактику не удосужились провести, все план гнали, план, отчитаться стремились.

Во всех этих грехах Каширин, конечно, винил директора Шибзикова. Какой-то он все же неповоротливый. Да и с людьми найти общего языка не может. Вот и нынче, когда Каширин обходил цеха, на того опять сыпались жалобы: мол, из-за него не могут выйти из прорыва — не кует, не мелет. Это точно, как в воду смотрят.

Шибзикова, между прочим, Каширин хотел давно заменить, у него уже и кандидатура была подходящая, но этому воспротивился заворготделом райкома Зуйков. Уперся — и хоть ему кол на голове теши. Вопрос до первого довели, до Сомова, но воз и ныне там, все по-прежнему. Каширин ничего не понимал: что мешает заменить человека? Чем Шибзиков отличался, что он так ценен на данном посту? А собака, выяснилось, зарыта была неглубоко: Шибзиков-то инструкторил в райкоме, одно время даже заведовал отделом, тогда же и с Зуйковым подружился. Вот дружба тут и сыграла главенствующую роль, а еще, наверное, традиция — оберегать бывших райкомовцев, не давать их в обиду ни при каких обстоятельствах. Ведь и сам в райкоме-то вечно не будешь.

Кстати, о намерениях Каширина Шибзикову кто-то донес, возможно, тот же Зуйков, и тот, конечно же, затаил на него зло. Во всяком случае, по виду не трудно определить: он о том осведомлен и восхищения не выказывает.

Был один эпизод, который вполне показал отношение Шибзикова к Каширину. Их включили в одну делегацию, ездили в соседнюю область обмениваться опытом. И Шибзиков стал рассказывать Сомову о своих планах реконструкции молокозавода. Сомов слушал, поддакивал, однако, когда тот завершил длинную патетическую речь, вдруг возразил. Неэффективно все это, не в том направлении, заметил он коротко. Шибзикова, по-видимому, эти слова глубоко ранили, ибо он тут же покраснел, набычился. Он, Шибзиков, знает: первому надули в уши, вот потому к его словам и такое недоверие. Он произнес это и тут же посмотрел на Каширина. Надо было отдать должное Сомову: тот умело увел в сторону разговор, так, как будто об этом и не упоминалось.

Наконец появился Шибзиков. Каширин встретил его спокойно, без лишних эмоций — нечего отношения обострять, они и так крайне натянуты. Лишь оговорился: мол, так вышло, что приехал неожиданно, по пути как бы заскочил, важно уточнить, прибыло ли оборудование и где и как они его будут монтировать. Нужно срочно искать людей, специалистов. Шибзиков, видимо, почувствовал какую-то вину, оправдался: жена позвонила, плохо ей, вот и отсутствовал. Каширин тотчас подумал о своей: эх, эти жены! И махнул рукой: ладно, лучше о деле.

— Что случилось, что до сих пор нет оборудования?

Шибзиков некоторое время помолчал, как бы раздумывая, что ответить.

— Пока и сам не знаю. Но буду разбираться.

— Времени для этого остается мало.

— Я понимаю.

— Да-а, — протянул Каширин и посмотрел в сторону. Ему явно не хотелось встречаться взглядом с директором молокозавода. С полминуты, наверное, тянулась томительная пауза. — Да-а, — протянул он еще раз и добавил: — Я всегда говорил: лучше строить что-то новое, нежели чинить старое. Теперь завязнем. Отговоров будет много, а дела нет.

— Я думаю, не завязнем, — заверил вдруг Шибзиков. — Я в доску разобьюсь, а на полпути не останемся.

— Ну-ну, — многозначительно кивнул Каширин, — хорошо бы случилось так.

— Случится, Афанасий Львович, случится, только вы не переживайте, — успокаивал того Шибзиков.

— Да я и так-то… — Каширин не договорил — его окликнули. Он повернулся в сторону, откуда послышался голос: — Что такое? Вам кто нужен?

— Вас, вас к телефону вызывают, Афанасий Львович, — тыча смущенно пальцем, сообщила одна из рабочих. — Меня из приемной послали. Сказали позвать вас.

— Спасибо, — поблагодарил ее Каширин и кивнул уже на ходу Шибзикову: айда, мол, там и договорим.

Звонил Сомов, интересовался, когда председатель райисполкома собирается ехать в область на совещание, предлагал воспользоваться одной машиной, то есть райкомовской. Так да и так, не стал возражать Каширин, можно и одной, глядишь, на бензине и сэкономят.

С Шибзиковым потом он прошелся еще раз по цехам, но на этот раз рабочие были уже сдержаннее. Лишь у одной из женщин прорвалось: даже душа плохого у них нет — что за дела такие?! Шибзиков в ответ приподнял руку: будет им душ, гарантия, вот только с монтажом оборудования утрясут — и возьмутся за порядок. Женщина отмахнулась: мол, обещания одни, разговоры, за нос водят — и все.

Когда Каширин освободился, на часах была половина второго. Все, надо ехать, по пути еще где-то перекусить требуется, ибо начнется совещание — кричи пропало, не до обедов и ужинов, первый раз, что ли.

Домой Каширин заезжать не стал, не хотел тревожить жену — поел в чайной.

Ровно в два, как и условились, он на машине Сомова отправился в область на совещание.

2

Вернулся Каширин — было уже темно. Дождь к тому времени прекратился, но прохлада, наоборот даже, как бы набирала силу. Он открыл калитку двора и направился в дом. Уже по обуви в сенцах понял: у них гость. И обрадовался тому. Хоть и до чертиков устал за день, а так лучше: легче ему будет разговаривать с женой.

Вот кого Каширин не ожидал, так это Зинули-Горемычки.

— О, здравствуй, здравствуй! Какими судьбами?!

Та, увидев хозяина, смущенно повела плечами:

— У-у-читься сюда приехала, — и добавила, чуть помедлив: — На курсы ветфельдшеров.

Каширин подошел к ней вплотную:

— Это хорошо. Правильно поступила.

Жена, видя замешательство Зинули, цыкнула на мужа:

— Оставь девочку в покое, вишь, она теряется, — и сменила тему разговора: — Садимся за стол, ужинать будем.

— Ужинать? — переспросил Каширин. — А может, без меня, Наденька?

— Что, в центре тебя угостили?

— Ты же знаешь…

— Ну ладно, ладно, знаю, — уступила жена. — А за стол все равно сядешь — у нас гость. Да еще какой!

Зинуля вдруг приподнялась:

— Ой, спасибо, я пойду — поздно уже.

— Куда же ты пойдешь? — всполошилась тотчас хозяйка. — Мы тебя не отпустим, верно, Афанасий?

Каширин согласно кивнул.

— Вот, — подытожила та. — Значит, останешься у нас. Ты, к слову, где остановилась?

— Меня в общежитие поселили, нас четверо в одной комнате. Девочки все хорошие, дружные.

— Это лучше. Я, помню, жила в студенческом общежитии — одни ссоры были, все чего-то поделить не могли, то кровать, то стол, одно знали что грызлись.

— Не-ет, у нас не так, у нас девочки все хорошие, дружные, — снова повторила Зинуля.

В разговор вклинился Каширин:

— Дома-то как, все в порядке? Отец?

— Отец болел одно время, а сейчас ему лучше. Работает. Ну, а в остальном, — Зинуля замешкалась, — в остальном вроде бы нормально все.

— Чухлова давно видела? — вспомнил вдруг про Ивана Каширин.

— Чухлова?

— Да, его. Вроде громко-то спрашиваю.

— Н-н-едавно.

— Не зазнался он еще там?

— Некогда ему — работы много.

Каширин улыбнулся такому ответу:

— Это хорошо, что ему некогда зазнаваться.

— А ему и вправду некогда, — резко выговорила Зинуля, и Каширин заметил, как у нее дернулись брови.

— Оставь девчонку в покое. Займись делом, стол лучше-ка накрой.

Каширин подошел к шкафу, достал из него скатерку:

— Эту, что ли, стелить?

— Эту, эту.

Минут через двадцать они сели.

Есть совсем не хотелось, не было аппетита, но и обижать жену не следовало, и Каширин терпеливо отсиживал свое. Все-таки Зинуля, думал он, пришла к ним вовремя, глядишь, у Надежды и пройдет хандра. Авось забудется. Хотя бы. Судя по внешнему виду жены — вроде бы и не звонила нынче ему на работу, не плакала в трубку, но кричала отчаянно, что жизнь для нее стала в тягость, что она к ней потеряла всякий интерес. Конечно, Каширин понимал, это временное явление, Надежда ему еще даст перца, покажет свое, что с ней, естественно, случалось уже не однажды, и все же он радовался этому случаю, минутной передышке. Пусть, пусть посидит с гостьей, пообщается с ней — он им мешать не будет, лишь посидит рядышком.

Вспомнилось совещание. Оно проходило напряженно, вопрос обсуждался один: подготовка к уборке урожая. В каждом районе дела складывались по-разному, у одних лучше, у других хуже, но все готовились всерьез. Проблема в одном была: техники много, а ладу не дашь ей, вся она какая-то неуклюжая, как вырубленная тупым топором, что внутри, что снаружи. Механизаторы уж и так и этак к ней подступают, одно знают менять одну запчасть на другую, и все равно техника подводит, хандрит, как жена вот его, Каширина. Он подумал так и сам же усмехнулся сравнению. У него теперь все к Надежде сводится, к ней все мысли. Оно и понятно: родной, близкий человек. Сколько лет-то вместе, душа в душу. Он иногда прикидывал: каково было бы, попадись ему другая невеста, не Надежда? Не-ет, этого и представить нельзя, без Надежды, казалось ему, и жизни не могло быть — так уж все переплелось, уложилось да увязалось.

Да, но о совещании. На нем и по их району прошлись, в частности досталось Сомову. Уж тот и так и эдак отговаривался — нет, сказали, за недостатки в работе гладить по головке не собираются, упустил — ответь подобру и поздорову, не увиливай, а подставляй то место, по которому за грехи бьют. На счету их района более двух десятков тракторов и комбайнов еще в ремонте, а такого не должно быть. Каширин, кстати, об этом знал, знал, конечно, и о том, что на совещании им за это попадет. И попало. Весь удар на этот раз пришелся на первого, ан и Каширину от того радости мало. Как бы там ни было, а они вместе должны отвечать — таков их удел, первых руководителей, секретаря и председателя.

С Сомовым у Каширина отношения добрые, можно сказать, дружеские. Первое время тот его здорово опекал, казалось, и минуты не оставлял без внимания. Оно и понятно: Сомов постарше, поопытнее, особенно в делах руководства, он так же, как и Каширин, прошел все стадии, от рядового колхозника до секретаря райкома, он и бригадирил, и председательствовал — словом, рос постепенно, основательно. Причем нахрапом не лез верх, ко всяким там хитростям не прибегал, как другие — все естественно, закономерно.

Когда они возвращались обратно, Сомов поначалу молчал, как бы обдумывал то, что услышал в свой адрес на совещании, затем заговорил. И, как ни странно речь вдруг повел о Шибзикове. Советовал Каширину с ним ухо держать востро, не трогать того по пустякам. Нехороший он человек, Шибзиков, ума ни на грош, а спеси хоть отбавляй.

«Как же он в райкоме работал?» — полюбопытствовал Каширин.

«Вот так и работал, как теперь».

«Да-а, — протянул Каширин, — скажем так: кадровый вопрос, к сожалению, у нас не на высоте еще».

«Он у нас давно не на высоте, считай, с самого начала, как только по-новому жить начали».

Каширин, услышав это, вдруг приподнял голову:

«Это ты о чем, Олег Сидорович?»

«А-а, ладно, — отмахнулся тот, ставя на этом точку, — замнем для ясности. — И еще раз напомнил о Шибзикове: — Только деловые контакты — не больше, если не хочешь для себя неприятностей, уловил?»

Сомов произнес это так, будто что-то предчувствовал. А может, Каширину показалось? Вообще, надо признать, последнее время, месяца два-три, наверное, настроение у него и в самом деле неважнецкое, он даже не поймет от чего это, но больше всего связывает с Надеждой, она, мол, на него так влияет, на Каширина, с толку сбивает — прямо спасу нет.

И все же разговор о Шибзикове Каширин пропустил мимо ушей. А-а, отмахнулся он, думая о директоре молокозавода, у него не такие на пути встречались — и вот жив до сих пор, и этому, если нужно будет, тоже рога обломает.

Женщины продолжали о чем-то разговаривать. Каширин приподнялся и незаметно вышел из-за стола — Надежда не заметила, а может, вид лишь подала, что отвлеклась беседой с Зинулей. Глянул на часы — поздно уже, пора бы им лечь. Вставать рано, ему особенно. На зорьке только что-то и можно сделать, а солнце на подъеме — все, один гвалт, что на улице, что в кабинете. Одних телефонных звонков не счесть — одно трещат, одно трещат, требуют абонента. Когда работал в Кирпилях, он в кабинете мало сидел, все по полям да по полям, земли изучал да с людьми говорил, мнением с ними делился, а тут, увы, много не поездишь, как раз больше на привязи, то дни приемные, то дни заседаний, оседлает стул — и сидит на нем до покраснения. Нет, что ни говори, а председательствовать в колхозе все же лучше, там больше определенного; положено, скажем, столько-то и того-то сдать государству — сдали, положено сделать то-то — сделал, но все своими руками и силами, а тут только и знаешь, что попрошайничаешь, канючишь. Эх, чего там!

Каширин вышел на улицу. Небо, что его больше всего поразило, уже было усеяно звездами. Надо же, сколько тут прошло времени, когда он заходил в дом? Ерунда, можно сказать, мизер, и вот пожалуйста — ни облачка. Что значит — лето!

Во дворе Каширин пробыл недолго. Когда вернулся в дом, Зинуля уже лежала на диване — Надежда ей постелила в зале, — а жена убирала со стола.

— Помочь?

— Я сама. Отдыхай.

Каширин возразил:

— Нет, я все же помогу.

— Ну помоги, если хочешь, — не стала перечить жена.

Каширин отнес посуду на кухню, а Надежда начала ее мыть. Тихо было, лишь слышалось, как звякала тарелка о тарелку.

Потом они легли.

Каширин уже засыпал, еще бы немного, и он уснул бы совсем, когда рядом послышалось тоненькое всхлипывание. Поначалу ему казалось, что он это слышит в каком-то сне, но потом сообразил: не во сне. Он слегка приподнялся на локте — так и есть, плачет Надежда. Тут Каширин встал, босыми ногами прошелся по полу и прикрыл створки дверей, ведущих в зал, — не хватало чтоб еще чужого человека напугать, затем вернулся и молча сел на кровать. Надежда затихла.

— Ну что с тобой? — полушепотом спросил у жены Каширин. — Думал, прошло у тебя, а ты… сорвалась опять. У нас гостья, понимаешь, гостья! Ты хочешь, чтоб кто-то был свидетелем нашей ночной драмы? Тебе это нужно?

Надежда молчала, лишь слышались ее тяжелые вздохи.

— Я с тобой говорю?

В это время в их комнате засветилось окно, похоже, мимо дома проезжала какая-то машина, и свет ее фар попал на стекло. Сначала окно загорелось все, затем луч сузился и быстро прошелся по стенам, а вскоре свет пропал, будто его и не было вовсе. Только ощущение густой темноты как бы говорило, что он был-таки и на мгновение ослепил.

— Ты что ж молчишь? — подал голос Каширин.

Жена зашевелилась:

— А что говорить? Все и так яснее ясного.

— Надя, Наденька, — вдруг взмолился Каширин, — ну сколько можно над собой измываться, ведь прекрасно знаешь: уже ничего не изменить, не исправить! Ведь знаешь?

— Знаю. — Жена повернула к нему лицо. — Знаю, конечно. А все равно что ни делаю, чем ни занимаюсь — вижу лицо ребеночка, своего родного, так близкого и дорогого сердцу, это ты понимаешь?

— Понимаю. — Каширин перевел дыхание. — Однако…

Жена перебила его:

— Подожди, послушай меня сначала. — Она поднялась, поправила ночную рубашку и тоже села на кровать. — Ты должен уйти от меня, ты должен меня бросить — вот что я надумала!

— Глупости говоришь! — рассердился на эту идею Каширин.

— Нет, не глупости.

— А я говорю, что да.

— Это твое право. Но у меня больше нет никакого выхода. Я во всем виновата, это из-за меня все!

Каширин помолчал.

— А что ты сегодня мне говорила по телефону? У тебя, по-моему, был какой-то план, ты, кажется, собиралась куда-то ехать, не так ли? Ну хорошо, как скажешь, так я будет. Хочешь, завтра с утра соберемся и поедем, хочешь?

— Я передумала.

— Передумала? Почему?

— Не хочу ничего затевать.

— У тебя семь пятниц на неделе.

— Возможно.

— Не возможно, а так и есть.

— Хорошо, так и есть, не возражаю.

Каширин вздохнул:

— Знаешь, что у тебя плохо, Надя? Ты больше думаешь о себе и совсем забыла про меня. Ты что же, считаешь мне легче?

— Вот потому я и решила так, — твердо произнесла жена, — что тебе лучше меня бросить. Бросить как последнюю кошку. Не жалей меня только, хорошо, Каширин? Не люблю жалости, страсть как не люблю!

— Э-эх! — осуждение покачал головой Каширин и добавил: — Дурочка ты у меня была, дурочка и останешься. Ну кто тебя после этих слов назовет нормальной, а, скажи?

— А я и есть ненормальная.

У Каширина уже не было сил говорить с женой. Ну можно один раз так, ну два, но не бесконечно же, верно?

— Надя, Надюшка, ложись, не изводи себя, пожалуйста.

Жена наконец согласно кивнула:

— Я понимаю, — она приподняла одеяло, развернулась и сунула под него ноги. — Я тебе подчиняюсь, Каширин, — уже более спокойно и мирно добавила Надежда. — Я действительно ненормальная, ты меня уже должен знать.

— Не привыкну никак.

— Я тоже не привыкну.

— К кому или к чему?

— К себе.

— Спи, спи, Надюшка. Утро вечера мудренее.

— Какое именно? Я устала ждать.

— А ты не жди — оно придет само. Так часто бывает в жизни. Ты не ждешь, а оно приходит.

— Хорошо, Каширин, ты убедил меня: я стану ждать, — Надежда зевнула раз, другой.

— Спи, спи, Надя.

Каширин тоже прилег. Еще пять-десять минут назад он дремал — все-таки за день устал, беготня беготней, а уже сейчас сон к нему не шел, глаза будто остекленели. И опять, пока лежал, на память приходили Шибзиков, совещание в области, ну и разное по мелочам. О жене, кстати, не хотелось думать, не хотелось сызнова будоражить свое сердце.

Надежда посапывала уже, по-видимому, тоже намаялась — нервы у нее стали ни к черту, совсем, бедолага, разгваздалась. Может, к врачу бы ее свести, пришла в голову мысль Каширину, показать хорошему специалисту? А что, дельное решение. Гляди и придет успокоение. Однако он тут же все это отверг — бесполезно, уже вряд ли что поможет.

И все же Каширину уснуть удалось, хоть для того и потребовались огромные усилия, но спал он недолго. Его снова растревожило тоненькое всхлипывание. Надежда, опять плачет Надежда! — первое, что пришло в голову Каширину. Ан нет, жена спала рядом и по-прежнему тихо сопела. И только чуть погодя догадался, что всхлипывание доносится из зала. Он приподнялся, бесшумно подошел к двери. Всхлипывание тотчас прекратилось. Каширин помотал головой: что-то прямо невероятное! Ад кромешный! И тут до него донесся тонюсенький голосочек. Пели за дверью. Да, да, кто-то пел!

Спи, усни, —

Бай, бай, бай!

Угомон тебя возьми…

Спи, посыпай,

Боронить поспевай.

Мы те шапочку купим,

Зипун сошьем,

Боронить пошлем

В чисты поля,

В зелены луга.

Это же колыбельная, догадался Каширин. Ну надо же, когда-то эту колыбельную ему напевала мать!

Он слегка толкнул дверь — створки скрипнули.

Свернувшись калачиком, Зинуля спала.

«Но кто-то же здесь пел?», — тревожно подумал Каширин. И вдруг он заметил, как шевелятся губы сонной Зинули.

Надо же, удивленно выдохнул Каширин, девчонка во сне поет!

Утром, когда он поднялся, жена привычно хлопотала на кухне, а Зинули уже не было.

— Ты почему меня не разбудила?

— Ты сладко спал, я тебя пожалела.

— Зря сделала. — Но голоса Каширин не повышал. Он взял полотенце и пошел в ванную.

А спустя полчаса он сидел за рабочим столом. Опять раздавались телефонные звонки, опять на прием к нему шли люди, на ходу решали вопросы и тут же уходили.

Один раз позвонил Сомов. Что-то хотел сказать, но вдруг передумал, сославшись на то, что забыл. Чего он добивался этим звонком? Но Каширина это задело — какое-то дурное предчувствие зародилось снова в нем и не покидало его.

Оно не покидало Каширина потом и день, и два. И оттого он уже не знал, что делать и как себя вести. И все же он изо всех сил боролся со своим настроением, пытался переломить его, вывести как бы из тупика на прямую тропу. Иногда Каширину это удавалось, и он уже чувствовал себя победителем, но то было только изредка, в основном же кривая его настроения падала и падала.

С Сомовым затем он встречался не однажды и всякий раз намеревался узнать, чего тот тогда ему звонил и что он хотел сообщить. Не может того быть, чтобы Сомов чего-то забыл, он уж если делает дело, то наверняка, память вообще у него цепкая, такая, какую не часто встретишь.

Спи, усни, —

Бай, бай, бай!

Каширин зло сплюнул — слова этой колыбельной почему-то не выходили у него из головы. Х-ха!

Так что же все-таки хотел сообщить ему Сомов?

Глава вторая

1

Все, решительно сказала себе Матрена Булавина, теперь уж она точно поедет к Каширину и пожалуется ему, расскажет о том, какую против нее Митяй войну затеял. На самом деле: сколь можно его просить, черта лысого? Ну раз, ну два, но не бесконечно же. И так она перед ним унизилась, можно сказать, в ножки покланялась: Дмитрий Иванович, миленький, родной, не откажи бедной женщине в просьбе, дай, мол, на выходные людей, освободи их, будь добр, на мазку дома, сам понимаешь, пока время негорячее, лучше сделать. Но он и слушать не слушает, нет — и все дела. Ах, Митяй, ах черт лысый! Давно ли сам в этой роли был, канючил у местного начальства то доски, то шифер на дом… И людей ему, как порядочному, выделяли, ей в чем не отказывали. А вот он председателем стал… Да что говорить! Бревно оно и есть бревно, лучшего определения Митяй, пожалуй, и не заслуживает!

Из правления колхоза Матрена вышла озлобленная. Еще бы! Третью неделю кряду она готовится к мазке, и ничего не выходит, не освобождает Митяй людей. А без людей делать ей нечего, сама она с мазкой до белых мух провозится. А потом что? Караул кричи? И вообще, в кои это веки хозяева сами мазкой занимались. В их селе, да и не только, наверное, в их, уже традицией стало: строит человек дом — люди ему помогают; соберутся гурьбой — у дружных соседей и сохи свились вместе! — сделают дело, потом за стол сядут, похряпают в удовольствие и давай песни петь да плясать. Толока — лучше любого праздника.

К мазке Матрена тоже готовилась всерьез: и хмельным обзавелась, и продуктами разными. Верила: людям угодит, люди ее угощеньицем останутся довольны. На-ко тебе такое… А-а! С хмельным ладно, с ним ничегошеньки не случится, не прокиснет, а вот продукты… Многое попропадало… Сызнова теперь езжай на базар, высунув язык, бегай по улице, проси, умоляй соседей одолжить чего-нибудь съестного. Матрена и поедет, и попросит, только бы знала: не зря все ее хлопоты, старания, не кобелю под хвост.

На улице стояли мужики и о чем-то меж собой оживленно говорили. Один из них, колхозный кузнец Игнат Перевалов (это он на ее доме ставил верх, и взял-то, спасибо ему, всего ничего, сто двадцать рублей: пожалел, видать), заметив Матрену, отступил на шаг.

— Ну что, девка, — Перевалов был чуть постарше Матрены, — заходила к Иванычу?

— Заходила.

— И что?

Матрена безысходно махнула рукой:

— Все то же: не дам, твердит, людей, и все. Как бык уперся.

— Плохо, — посочувствовал ей Перевалов. — Теперь в самый раз и помазать дом, пока тепло стоит и дожди не зарядили. А то потом поздно будет. — Он помолчал. — Видать, ты чем-то, девка, не угодила нашему председателю.

— Митяю? Гулять с ним не пожелала, когда молодая еще была, — Матрена усмехнулась. Она сказала так, но сама понимала: не это является причиной председательского отказа; он спешит управиться с делами, каких в колхозе в эту пору неисчислимое множество. Как же, как же, Митяю, аж пищит, надо оправдать доверие, оказанное районным начальством, иначе ему грош цена, иначе не удержаться в высоком председательском кресле.

Надо сказать, к Матекину Дмитрию Ивановичу в Кирпилях не все относились одинаково: одни его, поддерживая, нахваливали, другие недолюбливали, открыто высказывая, что он-де случайный на данном посту человек, не выдержит серьезного испытания. Что же касается Матрены Булавиной, то с ним у нее особые отношения, личные. В молодости Митяй ей нравился, и Матрена Митяю пришлась по сердцу. Им бы в то время сойтись и всерьез разобраться в своих чувствах, гляди, и жили бы вместе. Ан того не случилось. И виной тому, скорее всего, сама Матрена: в нужный момент не проявила сноровки, больше того, насмеялась над парнем, когда он ей дружбу предложил. А тут еще не ко времени Фома Нечесов под руку попал. Он-то и уговорил ее выйти за него. Митяй после долго Матрене мстил, не мог простить ей того. А что она? Жалела его — больше ничего. И теперь жалеет, особенно, что волос лишился, совсем полысел, — раньше Митяй куда красивее был.

— Что же ты делать будешь? — прищурившись, спросил Игнат Перевалов Матрену.

— Ж-жаловаться!

— Ах ты, мать честная, кому жаловаться, на кого?

— Найду кому жаловаться, — вздохнув тяжело, ответила Матрена, — а на кого — сам знаешь: на Матекина, на черта этого лысого!

Перевалов оглушительно захохотал:

— Жаловалась мышь на кошку, что та преследует ее без конца, да проку никакого — пшик один. Кошка все равно съела мышь.

Матрена покосилась на мужиков: те не обращали на них внимания.

— Ничего, Игнат, моя жалоба до бога дойдет, дай лишь высвобожусь. — Она сказала так, затем попрощалась и пошла прочь.

Перевалов долго смотрел ей вслед.

2

Когда Матрена вернулась на птичник, уже начинало темнеть. Надо же, подумала она, столько времени убила и все без пользы. И тут же успокоила себя: ничего, все равно она этого так не оставит, она найдет на черта лысого управу, никуда он от нее не денется.

Пробежала по корпусам: где же напарница? Пора уже было начинать кормежку.

Вспомнив об этом, Матрена обеспокоенно вздохнула: запас зерна и травяной витаминной муки у них заканчивался, а подвозить не подвозили. Утром, управившись на птичнике, она бегала на склад. Заведующий, высокий, сутулый, обросший седой щетиной, как сухостой лишайником, прозванный в Кирпилях Скупым, объяснил, что корма им не везут по той простой причине, что не на чем везти: все машины нынче ушли за лесом, а лошадьми много не навозишь. «Ты не боись, — уговаривал он Матрену, — твои хохлатки без еды не останутся. Вернутся из леса машины — зерно и мука у вас на птичнике будут». «Вот тебе и «не боись», — злясь, передразнила она Скупого. — Завтра чем хочешь, тем и корми птицу, в пору самой в кормушки ложиться».

Вскоре объявилась напарница.

— Ты где была? — спросила ее Матрена.

— Траву косила. Корм ведь кончается.

— А-а, да, — спохватилась Матрена. Она подошла к напарнице, одобряющее хлопнула ее по плечу: — Молодец, Анюта, что догадалась и накосила травы. А то уж я тут беспокоиться начала.

Анюта счастливо улыбнулась:

— Я знала, что кормов не привезут. Раз машины за лесом поехали, теперь их жди-пожди. Клим мне сказывал: там дожди большие прошли, могут на сутки-двое засесть.

Анюта Матрене нравилась. Хорошая девчонка досталась ей в напарницы — послушная, работящая. Вот уж кому повезет, так это Климу Бабину, колхозному шоферу, если он, конечно, женится на ней. А то ведь может случиться и так, как случилось у Матрены с Митяем. Правда, у Клима характер иной, он, пожалуй, побойчее Митяя, так что этот, надо думать, своей невесты не упустит. Ну, что ж, Анюте, значит, повезет больше…

— Ну, а у вас как, Матрена Савельевна? — поинтересовалась Анюта. — Все уладили?

Матрена недовольно буркнула:

— Ага, с этим чертом уладишь, — И добавила: — Жаловаться на него буду, завтра поеду к Каширину, председателю райисполкома, и расскажу ему, как Матекин измывается над людьми. Тот ему покажет, где раки зимуют.

— Вы думаете, Каширин за вас вступится?

— А как же! Кто ж тогда поддержит меня. Не-ет, этому человеку я верю, он не наш чурбан — председатель.

Анюта пожала плечами.

— Да, — вдруг вспомнила она, — приезжал Губанов, велел отобрать пару десятков кур, порезать, обработать и на склад отправить. И пожирнее. Сказал, будто гости какие-то едут, кормить их нечем.

— У Губанова губа не дура, ему, видите ли, кур подавай, да пожирнее, — сердито отозвалась Матрена. — Обойдется Губанов. И вообще, мы ему не подчиняемся. Он кто? Бригадир. А прямой наш начальник — главный зоотехник. Вот он прикажет…

— Губанов сказал, — осторожно перебила Анюта, — что это просьба самого Дмитрия Ивановича, дескать, он лично ему наказал нас побеспокоить.

Матрена самодовольно ухмыльнулась — ее так и подмывало сейчас съязвить: а помета куриного не хочет председатель, но промолчала, понимая, видимо, что нет никакого проку говорить сейчас все это Анюте, она же девчонка еще и многого, если разобраться, не понимает.

— Все, — рассудительно заключила Матрена — почесали языками — довольно, теперь за дело.

Вечерело. Темь становилась все гуще и гуще.

Матрена пробежалась по корпусам, включила электрическое освещение. Лампочки вспыхнули на столбах летнего база. И враз закричала-загомонела птица, требуя немедленной кормежки.

Сколько лет уж Матрена слышит одно и то же! Этот бесконечный куриный гвалт, казалось, должен бы и надоесть, ан нет. Когда она появляется на птичнике и начинает шебуршиться, бегать, кричать, то ею овладевает такое чувство, будто на всем белом свете нет ни одной живой души, есть она — хозяйка птичника, и есть куры, ухаживать за которыми, кормить, растить наделено ей самой матушкой-природой. Матрене не раз уже предлагали работу на поле, на ферме дояркой, и всегда она отказывалась. «Что вы, что вы, — говорила, улыбаясь. — А как же мои хохлатки? На кого их оставлю? Не-а, не могу».

В правом углу летнего база вдруг всполошились куры, забегали, закудахтали.

— Анюта! — позвала Матрена напарницу. — Что случилось там?

Та не ответила, похоже, нарезала эспарцет.

Тогда Матрена сама пошла туда: все вроде в порядке.

Куры успокаивались, но еще продолжали подозрительно коситься в темноту.

Да, подумала Матрена, нынче они явно опоздали с кормежкой. А все из-за этого черта лысого, из-за Митяя, — в приемной у него столько просидела, что замучилась ждать, да пока говорила с ним…

Куры снова всполошились, будто чувствовали рядом какую-то опасность.

Да что такое?

Матрена вышла из летнего база и прошлась по-над изгородью вокруг — и опять ничего подозрительного.

Раньше самую большую опасность представляли лисы. Коль зачастят они на птичник, то пиши пропало, не одну сотню поутащат. Бывало, уж и охотятся за ними, из ружья палят, засады устраивают, и пугала выставляют, никаких тебе результатов — так хитер этот зверь. Теперь же лисы почти совсем перевелись в их местах; редко, очень даже редко случается, и не вспомнит, в какой месяц такое было. А куры, как ни странно, все равно пропадают. Загадка? Ничего подобного. Давно известно, что на птичник стали заглядывать двуногие звери, а эти (убивать их мало) пострашнее лиса. Лис одну-две задерет и убежал, человеку же и десятка мало, набирает столько, сколько донесет. Сейчас, правда, на этот счет тихо и спокойно, с полгода примерно ничего подобного не случалось. А было. Того же Ваньку Прыкина, многоженца и пьяницу, за что товарищеским судом судили? За тех же самых кур, которых он в течение трех месяцев около сотни упер. Попался Ванька в январе, а в феврале другой охотник на кур нашелся — строительных дел мастер, из приезжих, из городских, нанявшийся по договору на животноводческой ферме сливные ямы кирпичом выложить. Этому сразу сказали: собирай, мил человек, манатки и дуй из Кирпилей, пока морозец и скользить легко, но прежде вычли из заработанного наложенный на него штраф. Вот с тех самых пор, с поздней осени, и не было еще нападений на птичник.

Вернувшись, Матрена зашла в кладовую, зачерпнула два ведра зерна. На утро им корма хватит, отметила она, а вот в обед птице давать будет нечего. Одной кормосмесью да травой не обойдешься. Вспомнив о том, что сказала Анюта, Матрена выругалась: «Вот-вот, кур им подавай жирных, отборных, а за кормежку я пекись. Сама добывай, сама перевози, сама и раздавай. А что ж им делать? Ну, конечно же, кур жирных есть!..»

— Теть Матрена, — подала голос Анюта, незаметно появившаяся в дверях кладовой, — траву можно раздавать?

— Раздавай, раздавай. Ты ее порезала мелко?

— А как же!

Матрена подняла ведра, вышла из кладовой.

— Кормежку закончим — кур ловить будем. — И недовольно буркнула: — Не было печали, так черти накачали. К нему, черту лысому, гости едут, а мы, видите ли, расхлебуй, хлопочи.

Анюта промолчала, похоже, понимала, каково сейчас ее напарнице. Еще бы! Человек уже и продуктами обзапасся, и людей уговорил, чтоб подсобить пришли, а председатель, Дмитрий Иванович, почему-то оттягивает, не дает разрешения на то, чтоб в колхозе общие выходные устроить.

Матрена рассыпала по кормушкам зерно и думала о том, как ей завтра лучше проскочить в район и повстречаться с Кашириным. Председателя райисполкома она знала хорошо — он ведь кирпилинский выдвиженец. Каширин долгое время работал у них главным агрономом, затем его выбрали в председатели. И когда был агрономом, и уже когда сел в председательское кресло, он к людям относился с уважением, умел к каждому подобрать ключ, наверное, оттого и колхоз их не ходил в отстающих, наоборот, постепенно набирал темпы, укреплялся, богател. И вот — на тебе! — в этом году его срочно выдвинули в председатели райисполкома. Оно, может, и неплохо, что Каширина перевели туда — земляки средь районного начальства тоже нужны, да и честь все-таки — председатель райисполкома не откуда-нибудь, а из самих Кирпилей, то-то же! Знайте наших! Но вот… Что дальше будет? Кто у руля станет? Хорошо, коль толковый человек придет, продолжит дело кирпилинцев, а если нет, тогда что делать будут? В хвосте плестись? Не-ет, не таковского они роду-племени!.. Митяй, сменивший Каширина, не ударил лицом в грязь и пока, слава богу, держал марку колхоза, но чувствовалось, давалось ему это с трудом. А все из-за того, что не всегда находил с людьми общий язык, бывало, говорит с человеком о каком-то деле и вдруг ни с того ни с сего как раскричится, как разбесится, точно петух переполошенный. Эх, на него бы уздечку хорошую и человека побойчее, который бы держал его в этой узде, глядишь, и вышел бы из него толк. А так неизвестно еще, куда кривая выведет.

И все же, продолжала думать Матрена, как ей улучить момент и съездить к Каширину? И только тут спохватилась, что завтра ей сызнова дежурить — неделю назад ее попросила подменить Надежда Краснова, ссылаясь на то, что приглашена с мужем в соседнее село на свадьбу, да не к кому-нибудь, а к бывшей своей дружке, так что отказать ей никак нельзя. Вот беда, ругнула себя Матрена, что ж она наделала? Как же она теперь будет? Не поедет к Каширину? Значит, еще неделя пропадет. Не-а, время никак терять нельзя, и теплом, пока оно есть, надо дорожить. Может, пойти к Надежде и объяснить, как обстоит дело, а? Ну, мол, не могу тебя подменить, не выходит у меня, и так далее. Обидится, как пить дать обидится, Матрена ее знает. Скажет: о чем раньше ты думала, где была? Предупредила бы заблаговременно, я бы, дескать, другого человека упросила. Поразмыслив так, Матрена укорила себя: живет она, милая, просто, бесхитростно и без всякого расчета, пришли к ней, поплакались в жилетку, и уже расчувствовалась, готова в огонь и воду за них. А ее понимают, ей сочувствуют? Матрена покачала головой: эх, дура, мол, дура, что ж так хорошо о себе думает и плохо о людях, ну есть дерьмо, что поделаешь, но в основном-то люди добрые, понятливые, на них-то как раз белый свет и держится.

Мысли Матрены продолжали бы еще, наверное, течь, если бы не та же Анюта, которая опять выросла будто из-под земли.

— Закончила, — доложила она бойко.

— Молодцом, значит, — похвалила Матрена. — Теперь отдохни маненько, пока я зерно по кормушкам дорассыплю.

— Нет, теть Матрена, я после отдыхать буду, когда сделаем все. Давайте лучше помогу вам.

— Мне? Помоги, помоги, — не стала возражать Матрена, а про себя подумала: честное слово, повезло ей с напарницей. Она вспомнила Зинаиду Треневу, с которой работала до Анюты. Вот баба была, не дай бог такую еще повстречать! По лени Зинаида скорее всего занимала в Кирпилях первое место. Бывало, привезут на птичник корм, его срочно надо разгрузить. «Зинаида, — покличет ее Матрена, — иди в кладовую отруби носить». «Сейчас», — отзывается та. Матрена один раз наберет мешок и снесет в кладовую, другой, третий… «Зинаида! — крикнет она снова. — Ты скоро?» — «Бегу-у». Матрена терпит, продолжает разгружать машину. Но сколько же ждать?! Матрена бросает мешок и идет в дежурку. «Так и знала, — ругается Матрена, видя, что Зинаида, бесстыдно разбросав оголенные ноги, лежит на кровати. — Вот послал мне господь напарницу!..» Дальше звучали нецензурные слова. А как иначе, как с этой ленивой кошкой разговаривать? И так почти при каждом деле, пока сорвешь Зинаиду с места — все нервы истреплешь. Хорошо, вовремя ее заменили Анютой, а то бы неизвестно, чем кончилось, может даже пришлось бы применить рукоприкладство.

Минут через двадцать они раздали корм и принялись ловить кур.

— Не выбирай, — категорическим тоном сказала Матрена. — Подряд лови.

Анюта удивленно посмотрела на нее:

— Так ведь сам Дмитрий Иванович приказал.

— Это его дело. А я говорю: подряд!

Анюта не стала возражать: подряд так подряд, не она ответчица — Матрена Савельевна. Дмитрий Иванович, если что, с нее спросит.

Потом Матрена резала кур, а Анюта раскочегаривала печь, грела воду. Матрена сознательно отпровадила от себя девчонку, она знала: та страшно переживает, когда у нее на глазах рубят птице голову, особенно крови не терпит.

Часам к двум ночи они управились с делом.

Анюта сладко потянулась:

— Сейчас бы прикорнуть маленечко.

— А ты и поспи. Ляг на кровать и спи, — по-матерински заботливо откликнулась Матрена. — Мы уж все поделали. Я вот только пробегусь вокруг птичника, проверю, не случилось ли там чего. А то вечером что-то куры пугались, может, зверя какого почувствовали.

— Ага, я тоже слышала, когда траву резала.

— Значит, надо пройтись и проверить как следует. — Матрена вопросительно посмотрела на Анюту: — Ты что ж до сих пор сидишь, чего раздумываешь? Ложись! — приказала.

Напарница весело улыбнулась:

— Да нет, теть Матрена, не желаю я спать, не усну. Это я просто сказала.

— Гляди, хозяин — барин. — Матрена помолчала, как бы прислушиваясь к каким-то звукам. — Пошла я, значит, обход совершать, воздухом чистым подышу.

— Ага, — поддакнула Анюта, но тут же спохватилась: — Теть Матрена! Матрена Савельевна! Вы же нынче в район собрались ехать, к Каширину. Может, я давайте пробегусь, а вы отдохните, как, а?

Матрена протестующе выставила руку:

— Сиди, дочка. Я сама…

Вернулась она с обхода примерно через полчаса.

Анюта спала, свернувшись от ночной прохлады калачиком. На ней было тоненькое сиреневое платьице и такая же, сиреневая, косыночка. Матрена развернула одеяло, лежавшее в ногах, и накрыла им девчонку: устала, бедняжка, пусть поспит. И только она это сделала, как в окно кто-то заскребся. Матрена даже вздрогнула, услышав. Кого еще нечистая принесла?

Вышла из дежурки.

— Ты чего в такой час пришел? — сердито уставилась она на Клима Бабина. — А ну-к уходи отсюда, ишь!

— Мне Нютка нужна, — пробасил тот. — Я обещал к ней прийти.

— Днем надо приходить, а не ночью.

— Днем я работаю, Матрена Савельевна.

— И все равно уходи, — стояла на своем Матрена. — Девчонка устала за день, не до свидания ей сейчас, понимаешь? Спит твоя Анюта, только уснула.

— Разбудите.

Будто и не слышал он, о чем мгновение назад сказала Матрена. А может, не понял?

— Спит твоя Анюта, соображаешь? — еще раз повторила Матрена.

— Разбудите, прошу вас, — голос у Бабина был умоляющий.

Матрена подумала, и у нее неожиданно возникло решение:

— Хорошо, разбужу, но с условием…

— Согласен на все! — обрадованно воскликнул Бабин.

— Зерно и травяную витаминную муку со склада подвезешь?

— Когда?

— Зав… Вернее, сегодня. С утра желательно.

— Не получится, Матрена Савельевна, — расстроенно протянул Бабин. — Нас на нынешний день снова в лес занарядили.

— Жаль. — Матрена собралась уходить, во всяком случае, всем своим видом показала: еще минута — и она оставит парня одного посередь ночи, но тот, спохватившись, остановил ее.

— Ладно, Матрена Савельевна, — согласился Бабин, — что-нибудь придумаем, раз надо. Только Нютку разбудите, хорошо?

Матрена хитро прищурилась:

— Утром едем к Скупому и получаем корма, идет? Я думаю, до того часа, когда тебе в лес ехать, мы справимся.

— Идет!

— Ну и… Ух ты моя умница! — Матрена облегченно вздохнула: на Клима Бабина положиться можно, этот, коль пообещает, не подведет — проверено.

Она собралась идти в дежурку, уже шагнула к двери, и тут послышался голос Анюты:

— Это кто ж тут нас разбулгачил, а? Это ты, Клим? Я же тебе когда велела прийти? Вечером, правильно? А ты когда пришел?

— Извини, Нют, не мог, — поспешил объясниться Бабин. — В лесу застопорились. Я же сказывал тебе: там грязь сейчас непролазная. Честное слово, едва выползли, веришь?

— Верю, верю, — снисходительно проговорила Анюта.

Матрена посмотрела на молодых: в самый раз ей уходить.

— Пошла я. — У двери остановилась: — Помни, Клим, уговор дороже денег.

Тот кивнул: не волнуйтесь, мол, все будет сделано, он слов на ветер не бросает.

В дежурке Матрена присела на кровать. Вот и славненько, подумала, утром они завезут на птичник зерно и травяную витаминную муку и будут с кормом, глядишь, недельку-другую поживут вольготно, без забот. А потом видно будет. Все должно идти своим чередом. Что до завтрашнего дежурства, то и с этим она уладит. Для себя Матрена уже решила — попросит Анюту. Девчонка хоть и устала, но не откажет. Да и сколько побыть ей придется — полдня, не больше, пока, значит, она съездит к Каширину и уговорит его, чтоб тот повлиял на Митяя, на черта этого лысого, — пусть тот высвободит ей на мазку дома людей, пусть не ломается, как девчонка.

3

Глаза у Матрены невольно смыкались. Чтоб не уснуть, она принялась даже читать какую-то истрепанную, без названия книжку, однако это положения не спасло. Устала, что и говорить. Набегалась, намытарилась за день, как ломовая лошадь.

С улицы послышались голоса Клима и Анюты. Они сначала о чем-то тихонько переговаривались, потом резко и звонко рассмеялись. Хватает же у них сил и энергии стоять вот так по ночам, подумалось Матрене, что значит — молодость! И само собой тотчас вспомнились своя жизнь, девичество.

Матрена у родителей одна-одинешенька. Часто говорят: единый ребенок в семье — баловень. О ней такого не скажешь. С малых лет она, почитай, в суете и неустроенности. И когда матушка с отцом еще живы были, и позже, когда самостоятельность обрела, мало, ох мало на ее долю хорошего выпадало, такого, от чего у людей глаза счастьем горят, голова кругом ходит! Но винить некого. Кто, спрашивается, за то ответчик, что матушка ее, Прасковья Афанасьевна, уже в тридцать семь свои успела тяжело захворать, да так, что лишь чахла после, а не жила? Кто? Савелий, отец, этот был покрепче, и протянул естественно, подольше, но и он положенного срока не прожил — с тремя осколками, какими наградила его война, так и ушел в могилу. Опять же, кто повинен? Да никто. Просто жизни велено так распорядиться, кому что на роду.

Если и было, о чем вспомнить Матрене, — о девичестве. Вот уж по-настоящему славное времечко — чистое, безгрешное! «Девки, девки, он вчера глядел на меня весь вечер!» — «Кто? Кто глядел-то на тебя, Матрена?» — «Митяй, кто же еще!» — «Матекин, что ли?» — «Он самый, девки. Глаз, бедняжка, с меня не сводил!» — «А прок? Прок-то какой? И вообще, что ты нашла в нем хорошего? Обыкновенный…» — «Не скажите, он славный!»; «Девки, девки! А Фома-то, Фома, черт этакий, чего вытворяет: не дам, говорит, тебе гулять с Матекиным, сам с тобой буду гулять! Многого он хочет, Фома! Он, конечно, парень ничего, симпатичный, но Митяй все же более мне по душе, ей-богу, девки!..»

Ах, как давно это было! Но было ведь! Было!

Матрена ждала Митяя, думала: ну еще денечек-другой, и тот насмелится, соберется с духом, подойдет и скажет: «Люблю тебя, Мотя, ох как люблю! Выходи за меня замуж, не пожалеешь». Что бы она ответила на это? А просто подошла бы к нему, прижалась к его груди: «Миленький ты мой, родной, как ждала тебя, кто бы знал!» И добавила бы: согласна она, на все согласна — и замуж за него, и вообще хоть на край света, лишь бы рядышком с ним.

Но Митяй не подходил почему-то.

Неуж не люба она ему, свернувшись на постели калачиком, думала по ночам Матрена, так чего ж тогда он глаз с нее не сводит, чего бегает по пятам?

Однажды повезло ей — она переговорила с Митяем. Тогда уж Матрена на птичнике работала. Митяй же подвозил иногда им корм, он был ездовым. Встретились они, а о чем речь вести, не знают, ну впрямь два телеграфных столба.

— Отходы ты где брал, на складе? — первой пришла в себя Матрена.

— На скла-аде, — протянул растерянно Митяй.

Лицо у него круглое и всегда матово-желтое, а тут вдруг изменилось, точно на него радуга сплошная нашла; он как бы даже и в росте потерял, из солидного здорового парня враз превратился в худого, потертого жизнью мужика.

Матрена искоса взглянула на Митяя и тотчас вспомнила советы подруг: «Ты, Мотька, сама к нему льни, сама ему душу открывай, потому как тебе от него ничегошеньки не добиться; тюха-матюха он». Как же самой-то ей первой открываться? У него, у парня, смелости нет, а откуда ой у нее взяться, у девчонки? Что же делать?

— Тебе их Скупой отпускал, — постепенно оживлялась Матрена, — отходы, я имею в виду, Скупой?

— Точно, Скупой. — Митяй тоже вроде бы приходил в норму. — А ты откуда знаешь?

Матрена усмехнулась:

— А кто мог еще тебе отпускать?

— А-а… Фу ты! — спохватился Митяй, сообразив, что вопрос задал неуместный.

Они помолчали.

Митяй:

— А я гулять с тобой желаю! — вдруг ни с того ни с сего. Вот это да! Наверняка в лесу зверь какой-то издох.

— Как это — гулять? — прикинулась наивной Матрена.

— Как другие, — поспешно объяснил Митяй. — К примеру, как Фома Нечесов с Клавкой Тереховой. Сначала вместе на танцах, потом он ее домой провожает, Фома Клавку. И песни по дороге поют…

Услышав такое про Фомку, Матрена вздрогнула: «Не может быть, чтоб Фома гулял с Клавдией!» Ее вдруг всерьез заело. «Не может быть! — едва не выкрикнула она, — Он ведь меня любит, а не Клавку!», но удержалась, успокоив себя: дескать, это Фомка ей назло. И вообще, мол, чего всполошилась, гуляет он с Клавкой, ну и пусть на здоровьечко гуляет, может, это даже и хорошо, не будет Митяю и ей карты путать.

— Так как, не возражаешь? — Митяй: дрожал весь, будто его малярия трясла, ждал, бедный, ответа.

Матрена взглянула на него, и ее неожиданно смех разобрал.

— Ты чего-о? — опешил Митяй. — Ты что, со мной гулять не желаешь?

Матрене бы остановиться, всерьез сказать: ну что ты, мол, Митя, что ты, дорогой, наоборот, мне от другого смешно — как ты неумело с девушкой разговариваешь, но у нее не выходило никак, точно ей в рот попала смешинка и делала, чертячка, свое нехорошее дело.

— Та-ак, от ворот поворот, значит? Я-асно! — Митяй впрыгнул в подводу, кнутом лошадей стегнул — и ходу, лишь пыльный шлейф за собой и оставил, был — и нету.

Матрена опомниться даже не успела, как все вышло.

Поговорил-ла! Ах, дура, ах, ненормальная! — ругала она после себя. — Надо же, чего натворила! Ждала парня, по ночам не спала, думала о нем, а он пришел… Дур-ра! Дура набитая! Вот больше не подойдет к ней… Так ей, значит, и надо, другой раз будет знать, как смеяться! Но он тоже хорош, видите ли, ему…

В тот день Матрена наплакалась вдоволь, как никогда.

А потом…

Матрена вздрогнула: ей показалось, будто в левой стороне птичника что-то ухнуло. Не воры ли?

Она прислушалась: тихо. Голосов Анюты и Клима тоже не слышно. «Целуются, черти этакие», — решила Матрена.

Так что же потом все-таки было? Ага, кажется, вспомнила. Спустя примерно месяц Матрене довелось свидеться с Фомкой Нечесовым. А произошло так.

У Клавки Тереховой по случаю дня рождения собиралась вечеринка. Пригласили туда и Матрену. Она, правда, отказывалась, помня, о чем говорил ей Митяй: мол, Фомка с Клавкой гуляет, но подруга пригрозила: может обидеться, и Матрене не оставалось ничего делать как согласиться. Про себя же подумала: немножко посидит, ну, для приличия, что ли, и уйдет, а уж они, Фомка с Клавкой, после пусть любезничают, пусть до сини нацеловывают губы. Матрену, между прочим, тогда и другая мысль подтачивала: она у Клавки подопьет, осмелеет и помчится прямиком к Митяю и извинится перед ним за то, что смеялась… Матрена тоже не лыком шита и в этот вечер нацелуется вдоволь.

Веселье у Клавки Тереховой затянулось надолго, почти до пения петухов.

Когда стали расходиться, Фомка и скажи:

— Тебя, Матрена, я домой провожать буду, поняла?!

Матрена удивленно уставилась на Клавку: что за разговор?

Но та красноречиво подмигнула: не теряйся, такой, мол, парень тебя провожать вызвался!

По правде сказать, Матрене тогда и море было по колено — зелье свое дело сделало. Так, значит, так, пусть провожает Фомка, решила она, от того, что он с ней пройдется, ее не убудет, кроме того, у нее лишний раз появится возможность проучить Митяя: пусть знает — не он только любит Матрену!

В тот самый вечер Фомка Нечесов и убедил Матрену выйти за него замуж. А то, будто у Фомки с Клавкой шуры-муры, все оказалось выдумкой. Митяй так специально сказал, чтоб сбить Матрену с толку.

С Фомкой Нечесовым она свадьбы не гуляла, не расписывалась, сошлась — и жила. Многие тогда в недоумении были: как же мол, так, не ходили, не встречались, и вот на тебе — муж и жена; ну и дела! И без свадьбы… Зато матушка с отцом ничего не говорили, однако и зятю не очень-то обрадовались. «Временный он у Моти, — предполагали они. — Покрутится-повертится вокруг их дочки и уйдет, блудливый, похоже». Ошиблись ее родители — не знали они зятя. Фомка, как с Матреной сошелся, менялся на глазах, из балагуристого и ершистого превращался в степенного, болеющего за семью и хозяйство мужа. А тут еще учетчиком на животноводческую ферму его выдвинули, сказали, писать и считать умеет, скот любит, с людьми обходиться тоже мастак, так что ему и карты в руки.

Матрену Фомка не обижал, не то что другие — не успевали медовый месяц с женой провести, как уже «воспитывать» ее начинали, пятый угол заставляли искать; больше того, когда она забеременела, оберегать стал так, будто не она это, Матрена, а аленький цветочек какой-то, на который дунь попробуй и он мигом разлетится. Матрена часто тогда задумывалась: может, правильно-таки она поступила, что выскочила за Фомку, потому как еще неизвестно, как жила бы с Митяем, коль довелось бы…

У Матрены уже и сын, и дочь, а Митяй все не женился.

Как-то сошлись они опять вместе, выпал момент.

Митяй уж к тому времени другим стал, во всяком случае, говорить с женщинами научился, и не только, наверное, говорить…

— Ты же меня любила, а не Фомку, я хорошо это помню!

— Тебя? — Матрена задумалась: — Может, и любила, кто его знает.

— Нет, ты меня любила! — настаивал Митяй.

— Что было, то быльем поросло…

День стоял солнечный, весенний. Деревья позеленели, обновились уже, казалось, еще немного — и от них привычно брызнет белым.

Митяй, говоривший перед этим строго, серьезно, вдруг поменял голос:

— Моть, а Моть, зайдем ко мне.

— Зачем?

— Поговорим, вспомним годы наши молодые…

Матрена усмехнулась (ах, лис, ах, черт блудливый!):

— Раньше следовало зазывать, когда я на все согласна была.

— А теперь?

— Теперь что, теперь уж поздно.

Митяй воровски осмотрелся по сторонам:

— Зайдем, Моть, ей-богу, не пожалеешь!

— И-эх! — тяжело выдохнула Матрена. Она, конечно, сообразила, за чем хорошим звал ее к себе Митяй. — А если я Фомке об этом, а? Каково потом тебе будет?

Митяй фыркнул в ответ недовольно:

— Сказывай. Только я ничего не предлагал тебе, поняла? Ты сама это выдумала!

Вот! Вот! В этом весь Митяй! А парень когда-то ведь нравился ей…

Матрена домой после прибежала, и вдруг захотелось взглянуть ей на себя в зеркало. Она вошла в спальню, где самодельное трюмо их стояло, отцом кое-как смастеренное, посмотрела в него и сама себе удивилась: надо же, как преобразилась — женщина в полном соку! Вон, значит, подумала, почему Митяй ее зазывал к себе, похоже, глянул на нее, и враз у него потекли слюнки… Ах, Митяй, черт лысеющий, стареет, а туда же себе!..

Фомке она ничего не рассказала, ну, что виделась с Митяем, и так далее, зачем тому оно нужно, еще в драку полезет, чтоб жену защитить, он такой!

С улицы вновь донеслись голоса Клима и Анюты. По-видимому, расходиться надумали, сообразила Матрена, пора уж, сколь можно говорить!

И верно, в дежурку вскоре вскочила Анюта.

— Уфф! Что-то в нынешнем году холодать стало рано, — дрожа всем телом, заметила она. — Прошлой осенью я по ночам в легком платьице свиданничала, а теперь и в фуфайке не согреешься.

Вот-вот, подумала о своем Матрена, а Митяй с мазкой все на потом откладывает, на позднюю осень — тепло, мол, не менее месяца еще продержится. Как сказать. Вот возьмут и зарядят дожди, а там и холода придут, не за горами — ох и весело будет! «Слезы людские, о слезы людские, льетесь вы ранней и поздней порой…» Как там еще? «Льетесь безвестные, льетесь незримые, неистощимые, неисчислимые, льетесь, как льются струи дождевые, в осень глухую, порою ночной». Да-а, польет, польет она слезки, коль не по ее выйдет.

— Вот что, Анюта, — Матрена поднялась со стула, — я прошу тебя подежурить нынче за меня. Не откажешь?

Девчонка недоумевающе вытаращилась:

— Так мы же, это самое, сменяемся, теть Матрена?

— Сменяемся, твоя правда. Да только я, глупая, Надежду Краснову согласилась подменить, ей к дружке на свадьбу. А оно вот как обернулось… Ну-у, подежуришь?

— Теть Матрена, Матрена Савельевна, конечно же, о чем речь!

— Вот и спасибо тебе, дочечка, что не отказала и вошла в положение мое. — Матрена подошла и погладила Анюту по голове: — Славненькая ты у меня, честное слово. Кабы знала, как я тебя люблю! Ты мне все равно что дочь родная! Я, признаться, наверное, и к Светланке своей таких чувств не испытываю, как к тебе, веришь?

Анюта ничего не ответила, только глазами показала — она верит. Еще бы!

Глава третья

Зинуля рассказала всем, у кого вчера она была в гостях — у самого Каширина, председателя райисполкома!

— Ой-й, девочки, — говорила она возбужденно, — какой дом у них, как они живут хорошо! И ладно — любят друг дружку! О такой жизни в кино только показывают.

Самая страшная в комнате, Алевтина, долгообразная, несимпатичная деваха, язвительно скривила губы:

— Надо же, она нам Америку открыла! Естественно, коль начальник большой, и живет славно, не ровня нам, пешкам.

— И неправда, и неправда, — не согласилась с той Зинуля, — Афанасий Львович Каширин — человек простой, не хапуга какой-нибудь. И жена у него женщина милая.

Но Алевтина, по-видимому, уступать не собиралась:

— Все они хороши, когда спят зубами к стенке…

— Ну ладно, ладно тебе, — одернула подругу белобрысая Катенька, видя, что Зинуля, доказывая, вот-вот заплачет, — не дразни девчонку.

— А чего ж она — фи-фи-фи, фа-фа-фа, — буркнула недовольно Алевтина. — Знаем мы их, начальников всех этих. Все они к одному стремятся — к наживе!

— Э-эх, — покачала головой Катенька, — когда в голове не хватает, в ином месте уже не займешь, — и повернулась к Зинуле: — Не трогай ее, не замай, скандальная она больно.

Зинуля благодарно посмотрела на девушку — все же есть на свете хорошие люди, есть!

В комнате они сейчас находились втроем — четвертая ушла на свидание, совсем юная, но по части любви уже битая — Валентина Григорьевна, только так и звали ее, и сама она того требовала. Подчеркивала: больше уважения.

Внешне девушки жили как будто дружно, однако иногда все же ссоры у них возникали, нельзя сказать, что решалось что-то важное, больше разногласий было по пустякам, как вот в данном эпизоде с Зинулей и Алевтиной.

Катенька и Алевтина из одного села, вместе ходили в школу. Хотя последняя и на год старше первой, Катенька все же более рассудительная и степенная, Алевтина же — огонь-девка, палец ей в рот не клади.

Зинуля больше придерживалась Катеньки. Хоть они и живут вместе недавно, а уже породнились. И Катенька к ней по-доброму, защищает все от Алевтины, да и вообще опекает.

Неожиданно со свидания вернулась Валентина Григорьевна.

Девчата одновременно уставились на нее:

— Случилось что-то?

Та выставила вперед руку:

— Тиш-ша, бабоньки, я к вам с предложением, я на минуту.

Алевтина приподнялась, повеселела:

— Аль нам кавалеров сосватала?

Катенька тут же прыснула.

— Ну чего ты, чего ты, — недовольно глянула на подругу Алевтина, — может, я без кавалера скучаю, а?

— Тиш-ша! — Валентина Григорьевна приподняла юбку и поправила чулок: — Сползает и сползает, гад! Так вот, бабоньки, мой Котя, Костенька, предлагает пойти в ресторан и посидеть там. Там, кстати, и кавалеры будут, обещает!

— В ресторан? — Катенька пожала плечами: — А он есть тут?

— Есть, — заверила Валентина Григорьевна. — Днем как чайная, а вечером ресторан. И музыка там.

— Я мечтаю о ресторане! — оживилась Алевтина. — Девоньки, айда, а?! Не знаю, как они, — она повернулась к Валентине Григорьевне, — а я согласна. А если еще и кавалеры будут — о-о!

Катенька вопросительно посмотрела на Зинулю:

— А ты? Что ты ответишь?

— Я? — Зинуля раздумывала. — Ко мне нынче обещал Ваня приехать; я ждать его буду.

— М-г-да, — Катенька почесала пальцем в затылке, — я, между прочим, тоже никогда не была в ресторане.

— Вот и побываешь, — обрадованно подчеркнула Алевтина.

— В ресторане музыка хорошая, говорят, — проинформировала Валентина Григорьевна. — И певица как будто есть. Котя сказывал.

Катенька помедлила:

— А может, Ваня твой не приедет?

— Приедет. Раз обещал — не обманет, я его знаю.

— Ну хорошо, я согласна.

Когда девчата уходили, Катенька подошла к Зинуле:

— Вдруг Ваня не приедет — приходи в ресторан, будем ждать.

— Приедет, приедет, — поспешила заверить Зинуля.

— Я на всякий случай говорю. Будешь если идти, платье в горошек одень, оно к лицу тебе.

— Больно старое, — возразила Зинуля, будто уже собиралась.

— Ты выгладь его хорошо — и сойдет.

Зинуля кивнула:

— Ладно, выглажу. — Сказала так, лишь бы не приставали.

Она осталась одна. Какое-то время сидела неподвижно, точно не знала, что делать. Потом поднялась, взяла тетради и стала читать свои записи.

Учеба давалась ей трудно. Еще бы! Такой разрыв был — не читала, не писала ничего, сплошной туман на нее нашел — и все. Теперь догонять приходится. А самое страшное — ждать и догонять. Вот она сказала девчонкам: ждет Ваню. А он и не обещал, она просто сказала, чтоб в ресторан не идти — лучше тетради просмотрит, глядишь, чего-то в голове и зацепится, и работать тогда ей легче будет. Так вот Ваня и не обещал к ней приехать, а она его все равно ожидает. Она всю жизнь Ваню ожидает.

И все же у него переменилось к ней отношение, и это Зинулю радовало. Он просто занят, он сейчас много работает, потому не может приехать. Но однажды он все-таки появится и скажет ей, вернее, предложит выйти за него замуж. Она помолчит, для приличия, конечно, и ответит: согласна, Ваня.

Зинуля закрыла глаза, задумалась.

Вспомнился вдруг отец. Ей его жалко, один, бедный, остался там. Ну ничего, закончит она учебу, вернется, все хорошо будет. И заживут тогда они хорошо. Все же теперь им легче, отцу особенно — дочь помогает, не то что он один и один был.

Вспомнила Зинуля и про ветврача Коростылеву, и про Алевтину, напарницу по работе. Она им благодарна — душевные они люди, простые, не сравнить, во всяком случае, с этой Алевтиной, с которой в общежитии живет. Эта грубая, бесцеремонная, как мужик, одним словом, ей бы брюки и папиросу в зубы — в самый раз.

Зинуля вздохнула.

Бежит время, неумолимо быстро бежит. Она и не заметила, как вытянулась, стала взрослой. Как будто не было ни детства, ни юности. Да, непростая выпала ей жизнь, совсем непростая, одно за другим подсовывала испытания, и одно другого суровее. Но Зинуля понимает: такова судьба, кому что на роду написано, тому то и переносить. Она вот терпеливо и переносит.

Зинуля все выдержит — только бы знать: загорится впереди и для нее долгожданный свет и она на него выбудет. Вот что главное, вот тот смысл, ради чего она живет.

В дверь вдруг кто-то постучал.

Зинуля вздрогнула: неужели Ваня? Но тотчас одернула себя: глупая, ох и глупая! Не может сейчас он к ней приехать, он работает, он очень занят, в поле и в поле — не до свиданий ему.

Зинуля отозвалась:

— Войдите.

Спрашивали Валентину Григорьевну. В дверях стоял моложавый парень, узкоплечий, прыщавый.

— А ее нет.

— Нет?

— Вы же видите.

— Да-да, вижу. Извините. — Парень постоял, помолчал. — Но она мне сказала прийти. Она мне в общежитии свидание назначила.

Зинуля растерялась:

— Какое свидание?

— Обыкновенное. Как девчонка с парнем встречается — такое.

— Но ведь у нее… — Зинуля хотела сказать, что у Валентины Григорьевны есть Котя, она уже занята, однако вовремя сдержала себя. — Вы знаете, — вывернулась она, — у нее вызов срочный, ее на практику в соседний колхоз отозвали.

Парень пожал плечами, постоял немного еще и вышел.

Ну и девка, подумала о Валентине Григорьевне Зинуля, оторви и выбрось. Вот такой, наверное, и надо быть, вдруг позавидовала она той, легче жить.

Зинуля и не заметила, как задремала. Сидела за столом, читала, и о-пп — склонила голову. Сладко, хорошо так, ничего более вроде бы и не надо.

Опомнилась она от человеческого голоса — в комнату вбежала Катенька, веселая, разудалая.

— Ты чего одна сидишь? А где Ванька твой? Нет? А я знала, уверена была — не приедет он. — И этаким повелевающим тоном: — Собирайся, со мной пойдешь!

— Куда? Зачем? — Зинуля с дремы ничего не понимала.

Катенька рубанула ладонью воздух:

— В ресторан! Я за тобой пришла!

— Ой-й, ой-й! — замахала руками Зинуля. — Только не туда, не хочу в ресторан!

— А я сказываю: пойдешь! — решительно возразила Катенька. — Не тяни кота за хвост, собирайся!

Она, оказывается, уже подвыпила и потому не походила на прежнюю Катеньку.

Зинуля было приподняла руку: нет, нет, но та и слушать ее не стала: велено — исполняй.

В ресторане было шумно, вовсю гремела музыка.

Катенька подвела Зинулю к столу и указала:

— Вот твое место, садись, — и сама села рядом.

Ни Валентины Григорьевны, ни Алевтины, ни Коти — они танцевали. Вскоре музыка затихла.

Первой к столу подошла Алевтина с каким-то молодым человеком. Сначала села Алевтина, потом молодой человек. Они о чем-то меж собой продолжали говорить, не замечая ни Катеньки, ни Зинули, будто их тут и не было. Следом показались Валентина Григорьевна и Котя.

— Тиш-ша, бабоньки, у нас гости!

За столом переглянулись — все свои, кажется.

Валентина Григорьевна покосилась на Зинулю:

— А это у нас кто, бабоньки? — И скомандовала решительно: — Налить! За гостью сейчас!

Алевтинин кавалер привстал, взял бутылку и разлил по рюмкам водку.

— Не пью, — в свою очередь приподнялась Зинуля.

— А ты и не пей, мы за тебя, — тут же нашлась Алевтина. — Как, согласны, девки? — обратилась она к Валентине Григорьевне и Катеньке.

Те кивнули: согласны, мол.

Дружно выпили.

Катенька подтолкнула после того Зинулю:

— Ты хоть ешь, в ресторан ведь пришла.

— Спасибо. — Зинуля взяла вилку, но есть не ела — все еще стеснялась, чувствовала как бы не в своей тарелке.

После того, как закусили, первой подала голос Валентина Григорьевна:

— Хорошо жить, правда, бабоньки?!

— Хорошо, — поддакнула Алевтина.

— А можно еще лучше, — вставил свое Котя.

На него удивленно посмотрели все.

— Хотите знать, как, да? А очень просто, — и тот объяснил.

Девчата тотчас рассмеялись: молодец, Котя, хороший шутник! С ним не соскучишься.

Алевтинин кавалер неожиданно опять привстал. Валентина Григорьевна решила: он еще собирается налить, попросила погодить маленько, пусть все отдохнут. Но тот, оказалось, надумал произнести речь.

— Вы вот тут шутите, — и он глянул на Котю, — а я всерьез могу подсказать, как можно жить еще лучше. Хотите? — Он выдержал паузу. Судя по тому, как держался молодой человек на ногах, он был уже изрядно накачан. Да и слова-то выговаривал плохо.

За столом зашумели — выясняли, выслушивать его до конца или нет, скажет он что-то дельное или станет нести глупости.

— Тиш-ша, бабоньки! — приподнялась вдруг Валентина Григорьевна. — Я хочу музыку! Котя, Костенька, закажи мне музыку.

Алевтинин кавалер сел, вернее, его усадила Алевтина, этак резко дернула — и тот неуклюже плюхнулся на стул.

В это же время Котя встал и пошел к импровизированной сцене заказывать музыку. Оркестр был небольшой — трое музыкантов и певица. Музыканты были среднего возраста, а певица совсем еще юная. Волосы у нее распущены до плеч, а сама разодета как картинка — глаз не оторвешь. Платье у нее белое и до пят, и всякие на нем финтифлюшки. Котя сначала подошел к ней, о чем-то перешепнулся, затем обратился к музыканту, стоящему посередине. Что-то шепнул, и тому кроме того, сунул еще какую-то бумажку, скорее всего, деньги.

Через мгновение музыка заиграла, а девица надрывно запела:

Оч-чи ч-чер-рные, оч-чи жгучие…

Котя тотчас пригласил на танец Валентину Григорьевну, а молодой человек — Алевтину. За столом лишь сидели Катенька и Зинуля. Но вскоре подошли и к Катеньке. Та пожала плечами, однако танцевать не отказалась, пошла.

Зинуле в ресторане нравилось. Шумно только, подумала она. А может, в этом-то и вся прелесть, что шумно?

Катенька, танцуя, мигнула ей: мол, не скучай.

Зинуля и не скучала, она во все глаза рассматривала все вокруг, точно в музей какой-то попала. Никогда в жизни ей не доводилось бывать в ресторане, да еще в вечерний час, а тут — пожалуйста. Спасибо Катеньке, притащила ее сюда, теперь хоть посмотрит, как люди живут и веселятся, как отдыхают. Вот бы сюда ее Ванечку, пришла вдруг Зинуле идея, они бы тоже… Э-э, а танцевать-то она не может, не научилась. И бог с ним — просто бы посидели и отдохнули, как вот они сейчас — и она, и Катенька, и Алевтина…

— Можно вас?

Зинуля аж вздрогнула, так неожиданно прозвучал рядом чужой голос.

— Меня? Я-я н-не тан-нцую. — Ах ты мать честная, как она растерялась!

Парень, высокий, светловолосый, недоуменно посмотрел на нее:

— Вы не танцуете?

— Не танцую.

— Почему?

— Не научилась.

— Странно, — заметил парень. — Сейчас все танцуют, даже дети маленькие. Все умеют.

— А я-я н-не умею, — строго произнесла Зинуля.

— Вы что, сердитесь?

— Не сержусь. Я сказала вам: не танцую.

Парень выставил вперед руки:

— Понял, понял — не танцуете. — Но отходить не спешил, как бы на что-то еще надеялся. — Я вас сразу приметил, как вы вошли только. У вас платье красивое.

— У меня? — Зинуля чему-то про себя усмехнулась: — Вот у певицы да, у нее на самом деле красивое.

— Не-а, — не согласился с ней парень. — У вас все равно лучше.

— Ну хорошо, — не стала больше спорить Зинуля, — лучше так лучше. — И добавила: — Пригласите кого-нибудь еще — вам не откажут.

Зинуля потом замечала, как этот высокий светловолосый парень косился на нее, и думала: вот, скажет теперь, — бука какая-то, не потанцевать, не поговорить с ней. Ну и пусть, у нее есть Ванечка, а с Ванечкой она общий язык всегда найдет.

Вскоре к столу вернулись танцующие.

— Ты чего отказала парню? — тут как тут вступила в разговор с Зинулей Катенька. — Он что, не понравился тебе?

— Я танцевать не умею, — не стала юлить Зинуля.

— Серьезно? Научим.

— Научим! — поддакнула Алевтина.

— И не только танцевать, да? — Молодой человек самодовольно хохотнул — удачно ввернул, в самый раз! Валентина Григорьевна тут же на него шикнула:

— Тиш-ша, парень! — и пригрозила пальцем: — Зинулю нашу не трогай, глаза за нее выцарапаем!

— Ага, выцарапаем! — готовно подтвердила Алевтина. Но тотчас же придвинулась к молодому человеку и стала гладить его, точно мурку свою: — Он у нас хороший, он ласковый, правда? Ну скажи: правда?

Тот в ответ промычал что-то непонятное.

Он в этот вечер пытался еще и еще шутить, однако всякий раз его одергивала Валентина Григорьевна. Выходило, она была хозяйкой стола, хозяйкой компании.

И все же без неприятности не обошлось.

Слава богу, думала Зинуля, что произошло все это не из-за нее, а то бы она переживала потом, себе места бы не находила.

А случилось вот что. Все тот же молодой человек начал приставать к певице. Музыканты сначала его уговаривали, просили оставить девушку в покое — занимайся, мол, своим делом, а другим не мешай, пожалуйста, они работают. Но тот оказался настойчивым. Ну и допрыгался, пока не схлопотал. Хорошо еще, обошлось без милиции, а ведь могло быть и хуже.

Из ресторана их компания уже вышла с испорченным настроением. Больше всех, конечно, бесилась Валентина Григорьевна. Пришли как люди, выговаривала она, а уходим как последние негодяи.

— Брось ты его, — тыкала Валентина Григорьевна в молодого человека пальцем, обращаясь к Алевтине, — оставь. Не нужен тебе такой.

— Не-ет, — возражая, тянула подруга по комнате, — ну-ужен! — Она была больше пьяна, нежели Валентина Григорьевна. — Н-нужен! — кивала. — Он теперь мой, я его никому не отдам!

Катенька, слушая все это, смеялась, по-видимому, она впервые видела Алевтину в таком состоянии.

— Н-нужен-н!..

— Оставь ее в покое, — попросил Валентину Григорьевну Котя. — У нас свои дела, у нее свои. Пошли.

Молодой человек был Котин товарищ, они вместе работали. И Котя не хотел, чтобы тот подумал о нем плохо.

Но Алевтину с молодым человеком все же не оставили, Катенька и Зинуля силой привели ее в общежитие. Она, конечно, отбрыкивалась, не шла, и потому девчата понервничали, пока добились своего. Алевтина и в общежитии потом долго не успокаивалась, шебаршилась, иногда, забываясь как бы, нервно выкрикивала:

Оч-чи ч-чер-рные, оч-чи жгучие-е!..

На более Алевтины не хватало, точно она не знала дальше слов.

Зато утром повела себя неузнаваемо — тише воды ниже травы. Лишь постанывала тонюсенько: ой-й, голова трещит!

— Пить меньше надо было, — дразнила Алевтину Катенька, посмеиваясь. У нее самой самочувствие не ахти, будто в каком-то вакууме. И тут же восклицала: — Ну и погуляли вчера, девочки! Никогда так не резвилась — не доводилось.

— Мне тоже. — Алевтина махнула рукой и вдруг приподнялась: — Я плохого ничего не сделала? Не хамила?

— Нет, нет, — успокоила подругу по комнате Зинуля.

Но Катенька возразила:

— Эге, еще как кренделя выбрасывала!

— Неужели?

— К молодому человеку приставала, замуж за него просилась.

— Я? — Алевтина приподнялась еще больше: — Да не может такого быть!

Зинуля прыснула.

— И женила бы, да мы помешали вовремя. Увели тебя. — Катенька тоже развеселилась.

Однако Алевтине было сейчас не до шуток — она все всерьез воспринимала.

— Вот дура, вот дура. Совсем очумела — наравне с мужиками водку лакала.

— Эт точно, — подтвердила Катенька. — Тебе надо с Зинули пример брать — она совсем не пила. Да и мне, — призналась она откровенно, — тоже на Зинулю надо равняться.

— А мне? — подала голос Валентина Григорьевна, потягиваясь сладко в постели. Она пришла под утро и потому просыпалась трудно.

— О тебе, — Катенька усмехнулась, — о тебе, между прочим, и куры не балакают. Ты у нас вообще выделяешься.

— Это в каком же смысле?

Катенька подумала:

— В прямом и переносном.

Странно, но Валентина Григорьевна это пропустила мимо ушей.

— Настоящая женщина и должна выделяться, в этом ее прелесть.

— Ой-й! — застонала вдруг Алевтина. — Мне плохо! Плохо мне!

— Тазик ей принесите! Тазик! — нашлась Валентина Григорьевна. — Пусть облегчит себя.

Зинуля тотчас принесла тазик. Однако Алевтина, увидев его, решительно отвернулась:

— Не надо! Не буду я!

— Ну и дура, — ругнулась после этого Валентина Григорьевна. — Сказываю: легче было бы. Испытано лично.

На занятия в этот день Алевтина, конечно, не пошла, осталась в общежитии.

По дороге, когда шли, Зинуля сообщила Валентине Григорьевне, что вечером вчера к ней приходил какой-то парень, спрашивал ее.

Та махнула:

— А-а, пристал один шпендик: встретимся и встретимся. Я и согласилась. Ничего, походит, походит и перестанет. Он что, первый или последний — много еще таких будет.

Зинуля удивленно повела бровью. Но смолчала, не стала развивать мысль — в этом деле ей с Валентиной Григорьевной тягаться трудно, хоть она и помоложе, а уже прошла Крым и Рим и медные трубы.

Дальше они шли молча.

Им, кстати, крупно повезло. Когда девушки прибыли на место, узнали: занятий не будет, заболела преподавательница. Так что они свободны.

— Может, в кино? — предложила тотчас Катенька.

Валентина Григорьевна не согласилась — она домой пойдет, отдохнуть ей надо, нынче опять придет Котя.

— Как хочешь, а мы в кино, верно, Зинуля?

— Я согласна.

Вышли они из кино после обеда. Две серии высидели, но фильм понравился. Зинуля, к примеру, до сих пор не могла прийти в себя, так он на нее подействовал.

— Ты есть хочешь? — спросила Катенька у Зинули.

— Хочу.

— Я тоже. В чайную пойдем.

Зинуля с любопытством осматривала помещение:

— А мы тут были вчера.

— Лучше бы не ходили, — заметила недовольно Катенька и передернула плечиками.

Очереди в чайной почти не было, и они освободились быстро.

На выходе им встретился парень — высокий, светловолосый. Он этак изучающе посмотрел на Зинулю, затем бросил взгляд на Катеньку и, ничего не сказав, пошел в помещение. Но вскоре оттуда выбежал.

— Девушка, вас можно? — окликнул он вдруг Зинулю.

Зинуля узнала его — это он вчера приглашал на танец. Может, парень забыл ее, а она его нет.

— Я вас сразу не угадал, — возбужденно проговорил светловолосый парень, когда она к нему подошла. — Богатой, наверное, будете.

— Я слушаю вас.

На какое-то время произошла заминка, точно парень не знал, с чего начать.

— Вы вчера были в другом платье.

— Да, ну и что?

— Вам то платье больше к лицу.

— Но не буду же я все время в одном и том же, верно?

Парень согласно кивнул.

И опять произошла пауза.

— Зин, ты долго там? — не выдержала первой Катенька.

— Я иду, — отозвалась Зинуля и тронулась с места.

— Где вас можно еще увидеть? — бросил уже вдогон ей парень.

— Зачем?

— Вы мне нравитесь.

Зинуля приостановилась:

— Е-ерунда какая-то. Ведь это смешно — один лишь раз увидели и…

— Почему же один, — не согласился с ней парень, — второй. Вот сейчас — второй, верно?

Зинуля смутилась — парень на нее смотрел так, будто привораживал.

— Извините, я пошла.

— Чего он от тебя хотел? — поинтересовалась Катенька, когда та поравнялась с ней.

— А ну его, — отмахнулась Зинуля.

— Он твой знакомый?

— Кто?

— Ну, парень этот.

— Ха, — усмехнулась Зинуля. — Вчера вечером здесь на танец меня приглашал.

— А-а, — догадалась наконец Катенька. — Да, да, припомнился он мне. Все чего-то зыркал в нашу сторону. О, да, — снова оживилась она, — он же к тебе подходил, ты ему отказала. А я еще, когда вернулась к столу, заметила: мол, чего не пошла танцевать с парнем, он что, тебе не понравился. Верно, я это говорила?

Зинуля поддакнула.

— Вот, — обрадовалась чему-то Катенька, — а сказывают, я вчера пьяная была. — Не-ет, я не Алевтина наша, у меня еще шарики-ролики на месте.

— На месте, на месте, — поддержала подругу Зинуля.

Какое-то время они шли молча.

— А парень-то ничего, — первой потом заговорила Катенька. — Симпатичный.

— А ну его, — отвергла решительно Зинуля. — У меня Ваня есть.

— Один — хорошо, а два — еще лучше. — Но Катенька тут же и извинилась — не то, не то ляпнула. Эх, дура! А все вчерашняя выпивка дает знать, наверное. Все, все, зелья этого она в рот не возьмет, зарок дает! И о том вслух сказала.

— Ага, и не бери, не бери, — согласилась с подругой Зинуля. — У меня отец пьянствовал, так едва жив остался. О-ой, страшное это дело, Катя!

— Знаю.

— У меня отец…

— Мой тоже пьянствовал, — откровенно призналась Катенька, перебив подругу. И тут же подняла руку: — Довольно об этом, слышать не хочу.

Зинуля согласилась — хорошо, она не будет.

— Лучше о парнях, о мужчинах.

Но теперь воспротивилась Зинуля:

— О них тоже не надо. — И добавила: — У меня Ваня есть, мне более никого не нужно.

— А он у тебя что, — улыбчиво уточнила Катенька, — не мужчина, не парень?

Зинуля было растерялась, не зная, что ответить на данный вопрос, однако Катенька сгладила положение.

— Я пошутила, — сказала она. — Ваня у тебя во-о, настоящий!

— Настоящий, настоящий! — согласно закивала Зинуля, радуясь такому признанию.

В общежитии было тихо. Валентина Григорьевна и Алевтина дрыхли, отсыпались, в других комнатах тоже стоял покой.

Катенька соблазняюще потянулась:

— Себе, что ли, комарика придавить?

Зинуля не советовала — завтра у них день не простой, сам главный врач районной ветеринарной станции будет присутствовать на занятиях.

И все же Катенька легла.

А вечером комендант сообщила Зинуле — к ней нынче приезжал Ваня, хотел видеть. И Зинуля расстроилась — она его тоже хотела видеть, уж сил у нее не было.

— Он что-нибудь говорил? — допытывалась Зинуля у коменданта.

— Он тебя просто спрашивал.

— И все?

— И все.

— А что вы ему сказали?

— На занятиях Перевалова. Будет вечером.

— А он?

— А он ничего. Повернулся и пошел.

— И ничего не передал?

— Вот горе ты мое! — недовольно проворчала комендант. — Ну если бы что-то сказал, значит, и я бы тебе сказала.

— Извините, — повинилась Зинуля и затихла.

Она бы многое отдала — только бы увидеть своего Ваню!

Но она увидит его — бог тому будет свидетель.

Глава четвертая

1

События развернулись стремительно — Каширин и опомниться не успел. Сначала его вызвал Сомов и этак тактично повел разговор.

— Понимаешь, — растягивал он медленно слова, что для него было совершенно неестественно, — в орготдел обкома партии поступила на тебя анонимка.

— Почему в обком, — перебил Сомова Каширин, уточняя для себя суть дела, — и почему в орготдел?

— Это ты спроси, Афанасий Львович, у того, кто писал ту анонимку.

Каширин усмехнулся.

— Как же спрошу, когда автор неизвестен, а?

Сомов отмахнулся:

— Не лови меня на слове. Выслушай сначала до конца.

— Извини, Олег Сидорович. Слушаю.

И Сомов обстоятельно обрисовал, как обстояло дело. Помедлив, пережевав как бы услышанное, Каширин хмыкнул:

— Так и написано: кулацкий сын?

— Да, так, говорят, и написано.

— Но ведь, у меня, — голос у Каширина дрожал — и отец, и мать известные. Отец воевал в Отечественную, погиб, а мать… она председательствовала. Иль о такой не слышал? Каширина, Каширина! Юлия Глебовна! После войны колхоз наш гремел на всю округу. Это была ее заслуга, моей матери!

Сомов выжидающе молчал.

— Ты что, — уставился вдруг на него Каширин, — веришь той анонимке, что ли? — Он явно не узнавал первого, будто того подменили — суров во взгляде, тверд в голосе. И это он так с самим Кашириным. О-о, матка-бозка!

— Я-то этому мало верю, сам понимаешь, Афанасий Львович, но сигнал есть сигнал, пока не проверят…

— Чего-о? — опять перебил Сомова Каширин. — Проверять будут? Меня?

— Не тебя лично, — уточнил тот, — а твою биографию.

— Это, прости, кто же будет проверять?

— Соответствующие органы.

— Ага, — повторил Каширин, — соответствующие органы. Это что же, по линии КаГэБэ, значит?

Сомов вздрогнул:

— Возможно, и по ней, дело покажет.

— Ну-ну. — Каширин выдержал паузу. — Ерунда какая-то, — произнес он, разводя руками. — Всего ожидал, но такого, прости, и во сне не снилось.

— Что значит — «всего ожидал»? — Сомов вопросительно смотрел на Каширина.

Тот на какое-то мгновение замешкался:

— Ну, сам понимаешь, работа у нас такая… Были мы с тобой в области на совещании, ты, Олег Сидорович, ожидал, что нас взгреют?

— Ожидал.

— Во-от, я это имею в виду. А ты о чем подумал?

— Ни о чем, — коротко и сухо бросил Сомов. Потом добавил: — Письмо, кстати, у заворготдела, ему велено разобраться.

Каширин хотел было спросить, почему именно тому, но первый дал знак, что разговор их окончен, у него сейчас нет совершенно времени.

Каширин вернулся в свой кабинет, сел в кресло, облокотившись, закрыл лицо руками. Все же предчувствие чего-то дурного его не обмануло, подумалось ему прежде всего. Но Сомов, Сомов! Как в этой ситуации вдруг повел Сомов — не узнать просто! А ведь чудный человек, умный, рассудительный. Неужели поверил? Это же анонимка, кому-то взбрело в голову написать — и написал. Ерунду причем. Выдумал — и все. А ему теперь, оказывается, верят. Не Каширину, а простому анонимщику. Во, жизнь!

Но кто мог написать, кто мог выдумать? Каширин на мгновение задумался. И тут от неожиданности у него екнуло сердце — Маланьева Фекла! Да, да, она, больше некому! Вот, наверное, что она знала о нем. Какой же он забывчивый — сразу не сообразил, чьих это рук дело. Он подумал так, и тотчас его отпустило, ему легче стало дышать.

А он тоже хорош — не придал значения тому письму, закрутился, забегался, и в Зайчики съездить не съездил и не переговорил с Маланьевой. А съездить, оказывается, надо было. Разобрался бы на месте, глядишь, не писала бы анонимку и не случилось того, что случилось.

Каширин потянул на себя один из ящиков стола, порылся в нем. Вот оно, письмо Маланьевой! Затем нажал кнопку переговорного устройства:

— Олег Сидорович? К тебе можно? Каширин.

— Мы, Афанасий Львович, вроде бы все выяснили.

— Не все, — заверил Каширин.

— Хорошо, зайди.

Ознакомившись с письмом Маланьевой, Сомов заметно повеселел:

— Я тебе сразу сказал, Афанасий. Львович, что это «липа», но, понимаешь, как бы тебе сказать, ну… ситуация. Позвонил Зуйков — и сразу: ЧП! Так-то, мол, и так-то. Ну я и… Испугался, думаешь? Ни на грамм! Просто испортилось настроение, сам понимаешь, какое теперь время…

— О каком ты времени говоришь? — недоумевающе посмотрел на того Каширин. — О том, как приводить технику в порядок, что ли, ты это имеешь в виду?

— И это в том числе. Именно это! — на всякий случай уточнил Сомов. — В общем, настроение препаршивое, вот я и… сам понимаешь, сухо говорил с тобой.

От Сомова Каширин ушел с облегченным сердцем. Он понимал: вопрос с анонимкой до конца еще не закрыт, но письмо Маланьевой уже многое проясняло. Одно лишь его беспокоило: почему, скажем, написав ему, старуха назвала себя, а вот в обком направила анонимное заявление, чего так? Не досообразила, что ли? Ну да ладно, он теперь разберется, он до всего дойдет. Теперь уж от него Зайчики никуда не денутся — поедет он туда и во всем разберется. Конечно, надо было сразу, как бы упрекая, снова поймал себя на мысли Каширин, ну да уже ничего не попишешь — случилось.

Когда он возвращался в свой кабинет, в приемной его ожидал Зуйков. Заметив его, Каширин не выдержал, вздрогнул.

— Я к вам, Афанасий Львович.

— Пожалуйста.

Вообще Зуйков к Каширину заходил редко, не было особых поводов. На совещаниях да разных мероприятиях только и встречались. Зуйков небольшого роста, полноват. Волосы у него редкие и длинные, отчего часто его увидишь с опавшими прядями. Он их поправляет, но они все равно падают.

— Я хотел вас поставить в известность.

Каширин приподнял руку:

— Я в курсе уже, — и протянул Зуйкову письмо Маланьевой Феклы.

Тот не спеша ознакомился:

— Вы считаете, анонимку она написала?

— По-видимому.

— А вдруг нет?

Каширин недоуменно вскинул голову:

— У вас что, есть другие соображения?

— Нет, нет, — возразил Зуйков. — Я просто… — он не договорил — замялся.

— Значит, вы в моем деле будете разбираться? — Каширин сознательно подчеркнул слово «деле».

— Выходит, я.

— М-гда, — протянул Каширин задумчиво, — ну что ж, поручение серьезное — разбирайтесь.

Зуйков поправил упавшую прядь волос.

— Разберемся, Афанасий Львович, разберемся, — и непонятно было, чего больше в его тоне — угрозы или сочувствия. Каширину показалось почему-то — угрозы.

Зуйков ушел.

Оставшись один, Каширин долго не мог сосредоточиться — такое состояние, как в невесомости.

В чувство его привел телефонный звонок — звонила жена, интересовалась, не придет ли на обед. Каширин отказался, сославшись на то, что очень занят и перекусит где-нибудь на ходу. Он не хотел, чтобы сейчас его видела жена, не хотел волновать ее. У нее и своего предостаточно. Благо, последние дни она маленечко успокоилась и не напоминала о том, отчего болела.

Положив трубку, Каширин тут же принялся за текущие дела. А их у него набралось ого-го, как никогда, будто месяц или два отсутствовал.

Опомнился лишь под вечер. Опомнился — и тотчас на ум пришла анонимка. Да, она теперь будет преследовать и преследовать его, пока все не уладится. Подумалось: неуж-таки Маланьевой это работа? Чего ей от него надо? Чтоб он ей дом отремонтировал или построил? Он что, миллионер, что ли? С чего она взяла, что он сделает это? Ерунда какая-то, выругался про себя Каширин, люди совсем из ума выжили, во всяком случае, Маланьева. И понятно, коль старая уже, — выжила, естественно, выжила, вот и мучается!

В Зайчики он наметил съездить утром, поднимется рано и покатит. Теперь уж тянуть нельзя, ни в коем случае, следует как надо во всем разобраться. Не сделает он этого, за него другие сделают, но тогда ему несдобровать — это очевидно. Каширин, конечно, не желал верить в худшее, однако обстоятельства говорили сами за себя, и то, как себя повел Сомов, как он с ним беседовал, не разговаривал, как прежде, а беседовал, и визит Зуйкова, плюс поведение Шибзикова, этакое его очевидное угодничество. А может, ему это просто кажется, может, он грешит на людей? Э-э! Он махнул рукой.

Ну что, будет еще сидеть или домой пойдет?

Нет, и вправду лучше бы он председательствовал в колхозе, нежели здесь. Все же там более определенно и более уверенно себя чувствуешь.

Мать часто напоминала ему: «Сынок, будь хозяином во всем». Он, кстати, и следовал ее наставлению, старался быть хозяином во всем. В колхозе у него выходило неплохо, а тут пока пробуксовка, он стремится, а оно все на месте. Предыдущий председатель райисполкома совсем запустил дела, до крайности, считай, довел, и потому исправить положение трудно. Он исправит, конечно, никуда оно не денется, однако повозиться придется. Понятно, если дадут исправить. А то, ишь, кулацкий сын! Это он-то кулацкий сын? А кто же тогда его мать? А отец? Кстати, отца он уже представлял плохо. Тот лишь один раз приходил с войны, в чем-то он отличился и его на три дня отпустили домой, и тот катал его, малого Афоньку, на велосипеде. А вот мать Каширин забыть не может, она его воспитывала, поднимала на ноги. Трудное было время, военное, и все же она находила свободные часы и с ним занималась. На мать Каширин не в обиде, она у него молодчина, что надо! Жаль, все же недолго прожила. Она бы, возможно, и теперь рядом была, не случись курьезное: ехала она на бедарке, лошадь вдруг испугалась чего-то и понесла. Мать потом положили в больницу, врачи все делали, чтобы ее спасти. Ан не вышло — слишком много потеряла крови.

Да, да, подумалось неожиданно Каширину, будь бы она сейчас жива, не было бы никаких проблем в доказательстве его происхождения — чей он сын, кулацкий или не кулацкий. Правда, сомнений и так нет, все же очевидно, во всяком случае, документы, говорящие о том, у него на руках, вот так-то. А то, что написали — тьфу, придумка лешего!

Каширин усмехнулся — так говорила его мать, Юлия Глебовна. «Мы будем жить хорошо, мы все сделаем, а своего добьемся, — повторяла она. — А что о нас за рубежом разговор плохой ведут — тьфу, придумка лешего!»

Колхоз, которым она руководила, действительно гремел и на весь район, и на всю область. Она как-то сумела мобилизовать людей на восстановительные работы, а затем и добиться высоких урожаев. Чего-чего, а умения хозяйничать у нее доставало, и с людьми она сходилась быстро и надолго. Многие тогда поражались: как в такой маленькой и тщедушной женщине уживается столько энергии и воли. Как ни странно, но так оно и было.

Каширин приподнялся — затекла нога, и уже так ему сидеть было неудобно.

И все же он лучше пойдет домой — в таком состоянии, в каком пребывает сейчас, ему ничего полезного не сделать, одна лишь трата времени.

От Надежды скрыть плохое свое настроение не удалось. Да и не такая она у него, что не заметит. Однако отделался он шуткой, придумав на ходу, что до сих пор у него не выходит из головы совещание в области, мол, Сомову на нем досталось, а его обошли стороной, а ведь и он виноват в том, что район подзадержался в переоборудовании и ремонте техники. Для виду еще Каширин уточнил у Надежды: ну, виноват он или не виноват? Та возражать не стала: есть грех, чего скрывать, спрашивается? Вот, подытожил он, оттого и выгляжу плохо, а ты спрашиваешь.

Признаться, тем самым Каширин успокоил и себя, как бы выбросил из головы, перестал о том думать. Он же решил: завтра поедет в Зайчики к той Маланьевой Фекле и все выяснит, чего еще надо? Сказано — сделано. Словом, в этом будет полный ажур.

И спал он в эту ночь безо всякой тревоги — спокойно, уверенно, и без кошмаров.

Утром его разбудил будильник. Он подскочил, привычно взял полотенце и, было, направился в ванную побриться и умыться, однако у самой двери его приостановила Надежда:

— А ведь ты, Каширин, от меня что-то скрываешь.

— С чего ты взяла? — Каширин опешил, он от жены этого не ожидал.

— Понимаешь, — объяснила Надежда, — я — женщина, я все вижу.

— Ха! Ну даешь, Надя! Ты что, всю ночь не спала, думала об этом?

— Не спала и думала.

— И зря. Я же сказал тебе: за Сомова мне обидно, за то, что ему досталось от верхов, а мне нет.

— А мне вот за тебя, кстати, обидно, — многозначительно подчеркнула жена.

— Чего?

— На тебя пишут разное, а ты молчишь.

— Чего, чего? — эта фраза жены едва не сбила с ног Каширина, она прозвучала как гром среди ясного неба. — Во, — соображая уже что к чему, протянул он, — сарафанное радио не миновало нашего дома, проинформировало!

Жена укоряюще посмотрела на него:

— Я надеялась, ты мне обо всем сам расскажешь.

Каширин не выдержал.

— Вы что, — крикнул он, — из меня мальчишку хотите сделать, хотите, чтоб я слезки проливал? Не выйдет! Возраст, к сожалению, не тот.

Он и не заметил, когда жена оделась, и вообще не заметил, лежала она в постели, когда он вставал, или же нет — вскочил без внимания и побежал в ванную.

Надежда стояла у косяка кухни и теребила в руках фартук. Он был совершенно новенький, может быть, даже впервые одет. Фартук из цветного материала, сшит комбинированно: к основному материалу прибавлялись этакие, сознательно выкроенные, вырезочки, похоже, для украшения.

Нет, глядя на него, рассуждал мысленно Каширин, районный центр есть, районный центр, всякая новость по нему пролетит с космической скоростью — не догонишь. Вот, пожалуйста, уже и жена о том знает, что случилось у него на работе. А может, она даже раньше него узнала? И этому он не удивится — тут все возможно.

Надежда вдруг отвернулась, заплакала.

— Начина-ается, — недовольно буркнул Каширин, но объяснять все равно ничего не стал, вошел быстро в ванную и закрыл за собой дверь.

2

Машина уже стояла возле двора, и Каширин тому порадовался — хоть тут все благополучно, не подвели его. Он плюхнулся на сидение, тяжело, немного даже непривычно для водительского глаза, и они поехали.

Объяснять, где располагаются Зайчики, село, Грише не требовалось — район он знал как свои пять пальцев, каждый уголок был ему известен. Водитель лишь уточнил — их там ждут? Каширин покачал головой: мол, у него там личное дело и ему надо быть рано. И одновременно подумал: и Гриша, как и Надежда, тоже уже все знает? Однако тут же сообразил: чего бы он тогда спрашивал, ждут их в Зайчиках или нет — то-то же!

В намеченное место они прибыли минут через сорок, дорога была хоть и не ахти, но Гриша все сделал, чтоб поспешить — коль хозяину нужно, чего тянуть. Село Зайчики оказалось крошечным, десятка два, наверное, не больше, хаток, хилые, не броские с виду, не чета ихним, разбавинским. Вот где, подумал про себя Каширин, надо наводить порядок — богом, можно сказать, забытое место. Он только сейчас вспомнил, что Зайчики в давние еще времена относились к другому району, к соседнему, теперь же они закреплены за Разбавинским. Село стоит как бы на меже. Одному району оно совсем не нужно, а другому до него далеко — вот и итог. Нет, нет, снова поймал себя на мысли Каширин, теперь уж он случая не упустит и обратит на это село особое внимание. И тут же усмехнулся: еще бы! Язвительно усмехнулся, поддевая зло самого себя.

Где проживает Маланьева, им указали, и дом они нашли быстро.

Машина затормозила, Каширин, щелкнув замком, открыл дверцу.

Возле калитки его встретила девочка, худенькая, в рваном платьичке, чумазая. Ей от силы одиннадцать, может, двенадцать. Она этак изучающе посмотрела на дядю:

— Вы к бабушке моей?

— Она дома?

Девочка оглянулась, как бы чего-то боясь. Такое было впечатление, будто она раздумывала, говорить или не говорить.

— Дома. А вы кто?

Каширин приблизился к девочке и в свою очередь поинтересовался:

— Тебя как зовут?

— А что?

Каширин улыбчиво хмыкнул:

— Интересно знать.

— Мне тоже интересно знать, кто спрашивает мою бабушку.

— Вот даже как, — не скрыл удивления Каширин.

— Так, так, дядя, — Девочка терпеливо ожидала, что ответят ей.

Каширин помедлил и назвал себя.

Девочка опять оглянулась:

— Я так и знала, что это вы!

Нет, ну это уже совсем, подумал Каширин, однако собрался с волей и сдержал эмоции.

— Да, но ты не сказала, как зовут тебя, — напомнил он девочке.

— Марта, — не стала уже затягивать маленькая хозяйка.

— Красивое имя, — подчеркнул Каширин. Ему оно на самом деле нравилось. — Та-ак, — продолжил он, — а теперь объясни, откуда ты знала, что это я, то есть Каширин.

Марта отступила на шаг и горделиво вскинула головку:

— А я все знаю! — Это выглядело по-детски наивно, и все же вызывало восхищение — чумазая, чумазая, а вон тебе — с характером, себе цену определяет!

— И что же ты знаешь конкретно? — стараясь как бы девочке подыграть, улыбчиво спросил Каширин.

— Кто вы знаю и чего от бабушки хотите.

— А может, твоя бабушка от меня? — высказал предположение Каширин.

— От вас она одного желает: чтоб вы этот дом отремонтировали или же новый построили, — и Марта указала взглядом на хилое строение.

— А мне что от твоей бабушки нужно? — продолжал подделываться под наивного Каширин.

— Чтоб она никому ничего не рассказывала о вас.

— А что она знает обо мне?

Марта на мгновение задумалась.

— А что вы сын кулацкий — вот что!

Признаться, это резануло слух Каширина: что за нелепость такая?! Но вместе с тем и принесло какое-то успокоение: теперь уж точно известен адрес, откуда пришла в обком анонимка. Выходит, сейчас это уже и не анонимка, а письмо от конкретного человека, только без подписи.

— Тебе кто сказал это?

Марта снова отступила на шаг, будто боялась, что приехавший к ним дядя может разозлиться и погнаться за ней.

— Бабушка моя. Я для нее письма писала, одно для вас лично, а другое… Позже она его в какой-то город отправила, сама в почтовый ящик опускала, мне не доверила.

— Ага, — Каширин потер пальцами лоб, — теперь, кажется, понимаю, что к чему.

Марта оживилась:

— Вы приехали бабушке дом строить?

Каширин не переставал удивляться девочке — маленькая да удаленькая!

— А зачем твоей бабушке новый дом — она ведь у тебя старенькая, верно?

— Верно, старенькая. А бабушка говорит, когда вырасту, в новом доме хозяйкой я буду. Так что дом новый вовсе и не для бабушки, а для меня.

— А мать с отцом у тебя имеются?

— Хе-е! — Марта усмехнулась самодовольно: — Были да сплыли. Бабушка говорит: черт с квасом их съел!

— Как это?

— А так: съел и квасом запил. Вы компот любите?

— Люблю.

— А черт квас любит.

— Откуда тебе это известно?

— Бабушка сказала.

— Я вижу, у тебя умная бабушка.

— Хе-е, умнее во всем селе нет!

— Оно и видно, — не без иронии подметил Каширин, но это он сказал больше не для девочки, а как бы для себя. — Так говоришь, бабушка меня поджидает? — произнес он после недлинной паузы.

— Давно.

— Она в доме?

— Нет, в огороде копается.

— Ей сколько лет-то?

— Она не помнит. При царе жила — вроде точно знает, а вот когда родилась, руками разводит. В общем, она у нас старая — и все.

Каширин махнул:

— Ладно, бог с ним. Зови бабушку — я с ней разговаривать буду.

Марта почему-то не спешила уходить, не решалась, что ли.

Каширин в свою очередь посмотрел на нее вопросительно:

— Может, бабушка тебе не велела себя звать?

— А мы об этом не говорили.

— О чем же вы говорили тогда? Ты же сказала: она ждет меня.

— Ждет.

— Вот и позови.

— Она не слышит — как вы с ней разговаривать будете? — объяснила наконец Марта.

— А как же ты с ней общаешься?

— Мы понимаем друг друга. Она мои знаки, как буквы по книге, читает.

— Получается, ты у нее вроде переводчика, да?

— Получается, — согласно поддакнула Марта.

Каширин пораздумывал: как же быть? Вот в катавасию влип так влип, нечего сказать!

И вдруг его осенило: надо саму девочку порасспрашивать, что о нем ее бабушка знает такое, чего никому неизвестно, даже ему. И он так и сделал. Однако выпытать толком ничего не выпытал. Одно Марта и твердила: знает она, что дядя кулацкий сын — и все, более ей бабушка ничего не доверила, пообещала сама довести дело до конца. Каширин уточнил еще: мол, какое-такое дело. Но девочка и тут ушла от ответа.

Вскоре же она позвала бабушку.

Та долго ковыляла по огороду, пока пришла, Каширин и ожидать устал.

— Чаво? — коротко бросила старуха.

Выглядела она совсем немощно, глаз будто и вовсе не было, так они запали вовнутрь. Из лица лишь одна бороденка и выпирала, этаким клинышком торчала, да виднелся еще горбатый нос.

Каширин обнадеживающе посмотрел на Марту.

— Объясни бабушке, — попросил он ее, — Каширин я, тот самый, которому она письмо адресовала.

Девочка показала что-то на пальцах. Лицо старухи сначала сморщилось, затем распрямилось.

— А, Афонька, — прошамкала она, — давно ждала. — Она не спеша повернулась к дому: — Вишь, как живу?

Каширин кивнул — видит, и что?

— Если он не подлежит ремонту, новый построй, такая у меня воля.

— Бабушка не шутит, — вставила Марта, видя, как улыбается гость. — Она это всерьез.

— Я понимаю. — Кто бы знал, какое состояние сейчас у Каширина — черт знает что с ним сотворяют, и он с этим ничего не может поделать, будто сверхмагическая сила на него давит — и все. — И все же хотел бы знать, по какой причине я должен исполнять вашу волю.

Старуха с интересом уставилась на внучку:

— Ась?

Девочка с помощью своих знаков перевела бабушке.

— Ага, ага, — закивала наконец старуха. — Афонька знать хочет правду, я верно его поняла? — И повернулась к Каширину. — Значит, так: сын ты кулацкий, и мать с отцом тебе неродные. Более ничего не скажу.

— Почему вдруг этому заявлению я должен верить, на каком основании? Это же бездоказательно — кулацкий сын! Ну даже пусть и так, ну и что? Тьфу! — сплюнул Каширин — совсем заговорился. — Так вот я еще раз повторяю, — подчеркнул он, как бы затушевывая нелепость с последней фразой, — это бездоказательно, нужны факты, только факты, которые в свою очередь должны основываться на документах. Кстати, — спохватился он, — у вас документы на то, что это так, что я сын кулака, имеются?

Марта приблизилась к бабушке:

— Вы считаете, она вас обманывает, она врет все? Не-а, она всю правду говорит, честное слово! Бабушка у меня не врунья какая-нибудь, я ее знаю.

— Я понимаю, понимаю, — согласно кивнул Каширин, — бабушка у тебя хорошая, она у тебя — золото, но и ты меня пойми, девочка, мне от этого не легче. Бабушка твоя написала на меня черт знает что, меня за это могут с работы снять, и вообще мне попадет, а я, по-твоему, молчи и слушай, да? — Он все больше и больше повышал голос, не выдерживал уже, а девочка все ближе и ближе придвигалась к бабушке.

— Это не бабушка писала, это я, — вставила Марта. — Бабушка диктовала мне, а я писала.

— Все равно, кто писал, — махнул безысходно Каширин, — главное — каков результат, чего добились тем письмом.

Рядом прохаживался красно-черный петух, этакий мощный, с большим тяжелым гребнем, он ходил, ходил вокруг, и вдруг ни с того ни с сего как подпрыгнет — чем-то, по-видимому, не понравился ему гость. Каширин было даже оторопел, так он этого не ожидал.

— Кы-ыш! — отпугнул он петуха. — Фу-у, — выдохнул тяжело.

Но тот как будто и не собирался далеко уходить, отскочил маленечко и сызнова стал коситься на гостя, точно примеривался снова нападать.

Каширин нагнулся:

— Отойди, пришибу!

Марта, довольная, улыбнулась:

— Не бойтесь, он вас не тронет, — и проинформировала: — Это защитник мой, он меня только слушает. Петя! Петя! — позвала она петуха. — А ну-к уйди, кому сказала, уйди! Слышишь?!

Тот сначала опустил голову, закокотал по-своему, как бы таким образом выражая свое недовольство, затем все же повернулся и пошел в сторону, к курам направился.

— Видите! Видите! — воскликнула обрадованно Марта. — Подчиняется мне. А маленький когда был — совсем не слушался.

На какое-то мгновение Каширин даже забыл, чего он здесь и почему стоит в этом дворе. Нет, петух явно выбил его из седла.

— Да, так вот, — пришел наконец в себя Каширин, — спроси свою бабушку, чем она может доказать свои слова.

Марта прищурилась:

— Вам что, какие-то бумажки нужны?

— Причем тут бумажки? Документы! — еще раз повторил Каширин.

— Есть ли документы — не знаю, а бумажки точно есть. Но бабушка их прячет. Она сказала: никому их не отдаст — это очень важные бумажки!

Каширин хмыкнул про себя, затем скрестил на груди руки:

— Девочка, милая, я с бабушкой должен говорить, не с тобой! — И опять у него голос повысился.

— А бабушка велела мне с вами переговоры вести.

— Какие переговоры? Какие переговоры? О чем речь?! Нет, непосильно для меня все это, непосильно! — в отчаянии выкрикнул Каширин. И в эту минуту каким-то чудом увидел, как на него набегает петух. — К-шш! — выставил Каширин руку. — Сгинь, проклятая птица!

Марта, во всей видимости, получала истинное удовольствие, наблюдая эту картину, она смеялась заразительно, по-детски звонко. Старуха немо поглядывала то на Каширина, то на внучку, то на петуха и ничего не понимала, что тут происходит.

Каширину попался наконец какой-то камешек, и он тотчас осмелел.

— Ну, подходи, подходи, — подзывал петуха Каширин.

— Петя! Петя! Перестань! — немного успокоившись, скомандовала Марта.

Тот, грозно покосившись, мол, знайте, наших не трогайте, опять ушел в сторону.

— Марта, я прошу тебя, — взмолился Каширин, — объясни бабушке, пусть меня оставит в покое. Чего ей надо?

Девочка посерьезнела:

— Она хочет, чтоб вы дом построили новый. Этот старый, нам уже жить в нем страшно.

— Я понимаю, — кивнул Каширин, — но я-то тут при чем? И откуда деньги на это брать?

— Бабушка сказала: вы сейчас богатый человек, в вашем распоряжении ого-го всего!

— Бабушка… Бабушка… — по-детски передразнил Каширин — он даже сам от себя этого не ожидал. Да, чего не сделаешь со злости. А злость, она была, она в нем накапливалась и накапливалась с неимоверной быстротой. — Скажи бабушке: тому, о чем она говорит, я не верю — только документы, только документы!

— Бумажки, — вставила Марта.

— Хорошо, — махнул равнодушно Каширин, — пусть будут бумажки.

— Они у бабушки, и она их не отдаст до тех пор, пока вы не построите нового дома.

Вот и поговорил, думал Каширин, сидя уже в машине, вот и вызнал. Он все еще не переставал удивляться этой девочке, Марте. И откуда у нее такая прыть? Сообразительная к тому же — себя обвести не даст. От бабушки у нее все это, конечно, от Феклы. Это та ее науськивала, и вообще всему обучала. Но кто же еще, коль ни отца ни матери, ясно — бабушка!

Водитель молчал. И Каширин был рад тому, что тот не донимал его вопросами, что да как.

Как же ему быть теперь, продолжал размышлять он, что делать? Одно известно: анонимное письмо писала Маланьева Фекла, старуха, вернее, ее внучка Марта, и это немаловажно. Ну, а дальше? Ну, допустим, вранье, что говорит Маланьева, оговаривает она его намеренно, хотя так оно и есть — вранье, вранье все это! Но все это ему опровергнуть надо, убедить и Сомова, и Зуйкова, и остальных, кто посвящен в его дело. А сделать, по-видимому, это непросто. Взять вчерашний хотя бы день: как они на него, на Каширина, а?! Э-э, непросто, непросто! Да что за время сейчас такое, что трудно даже в каком то пустяке разобраться. Ведь как дважды два — четыре: анонимка, выдумали, наговорили на человека. Но нет же, докажи. Докажи, что ты не верблюд. Фу-у, ерунда какая-то! Каширину не хотелось об этом думать, однако получалось все это у него произвольно, само собой как бы.

И вдруг перед ним предстала картина, как вскоре после войны в их селе арестовывали человека. И за что — за полтора килограмма колосков! У человека того была преогромная семья, детишек одних — семеро по лавкам, да мать с отцом, да живы еще дед и баба. А есть нечего. Как в таком случае быть? И пошел собирать колоски. И дособирался — восемь лет получил. А справедливо было? Каширин и по сей день вспоминает это с ужасом. Однако никто не помог ему, человеку тому, и понять его никто не понял.

Неуж опять вернулись те времена, промелькнуло неожиданно у Каширина, и он ни за что ни про что отвечать будет? Нет, допускать такого нельзя, надо что-то предпринимать. Каширин задумался над тем, как ему лучше выйти из создавшегося положения. Но чего-то конкретного не приходило. Раньше, к примеру, он мог бы положиться на Сомова, уверенного в себе, цепкого и напористого, однако сегодня ситуация резко изменилась, Сомов почему-то уже не тот Сомов, будто его подменили. А больше у него, Каширина, таких людей вроде бы и не было — все ему некогда, как говорится, не до связей. А они, оказывается, в этой жизни роль играют большую, он теперь убедился, судя хоть по тем же Зуйкову и Шибзикову. Подобные им на самом деле гуртом могут и батька убить, с них спрос малый.

Машина остановилась вдруг.

— Что случилось?

— Вода закипела почему-то.

— Вода? — Каширин как бы ничего не понимал.

— Вода, вода, Афанасий Львович, — утвердительно покивал Гриша.

Водитель вылез из машины, открыл капот и принялся что-то там делать. Каширин слышал, как тот ворчал, выражая таким образом недовольство.

Вскоре они тронулись.

— Нашел причину?

— Нашел. Ремень ослаб, — объяснил тут же Гриша.

— Бывает, — спокойно кивнул Каширин. — Машина, что поделаешь.

Гриша не ответил, будто чувствовал: у хозяина на душе какой-то груз — ему непросто, и Каширин остался доволен.

Солнце уже поднялось и начало греть.

День намечался хороший. Но будет ли он таким для Каширина — как сказать.

Когда он вошел в свою приемную, секретарша приподнялась со стула:

— Вас зачем-то спрашивал Сомов.

— Давно?

— Минут двадцать назад.

Каширин пораздумывал: идти ли ему сразу к первому или же побыть в своем кабинете и выдержать время — он все еще как бы находился в какой-то растерянности после встречи со старухой и девочкой. И все же он выбрал последний вариант. Поблагодарив секретаршу, Каширин вошел в свой кабинет.

В чем его могут обвинить, подумал он, садясь в кресло? Ну, конечно же, в том, что утаил факт биографии. Вот тот главный козырь, на который рассчитывает и Фекла Маланьева, эта ненормальная старуха со своей внучкой. Но это же не так, ничего этого и близко нет и не было! Не было! — мысленно подчеркнул еще раз Каширин.

Вот повезло ему на эту Маланьеву. И где она только выискалась такая! Будто момента поджидала: только он, как надо, развернется в своем деле — она тут как тут.

Не-ет, он все равно докажет, что это наговор, что он никакой не кулацкий сын. Ишь, документы у нее… Да ерунда все это на постном масле, придумка лешего!

Каширин встряхнул себя.

Какая теперь работа, подумал он снова. Черт знает что!

Из раздумий его вывел телефонный звонок. По аппарату он сразу сообразил — звонил первый.

— Слушаю, Олег Сидорович.

— Как дела?

— Так себе.

— Ну-ну, не кисни, — как бы успокоил Каширина Сомов. — Мы еще за тебя повоюем.

— Что значит — «повоюем»?

Трубка помолчала.

— Не придирайся к словам, Афанасий Львович. Я понимаю, тебе сейчас несладко, однако… — Сомов не договорил. — В общем, слушай меня внимательно, — продолжил он уже о другом, — позвонили из области: к нам едет в район комиссия, надо к этому быть готовыми.

Каширин не сразу уловил суть дела, переспросил, о какой комиссии речь.

Сомов терпеливо еще раз объяснил.

— Так ведь у нас запарка сейчас, — возмутился Каширин, — какая проверка может быть, им что, делать там нечего, да?

— Ладно, ладно, не кипятись, — урезонил того Сомов. — Бог велит — мы исполняем, такова его воля.

Каширину не понравилась последняя фраза первого, однако что-то сказать в ответ на нее он не успел — в трубке уже послышались короткие гудки.

Черт знает что, выругался про себя Каширин, что хотят в центре, то и делают — хозяева положения!

Он развернулся в кресле. С чего начинать? Может, в отпуск срочно пойти, мелькнуло у него неожиданно. А что, это бы не мешало, тем более в сложившейся ситуации. Однако идею эту Каширин тут же и отбросил — сам сейчас говорил Сомову: запарка у них.

В кабинет заглянула секретарша:

— К вам на прием, Афанасий Львович.

— Приглашай.

У Каширина начинался новый рабочий день.

3

Прошло несколько дней, и история с анонимкой будто бы и забылась, Каширин окунулся в дела, а они накапливались и накапливались с неимоверной быстротой. Но вот нежданный визит Зуйкова снова все вернул на круги своя, как бы подчеркнул: нет, такое в нашей действительности не забывается и без внимания не остается.

Внешне Зуйков держался уверенно, хотя иногда показывал, мол, он в том не виноват, он вынужден беседовать с председателем РИКа на щекотливую тему — его обязали в этой истории разобраться свыше, а там, Каширин сам знает, могут с него, заворга, спросить потом строго, если, конечно, даст в чем-то промашку.

— Так, говоришь, тебя интересует сейчас мое прошлое? — Каширин изучающе посмотрел на Зуйкова.

— Не меня, — поправил тот, — на данном этапе пока партийные органы, то есть обком.

— Что значит — «пока»?

Зуйков замялся.

— Ну, — развел он руками, — мало ли что может быть.

Каширин покривился, однако сдержал свои эмоции, он вообще старался с Зуйковым вести себя корректно — Сомов, видимо, его не зря предупреждал, тот знал лучше этого человека.

— Хорошо, — сказал Каширин, — задавайте свои вопросы.

Зуйков выдержал паузу, затем порылся в своих бумагах. Ничего там не найдя, поднял голову:

— Судя по вашей биографии, Афанасий Львович, отец ваш погиб на войне, а мать умерла, так?

— Так.

— При каких обстоятельствах погиб отец?

— А какое отношение это имеет к делу? — Каширин напрягся.

— Вы извините, конечно, Афанасий Львович, но когда мне что-то поручают, я стараюсь вникнуть глубоко. Мне нужно отчитаться перед верхами, понимаете?

— Понимаю, понимаю.

— Вот и хорошо, — Зуйков потер рука об руку. — Итак, вы не ответили, Афанасий Львович, на поставленный вопрос.

Каширин усмехнулся:

— Из вас, между прочим, мог бы получиться отличнейший следователь.

— Да, да, — согласно кивнул Зуйков, — вы угадали. В детстве страшно мечтал стать Шерлоком Холмсом, готовил себя к этой профессии, однако, как видите, не судьба, партия мне указала иной путь, она нашла, что я более необходим самой партии!

Зуйков был Зуйков, говоря эти слова, он был искренен — так он понимал свою роль и свое значение в жизни. Каширин, кстати, знал эту слабость Зуйкова и потому развивать тему не стал.

— Вы у меня спросили; при каких обстоятельствах погиб отец, да? Он был командиром взвода разведчиков. При штурме Будапешта его забросили в тыл врага. Он выполнил задание четко, без всякого промедления. Но… — Каширин помолчал. Он чувствовал, как комок застрял у него в горле. — Насколько верно, не знаю, по словам моей матери, отца и его взвод будто бы накрыл артобстрел наших батарей.

Зуйков вздрогнул:

— Что вы говорите, Афанасий Львович, помилуйте! Как могли наших наши погубить, а? Не-ет, вы тут что-то не то!

— Война, голубчик, была. А в войну и не такое случалось…

— Что-то подобного не слыхал. — Зуйкову явно было не по себе.

— Я не утверждаю, что так произошло с отцом на самом деле, еще раз подчеркиваю: мне это известно со слов матери.

— Хорошо, откуда же тогда известно стало ей? Вы сказали: артобстрелом накрыло и отца вашего, и его взвод. Значит, в живых никого не осталось и никто не может подтвердить, что ситуация сложилась именно так, верно я рассуждаю, Афанасий Львович?

— В том-то и суть, — подчеркнул Каширин, — что свидетели есть, вернее, свидетель. Во всяком случае, вскоре после войны мать навестил один гвардейский старшина, служивший и воевавший с моим отцом. Вот он-то и поведал, как все было на самом деле. Он говорил: отец умер на его руках.

— Он что, так и сказал: русские убили русских? Он кто такой, этот гвардейский старшина? Вы с ним и сейчас знаетесь?

Каширин недоуменно посмотрел на Зуйкова. Тот, видимо, почувствовав нелепость своих вопросов, этак бесцеремонно махнул:

— Ну да бог с ним, со старшиной, то пусть будет на его совести. — Что он имел в виду, Каширин не совсем понял, он было хотел для себя уточнить, но Зуйков перебил его: — Так, с отцом вашим, кажется, выяснили: погиб при штурме Будапешта. Теперь же с матерью. Это верно, что она у вас председательствовала?

— Не у меня лично — в Кирпилях, — поправил сейчас уже Зуйкова Каширин.

— Извините, оговорился.

— Бывает.

— Так председательствовала?

— Имелся такой грех. Причем получалось, говорили, это у нее неплохо.

Зуйков что-то записал у себя.

— Да, извините, я забыл спросить, когда погиб ваш отец.

— В тысяча девятьсот сорок четвертом году. В январе. Именно в это время штурмовали Будапешт.

— Ага, спасибо, — кивнул Зуйков и пометил. — Продолжайте, — сказал он после недлительной паузы.

Каширин развел руками:

— По-моему, я ответил на ваш вопрос.

— Подождите, подождите, Афанасий Львович, — Зуйков заерзал на стуле, — я почему-то сбился. Мы с вами о чем? Ага, — наконец вспомнил он, — о матери вашей. — Зуйков на мгновение задумался, как бы сосредотачиваясь: — Мне кто-то сказал, будто она у вас умерла не своей смертью.

— Что вы имеете в виду? — вскинул голову Каширин.

— Ну, как бы вам это, — Зуйков тянул, подыскивая слова, — ну, попроще, что ли? Мне сказали: ее убила лошадь. Она ехала на лошади и…

Каширин почувствовал, как комок сызнова застрял у него в горле. Так, кстати, с ним случалось всегда, когда заговаривали о матери, мать для него все — и свет, и воздух, и земля… Он только подумает о ней — она перед ним, стоит, как живая: «Ты звал меня, Афанасик?»

— Она ехала на бедарке, — как можно спокойнее уточнил Каширин, — лошадь испугалась и понеслась изо всех сил. А результат известен: мать скончалась в больнице из-за большой потери крови.

— Да, да, — сочувственно покачал головой Зуйков и поправил тут же упавшую прядь волос, — печальная история.

— Вот именно, — поддакнул Каширин, — печальная.

— Скажите, — помедлив, заговорил снова Зуйков, — а вы помните родословные отца и матери?

Каширин помнил. Не напрягая памяти, он объяснил происхождение своих родителей.

— Как видите из сказанного, — добавил он, — к кулацкому роду они никакого отношения не имели — бедные из бедных, Советская власть лишь и подняла их на ноги.

Зуйков согласно кивнул:

— Вижу. — Однако не преминул уточнить: — А может, в каком-то другом колене и было что-то такое? — Он этак выставил растопыренные пальцы и покрутил ими.

— О чем речь?! — Каширин отверг это как что-то никчемное.

— Я на всякий случай, — тут же оговорился Зуйков. — Мне важна сейчас даже всякая мелкая деталь. Поверьте, для вашего же благополучия.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Однако поймите меня правильно…

— Я вас прекрасно понимаю, — перебил Зуйкова Каширин. Он вдруг встал: — У вас вопросы еще имеются ко мне?

Тот помедлил.

— Вы спешите куда-то, Афанасий Львович?

— Сами понимаете: дела, дела…

— Да-да, это так. — Зуйков продолжал сидеть. — И все же я не до конца вас порасспрашивал.

— Хорошо, — Каширин сел, — завершайте свой допрос. Он сознательно подчеркнул слово «допрос», он уже чувствовал: силы у него иссякают, не дай бог, он взорвется. А до этого, кстати, один шаг, можно сказать, самая малость.

— Ну что вы, что вы, Афанасий Львович, — взмолился тотчас Зуйков, — боже избавь, с чего вы взяли, что я веду допрос. Мне товарищи поручили, я выполняю. Поймите меня правильно — не моя воля и инициатива, товарищи сверху позвонили и велели разобраться. Я вот и выполняю их указание. К слову, а вы бы возражали, Афанасий Львович, случись такая катавасия лично со мной? Вам бы доверили, вы бы отказались?

— Не знаю, — уклончиво ответил Каширин.

— Во-от, а я точно знаю: не отказались бы. И говорили бы со мной точно так же, и выясняли бы что к чему до конца. Сами понимаете: время такое — подчинения требует.

— Мы много пустозвоним, конкретно давайте.

— Понял. Давайте конкретно, — согласился Зуйков. — Вот вы, между прочим, не интересовались никогда, отец ваш у матери один был или же… — он запнулся, наткнувшись на строгий взгляд Каширина.

— Продолжайте, продолжайте, — потребовал жестко тот.

— Я думаю, вы уже уловили суть вопроса.

— Вы хотите сказать, что у матери моей мог быть любовник из бывших кулаков, так, что ли? Это исключено! Да и какие в то время могли быть кулаки — их уж давно поистребили.

— Однако не всех, — попытался возразить Зуйков.

— Как это — «не всех»?

— Некоторые все же притаились.

— Ерунду вы говорите. Вы плохо знаете историю.

— Я хорошо знаю историю. Я заочно учился на высших партийных курсах.

— Оно и видно, — ехидно бросил Каширин.

Зуйков поправил упавшую прядь.

— Афанасий Львович, давайте, пожалуйста, без оскорблений, иначе… Мы с вами так не договоримся иначе!

Каширин взял себя в руки:

— Простите, но вы сами не заметили, как меня оскорбили.

— Чем же?

— Своим дурацким вопросом.

— Но ведь я на всякий случай. Я вынужден, я поставлен в такие обстоятельства.

— Все равно, — не сдавался Каширин, — даже при этом надо думать, о чем спрашивать.

— Хорошо, Афанасий Львович, я постараюсь быть тактичным.

Наконец Зуйков оставил Каширина, и тот облегченно вздохнул. Отвратительный все же тип. И где только нашли его! Почему-то именно такие и приходятся ко «двору», подумалось ему.

Каширин еще долго потом отходил от беседы с Зуйковым.

Вечером, когда он пришел домой, жена объявила, что им интересовалась какая-то девочка, спрашивала, где найти дядю.

— Что за девочка? — уточнил Каширин.

— Она не назвалась.

— Чего она хотела?

— Об этом она тоже не сказала.

Вопросов жене Каширин больше не задавал, ему и так было ясно — это приезжала Марта. Но с какой целью — это для него оставалось загадкой.

Надо же, усмехнулся про себя Каширин, все как в детективной истории, жаль только, что он в ней не герой, а как бы сам преследуемый. Дожил, нечего сказать!

Глава пятая

1

В районный центр Разбавино Матрена приехала в половине девятого утра. Тут у нее дела: сначала она должна увидеться с дочерью и выяснить, как у нее складываются отношения с Геннадием Петровичем, потом уж мчаться в райисполком к Каширину и решать свой вопрос. И все это ей надо успеть обегать до отправления обеденного автобуса. Успеет, значит, все будет в порядке и она не подведет Анюту.

Светланы на работе не оказалось; объяснили, что она дома, она позвонила и сказала, будто ушла на больничный.

Матрена задумалась: бежать к дочери домой или нет? А вдруг ее и там не застанет, вдруг пошла она в больницу или еще куда-нибудь, мало ли что может ей взбрести? И все-таки зайти к Светлане, наверное, надо, а то еще обидится паче чаяния, скажет, была, мол, рядом и не заскочила; нехорошо, нехорошо так поступать, мать!

Матрена подхватилась и побежала по улице, спеша к дочери.

Светлане шел двадцать шестой год. Она была моложе своего брата Владимира на пять лет, но с точки зрения понимания жизни, ее каких-то нюансов она намного опережала его. Можно судить уже по тому, что она дважды выскакивала замуж и дважды разбегалась, уже близка к новому браку, а Владимир до сих пор холостяк (он живет на Севере, работает инженером в какой-то из геологических экспедиций; это он прошлым летом выслал Матрене две тысячи рублей на строительство нового дома — ах какой он умница! Не забыл, помнит мать, не то что Светлана — последнее от нее тащит…)

После окончания десятилетки Светлана некоторое время работала в Кирпилях, но потом сбежала, причем самым элементарным образом: познакомилась с районным специалистом по газу и уехала с ним, даже документов никаких не оформила — Матрена сама уж уговаривала начальство, можно сказать, в коленки кланялась, собрала все нужные бумаги и отвезла дочери. «Светочка, дитятко ты мое, что же ты наделала, а? — плакала тогда Матрена. — Ты же мать опозорила передо всеми Кирпилями, как же я теперь там жить буду?» «А ты сюда переходи, — советовала ей дочь, — раз тебе там стыдно. В тесноте да не в обиде, правда? — улыбаясь, довольная, обращалась к новоиспеченному мужу Светлана. — Переходи, переходи, нечего думать». Мужа ее звали Николаем. Он был небольшого роста, худощавый, невзрачный с виду. «А чего, — щеголевато поддакнул Николай, — можно! Переезжайте к нам, Матрена… как… простите, по батюшке? Савельевна? Так вот, Матрена Савельевна, милости просим!» «Что вы, что вы, — замахала Матрена руками, — избавь бог. А на кого я дом свой оставлю? Нет, нет, даже не заикайтесь об этом».

Матрена уехала тогда от них, а через месяц, может, и больше чуток, получила от Светланы письмо.

«Ушла я от Николая, бросила его, потому как нет никакой моченьки с ним жить, — писала дочь. — Как выяснилось, он маленечко прибаливает, ну, псих он, значит. Я от людей узнала, что лежал он в дурдоме, ну, больнице такой. Я, мать, как узнала, сразу решила: сбегу. Что я, чекнутая совсем, буду с ненормальным в одном доме жить. Хорошо, не забеременела от него, а то что было бы? О-ой, и подумать страшно!»

Матрена читала письмо и плакала: говорила же она ей, что зря из Кирпилей умотала, зря за первым попавшим мужиком погналась, не послушала — и вот итог!

С тех пор Светлана не показывала носа в Кирпили, Матрена сама к ней ездила в районный центр, где дочка к тому времени устроилась на кирпичный завод. На заводе дочь выполняла какую-то подсобную работу, за день, естественно, уставала, домой приходила вареная (она снимала у одной пожилой женщины комнату). «Ехала бы ты обратно, — сочувствуя, всякий раз говорила Светлане Матрена. — И тебе было бы хорошо, и мне сподручнее, меньше туда-сюда мотаться пришлось бы, да и скука не одолевала бы». Но та отказывалась категорически: «Нет мне в Кирпили дороги, шлагбаум там на моем пути!» — «Какой шлагбаум? Что ты, дурочка, придумала себе?» — «Обыкновенный, каким людям и машинам путь перекрывают, вот какой!» — «Ах господи ты боже мой!..»

Однажды в очередной раз Матрена приехала к Светлане, продуктов ей привезла, а ее на месте нет. «Переехала ваша дочь, — сообщила хозяйка, у которой Светлана стояла на квартире. — Какой-то молодой человек к себе ее забрал». «О-ой! — вскрикнула Матрена. — Что ж она делает со мной, дурочка? Она живой меня в могилу вгонит… — Выдержав паузу, спросила: — А адреса дочь, случаем, не оставила?» «Имеется, имеется. Вот он!» — Старушка подняла скатерку на столе и достала оттуда кусочек бумажки, на котором был нацарапан адрес. «Спасибо вам, хозяечка, спасибо пребольшое!»

Пожилая женщина явно ошиблась, назвав Светланиного мужа, или как его, молодым человеком. Ему было за сорок. У него прыщеватое лицо, рыжие волосы и под стать им зеленовато-желтые глаза.

«Михаил Семенович!» — галантно представился он. «Очень приятно! Мама Светланы, Матрена Савельевна», — подала руку. Пожатие ее нового зятя было едва ощутимым, такое создавалось впечатление, будто она сунула руку в свежую, неостывшую мясную мякоть: фу-у! «Мы вот с вашей дочерью решили пожениться, — поспешил сообщить Михаил Семенович. — Работаем мы вместе на кирпичном заводе. Там и познакомились. Правда, мы любим друг друга?» Последняя фраза адресовалась Светлане. Та согласно кивнула: «Оч-чень!» Михаил Семенович продолжал: «У нас дом хороший! Жил я тут с мамой, теперь мама ушла в дом престарелых, и вот я один остался. Но сейчас… со Светланкой, и нам вместе хорошо, правда, Светланка?» — «Ага». Помедлив, Матрена поинтересовалась: «Михаил Семенович, а почему вы маму в дом престарелых отпустили?» — «Она сама, сама изъявила, честное слово!» — «Но я бы…» «Понимаю, понимаю… Поверьте, я не отпускал, я упрашивал ее, можно сказать, в ноги ей падал… Она сама, сама захотела!» — «Ну что ж, сама так сама. — Больше этого вопроса Матрена не затрагивала. — Ну, а работаете вы кем, Михаил Семенович?» За него поспешила ответить Светлана: «Бухгалтер он, мама, бухгалтер, деньги считает». «Это хорошо. Единственное, что плохо, деньги ему приходится считать государственные, а не свои. И видит око, да зуб неймет!» — Матрена сознательно так сказала: ей было интересно, как отреагирует на это Михаил Семенович. А тот молвил следующее: «Не волнуйтесь, Матрена Савельевна, деньги и у нас со Светланой водятся, так что нам есть что считать и свое, правда, Светлана?» Светлана поддакнула. И откуда той все было известно? Из уст Михаила Семеновича? Ах, какая она еще глупая и доверчивая, ее дочь!..

Они в тот день долго еще говорили, и разговор их велся все вокруг дома, денег ну и прочих бытовых вещей.

Уходя от них, Матрена умышленно попросила Светлану проводить ее до автовокзала, причем попросила, чтобы она с ней пошла одна, объясняя Михаилу Семеновичу, будто у нее к дочери имеется сугубо женское дело. Тот, к счастью, возражать не стал: пожалуйста, решайте, мол, сколь вашей душе угодно, о чем речь!

«Скажи мне, пожалуйста, — накинулась по дороге Матрена на дочь, — ты кого себе нашла? Ты что, не видишь, кто он таков?! Ах господи ты боже мой! Надо же, мать в дом престарелых спровадил!.. — Она вдруг спохватилась: — Слу-ушай, милая, а не ты ли, случаем, ему посоветовала это, а? А ну-к, сказывай, паразитка этакая, сказывай, так иль нет?» Светлана недоуменно посмотрела на мать: «Ты что, Матрена Савельевна, того, рехнулась? Ты за кого меня принимаешь? — Она остановилась и заплакала: — Совсем люди с ума посходили, все до единого, честное слово!» Матрене стало жаль Светлану: «Ладно, не реви. Лучше подумай, как жить дальше». — «А что думать? Я уж избрала себе путь, нашла человека и буду с ним до конца дней тянуть лямку». — «Ты его человеком считаешь, да? Черт он бесчувственный, а не человек, са-та-на!» «Мать, перестань, — вскрикнула в бешенстве Светлана, — перестань, а то ненароком обижусь!» Матрена смотрела на дочь, а сама видела, как останавливались люди и прислушивались, о чем они говорят и спорят. «Ну и… как хошь, так и живи, хозяин — барин!» — Матрена махнула и пошла прочь.

Примерно месяца через три она получила от Светланы длинное письмо, в котором та писала, что с удовольствием оставила Михаила Семеновича, что не нужны ей ни его дом, ни деньги, ни другое всякое барахло, чем он богат.

«Мать Михаила Семеновича, — сообщала дочь, — недели две назад скончалась в доме престарелых. Михаил Семенович хотел сначала похоронить ее тут, в Разбавино, но когда узнал, что Елена Фоминична, ну, значит, Михаила Семеновича мать, оставила завещание на деньги, какие сохранила она на сберкнижке, не на него, а на Кирпилинский детский дом, то он, Михаил Семенович, передумал это делать… Ты, мать, — продолжала писать Светлана, — сказала тогда, будто это я его надоумила спровадить Елену Фоминичну в дом престарелых. Ничего подобного и близко не было, я даже говорить с ним не говорила о том, — он сам все это устроил, лично. Как видишь, ты плохо меня знаешь, мать!.. Теперь немного о себе, ну, где живу и работаю. А живу я на старой квартире. Правда, хозяйка сперва показала от ворот поворот, но я поплакалась перед ней, и она сдалась. Работаю в столовой официанткой. Профессия, хочу сказать, дрянная, постоянно в беготне, постоянно гыркать с клиентами приходится: то им, видите, одно не так, то другое, попробуй угодить, но прибыльная, смену отышачишь, глядишь, есть мелочишко на молочишко. Правда, кое-чем делиться приходится, так, говорят, сложилось здесь, своеобразный тутошний закон, а не делиться не могу, потому как меня в этом учреждении приютили, могут свободно и перо вставить, кроме того, не советуют так делать наши девчата, такие же официантки, как и я: сгорю, мол, как дважды два — четыре. Вот, кажется, и все новости. Да, добавлю еще: с Геннадием Петровичем, заведующим нашим, у меня роман. Он был женат, но жена от него ушла, и теперь, бедняжка, один. Парень он ничего: и симпатичный, и деловой. Да ты, мать, приезжай, и я тебя с ним обязательно познакомлю. Тебе он понравится, честное слово! Геннадий Петрович — не Николка и не Михаил Семенович, у него ум и хватка к серьезной жизни. А что мне, девке одинокой, еще требуется?.. Теперь уж точно — у меня все. Пиши. А лучше прикатывай к нам в Разбавино, посидим в столовке, шампуни, ну, шампанского, значит, попьем, попляшем. Прикатишь, а, мать?»

Была Матрена после того письма в Разбавино несколько раз, виделась и с Геннадием Петровичем. Человек он и в самом деле степенный, серьезный, и внешностью не обделен. Бот только… Матрене страшно не нравилось, что он с официанток дань собирает. Несколько раз она пыталась заикнуться, ну, спросить у Геннадия Петровича, зачем он это делает, однако всякий раз не решалась, не набиралась смелости — эх, эта женская слабость! Светлане же категорически наказала: «Не обманывай людей, прошу тебя, тогда ты чиста во всем будешь и светла, так легче жить, знай!» Но той хоть кол на голове теши — не понимает разумного слова. А жаль, ох как жаль!..

Что же касалось «шампуни», песен и плясок, то тут Светлана не обманула, пару раз действительно весело погуляли в столовке. Матрена уж и не помнит, резвилась когда-нибудь раньше так или нет. Тон задавал Геннадий Петрович. «А ну-к, барышни, а ну-к, милые мои, — выкрикивал он, топоча ногами, — айда носиться, пока ноги просятся!» Девчата послушно вскакивали. И пошла писать губерния! Во время одного из таких выходов Геннадий Петрович отозвал в сторону Матрену. «Как вы посмотрите на то, — доверительно, заговорил он, — если мы со Светочкой вашей соединим свою жизнь воедино? Светочка, наверное, говорила вам, Матрена Савельевна, что я был женат, что жена от меня ушла, говорила?» — «Было дело». — «Ну и как вы ответите на мои слова, да или нет?» Матрене в тот вечер было хорошо, она выпила, пожалуй, целых два бокала шампанского, потому чувствовала себя раскованно, можно сказать, даже смело. «А почему, Геннадий Петрович, от вас жена ушла? Вы ее обижали?» — «Что вы, что вы, Матрена Савельевна, избавь бог, я любил ее! Но… как бы вам объяснить? — Геннадий Петрович пощелкал пальцами. — Она другого клиента нашла». Матрена от этих слов передернулась: фу-у ты, слово-то какое! Тот, похоже, заметил это и извинился: «Простите. Она другого полюбила, понимаете?» Матрена поддакнула: ну, конечно же, она понимает, при этом слегка усмехнулась. «Хорошо, — сказала после этого Матрена, — я ничего не буду иметь против, если вы…» — она вдруг запнулась. «Ну? Ну! Что дальше?» — «Если вы, уважаемый Геннадий Петрович, — осмелилась наконец Матрена, — не будете собирать дань со своих девчат!» Эти слова для Геннадия Петровича прозвучали как гром среди ясного неба. «Что вы, что вы, Матрена Савельевна, — вздрогнул он, — кто вам сказал такое, надул в уши? Неужель Светочка? Но я же…» Матрена резко и бесцеремонно перебила Геннадия Петровича: «Все! Все! Думаю, мы с вами обо всем условились, так?» Тот безропотно кивнул головой.

Спустя две недели после того Светлана ей написала:

«С нашим Геннадием Петровичем что-то случилось, честное слово! Каждый день он собирает нас по утрам и приказывает, чтоб клиентов оберегали и ни одной лишней копейки с них не брали. Девки наши в отчаянии, не знают, что делать. Говорят: хоть в другое место сбегай. У меня тоже… Да что говорить! Уже скопила было на модерновое пальто, осталось чуть-чуть — и на тебе!.. Мать, не твоя ли это работа, скажи? Если прикинуть, то все сходится. Ты была у нас последний раз в позапрошлую субботу? Точно. Вот после того Геннадий Петрович и сбесился, будто муха какая-то ужалила. Похоже, ты и есть та самая муха! Зачем ты это сделала, если так?.. С Геннадием Петровичем я живу в его доме, у него гораздо уютнее и веселее, нежели было у Михаила Семеновича. Чтоб ты знала, мать, Геннадий Петрович постоянно о тебе спрашивает, интересуется, почему к нам не едешь? Ты, мать, не уединяйся там, приезжай поскорее, мы ждем тебя. Твои Светлана и Геннадий Петрович».

Письмо это окрылило Матрену, она уж подумывать стала, что наконец к ее Светлане подвалило счастье, наконец ее дочь определилась в жизни.

Но вот пришла новая весть от Светланы: не уживется она с Геннадием Петровичем, не знает почему, но не уживется. Ах, Светлана, Светлана, ах, паразитка этакая! Ну погоди она у нее, погоди, дай ей, Матрене, свидеться с ней, она задаст девке по самое первое число, прилюдно остановит ее и так отстегает, что та будет долго помнить и другим закажет не вытворять того, что она вытворяет.

К дому Геннадия Петровича Матрена прибежала запыханная. У двора остановилась, чтоб отдышаться. Но постояла недолго, времени-то у нее кот наплакал: надо поторапливаться, если не собирается подводить Анюту.

Светлана, к счастью, была дома, Геннадий Петрович тоже еще не уходил на работу (надо же, а девки в столовой сказали, что он будто на базу за продуктами уехал — ишь! Ишь, как начальство свое ограждают!).

Геннадий Петрович, увидев Матрену, обрадовался:

— Ой, сколько лет, сколько зим! — Точно и вправду она у них давно была — вот кот-лизун!

Матрена постепенно начинала раскусывать своего будущего зятя. Отчего будущего? Потому что не расписан с ее Светланой, а что живут под одной крышей и спят в одной постели, так это не в счет, в современный век удивляться ничему нельзя.

Матрена отдала должное, поздоровалась с Геннадием Петровичем, порасспрашивала, как у него и что, и — к Светлане, которая, понурив голову, лежала на кровати:

— Дочечка, миленькая, что с тобой? Заболела?

Матрена покосилась на Геннадия Петровича, понимая, что откровенной беседы со Светланой у нее при нем не получится, но тот, к счастью, вовремя сообразил и сам ушел, предварительно, правда, попрощавшись: «Вы надолго, Матрена Савельевна? Нет. Ну приезжайте еще, песни попоем, попляшем. Приедете? Вот и хорошо!»

— Так что же все-таки произошло? — спешила задавать вопросы Матрена. — Ты можешь мне сейчас объяснить, коль в письме не сделала этого?

Светлана вскочила вдруг с постели:

— Мать, выручай!

— Ну что, что с тобой, дочечка? Ну что же ты молчишь? — Матрена не выдержала, заплакала.

Светлана некоторое время стояла, каменно застыв.

— Беременна я, мать! — выговорила она наконец.

— Бере-еменна?

— Да, мать, беременна!

Матрена облегченно вздохнула, ей показалось, что на спине у нее был камень, только что он там лежал, и вот теперь его вмиг не стало, свалился, слава богу, со спины.

— Хух! А я уж думала, что-то страшное произошло. Тут у меня свое дело не ладится. Митяй, черт этот лысый, людей на мазку дома не освобождает, все выходные рабочими объявляет, план, значит, торопится выполнить, чтоб в числе первых райкому рапортовать; а тут твое еще письмо, слезами пропитанное… — Матрена успокаивающе погладила дочь по голове: — Вот, дурочка, чего, спрашивается, печалиться? Ну беременна так и беременна, дитеночка мне родишь, внука, значит, и буду я им забавляться. Это же хорошо! Вон от Владимира ждала — не дождалась, от тебя уж сколько времени жду… Ничего, все будет в порядке, родишь, лишь бы вы жили хорошо, мирно.

Светлана посмотрела на мать сердито:

— У тебя что, Матрена Савельевна, не все дома, что ли? Чего буровишь-то, чего выдумываешь, а? О каком ребенке речь, если она опять приходила, обихаживала Геннадия Петровича.

Матрена насторожилась:

— Кто? Кто — она-то?

— Жена его бывшая. Лизавета!..

Лизавета, Лизавета,

Ты люби меня за это!

— Ну и… приходила да и приходила, тебе-то что? Он ведь в разводе с ней, Геннадий-то Петрович? В разводе. Что еще тебе надо? Тем более она от него сама ушла…

— Да в том-то и казус весь, что Геннадий Петрович не в разводе, официальном, я имею в виду, ну, по закону, — почти выкрикнула Светлана.

Услышав это, Матрена охнула:

— Как же? Но он ведь лично мне говорил…

— Говорил! Говорил! — Светлана тигрицей прошлась туда-сюда по комнате: — Нам мужики много кое-чего говорят, обещают, так что, всему верить?

Матрена молчала, она, можно сказать, сдалась, подняла руки. «Надо же, — подумала про себя, — а с виду серьезный!..»

— Что ты делать решила? — Почему-то именно этот вопрос возник у Матрены в мозгах, он как бы застрял там, но все время просился наружу.

Светлана печально усмехнулась:

— Тебе ли, мать, объяснять, что требуется делать женщине в моем положении. — И с уверенностью: — Надо немедленно в больницу и записываться на очередь!

— Ты с ума сошла, дочь! — испуганно вскрикнула Матрена. — И не вздумай, я не позволю тебе этого!

— Мать, не лезь не в свои сани!

— Стоп! Стоп! — Дверь комнаты неожиданно отворилась, и в ее проеме нарисовался Геннадий Петрович. — Я все слышал, Светочка. Ты, конечно, меня извини, но… Ты спешишь, Светочка! Я тебе так и заявляю: ты спешишь! Матрена Савельевна, объясните вы ей, пожалуйста, что она, Светочка, неразумно поступает. Я сказал ей: моя бывшая жена на меня не имеет никакого влияния, потому что она мне не жена. Официально пока да, но… Жена ушла от меня, и с той поры я ее не знаю и знать не хочу.

— Но она же ходит сюда! — незамедлительно подчеркнула Светлана.

— Да… — Геннадий Петрович замешкался: — Видите ли, у Елизаветы не совсем еще исчезло чувство, какое она ко мне питала…

— Вот! Вот! — мстительно подытожила Светлана.

Матрена ничего не понимала: что за чепуха такая, о каком чувстве идет речь, если человек тот ушел от тебя к другому, то есть изменил?

— Но ты же, Светочка, мне не даешь сказать ничего. — Геннадий Петрович немного укоряюще, и вместе с тем уважительно, посмотрел на Светлану. — Да-да, — продолжил он. — Елизавета бывает здесь, но это не дает никакого повода, Светочка, тебе волноваться, потому что с некоторых пор я люблю тебя и только тебя! Кроме тебя для меня сейчас дороже нет никого на свете; есть ты и еще… то маленькое-маленькое существо, которое зародилось у тебя под сердцем! Я прошу, Светочка, умоляю, не иди в больницу и не делай глупостей, это очень важно! — Геннадий Петрович произнес последние слова и вдруг упал на колени: — Светочка, милая, хорошая, прошу, умоляю!

И тут Матрена будто отрезвела.

— Вы что здесь устраиваете? — повысила она резко голос — Балаган? Постыдитесь! Вы взрослые люди! — Матрена что-то еще выкрикнула, но это уже на ходу. Хлопнув с силой дверью, она выскочила во двор, затем на улицу и пошла-побежала подальше от этого дома: пусть сами разбираются, решают, как им быть, не ясельные уже.

Какое-то время Матрена ходила по районному центру Разбавино и не соображала, куда и зачем идет, и только дойдя до строящегося универмага, вспомнила: ей надо решать еще один вопрос — встречаться с Кашириным.

Райисполком от будущего торгового центра располагался неподалеку, потому Матрена прибежала туда вскоре, вошла в приемную и прямиком к Каширину.

— Вы куда, женщина? — всполошилась белокурая секретарша. — Простите, вас кто вызывал?.

— Никто, — ответила просто Матрена. — Я сама приехала из Кирпилей. Мне с председателем райисполкома надо переговорить, кровь из носу, понимаете? — И уже дернула за ручку двери каширинского кабинета.

— Нельзя туда! — Белокурая секретарша протиснулась между Матреной и дверью: — Без вызова туда входить не положено, можете это понять или нет?

Матрена было опешила; вот так на, она приехала сюда черт знает откуда, чтоб встретиться с нужным ей человеком, а эта белоручка ей перекрыла дорогу, белоручке этой, видите ли, какой-то фиговый вызов нужен, без него она впустить в кабинет председателя райисполкома не может — ну дожились, так дожились!

В тот момент, когда Матрена раздумывала, как ей действовать дальше, половинка двери председательского кабинета вдруг распахнулась:

— Что за шум, а драки нет? — Это его был голос, Афанасия Львовича Каширина, Матрена его сразу признала. — О! — радостно воскликнул Каширин. — Кто пришел к нам. Булавина! Ай как давно мы не виделись! Ты ко мне? Заходи, заходи, уважаемая Матрена Савельевна, милости прошу к нашему шалашу. — Он отстранился, пропуская вперед бывшую односельчанку.

Матрена поблагодарила за приглашение, потом не выдержала, покосилась на белокурую секретаршу и пошла важно, мол, вот тебе, знай наших, кирпилинских, — ну впрямь девчонка, которой так и хочется на дерзость ответить дерзостью.

Кабинет у Каширина был светлый, просторный, не то что правление колхоза в Кирпилях, и весь заставлен шкафами с книгами, стульями, даже кресла имелись для гостей. В одно из этих кресел Матрена и села.

— Ну, рассказывай, что в Кирпилях? — Каширин был весь во внимании. Матрена сразу, как только увидела его, определила: он ни чуточки не изменился, может, внешностью лишь маленечко: похудел, осунулся; похоже, допекают человека бесконечные хлопоты. Еще бы! Кого не допекают они! Может, ее, Матрену?

— А чего рассказывать-то? Все по-старому, кажись. — Матрена силилась вспомнить чего-нибудь и не могла, выбила ее из колеи эта встреча со Светланой и Геннадием Петровичем. — А-а, да, — спохватилась она. — Вы птичник-то наш видели? Обновили его, подремонтировали, слава богу. Теперь в нем зимовать можно. Что еще? А в клубе кирпилинском были?

Каширин дружелюбно улыбнулся:

— Как же, как же! Я ленточку даже разрезал, когда его открывали. Прекрасный теперь в Кирпилях клуб, чудный!

— Это вам, Афанасий Львович, надо сказать спасибо, — заметила льстиво Матрена. — Если бы не вы…

— Ну что ты, Матрена Савельевна, я тут вовсе ни при чем.

— Вы-то как раз и при чем, Афанасий Львович.

Они помолчали.

— Ну а в колхозе как? Не ругаете ли Матекина?

— Матекина? — Матрена вмиг вспомнила, зачем пришла к Каширину. — Ругать? За что? За то, что он людям не сочувствует, обижает их? Так за это, сами понимаете, как ругать, да и… А-а! — махнула она в расстроенных чувствах.

— Постой, постой, Матрена Савельевна, — перебил ее Каширин. — Что-то я тебя плохо понимаю. — Лицо его сделалось серьезным, сосредоточенным. — А ну выкладывай, что у тебя на душе; соображаю, ты с жалобой ко мне на Матекина, угадал?

— Угадали, Афанасий Львович.

— Вот и жалуйся: рассказывай обо всем по порядку, я слушаю.

Матрена не сразу заговорила, долго искала то слово, с которого начать собиралась.

— Ваш выдвиженец, Матекин, похоже, решил меня под монастырь подвести…

В общем, Матрена ничего не утаила и передала, как ходила к своему председателю колхоза, просила у него на мазку дома людей и что тот в ответ говорил ей.

Выслушав, Каширин некоторое время посидел в раздумье, потом нажал вдруг на какую-то кнопку:

— Колхоз «Дружба»?

Из-под руки его послышалось:

— Он самый, Афанасий Львович. — Матрена сообразила, что ответ прозвучал из коробки переговорного устройства, она видела точно такую же и в кабинете Митяя.

— Это Матекин?

— Он самый, Афанасий Львович!

— Ты что зарядил, как попугай, Дмитрий Иванович: он самый, он самый…

— Простите, Афанасий Львович!

— Вот что, — Каширин прокашлялся. — У тебя как дела на силосных башнях?

— Нормально, Афанасий Львович. Идут.

— Я у тебя спрашиваю, как они идут: к концу или…

— А-а… Да, Афанасий Львович, силосные башни скоро задействованы будут.

— В срок уложитесь?

— Обязательно, Афанасий Львович!

— Ну а с техникой как, подготовились?

— Горим, Афанасий Львович!

— Ну уж не скажи, Дмитрий Иванович, у тебя как раз лучше дела складываются, нежели у других председателей, я нынче сводку просматривал. Комбайны у вас все на ходу уже.

Матекин вдруг затих, будто этим его застигли врасплох и он теперь раздумывал, что сказать в ответ.

— Ты меня слышишь, Дмитрий Иванович? — крикнул в микрофон Каширин.

— Слышу, слышу, Афанасий Львович!

— Ты что-то замолчал.

— Это, наверное, переговорное устройство барахлит, менять его пора.

— Поменяем, придет время, и не только, возможно, переговорные устройства, — многозначительно проговорил Каширин.

— Вы что имеете в виду, Афанасий Львович?

Каширин снова прокашлялся.

— Я о тебе, Дмитрий Иванович, речь веду. Ты почему людей обижаешь, какое ты имеешь право с ними так обращаться, с рядовыми колхозниками?

— Вы о чем, Афанасий Львович?

— У тебя Булавина была, птичница твоя к тебе заходила?

— Аа-а, вон вы, Афанасий Львович, о чем, теперь понимаю…

— Что ты понимаешь?

— Что она пожаловалась на меня вам, Афанасий Львович.

— А на тебя не только Булавина жаловалась!

— Кто еще, Афанасий Львович? Ну, к примеру?

— Вот что, Дмитрий Иванович, давай по-хорошему: Булавиной надо помочь, согласен?

— Согласен, Афанасий Львович. Но только после того, как закончим в колхозе все работы.

— А раньше?

— Не могу, Афанасий Львович.

— Почему?

— Вы же сами прекрасно понимаете почему, Афанасий Львович. Вы сами каждый понедельник нам об этом говорите: не теряйте время, спешите убрать все с полей, спешите с ремонтом производственных помещений, спешите… Мы ж выполняем ваши указания, Афанасий Львович. Разве это плохо?

Каширин усмехнулся, но прежде отпустил на время кнопку переговорного устройства. «Ну и линь же этот Дмитрий Иванович!» — заметил, подмигивая, Матрене.

— Ну вот что, Дмитрий Иванович, — заговорил Каширин опять в микрофон, — я тебя лично прошу освободить на выходные людей и дать Булавиной возможность помазать дом, пусть наконец женщина вздохнет облегченно…

— Не могу, Афанасий Львович!

— А ты через не могу.

— Опять же ничего не выйдет, Афанасий Львович.

— Ты, по-моему, чего-то не договариваешь, Дмитрий Иванович, я угадал?

— Угадали, Афанасий Львович! — Матекин помолчал, тяжело подышал где-то там в микрофон. — У вас есть кто-нибудь в кабинете, Афанасий Львович?

Каширин покосился на Матрену и ответил:

— Никого. А что?

— Дело вот в чем, Афанасий Львович. Я не против Булавиной, и людей можно бы освободить, но тут закавыка одна.

— Какая — говори.

Матекин опять помолчал, будто не мог решиться сказать то, о чем намерился сказать.

— Булавиной, кстати, не одной люди нужны. Ко мне приходили и заведующий свинофермой Князев, и… еще были. Булавиной навстречу пойди, значит, и остальным отказывать нельзя, так ведь? Вот и оттягиваю, когда с колхозными делами управимся. Тогда пусть… хоть всех приглашают — и мажут, и белят, и красят, и стирают, короче, это их личное, не мое. Это, во-первых. Во-вторых, Князев пригрозил: «Гляди, Дмитрий Иванович, коль Булавиной дашь людей, пеняй на себя. Я первым в райком пожалуюсь, что антигосударственным элементам ты помощь оказываешь…»

— Это с чего он взял, — перебил Матекина Каширин, — что Матрена Савельевна Булавина — антигосударственный элемент? Князев объяснил тебе, Дмитрий Иванович?

— Объяснил, объяснил, Афанасий Львович. Он сказал, что и ее муж, Фомка Нечесов, и сын, и дочь, все они отщепенцы нашего социалистического общества; Фомка, к примеру, который год уже в колонии, сын Владимир, этот тоже где-то на Севере промышляет, скорее всего на шабашке, и никакой он не инженер-геолог, ну, а за дочь Матренину и говорить нечего — девка сначала с колхоза сбежала, теперь же совсем опустилась! Все в Кирпилях говорят, что она в третий раз замуж собирается, явно ведет себя аморально…

Каширин отпустил кнопку переговорного устройства, но тут же снова нажал.

— …рена не подарок. Я ей одно говорю, а она себе…

— О Булавиных твой вывод, Дмитрий Иванович, или чей?

— Что? Не мой, не мой, Афанасий Львович, заведующего свинофермой Князева, ей-богу! Вот и подумайте: как Булавиной…

— Достаточно, Дмитрий Иванович, достаточно, ты мне все популярно объяснил, спасибо. Беседа наша окончена.

— Понял, Афанасий Львович. Окончена.

Каширин долго сидел, опустив голову. Потом поднялся, подошел к Матрене:

— Ничего, ничего, Матрена Савельевна, мы этого так не оставим, разберемся еще, кто средь нас так называемые антигосударственные элементы. Надо же, слова-то какие нашли!.. Вы поезжайте домой, Матрена Савельевна, и занимайтесь пока своим делом. У нас какой нынче день? Среда. Так вот в пятницу я буду в Кирпилях и сам во всем разберусь, хорошо? Значит, договорились. Да, — Каширин пораздумывал, — и о том, что вы слышали здесь, — никому, пожалуйста. Сами тоже ничего не предпринимайте, а то, не дай бог, кашу еще заварите, не подумавши. Я уверяю вас: и с Матекиным, и с Князевым я лично говорить буду, вот так-то.

Каширин после этого порасспрашивал у Матрены о детях. О Владимире он и сам все знал — парень вырос толковый, не бездельник какой-нибудь, а вот Светлана… посочувствовал Матрене: «И в кого только удаются они такие?..» О Фоме Ильиче тоже поинтересовался, не забыл: пишет ли, а коль пишет, то о чем, и вообще много ли ему осталось жить вдали от родных Кирпилей?

Матрене бы радоваться: сам председатель райисполкома столько времени уделил, можно сказать, личное участие в ее неотложном деле принял (пообещал же он приехать и решить вопрос в пользу Матрены), а она вышла на улицу и отпустила повода, разревелась, как малое дитя: за что люди ее так ненавидят, за что? Те же Матекин и Князев? Ну с Матекиным ясно, этот за давнее мстит, не забудет измены, а Князеву что плохого она сделала?..

Прохожие шли мимо, сочувствующе поглядывали в ее сторону и ничего не говорили; они, видимо, понимали: раз женщина плачет, значит, ей плохо. Однако чем ей поможешь? Ничем. Выплачется — подхватится и опять заживет так, как будто ничего и не было, такова уж женская доля!

2

Успокоившись маленько, вытерев слезы, Матрена взглянула на часы: по времени она могла бы успеть еще сбегать к Светлане и выяснить для себя, чем кончился их балаган. Но мысль эта тут же и отпала: пусть сами все-таки разберутся, третий в таких случаях всегда лишний. А она, пожалуй, любит его, ни с того ни с сего вдруг подумала о дочери Матрена, лю-юбит, паразитка этакая! Коль не любила бы, вряд ли стала устраивать сцену ревности да еще в ее присутствии. Однако тот гусь тоже хорош, ругнула она Геннадия Петровича, не мог сразу объяснить девке, мол, не разведен, но обязательно разведется. Пообещал хотя бы. И вообще, видимо, прежде следовало развестись ему, а уж после любовью заниматься, девку охмурять… И все же она молодец-таки, Светлана, отметила дочернюю строптивость Матрена, вон как завернула дело, надо же, мужика на колени поставила! Она б уж, Матрена, давно не утерпела, смилостивилась, сделай подобное ее Фомка… Вспомнив неожиданно о муже, Матрена опечаленно вздохнула: «Ах господи ты боже мой! Фомка, Фомка, как он там теперь? И не пишет чего-то…» И враз ей на память пришли слова Митяя о Фомке… Как только у него язык повернулся на такое, а? Черт лысый!

Матрена прискочила на автовокзал, купила билет.

И в автобусе ей не давало покоя сказанное Митяем. Но в какой-то момент ее осенило: а может, Князев и не говорил ничего такого, может, Митяй сам все это придумал, а на другого свернул, чтоб, значит, от себя таким образом вину отвести? И на самом деле, зачем, спрашивается, Князеву на Матрену лишнее наговаривать, на мужа и детей ее, зачем? Что они плохого ему сделали? Матрена посидела, повспоминала, были ли у нее и Фомки когда-нибудь и какие-либо с Князевым стычки, но ничего на ум не пришло. Не ругались меж собой никогда. Хотя нет, вспомнила, имелся один случай, когда Фомка с Князевым сцепился. Из-за чего тогда он завелся? Из-за плуга, кажется. Да-да, из-за него, точно!

Была осень, ранняя и сухая, люди, убрав все со своих огородов, готовились к будущему сезону, обновляли землю. В Кирпилях сыздавна повелось: пришла пора вспашки — запишись в очередь на плуг и жди, причем все равно, кто ты есть, хоть сам господь бог, таков закон у них. Почему? Лошадей в колхозе предостаточно, а с плугами беда, хоть караул кричи, иногда, когда свои из строя выходили, к соседям даже обращались, в хутор Заречный, кланялись мужикам, выпрашивая у тех остро необходимый в крестьянской жизни инвентарь.

Как-то подошла и их очередь, Булавиных. Фомка сходил на конюшню, взял лошадей и подался к Скупому, у которого предположительно находился плуг. Приходит, а тот ему и сказывает: «Князев забрал. Нынче же и забрал». — «Какое он имел право? Очередь-то не его, наша». — «А ты у Князева и спроси… Я что, я человек маленький, ко мне пришли, говорят: отдай, я и отдал… Я человек маленький». От Скупого Фомка к Князеву — тот как раз пахал свой огород. «Ты почему очередь не блюдешь, Кирилл Антонович? Плуг-то нынче мы должны взять, а не ты». Князев остановил лошадей: «Погодь, Фома, не шуми. Давай сперва разберемся, кто ты, а кто я. Вот ты, к примеру, кто? Учетчик, верно? А я, милый, заведующий свинофермой, с авторитетом, кроме того, член правления! Теперь и кумекай: кто должен первым огород вспахивать, а кто вторым, ты или я?» — «Не пойдет так, Кирилл Антонович, несправедливо…» Фомка не стал больше спорить, тут же развернулся и побежал к главному агроному колхоза Каширину (он, кстати, тогда еще у них агрономил) и пожаловался ему. В тот день первыми все же вспахали огород Булавины, а уж после них Князев — все честь по чести, как положено. И Князев тогда не обиделся вроде бы, махнул, мол, ладно, так, значит, так. А может, он вид лишь сделал, а на самом деле затаил на Фомку зло? Хорошо, но почему ж тогда, когда Фомку судили, он за него горой стоял, глотку рвал, доказывая, что Фомка Нечесов из порядочных, не мог, дескать, он заодно с ворами быть (Князев так и сказал: с ворами!), почему? Матрена спрашивала себя и пожимала плечами: трудно, трудно ей в том разобраться.

«Ах господи ты боже мой, ах, Фома, Фома!..»

Сбоку кто-то ее толкнул, но Матрена не отреагировала.

А Митяй? Как этот себя вел во время Фомкиного суда? А никак, больше отмалчивался. Он уже тогда замещал председателя колхоза, завхозил, короче. Мог бы за Фому тоже вступиться и, ему, быть может, поверили бы. А то ведь один Князев судей и уговаривал, чтоб те смягчили свой приговор, уверяя их, что он за Нечесовым вины никакой не видит. Он-то, возможно, и не видел, и другие свидетели о Фомке ничего худого не говорили, а вот судьи… Те по-своему оценили проступок мужа ее, надо думать, согласно закону и припаяли ему восемь лет — им с горы, как говорится, виднее.

Ах господи ты боже мой, Фомка, Фомка! И надо же было ему зайти тогда к Жиле! Однако, чему быть, того, наверное, не миновать, на роду, значит, написано.

На ферме в тот день заболела одна из доярок, и Фомка решил попросить жену Жилы Капитолину, чтоб та на время ее подменила — коровы, бедолаги, недоенные стоят. А дело зимой, раннее утро, на улице темь еще, хоть глаз коли, и холод сумасшедший, мороз с пронзительным ветром.

Фомка зашел во двор к Жиле, позвал хозяйку — хозяин на дежурстве, он сторож на ферме. Тишина. Фомка еще раз подал голос, мало того, подошел и в оконное стекло постучал: просыпайся, мол, Капитолина, чего тянешь. И опять никакого ответа, будто все вымерли в доме. Неуж Капитолина так крепко спит? Ну дети — ладно, а она, женщина, почему не вскакивает? И тут со стороны небольшого сарайчика ветер донес вдруг чьи-то слабые голоса. Фомка прошмыгнул туда. Дверь приоткрыта, там горит свет и кто-то разговаривает. Фомка замер — говорили Жила и Капитолина. «Быстрее, быстрее! — торопил почему-то жену Жила. — Мне на ферму еще, а скоро дойка начнется. Быс-стрей!» «Я и так спешу, не вишь, что ли?» — недовольно отозвалась Капитолина. «Тут что-то не то», — подумал Фомка и решительно распахнул дверь сарая. К изумлению своему, на полу он увидел разделенную на части телячью тушку и тотчас сообразил, чем занимались хозяин и хозяйка в этот ранний час. Жила первым спохватился: «На ферме теленок удавился… Фома Ильич, его же все равно на скотомогильник отвезут. Ну отвезут же, ей-ей!» Опомнилась и Капитолина. «Фома Ильич, Фома Ильич! — истерично закричала она, падая на колени. — Пощадите нас, детишек наших пощадите, Фома Ильич!» Фомка покосился строго на Жилу: «Это же подсудное дело, ты понимаешь или нет?» «Да, да…» — опустил голову тот. «Вот что, — пораздумав, скомандовал Фомка, — телячью тушку снесешь немедленно на ферму, понял? И чтоб было это в последний раз, все!» Жена Жилы Капитолина тут же бросилась целовать Фомкины сапоги, но тот отступил: «Перестань, Капитолина. — И уже спокойно:. — Лучше на ферму поспеши. Анаприенкову подмени, она заболела». «Бегу, бегу, Фома Ильич!» — Капитолина подскочила, как полоумная, вскинула вверх руки и помчалась, на какой-то миг забыв, наверное, обо всем на свете.

Прошло время, Фомка о случившемся уж забывал, и тут — на тебе! — нежданно-негаданно в Кирпили нагрянула с обыском районная милиция. Сначала она побыла у Жилы, в уборной обнаружила телячьи шкуры, затем заявилась и к Фоме. «Вы знали, — спросил один из ее представителей, — что Жила воровал на ферме телят?» Фомка пожал плечами: «Откуда?» «У нас есть сведения…» — и милиционер напомнил ему, как однажды утром он заходил к Жиле… ну и прочее. «Итак, вы знали, Фома Ильич?» — «Знал». Фомка понял: его тогда видели, возможно, и слышали их разговор, а коль так, молчать нет никакого резона, лучше говорить правду. «Почему же об этом, — продолжал допытываться милицейский представитель, — не доложили по инстанции? Почему нам не сообщили?» — «Я сначала думал сообщить, но затем… Как бы вам сказать? Детишек пожалел. Их у Жилы девятеро, мал мала меньше». — «Это не отговорка, Фома Ильич». — «Конечно, конечно…»

И Жилу, и Фомку тогда же и арестовали. Потом велось следствие, а вскоре состоялся суд.

Ах, Фома, Фома!.. Матрена вздохнула тяжело. Она всегда так вздыхала, когда вспоминала о своем муже.

Сбоку ее снова толкнули:

— Ты иль заговариваться стала, иль чего?

Матрена повернулась: кому это она не дает покоя?

— А-а, Ульяна, — узнала Матрена тетку Ивана Чухлова, нынешнего управляющего. И почему-то обрадовалась той: — А я думаю, ну кто меня под бок тут ширяет? А это ты, оказывается.

— Я, я, Мотя.

Ульяну Матрена уважала, с ней она работала когда-то на форме, и они тогда меж собой ладили, потом Ульяна перевелась в полевую бригаду, там, пока не ушла на пенсию, возглавляла лучшее в колхозе звено. Детей у нее нет, одна отрада — племяш, Ванька Чухлов. Было время, мучилась с ним, а теперь переродился парень — неуж его так колония перековала?

— Слышу, про мужа своего все вспоминаешь, шепчешь что-то про него, — заговорила оживленно Ульяна. — Думаю, не заболела ли девка? От беса, от беса!

— Не заболела, нет, — успокоила ее Матрена. — А что о муже вслух говорю — жалею о нем.

Ульяна понимающе кивнула:

— Любой, соображаю, жалел бы, коль близкого его человека зазря осудили. Моего Ваньку вон тоже было обидели… — Она вздохнула полной грудью: — А много еще Фомке-то твоему отбывать иль нет?

— Много, Ульяна, мно-ого. Не знаю, как для него, а для меня, к примеру, так год целой вечностью кажется.

— Твоя правда, девка, — соглашаясь, кивнула Ульяна. — Помню, как своего Ваньку ждала… Ой-й, и не говори!

Матрена бесхитростно усмехнулась тому, как Ульяна называла ее. Она к ней и раньше так обращалась, когда на ферме работала. «Эй — кричала, — девка, а ну-к поверни теляток, пусть не уходят далеко, рядом пасутся, а то мало ли что может быть. Поверни, девка, поверни, чего рот раскрыла?!» Матрена обижалась тогда, выговаривала, мол, какая она ей девка, девчонка она еще, вот кто! «Все равно — девка!» — твердила свое Ульяна.

— А я вот, — поделилась своей радостью Ульяна, — с райсобеса нашего, пенсию мне там надбавили. На восемь рублей теперь буду получать больше. Один раз уже добавляли, теперь — еще.

— Это хорошо. Хотя нашему брату сколь ни прибавляй — все мало, верно?

Ульяна возразила:

— Для кого, может, и мало, а я, к примеру, довольна. Не барыня. А еще и племяш помогает, бесенок мой.

— А я ездила к Каширину жаловаться, — заговорила вдруг о своем Матрена.

Ульяна, казалось, даже с места подскочила, так заинтересовало ее это:

— На кого же?

— На Матекина, на черта нашего лысого! Я у него на мазку людей прошу, а он мне отказывает: не дам, говорит, пока с колхозным делом не управимся. А в колхозе, сама знаешь, дела круглый год.

— Ай-яй-яй! — Ульяна сочувствующе покачала головой. — На Матекина это похоже, девка, я его и раньше таким знала. От бес, от бес! И что Каширин сказал?

— Пообещал разобраться и помочь.

— Каширин — не Матекин.

— Потому и пошла к нему… — Матрена посмотрела на Ульяну, подумала и не выдержала, передала той на словах весь разговор Каширина с Митяем.

Ульяна выслушала внимательно, потом сплюнула:

— Тьфу. Так и сказал: отщепенцы?

— Ну! — оживленно поддакнула Матрена.

— А сам он? От бес, от бес!

— Кого ты имеешь в виду?

— Князева! Матекин ить на него указал?

— На него.

— Вот я и сказываю: а сам он кто? — Ульяна посмотрела по сторонам, не подслушивают ли их, и принялась нашептывать что-то на ухо соседке.

— Не может быть! — не поверила сразу Матрена.

— Правда, девка, правда! Мне Лидка Перелыгина вчера самолично поведала.

— А что-то тихо было, песен не пели… Ошибаешься, наверное, Ульяна.

— Тьфу на тебя, девка! — Ульяна перекрестилась. — Потому и тихо, что не велел ему Матекин веселья устраивать. Матекин сказал: возьми девчат своих и действуй, мажь, лепи, словом, доводи свой дом до конца. Лидка Перелыгина лично работала у Князева, она мне о том и сообщила.

Матрена ругнулась:

— Ну, Митяй, ну, черт лысый, погоди у меня!

Вскоре остановился автобус: конечная, станция Березай, поскорее вылезай. Люди повскакивали с мест и пошли к выходу.

Матрена распрощалась с Ульяной и тоже заспешила на птичник — ее Анюта поджидает, небось, там одна, бедолажка, забегалась…

Когда Матрена примчалась на птичник, Анюта сидела в дежурке и плакала.

— Ты чего? — всполошилась Матрена. — Ай кто тебя обидел?

Анюта, увидев напарницу, обрадовалась, размазывая по щекам слезы:

— Приехал Иван Алексеевич и сказал, чтоб я в полевую бригаду переходила, а вместо меня сюда другого человека пришлют.

— Это ж чей приказ?

— Ивана Алексеевича, зоотехника главного.

Матрена недовольно сморщилась:

— Да не о том я. Иван Алексеевич, догадываюсь, передал, а приказал кто!

— Не знаю, теть Матрена. Мне сказали — я вам сказала. — Анюта на самом деле понятия не имела, почему и кто так решил.

Матрена постояла в раздумье.

— Вот что, Анюта, — приняла она, видимо, какое-то решение, — ты, девочка, побудь тут еще, а я сбегаю в правление и выясню все, я разберу-усь, в чем там дело.

— Теть Матрена, — Анюта вопросительно взглянула на напарницу, — Матрена Савельевна, а может, не надо? Чего вы из-за меня…

— Ну нет, девочка, — не согласилась с ней Матрена, — молчать будешь — на шею сядут, испытанно! Я пойду и разберусь!

Матрена понимала: ее завели. И завел Митяй, не кто-нибудь. Его работа с перемещением Анюты, подумала она. Мстит он ей, прошлого не забудет. Но как бы там ни было — отступать нельзя. Некуда отступать.

В правлении она первым делом нашла главного зоотехника.

Тот увидел Матрену и заерзал на стуле.

— Иван Алексеевич, скажите честно, чей приказ перевести Анюту в полевую бригаду?

— Честно?

— Ну!

— Поклянись, что никому не расскажешь!

— Клянусь!

Главный зоотехник покосился сначала на дверь и лишь потом сообщил, мол, председателя, колхоза это затея, он распорядился девчонку в поле перевести, молодая еще на птичнике работать.

— Так и знала! Так и знала! — У Матрены слов не было для выражения. Она строго посмотрела на главного зоотехника: — А ты почему, Иван Алексеевич, смолчал? Что, похоже, с Матекиным ругаться не пожелал, мирно жить с ним решил, да? Э-эх! А ведь ты, Иван Алексеевич, лучше должен знать, как трудно хорошую птичницу найти. Вот Анюта, она молодцом, она любит птицу, лелеет ее, а до нее были… Иван Алексеевич!

— Ну чего, чего тебе, Матрена Савельевна? — вздрогнув, спросил главный зоотехник. Его, видимо, начинало раздражать это.

— Ты должен постоять за Анюту, слышишь?! До-олжен! — наступала Матрена.

— С чего ты взяла, Матрена Савельевна? — Главный зоотехник передернулся, будто его холодом обдало. — Нет, — махнул от отрешенно, — ни за кого стоять я не буду. И вообще с Анютой все решено, с завтрашнего дня она выходит в полевую бригаду.

Матрену вдруг заело:

— А вот не выйдет она туда, Иван Алексеевич! Работала девчонка на птичнике и будет работать, как миленькая, это я тебе говорю!

— Чего-о?

— А что слышишь, Иван Алексеевич!

Главный зоотехник опять заерзал на стуле:

— А ты, Матрена Савельевна, кто такая, что приказы начальства отменять будешь?

— Я рядовая колхозница, мне терять нечего. Я воевать стану. До тех пор шуметь буду, пока своего не добьюсь, я такая, Иван Алексеевич!

— Давай воюй, воюй, — самодовольно усмехнулся главный зоотехник, — поглядим, что выйдет из того. — И вдруг посерьезнел лицом, как бы о чем-то догадываясь: — Ты что же, к Матекину собираешься Идти?

— И к Матекину пойду! — не задумываясь, выпалила Матрена.

Главный зоотехник, похоже, не на шутку испугался:

— Но ведь ты… Я же по-свойски тебе сказал, а ты поклялась, ну так или нет? — Глаза у него печально закатились: — Он ведь меня… Матрена Савельевна, дорогая, не делай этого, прошу тебя!

— Э-эх! — Матрена посмотрела осуждающе на главного зоотехника и вышла из его кабинета: это же тряпка, а не мужик, раз у Митяя, у черта этого лысого в «шестерках» ходит, раз боится его!

В приемной председателя она снова просидела долго, но дождалась-таки, когда Матекин ее принял.

В кабинете Митяй сидел не один, с ним был какой-то еще человек в темно-синем костюме и при шляпе, по годам молодой, по всей видимости кто-то из среднего районного начальства, приехавший по неотложным делам. «Не он ли и есть тот самый почетный гость?» — подумала как бы между делом Матрена.

Митяй был тоже в новом костюме, в белой тисненой рубашке и при галстуке — таким Матрена его редко видела, в последний раз, если не изменяет ей память, он одевался так, когда на отчетно-выборном колхозном собрании его избирали председателем: чуть тронутые загаром щеки Митяя заметно покраснели. «Небось, посидел уже с гостем?» — мелькнуло у Матрены.

— Ну что, нажаловалась Каширину? — Усмехнувшись, Митяй переглянулся с молодым человеком в шляпе: — Вот люди пошли, чуть что, так сразу в райком, райисполком, а коль там ничего не выходит, не выгорает, тогда прямиком в обком партии. И жалуются, и жалуются…

— Точно, Дмитрий Иванович, — весело поддакнул молодой человек в шляпе, — иногда до ЦК доходят! Работать не хотят, вот и… — он осекся, встретившись вдруг взглядом с Матреной.

Матрена молча потопталась на месте — вот, вот каков он, черт лысый, даже сесть не предложил, а еще мужчина называется, кроме того, председатель колхоза!

— Я вижу, пришла не вовремя к тебе, Дмитрий Иванович!

— Почему же, — ответил тот, снова чему-то про себя усмехаясь, — в самый раз, Булавина, в самый раз. Я хотел сказать, что в эти выходные, какие надвигаются, дело у тебя, возможно, и выгорит — я людей выделю на мазку. Ты, Булавина, только сговорись с ними, чтоб они пришли к тебе, а то освобожу их, а они… сама понимаешь, могут хвост показать. Люди, знаешь, всегда отдохнуть хотят. Но учти, Булавина, не воспользуешься случаем, пеняй на себя. Работы у нас в колхозе еще непочатый край, так что нескоро, скажу тебе, окно для выходных появится.

«Ишь, ишь, как заговорил! А сказывал, будто ничего не боится. Боится, еще как! — подумала Матрена. — Ничего, это ему цветочки, а ягодки впереди!»

— Я к тебе не за тем пришла, Дмитрий Иванович.

— А за чем же? — Митяй сделал вид, будто не догадывался.

— Я об Анюте. Зачем ты, Дмитрий Иванович, ее решил в полевую бригаду перевести? Девчонка старается, она птичница прирожденная, — пошла в наступление Матрена, — таких поискать да поискать.

Митяй, по-видимому, продолжал разыгрывать комедию:

— Я решил? Булавина, да что ты мелешь?! — Он вдруг нахмурил желтые косматые брови и тут же, нажав прежде на кнопку такого же переговорного устройства, как в кабинете Каширина, прорычал в микрофон: — Иван Алексеевич, это ты мне Булавину подослал?

— Что вы, что вы, Дмитрий Иванович, не было такого!

— Хорошо. Еще вопрос: ты мне давеча про Анюту Соломенцеву говорил, предлагал перевести в полевую бригаду, а на ее место женщину постарше, было дело?

Главный зоотехник выдержал паузу:

— Ну было, Дмитрий Иванович, а что?

— Ничего. Все, — и Митяй отпустил кнопку. — Вишь, как дело обстояло, — он укоризненно посмотрел на Матрену, потом переглянулся с молодым человеком в шляпе. — А ты чего, Булавина, за Анюту Соломенцеву горой? — похоже, с подковыркой поинтересовался Митяй. — Она что, за тебя работу выполняет?

Матрена встрепенулась — она всего ожидала от Митяя, но тако-ого…

— Как у тебя, — Матрена хотела сказать: черт лысый, но удержалась, — Дмитрий Иванович, язык повернулся, а? Кто надул тебе в уши, что Анюта за меня работает? Она же девчонка еще, ничего, можно сказать, не умеет.

— Вот, а ты за нее горой, — ухватился Митяй за последние ее слова. — Может, мы все-таки послушаем Ивана Алексеевича и переведем Анюту Соломенцеву в полевую бригаду, а взамен более опытную женщину, — не очень настойчиво предложил он, — как смотришь, Булавина?

Матрена вытерла выступившие вдруг слезы:

— И кем же ты ее заменишь? Не Кравцовой ли?

Митяй был женат на кирпилинской вдове Насте Бугровой. Брат Насти, Николай, жил с Кравцовой, дородной и толстоногой женщиной. Матрена давно знала, что Митяй метит ее на птичник, но не подозревала, что ею хочет подменить Анюту.

— Ну Кравцовой, а что? — вопрошающе посмотрел на Матрену Митяй.

— Родственникам угождаешь, Дмитрий Иванович?

Митяй сызнова нахмурил свои желтые косматые брови, но, к изумлению Матрены, ответил спокойно:

— Ты свободна, Булавина, у меня к тебе дел больше нет и вопросов тоже, — и повернулся к молодому человеку в шляпе.

Тот сочувствующе кивнул головой:

— Ну и люди же у тебя, скажу, Дмитрий Иванович!

Он произнес это тихо, но Матрена услышала.

— А вы, простите, кто будете? Если из районного начальства, так что ж так себя ведете? — обратилась она к молодому человеку в шляпе.

Тот явно опешил:

— Как я себя веду? По-моему, обыкновенно, как все.

Матрена с этим не согласилась:

— Вы людей и себя балуете, да-да!

Митяй криво передернул ртом:

— Давай, Булавина, только без оскорблений. Не то ведь и за личность придется отвечать.

— За эту? — кивнула Матрена на молодого человека в шляпе. — Он разве личность? — Она усмехнулась: — Не-ет, вот ты у нас, Дмитрий Иванович, личность, это точно: девку в свое время уломать не смог, а теперь ей мстить… Честь тебе и хвала!

День давно уже перевалил за свою половину, он был светлый и солнечный. Матрена вышла из правления и побрела в сторону птичника. На душе муторно — жить не хочется. Ах, Митяй Митяй, ах, черт лысый, надо же, как он из нее, Матрены, кровь сосет! Медленно, но уверенно! И никакой на него управы… Эх, скорее бы уж возвращался Фомка, он ее в обиду не даст, это точно!

Вспомнив о муже, она тотчас подумала о доме. Нельзя, чтобы он пришел в развалюху, скажет: недосмотрела. Она бы, конечно, могла и не браться за это непосильное дело, да некуда было деваться, нынешней зимой старое жилье вдруг покосилось, обрюхатело. Не кто-нибудь, не она сама, не дети ее (олухи они этакие, и глаз в Кирпили не кажут!), а именно люди уберегли ее, предупредив, мол, уйди, Матрена, из этой избы, послушай разумного совета, а то она придушит тебя и пикнуть не даст) они как в воду смотрели, ранней весной дом и завалился, не выдержал больше). А тут кстати сын Владимир деньжишек подбросил, она, Матрена, и соблазнилась: с людской помощью строительство дома вытянет, тем более что дом-то она затеяла небольшой (зачем ей, спрашивается, лишние хоромы — балы устраивать не собирается, компаний к себе водить тоже, зачем?). Хоть и с трудом, но приобрела кирпич, лес. Ей быстро вывели стены, поставили крышу. Осталось лишь помазать.

Думая обо всем этом, Матрена поймала себя на мысли, что снова забыла, какой нынче день. И все же? А-а, да, среда. Она так и Каширину сегодня сказала, он после этого пораздумывал и пообещал в пятницу приехать в Кирпили, чтоб, значит, разобраться в ее деле. Матрена задумалась: успеет подготовиться к мазке или нет? Успеет, никуда не денется. Только бы народ ее не подвел и сошелся дружно, не отказав в помощи. Погоди! Погоди! А что это Митяй ей о людях сейчас говорил: мол, если они не придут к ней, освобождать их больше не станет? Что он имел в виду? Погоди! Погоди! Не думает ли Митяй, что ему удастся подбить колхозников на свою сторону, чтоб те не шли к ней на мазку? Э-э, нет, ему этого не сделать, старую воробьиху на мякине не проведет, черт лысый!

Анюта уже управилась и ждала напарницу. Она стояла на выходе из летнего база.

— Ну что, — спросила девчонка Матрену, когда та подошла к ней вплотную, — видела, теть Матрена, Ивана Алексеевича, говорила с ним?

— Лучше бы не встречалась! — буркнула Матрена. — Тряпка он, а не мужик!

Анюта виновато потупила глаза:

— Я же вам говорила, теть Матрена, не надо из-за меня… А то и вам ни за что и ни про что перепадет. Уже, наверное, перепало?

— Мне? — Матрена взбодрилась: — Не было такого и не будет! — Она помолчала. — Ничего, Анюта, ничего, девочка моя, живы будем — не помрем!

Анюта улыбнулась: вот такая, мол, вы, теть Матрена, мне больше нравитесь.

— Значит, завтра я в полевую? — спросила она чуть погодя.

— И не думай! — категорически запретила ей Матрена. — Завтра отдыхай, а в пятницу с утра на птичник и делай свое дело.

— Теть Матрена, Матрена Савельевна, вы что же, договорились с Иваном Алексеевичем?

— Не договорилась, нет, девочка моя, и с чертом лысым тоже общего языка не нашла, но это… — Матрена приблизилась к Анюте, прижала ее к себе, словно дочь родную: — Ты не волнуйся, девочка моя, не волнуйся, все будет в порядке. Матрена Булавина тебя в обиду не даст. А теперь иди, иди домой и отдыхай, ты устала, бедненькая, вчера и нынче крутилась, как белка в колесе, да еще и просвиданничала полночи.

— Ну что вы, теть Матрена, — засмущалась Анюта, — какие полночи? Всего-то ничего и побыла с Климом.

— Влюбленные часов не наблюдают! — продекламировала вдруг Матрена и засмеялась своей же шутке. Анюта тоже развеселилась. «Что ж я девку задерживаю?» — подумала Матрена.

— Иди, Анюта, иди домой, — напомнила она.

Но напарница и думать не думала уходить.

— Теть Матрена, Матрена Савельевна, можно, я с вами еще немножко побуду? — заупрашивала Анюта. — Мне с вами хорошо, правда! Давайте песню вместе споем, ну нашу, общую, а, теть Матрена? Ра-асцвета-али яблони и груши…

Матрена хотела было ругнуться, мол, ну почему она такая непослушная, почему с первого слова не понимает того, о чем ей говорят, но махнула:

— А что, и верно, давай споем! Давай, девочка, моя, где наше не пропадало!

Но им не довелось попеть, они только зашли в дежурку, только разделись, объявился главный зоотехник. Перво-наперво он наскочил на Анюту:

— Ты чего здесь околачиваешься, Соломенцева, почему не дома? У тебя выходной, кажется?

— Выходной, — дрожаще-испуганно произнесла девчонка.

— Вот и марш отсюда! Родители уж спрашивали, говорят: чего это дочка на птичнике днюет и ночует? Что им отвечу?.. А ну, бегом домой, кому велено! — Главный зоотехник явно превосходил сейчас самого себя, по всему было видно: Митяй подкрутил ему хвоста.

— Но я же за Матрену Савельевну… — попыталась было объяснить Анюта, однако тот силой вытолкал ее из дежурки: иди, мол, пока не поздно, сейчас он и с Матреной Савельевной разберется, никуда ей не деться.

Матрена приготовилась уже дать отпор, собралась с духом: ну-ну, Иван Алексеевич, давай поговорим, выясним отношения, нечего с этим затягивать.

Но, оставшись наедине с Матреной, главный зоотехник почему-то тотчас сник.

— Подвела ты меня, Матрена Савельевна, подвела, — сказал он совсем тихо, во всяком случае, не так, как кричал на Анюту. — Ты же поклялась, что не скажешь никому о том, а? Ну если бы кому и передала — не страшно, но зачем было с этим вопросом к Матекину? Эх, Матрена Савельевна, Матрена Савельевна! Ну вот что, — он посмотрел на нее этак снисходительно, — Анюту оставим на птичнике, только мы ее в другую смену переведем, Дмитрий Иванович так решил.

— Это почему же? — хмуря лицо, поинтересовалась Матрена. — Ее с Кравцовой хотят соединить, что ли? Этого Митяй добивается?

— Да что ты с этой Кравцовой? — недовольно отозвался главный зоотехник. — Никто ее на птичник не собирается переводить, поняла? Тебя просто неправильно информировали, Матрена Савельевна.

— Может быть, может быть, — ядовито усмехаясь, поддакнула Матрена. — Видимо, испорченный телефон был, когда мне сообщали о том.

— Вот именно…

Главный зоотехник так же и умчался быстро, как появился.

Чего он прибегал, занимаясь уже делами, спрашивала себя Матрена, неужели только за тем, чтоб сообщить мне о решении Митяя? Нет. Скорее всего, не терпелось выговориться, кроме того, подчеркнуть: мол, все равно по ее не вышло, а он предупреждал; так, дескать, ей и надо, чтоб другой раз неповадно было!

4

Ночью, сидя в дежурке, Матрена на какой-то миг задремала, но и этого оказалось уже достаточно, чтоб она увидела короткий сон. Ей привиделось, будто Фомка вернулся домой и привез с собой новую жену, какую-то немолодую и всю в черном. Матрена как увидела их, сразу в плач: ах, Фома, Фома, что же наделал, она же ждала его, а он вон чего учудил, другую себе нашел, и хоть бы путевую какую-нибудь — старуху, можно сказать, да еще всю в черном. Женщина обидчиво взглянула на Матрену: «Я, быть может, и немолодая и вся в черном, зато люблю твоего Фому больше жизни». «Ага, она меня любит, — поддакнул ей Фомка. — А жену новую себе взял потому, что уверен был: ты с Митяем тут снюхалась, ты его и раньше любила. Ну так ведь?»

Матрена подскочила со стула: ах господи ты боже мой, и приснится же такое! Она разгадывала, к чему, мол, это, но вдруг вспомнила, что давно не делала обход, не проверяла, все ли в корпусах в норме, не случилось ли там чего, набросила на себя телогрейку, взяла с собой шест (если кто нападет, отбиваться им будет) и вышла из дежурки.

В корпусах тихо, изредка лишь подаст голос та или иная птица. Небось, и курам, подумала Матрена, снятся нехорошие сны, вот и вскрикивают они, и тут же усмехнулась тому: вот придумала!

Птичник их на берегу речки Талой, метрах в сорока от воды. Место чудное, когда приезжают за опытом к ним птичницы из соседних колхозов, страшно завидуют. «Девки, — говорят они в один голос, — у вас же рай настоящий! Давайте махнем, вы к нам, в степь, а мы сюда, к речке Талой!» Кирпилинские женщины в таких случаях не возражают: мол, хорошо, будут меняться, только потом, предупреждают, как рак, назад чтоб не пятились… Они явно чего-то недоговаривают, и вообще делают вид, будто шутят, но всем известно: в каждой шутке есть доля правды. Гости уезжают, так и не узнав, почему же они, перебравшись поближе к речке Талой, могут вдруг запроситься обратно, а кирпилинские птичницы об этом забыли уже, потому что… Да что говорить! Лет пять примерно назад речка Талая прорвала дамбу, перекрывавшую ее, и разлилась по берегам. Вода достигла и птичника и нанесла значимый ущерб, только одних кур потопила более двух тысяч, а что с птичником самим сотворила — целый год потом ремонтировали. Вот им и рай… Дамбу быстро подладили, только надежды на нее никакой. Хотя до сих пор — тьфу, тьфу — бог миловал! Правда, и птичник недавно отстроили новый, каменный причем, так что теперь ему ничто не грозит, теперь, если речка Талая и выйдет из берегов, беды не принесет большой…

Со стороны водоема дохнуло вдруг свежестью. Матрена покосилась туда: нет ли там какого подвоха? Лунная дорожка поперек разрезала речку Талую, едва слышно пошумливал камыш. Все в норме вроде бы. Ну и хорошо.

Она вернулась в дежурку и тут же про сон вспомнила. Много думала нынче о Фомке и Митяе, решила Матрена, оттого они и приснились ей. Перед глазами неожиданно зримо предстала немолодая женщина в черном. «Вот липучка! Это, небось, рядом с Фомкой какая-то беда ходит», — предположила Матрена и ужаснулась своей мысли.

Чтоб больше не думать, забыть про сон, она стала вспоминать, как нынешним летом ездила в Москву на ВДНХ. Ее, кстати, за отличную работу на птичнике наградили бесплатной путевкой. Такие же путевки достались еще пятерым кирпилинцам. А вручал их всем сам Митяй. Как это он вдруг, подумала тогда Матрена, расщедрился и потратил колхозные деньги на эти путевки? Скорее всего, он не самолично догадался, из района, наверное, позвонили и сказали, мол, по разнарядке на «Дружбу» полагается шесть бесплатных путевок на ВДНХ, пусть приезжают и забирают. Так вот Матрена тогда пять дней прожила в Москве. Уж и насмотрелась она всего и на выставке, и в самом городе, куда только их не возили и не водили! Красивая наша столица, ничего не скажешь, и богатая, все там имеется, чего твоя душа не пожелает. И все для людей, для таких, как Матрена, и других, которые приезжают туда. Но Матрена не только насмотрелась всего, а и кое-чего даже приобрела, ну, к примеру, пришелся по вкусу ей темный, с крупными цветами — точь-в-точь цыганский! — платок, она и взяла его, несмотря что он немалые деньги стоит. Кроме того, трикотину на платье набрала (она сшила уже платье и однажды даже выходила в нем на люди — девки, увидев, чуть от зависти не попадали; ой, вскрикивали они, уйди, уйди, Матрена, с глаз долой, ибо всех парней наших завлекешь! Они, конечно, шутили, но от платья, как она вышла в нем, не могли глаз оторвать. Еще себе кофточку шерстяную и Светлане шубу купила (полдня за ней в очереди маялась, зато досталась, слава богу, и дочку обрадовала).

И все же не то, наверное, главное, что Матрена чего-то там увидела и всякого накупила, нет, главное — она с людьми хорошими повстречалась. В первый же день с ними и познакомилась, прямо там, на ВДНХ, с мужчиной и женщиной. По выставочным залам они все время ходили вдвоем, она к ним присоединилась, разговорилась и выяснила, что они муж и жена, Федор и Клава, приехали, как и она, по путевке из Кулагинского района. Услышав это, Матрена от радости даже руками всплеснула: «Ах господи ты боже мой! Да мы же, оказывается, земляки, соседи! Я из Разбавинского района, из колхоза «Дружба», слыхали про такой?» Федор почесал лоб: «Район Разбавинский знаю, а вот про колхоз ваш… Он отстающий?» — спросил, хитро прищурившись. «Средний, средний! Не впереди он и не сзади, — поспешила объяснить Матрена, — как говорится, серединка на половинку». Федор удовлетворенно крякнул: «Вот оттого и не знаю. О передовых и отстающих можно в областной газете прочитать, а вот о средних…» Заметив, что землячка заметно сникла, Клавдия одернула мужа: «Перестань чепуху молоть, слышишь?! — И успокоила Матрену: — Ты, подруга, не обижайся на него, пожалуйста, он у меня, ну, как бы тебе помягче сказать? Ну, с придурью маленькой». Матрена подозрительно покосилась на Федора, решив к тому же, что тот сейчас обидится за такие слова и скажет что-то резкое своей половине, но, к ее удивлению, ничего этого не случилось, наоборот, соглашаясь, Федор поддакнул: мол, Клавдия, права, бывает, я на самом деле люблю повыкрутасничать.

Вечером того же дня они сидели в гостиничном кафе, нажимали на столичную кухню, пили «шампунь», как выражается ее дочь Светлана, слушали музыку, а между делом говорили о всякой всячине. Матрене, к слову, было что обсудить с Клавдией, ведь они обе птичницы. «Сколько у вас кур?» — «Двенадцать с половиной тысяч. А у вас?» — «У нас тоже почти столько же. А яиц по скольку собираете на каждую несушку?» — «Двести пятьдесят — двести шестьдесят». — «Правда?» — «А вы?» — «И мы столько же. А чем вы птицу кормите?..» Федор не выдержал: «Нашли место, где о курах говорить и о яйцах. Кстати, о яйцах…» «Федор, Федор, постыдись! Ты же с дамами, кажется, сидишь и не у себя дома!» — оборвала мужа Клавдия. «И вы не дома…» Тут вмешалась Матрена: «Все, товарищи, все, прекращаем говорить о работе и о делах. Давайте шампанское пить и музыку слушать». «Во, эт другое дело, — согласился Федор. — Итак, за что пьем? За встречу в Москве? За Москву?» — «И за встречу, и за Москву!» — «Идет!» Они выпили, бокалы поставили и с минуту, наверное, чуть больше, посидели молча, слушая музыку, но тут Клавдия с Матреной снова о птичнике вспомнили. Федор угрожающе приподнялся: «Уйду от вас, балаболки деревенские!» «Не будем! Не будем!» — взмолились Клавдия с Матреной. «Вот навязались на мою голову!..» Опять помолчали. Клавдия: «Мне даже не верится, что мы в кафе сидим». «И мне!» — искренне поддакнула той Матрена. Федор не заставил себя долго ждать: «Правильно. Какое же это кафе? Нет, дамочки, это не кафе, это большой-большой современный птичник. Разве вы… Да вы прислушайтесь, прислушайтесь, милые мои дамы! — Федор привстал и по-петушиному крикнул: «Ку-ка-ре-ку!» — и так, будто и в самом деле пропел петух. С соседних столиков на них заоглядывались: мол, что за такие странные люди, все о курах да о яйцах, больше того, по-петушиному вскрикивают, мол, у них что, от шампанского головы поболели. «Я же сказывала, — заметила тут же Клавдия, дружелюбно усмехаясь, — что у Федора моего не того малость, — она крутнула указательным пальцем у виска и вопросительно посмотрела на Матрену: — Убедилась теперь, землячка? То-то же!»

На следующий вечер их в театр водили, в Большой. Красотища-то там какая, впрямь дворец сказочный, даже лучше! Ну и живут же люди, которые каждодневно бывают в том дворце!..

Потом они опять сидели в гостиничном кафе. Но разговор на тот раз у них шел о другом, о Москве, о том, какая она красивая, многоэтажная. «Нам бы в Кирпили хотя бы один такой высотный дом», — мечтательно проговорила Матрена. «Мы б тоже, наверное, не отказались, правда, Федя?» — поддержала ее Клавдия. Федор был в своем амплуа: «А как же куры? Куда бы вы дели их? Кроме того, вы, очевидно, забыли: они на высоте не несутся». Но женщины уже его не слушали. Матрена неожиданно вспомнила, что она в этом году в самом начале весны начала строить дом, пусть ее дом и не такой высокий, как эти, о которых они говорят, зато свой, она в нем что захочет, то и будет делать, может корову держать, кур, гусей и всякую другую живность, может продать или подарить кому-либо, хоть той же Светлане, дочери своей, — она хозяйка. «А комнат, комнат-то у тебя сколько?» — поинтересовалась Клавдия. «Две». — «Мало. У нас с Федором четыре. Две сами занимаем, одну матушка наша, свекровь, значит, моя, а еще одну дочка Маша». — «Я сама живу, потому мне и двух достаточно». — «А дети? Детей разве у тебя нет?» — «Есть, почему же. Двое их у меня, сын и дочь. Только они повырастали и поразъехались уже». — «А муж где?» — «Муж? — Матрена замерла на мгновение. — В колонии мой муж». — «В колонии?» — «Ну да, в колонии». Тут Клавдия переглянулась с Федором. «Ну что? Ну что? — шумнул вдруг тот на жену. — Ну в колонии человек, да и в колонии, люди по-разному туда попадают».

«По-разному, — кивнула, соглашаясь, Матрена и тут же поспешила объяснить: — Фомка мой из-за своей глупости туда угодил, людей пожалел, вернее детишек, а себя, выходит, нет». Федор после этого посмотрел укоризненно на жену: «Видишь! А ты…» «А чего, чего я? Я ничего, — оправдалась Клавдия. — Разве я что сказала…» «Лучше бы сказала… — Федор повернулся к Матрене: — Дом-то, землячка, небось, одной трудновато строить?» — «Трудновато. Но люди, спасибо им, помогают. Не знаю, как у вас в селе, а у нас обычай есть такой, хороший, по-моему, обычай: люди гурьбой собираются, лепят саман, кладут стены, мажут, в общем, строят все вместе дом, и деньги за это не берут, они знают: вечером после работы веселье будет, песни, танцы. Праздник этот у нас толокой зовется». «Раньше и мы так жили. А теперь нет, — Федор скривился, — теперь каждый по себе. Кто как может кирпич, лес достает, стены возводит, штукатурит, мажет, верх ставит, кто покупает в городе, районе, иные в колхозе выписывают, в общем, у кого как получится. Полегче, конечно, механизаторам, ибо у тех и зарплата повыше, и техника в их руках — председатель, коль тот к нему придет на поклон, ему не откажет, — на механизаторов у нас сейчас спрос большой. Но опять же всяк себе на уме, отдельно старается дом соорудить, без чьей-либо помощи, ясно, и сам на зов откликается неохотно. Плохо это, очень даже плохо, когда люди не дружат меж собой, живут как кошка с собакой. А есть, к сожалению, и такие, которые нашармачка хотят прожить. Воздвигнет человек домище из десяти-двенадцати комнат, обставит его красным деревом внутри, а потом такого же, как он, к себе в гости ведет: глянь, дескать, каковы у меня хоромы, правда, хороши! Гость кивает головой, соглашается, и ему невдомек, что человек этот, который ему свои хоромы показывает, не своими руками все это сделал, а чужими, можно сказать, за счет государства домище отгрохал. А может, и вдомек, кто его знает, может, тот гость и себе за счет государства такое же чудо воздвиг, поди разбери их! Вот какие теперь у нас дела, землячка». Клавдия сначала озирнулась по сторонам, потом возразила: «Федя, Федя, ну, что ты плетешь, чего ты наговариваешь лишнего, а? Ведь человек, слушая тебя, и вправду поверит, что у нас так». — «А ты молчи, Клавдия, потому что ты кроме кур и яиц своих ничего не видишь и не знаешь. Плотником, по-моему, я работаю, а не ты, в строительстве домов участвую тоже я, а не ты». Матрена вопросительно посмотрела на Федора: «И что, даже вина не нальют?» — «Почему же, нальют и с собой дадут, только беда — нести нечего». Федор хохотнул. «Ну, что ты, Федя, опять врешь, — Клавдия всерьез обеспокоилась, еще больше заоглядывалась по сторонам. — У тебя что, настроение нынче плохое, что ли? А ну, вспомни, как мы строились, как люди нам помогали!» — «Так это ж когда было? Сто лет назад, при царе Горохе!» «Болтун ты, Федя, — осудила мужа Клавдия. — А болтун, знаешь, находка для шпиона!» — «Значит, и я шпиен!» Федор и Клавдия рассмеялись, по всей видимости, у них подобные словесные перепалки не впервой. Глядя на них, на своих новых знакомых, рассмеялась и Матрена.

Когда они расставались, Федор заметил: «Ты, землячка, не стесняйся, коль наша помощь тебе понадобится, зови, прям сразу телеграмму и отбивай, мол, так и так, жду, и мы к тебе в мгновение ока примчимся, потому как мы люди не гордые».

Вспомнив сейчас о Федоре и Клавдии, Матрена вдруг подумала: а что, может, и в самом деле она отобьет им телеграмму и пускай они приедут? Может, есть в том резон: и лишние помощники у нее будут, и повод повидаться, обговорить, как они в Москве чудно время провели. Матрена так и решила: утром сбегает на почту и даст телеграмму Федору и Клавдии, мол, приезжайте в воскресенье на помощь.

Матрена поднялась со стула: пора снова обход делать. Двигалась она тяжеловато. Еще бы! Считай, вторые сутки на исходе как на ногах, можно сказать, прилечь не прилегла. А годы (летят, летят они, черти этакие!) уже с ярмарки, не на ярмарку, не вскочишь и не побежишь, как бывало раньше; старость не радость, не красны дни. Но что поделаешь, коль жизнь так человеческая устроена? В том-то и беда. Ничего, терпи, девка, атаманшей будешь!

Проскочив по корпусам, Матрена приостановилась, зевнула: эх, в постельку бы сейчас теплую да поспать вволю! Завтра отоспится, вернее, уже нынче. Но Матрена тут же вспомнила, что ей и нынче не до сна будет: к мазке надо готовиться, а то и вправду люди придут, покрутятся-покрутятся и обратно, видя, что не создали им фронт работ. Ну и жаркие же дни! И когда только хлопотам конец придет? Настанет ли такой час? Вряд ли.

На востоке уже пробивалась заря, где-то там, далеко-далеко, розовело. Из Кирпилей доносился лай собак, он раздавался то в одном, то в другом конце села, будто какая-то нечистая сила успевала одновременно побывать там и взбудоражить бедных животных, как бы им напоминая, мол, не забывайте обязанностей, положено лаять — лайте, будьте любезны, и те исправно исполняют свой долг.

Перед входом в летний баз Матрена вдруг застыла: ей показалось — с правой стороны одного из корпусов мелькнула какая-то тень. Произошло все это быстро, почти неуловимо, однако она успела заметить. А может, ей показалось? Нет, тень была, и именно в той стороне.

Матрена поспешила туда: вот незагадушка-беда, неужели вор к ним на птичник пришел? Но шагов примерно через двадцать резко остановилась: ее, как пить дать, убьют! Ну и пусть убивают, пусть! Сжав в руках крепко шест, она сорвалась с места и помчалась туда, где ей привиделась тень.

Матрена не ошиблась — на самом деле там был человек. Пришла ветврач Нина Сергеевна Коростылева. Она года три-четыре как закончила зооветеринарный техникум и по направлению приехала в «Дружбу». Сначала в Кирпилях поговаривали, что дивчина поработает малость и уедет обратно, как нередко это случалось уже с молодыми специалистами, но предположения, к счастью, не оправдались. Нина Сергеевна оказалась знающей и любящей свое дело, во всяком случае, с ее приездом дела ветеринарские в Кирпилях пошли лучше.

Матрена обрадовалась появлению Нины Сергеевны, но прежде уточнила: мол, почему так рано, ни свет ни заря. Та объяснила: на нынешний день у нее по графику на птичнике прививки, так сказать, профилактика. У Матрены и сердце в пятку опустилось:

— Это же на целую неделю!

— Какую неделю? С чего вы взяли, Матрена Савельевна? — Но тут, видимо, до Нины Сергеевны дошло. — Да я не всем-то курам собираюсь делать прививки, — объяснила она, — а лишь тем, которые у вас во втором корпусе отгорожены сеткой. Есть такие?

— А-а, — протянула Матрена, — есть. — Она спохватилась: — Вот дуры, чего, спрашивается, мы стоим? Айда в дежурку, там все же теплее.

Они прошли туда, сняли плащи.

Матрена заметно взбодрилась, точно почувствовала себя молодой и здоровой, как в прежние времена.

Нина Сергеевна положила стекляшки с лекарственной жидкостью, шприцы, вату ну и прочие ветврачебные причиндалы на печь, потом подсела к столу, застеленному выцветшей клеенкой. По выражению лица ее заметно было: ей невтерпеж поведать о чем-то сокровенном, да не знает, с чего начать.

— Вижу, себе ухажера приглядела, верно? — Матрена улыбчиво посмотрела на гостью.

— В самую точку попали, Матрена Савельевна!

— Еще бы: вона как у тебя глаза бегают! Ясно, от радости, а не от печали. Ну, рассказывай: местный он, кирпилинский, иль приезжий?

— Приезжий, приезжий, Матрена Савельевна! Из Разбавино.

— Из Разбавино?

— Ага. Он в сельхозуправлении в агрономическом отделе. Вот только кем — не знаю.

— Что ж про должность у него не спросила?

Нина Сергеевна по-девчоночьи хихикнула:

— А я, Матрена Савельевна, лишь вчера с ним и познакомилась. В правлении у Дмитрия Ивановича.

Матрена насупила брови:

— Погоди, вчера и я в правлении была, к Митяю ходила… Слу-у-ушай, — осенило вдруг ее, — это не тот ли, случаем, тип, который в темно-синем костюме и при шляпе, а? Если тот, так я его видела!

Нине Сергеевне, похоже, слово «тип» не понравилось.

— Какой? — переспросила она.

— Обыкновенный! — деланно усмехнулась Матрена, убеждаясь окончательно, что именно с тем молодым человеком ветврача и свела судьба. — Я с ним вчера у Митяя, как с тобой, говорила.

Нина Сергеевна все еще подозрительно косилась на Матрену.

— Не веришь, что видела его? Ну, скажи: шляпа при нем была?

— Да.

— Глаза у него какие? Чуть навыкате, так?

Нина Сергеевна промолчала.

— Хорошо. Родинка на верхней губе у него есть.

— Есть.

— Ну так вот, чего ж ты тогда? Говорю же: видела его, а ты… — Матрена резко изменилась в лице: — Что скажу, Нина? Не пара он тебе, не пара, послушай меня, старую дуру!

— Почему, Матрена Савельевна? — дрожащим голосом спросила Нина Сергеевна. Она была явно растеряна. — Если о росте, так он сантиметра на два лишь и ниже. А я каблуки не стану носить!

— Не то, не то, — махнула Матрена. — При чем тут рост и каблуки? Я тебе о другом: кстати, он чем в Разбавино-то уехал?

— Кто? — не поняла сразу Нина Сергеевна. — А-а. Дмитрий Иванович ему машину дал.

Матрена прищурилась:

— Из правления вы вместе ехали?

— Да. А что?

— На склад заезжали к Скупому?

— Заезжали.

— Ага… Все сходится.

— Да о чем вы, Матрена Савельевна? — недоуменно смотрела на нее Нина Сергеевна.

Матрена снова махнула:

— Нет, нет, ничего… Это я о своем… — и поспешила перевести разговор на другое, напомнила о курах и прививках.

Часа через три Матрена сдала дежурство и побежала на почту отбивать телеграмму Федору и Клавдии. Выйдя оттуда, на крыльце остановилась: что дальше? Ей нужно завезти измельченную солому, договориться в бригаде о тракторе и о бочке с водой, а со строителями — насчет козел… Ах господи ты боже мой, сколько еще всего!

Первым делом она все же решила уладить вопрос с соломой и помчалась к бригадиру Губанову, к тому самому, который передавал через Анюту просьбу Митяя зарезать для почетных гостей кур. По дороге вспомнив о типе из сельхозуправления, о новоявленном ухажере Нины Сергеевны, Матрена с отвращением сморщилась: «Такого гостя — метлой! Метлой его, черта в шляпе!» И правильно сделала тогда, что запретила Анюте выбирать кур, она как чувствовала… «Обо-ойдется, черт в шляпе!» Матрена и в адрес Митяя посылала ругательные слова — иного тот не заслуживал…

Глава шестая

1

Лекция была по санитарии, читал ее главный врач районной ветеринарной станции Крымов, высокорослый, не совсем еще старый мужчина. Рассказывал он интересно, стараясь остановиться на всем подробно.

Внимательно слушая его, Зинуля иногда делала для себя пометки. Пригодится, думала она, когда окунешься в дело — всегда что-то да неясно, и мыкайся тогда. Нет, лучше сейчас во всем разобраться да не забыть бы.

Записывая, она видела, как позевывает Валентина Григорьевна. Этой явно не до учебы, она готова в любой час уйти с занятий. Да и у Алевтины нет большой охоты до специальности, она сама признается: пошла так, лишь бы куда-нибудь — не в селе своем баклуши бить. Но вот Катенька, эта всерьез взялась, эта молодец, из нее настоящий ветфельдшер получится, Катенька и Зинуле помогает, когда у той что-то не выходит, терпеливо объясняет, можно сказать, все разжевывает, чтоб она хорошо поняла. Зинуля по-доброму той завидует — легко ей даются занятия, безо всякого напряжения, как семечки.

Зато непросто ей, Зинуле, вот и сидит она и ловит каждое слово.

В перерыве к ней подошла Катенька:

— Ну что, все тебе ясно?

— Ага, — кивнула Зинуля и добавила: — Пока.

— Нет, он хорошо объясняет, понятно. Не то что Селезенка.

Селезенка по-ихнему — Селезнева Маргарита Павловна, ответственная за группу, она у них читает «лекарства». Когда она проводит занятия, ее никто не слушает — один гам стоит. Она, конечно, упрашивает всех, упрекает, а порою и предупреждает, что не слушают — пожалеют потом же, однако — бесполезно, на нее ноль внимания.

Зинуля согласно кивает. Ей тоже не нравится, как проводит занятия Маргарита Павловна, может, оттого по «лекарствам» у нее и посредственные оценки. Зинуля и рада в них разобраться, да как, если на лекциях той трам-тарарам сплошной. Спасибо опять же Катеньке — она ее выручает, молодчина.

Подбежала Алевтина:

— Эх, поспать сейчас!

Катенька усмехнулась:

— С кем?

— Тьфу ты! Ну и шуточки же! — Алевтина потянулась: — А между прочим, Крымов в свое время, по-видимому, ничего был мужчина.

— А он и теперь неплохо выглядит.

— Не-а, — не согласилась Алевтина, — сейчас он не тот уже.

— Зато опытный, — нашлась Катенька.

Алевтина уставилась на нее:

— Ты это к чему? Э-э, не-а, — помахала пальцем, — я не дура какая-нибудь, чтоб со стариком шуры-муры. Я и помоложе найду.

— А Костя тебе нашел уже. Не сватается еще?

— Кто?

— Ну тот, с кем ты в ресторане сидела.

— Фи-фи-фи — тоже мне жених, — Алевтина брезгливо скривила губы: — У него уши висят, ты заметила?

— А раньше вроде бы не было этого.

— Рассмотри получше, протри глаза.

— Ну-ну, — Катенька переступила с ноги на ногу. — Переборчивая что-то стала. А в тот вечер готова была за него замуж. И вышла бы, наверное, коль не мы бы с Зинулей. Верно, Зинуля?

Зинуля неопределенно пожала плечами.

Алевтина вдруг спохватилась:

— К тебе Ванька твой вчера приезжал, говорили?

— Говорили.

— Вот тоже парень, морочит девке мозги, а толку аж никакого. Вон какая у нас Зинуля красивая — загляденье одно!

— Зинуля-то красивая, — Катенька этак рукой взмахнула, — а ты? Посмотри на себя, на кого похожа стала — платье помятое, и сама… Тебе что, за собой поухаживать лень?

Алевтина сладко потянулась:

— Эх, поспать бы сейчас! — Будто и не к ней обращались и не ее касалось. Все верно — в этом вся Алевтина.

Вскоре опять началась лекция.

В конце занятий Крымов неожиданно предложил в течение двух дней пройти у него на станции практику, тем, кто желает, естественно. Таких почему-то оказалось немного. Но Зинуля и Катенька согласились. Потом, правда, к ним присоединилась и Алевтина. Катенька еще ту отговаривала, мол, оно ей нужно, лучше бы поспала это время. Она это специально говорила, чтоб расшевелить подругу. Алевтина в ответ лишь улыбалась. А она и практику пройдет, и поспит, подчеркивала подруга.

— Что, — подковырнула ее Катенька, — решила все же Крымова упечь?

— Нужен он мне, — равнодушно отмахнулась Алевтина. — Я же говорила: он старый для меня.

На следующий день, перед тем, как пойти на районную ветеринарную станцию на практику, Зинуля решила заскочить к Кашириным. Ей почему-то хотелось поговорить с Надеждой Ивановной, женой Каширина. Когда она у них тот раз была, ей показалось, что у нее какое-то не такое настроение, в общем, плохое. Хоть та и старалась не подать виду, однако мимо Зинули это не прошло. Она-то по существу и осталась потому, что видела: Надежда Ивановна отчего-то страдает. Подругам она сказала, что Каширины живут ладно, просто так, чтоб глаза замазать. Неужели они из-за чего-то ссорятся, вдруг подумала Зинуля о Надежде Ивановне и ее муже? Но ведь Афанасий Львович человек степенный, воспитанный. Нет, у них, наверное, что-то другое. Но что?

Узнать, выяснить все, кроме того, помочь Надежде Ивановне, коль это потребуется, — вот за тем Зинуля и пошла к Кашириным.

Афанасия Львовича не было, ясно, человек весь в делах, тем более сейчас, когда в селе горячая пора, а вот Надежда Ивановна была дома. С утра, оказывается, она занялась стиркой.

Зинуля незаметно вошла во двор, затем в дом, по привычке как бы, как мышь.

Надежда Ивановна увидела ее, обрадовалась. Вытирая о полотенце руки, она вышла навстречу:

— Проходи, проходи, девочка. — И тут же оговорилась: — До работы решила с бельем управиться, гора его набралась. Все некогда. А теперь тянуть вроде некуда.

Надежда Ивановна работала в агроотделе районного управления по сельскому хозяйству. Всю последнюю неделю домой приходила поздно, все по полям моталась. Вот ей и сказали: пусть маленечко отдохнет, хоть полдня дома посидит. Но разве женщина может без работы — о чем речь! У любой женщины по дому столько дел всегда, что голову потеряешь. Одна стирка, что ли? Ой-ой-ой! Но для нее, Надежды Ивановны, хотя бы с этим нынче управиться, это главное, а то уж у мужа рубашек нет чистых, да и она платья и комбинашки свои замызгала — стыдно на люди.

Зинуля увидела, что Надежда Ивановна занята стиркой, было повернулась обратно.

— Нет, нет, — замахала она, — я потом когда-нибудь.

Но хозяйка остановила ее.

— Побудь, не уходи, — попросила она Зинулю.

Стирку они заканчивали уже вместе, затем Надежда Ивановна ставила чай, а к нему пирог с яблоками.

— Ешь, Зина. Вчера целый день пекла, старалась.

— Вкусный. Спасибо. — Зинуля глотнула чая. — Люблю пироги с яблоками. Всю жизнь бы и ела.

— Хочешь, я тебе с собой дам? — предложила Надежда Ивановна.

Зинуля не отказалась — и сама поест, и подруг угостит. Надежда Ивановна посмотрела на часы:

— Пора мне.

— Мне тоже, — кивнула Зинуля.

По дороге они разговорились о Кирпилях, спрашивали друг друга, дескать, не скучают ли. Ну, конечно же, скучают — еще бы!

— Я все об отце думаю, — вспомнила Зинуля, — как он один?

— Ничего, — успокоила ее Надежда Ивановна, — немного потерпит. У тебя какой срок учебы? Месяца три?

— Ага.

— Это немного. Ну, а на выходные в Кирпили ездишь?

— Пока не была, но думаю.

— Поезжай, поезжай, Зина. Будешь там — нашим всем приветы от Кашириных, скажи: не забываем.

— Спасибо, передам. Обязательно.

Надежда Ивановна приостановилась:

— А как с Иван Ивановичем-то у тебя, ладится?

Зинуля покраснела вмиг, не знала, что сразу и ответить:

— Так себе… — И вдруг обрадованно: — Вчера он тут был, в Разбавино, комендант наша говорила, меня спрашивал.

— Ты держись, держись его, хороший парень, — посоветовала Надежда Ивановна.

Зинуля в ответ согласно покивала.

— А у вас, Надежда Ивановна, — поинтересовалась она в свою очередь, — как у вас?

— У нас? А что у нас? — Каширина усмехнулась чему-то: — Нормально все вроде. А что?

— Да так, ничего, — Зинуля замялась.

Вот так, не договорив как бы, они и расстались.

Позже Зинуля ругала себя: не смогла она Надежде Ивановне в душу влезть, а сделала бы это — гляди, чем-то и помогла бы ей. Э-э, ни на что она не способная, тюха-матюха, одним словом!

На ветеринарной станции почему-то никого не оказалось, и Зинуля было испугалась уже: неужели опоздала? Но она ведь и побыла у Надежда Ивановны недолго, полчаса, наверное, ну, возможно, чуть больше. Однако вскоре Зинуля увидела Крымова. Он вышел из двора и направился прямо к ней. На нем белый халат, отутюженный. Таким, кстати, Крымов предстал и на лекции. Это облагораживало его, вызывало к нему доверие. Вообще, думала Зинуля, человека сразу видно, что он собой представляет. Вот она и с девчонками первый раз увиделась, а тотчас определила, кто чего стоит. Особенно в Алевтине не ошиблась — уж кто горемычка, так скорее все же она, безалаберная, в общем.

— Вы немного подождите, — обратился Крымов к Зинуле, — я девочек за спецодеждой послал, тут недалеко, они быстро.

— Да, да, конечно. Я подожду.

Крымов полюбопытствовал:

— Вы издалека?

— Из Кирпилей.

— А, знаю такое село. Неплохое.

— Неплохое, — поддакнула Зинуля. Признаться, она чувствовала себя неловко рядом с Крыловым — скорее бы приходили подруги.

— А учиться вы сами поехали или же вас заставили?

— Что вы! Мне наша ветврач, Нина Коростылева посодействовала. Не она бы, я бы не училась тут.

Крымов кивнул — знает, знает он этого человека, хорошая она женщина, приятная и специалист неплохой.

— Ну, а работать по специальности думаете?

Зинуля недоуменно вскинула голову:

— А как же еще?

Крымов деликатно выставил руку:

— Спокойно, спокойно, девушка! По-разному бывает. Случается, кто-либо приедет сюда, отбудет три месяца, а работать идет совершенно в другую отрасль, никак не связанную с животноводством. Это нам известно.

— Не может такого быть, — не поверила Зинуля.

— А я вам говорю, что случается подобное. Могу и примеры привести.

Но приводить примеры Крымову не довелось — примчались девчата.

— Ну как, все в порядке, без проволочек обошлось?

— Сначала отказывали, — первой отозвалась Катенька, — но потом выдали.

— Это я на них нажала, — подчеркнула свою решительность Алевтина. — У меня, будь спок, все в ажуре будет.

Крымов похвалил ее.

День затем у девчат проскочил быстро, оглянуться не успели. И уже только к концу Зинуля вспомнила: у нее же пирог с яблоками, Надежда Ивановна ей дала!

— Девочки, девочки, — воскликнула она, — а что есть у меня!

Алевтина тотчас подскочила к ней:

— Чего, говори. Не дразни нас.

— Что-то вкусное, наверное? — предположила Катенька.

— Ага. — Зинуля взяла сверток и развернула его.

— О-о, обалдеть можно! А я уже и есть захотела, правда, девки! — поделилась своим Алевтина.

— Еще бы, целый день, считай, маковой росинки во рту нет.

Девчата ели пирог и нахваливали.

— Это Надежда Ивановна меня угостила, — объявила Зинуля, — Каширина.

— Ты опять у них была? — Катенька уже заканчивала свой кусок. — Молодец, что пирог прихватила.

— Да вот решила зайти. Чего-то потянуло — и пошла.

— И правильно поступила, — похвалила Алевтина Зинулю. — Ты почаще к ним ходи, гляди, и нам что-то перепадать будет. Ха-ха!

— Вот дура! — ругнула подругу Катенька. — Мелет незнамо что.

— А чего, я дело говорю.

— Говори, да не заговаривайся.

Вечером в общежитии они продолжили эту тему, и снова инициатором была Алевтина. Но Катенька и тут ее обрезала, не дала ей воли. Нечего на чужое зариться, и вообще, надо иметь совесть, подчеркнула.

Зинуля радовалась, что Катенька за нее горой. Будь бы рядом, она бы, Зинуля, всегда с ней дружила бы, а так… Вот они закончат свои курсы и разъедутся каждый по своим селам — и все, будто бы ничего этого и не было, точно поезд пришел в тупик, остановился, а пассажиры разбежались кто куда, — так приблизительно.

Зинуля думала об этом и переживала. Жаль, жаль, что в жизни все так складывается!

И второй день практики у них прошел живо и интересно. Девчата ничуть не жалели, что согласились с Крыловым. Все же он, как специалист, очень и очень квалифицированный, кроме того, требовательный, словом, у такого есть чему поучиться.

После практики был выходной, и Зинуля наметила съездить в Кирпили — надо отца проведать, а то скажет: улизнула — и глаз теперь не кажет.

Катенька тоже собралась домой. А вот Алевтина отказалась.

— Я лучше отосплюсь, — сказала она.

— Тебе бы дрыхнуть и дрыхнуть. — Но Катенька подчеркнула это незло. Она, между прочим, потом объяснила Зинуле, почему Алевтину домой не тянет: мать у нее умерла, а отец привел мачеху, с мачехой Алевтина не ладит, не может общего языка найти.

Зинуля, слушая Катеньку, понимающе кивала — ей это знакомо. И жалела Алевтину.

Дома, когда Зинуля приехала, отца не оказалось, скорее всего, задержался на работе. Но она решила подождать, чего, спрашивается, бегать по селу, придет, никуда не денется. Конечно, если бы он знал, что дочь приедет — примчался бы тотчас, ни минуты не тратя. Зинуля сначала прошлась по комнате, осмотрелась — все близко, до боли родное. Нет, скучает, скучает она по дому, и по отцу тоже. Как бы не было хорошо где-то там, а дома все равно лучше. В комнате, кстати, чисто, убрано, наймется и не мужчина здесь живет, а женщина. Что и говорить, отец у нее молодчина, золото! Что бы она делала, не будь его, а? О-о, лучше не думать об этом?

Зинуля быстро переоделась, затем взяла сумочку и достала из него подарок отцу. Она ему купила станок для бритья. Давно хотела это сделать, но все не выходило, а тут увидела и купила. И правильно сделала. Сколько можно смотреть на то, что отец после бритья весь кровью исходит. Как побреется, так на лице одни ранки. Пусть теперь к станку привыкает, решила Зинуля, а опасную держит на всякий случай, чтоб при необходимости воспользоваться.

Станок Зинуля поклала на стол, чтоб отец, когда зашел в комнату, сразу увидел. Обрадуется он подарку, конечно, обрадуется!

Однако его почему-то не было и не было. И Зинуля уже начала волноваться. Она и воды принесла, и курам есть дала, ну и еще всякое по мелочи сделала, а отец не приходил. Что такое?

Зинуля все же не выдержала, оделась. Она собралась идти в кузницу, и вдруг на пороге появился отец. Увидев его, она заплакала.

— Ну, ну, — начал успокаивать ее отец, — не реви. Приехала домой и плачешь. Радоваться, наоборот, надо.

— А я и радуюсь, — сквозь слезы улыбнулась Зинуля.

— Вот и хорошо, — похвалил ее отец. — Такой ты мне больше нравишься.

Они вскоре сели за стол, поели.

— Ну как там у тебя, рассказывай? — заговорил после этого отец.

— Нормально все, — коротко ответила Зинуля.

— Учишься, значит?

— Ага.

— Ну, а мы тут работаем. Вишь, нынче подзадержался. Прибежали в конце дня, говорят: срочно хомут нужен, трактор вышел из строя. Вот и выстукивал молотком.

— А я пришла — тебя нет. Сразу решила: на работе. — Зинуля помолчала. — Скучаю я там по тебе, пап.

— Я по тебе тоже, дочка. — Отец приподнялся вдруг: — Вот дурень-то лопоухий, что ж я сижу? — И подошел к сундуку и открыл его крышку. — Я же тебе отрез на платье купил. Может, обидишься, что не другой расцветки?

Зинуля усмехнулась:

— Ну, папа, даешь. Как я могу обидеться, коль ты мне отрез купил. Не-а, ни за что. Наоборот, спасибо большое.

— Вот он, возьми. — Отец протянул дочери материал.

Зинуля увидела и ахнула: точно такой, из какого было то платье, которое ей отец подарил раньше, — в горошек, цвет только горошков не синий, а ярко-красный.

— Это я с Матекиным, председателем нашим, в город ездил, — объяснил отец, — там в магазине и наскочил на этот материал. Я знаю: тебе нравятся платья в горошек. Ведь так?

— Ага. — Зинуля была на седьмом небе от этого отцовского подарка. — А чего ж ты тогда решил, — спохватилась она, — что я могу обидеться?

— Ну мало ли что. Думал: надоел один рисунок.

— Не-а, — покачала головой Зинуля. — Мне этот отрез нравится, спасибо! — Она поднялась, подошла к отцу и поцеловала его.

— Тебе тоже за подарок спасибо, — в свою очередь поблагодарил дочь отец.

Чуть погодя Зинуля отпросилась у него пойти к Нине Сергеевне Коростылевой. Ей просто не терпелось рассказать той, как у нее, Зинули, складываются дела. Она понимала: Нине Сергеевне тоже будет интересно. Но не это, быть может, главное, что заставило Зинулю вырваться из дома — ну, конечно же, надежда увидеться с Ванькой Чухловым.

Нина Сергеевна была дома, и они обменялись новостями и впечатлениями. Хозяйка осталась довольной, что у ее подопечной дела складывались хорошо. Ну, а после, если какие возникнут трудности, она лично поможет, так что Зинуле особо расстраиваться не следует — все, в общем, придет, все образуется. Зинуля искренне поблагодарила Нину Сергеевну за доброе отношение.

Возвращаясь домой, Зинуля все же не выдержала и зашла к Чухловым. Встретила ее тетка Ульяна — Ванька, как потом выяснилось, уехал в центр, какое-то там совещание проходило, и его туда вызвали. Увидев Зинулю, она вышла навстречу, приобняла ее, точно дочь свою. Зинуля от такой встречи расстроилась, едва не заплакала.

— Проходи, проходи, милая, — приглашала тетка Ульяна.

Внешне она вроде бы не изменилась, и все же впечатление складывалось такое, будто над ней висел какой-то груз. Помедлив, Зинуля даже осторожно порасспрашивала, не случилось ли у них чего. Тетка Ульяна усмехнулась: с ней? С ней никогда ничего не должно произойти. Ну, тут уж она, наверное, через край перехватила малость — все же возраст, а он, как не гоношись, свое все же берет. Но потом-таки она созналась: последние дни что-то чувствует себя неважно, погода, что ли, на нее действует, кто его знает, однако что-то не то. Вот, значит, Зинуля не ошиблась, в самую точку попала.

У тетки Ульяны Зинуля побыла тоже недолго. Уходя от нее, все еще верила — она сейчас станет выходить со двора, а навстречу Ваня. От этой мысли ее даже пробила дрожь. Нет, давно она его уже не видела, целую вечность! Наверное, и не признает сразу Ваню. Но Чухлова не было и не было, так что все надежды Зинулины были напрасны.

Ночью ей снился сон. Она будто сидит на крыльце своего дома, качает малыша и напевает:

Спи, усни, —

Бай, бай, бай!

Угомон тебя возьми…

Спи, посыпай,

Боронить поспевай…

А рядом Ваня. Он приобнял ее. Она у него лучше всех, говорит, такой, как Зинуля, нет больше в мире. Ей это приятно слышать. Она смотрит то на малыша, то на Ваню и не нарадуется. Какое счастье это для нее, кто бы знал только! Все же на свете есть справедливость, думает она, есть!

Утром отец заметил:

— Ты во сне разговаривала. Тревожно спала, что ли?

Зинуля улыбнулась:

— Что ты, папа, наоборот, мне снилось счастье мое.

Отец ничего в ответ не сказал, лишь хмыкнул про себя. Но видно было, что он рад за дочь.

2

Дни летели стремительно, один как бы ложился на другой — поспевай только щелкать: один, два, три… Зинуля уже втянулась, и занятия не казались уже такими обременительными, как поначалу. Все делала она с охотой, и училась с охотой. А главное — она почувствовала: у нее пошло. Все, о чем говорилось на лекциях, Зинуля хватала на лету. Иногда и Катеньке помогала. А та, слушая ее, лишь удивлялась: «Тебя как подменили! — и тут же жаловалась: — А я, напротив, почему-то потеряла к учебе весь интерес». Зинуля успокаивала подругу: ничего, пройдет. Это бывает со всеми.

К Кашириным она не ходила — не было совсем времени. Но часто себя за это казнила: нехорошо поступает. Разгадка того, что у Надежды Ивановны плохое настроение, пришла к Зинуле как бы сама собой, она еще подумала: как раньше она не сообразила, вот глупая! У Кашириных нет детей, а это страшно, для женщины особенно. Надежда Ивановна от этого и тужит. Вот жизнь — одни мед едят, да еще и ложкой, а другим похлебки нет. Ясно, не о еде речь — все о том же злополучном счастье, которое опять же у одних через край, а у других на самом-самом донышечке, в виде капелек росы — как можно представить. Размышляя так, Зинуля прежде всего думала о том, как бы помочь Надежде Ивановне и чем. И всякий раз ловила себя на мысли, что ее эти упражнения напрасные — одному господу богу лишь по силам изменить обстоятельства, однако и тот уж со своей помощью, наверное, припоздал — лет бы этак на пять раньше, тогда было бы это возможно. И оттого горевала Зинуля, не находила себе места. Домой в последние выходные она тоже не ездила — сидела над конспектами. Девчата, конечно, свое ловили, не упускали время, а ей было не до того. Да она и несвободная — у нее Ваня есть, изменить она никак не может.

Кстати, когда Зинуля тот раз была дома, она все же увиделась с Ваней. Встреча, правда, получилась короткой, можно сказать, почти на бегу, однако вселила в нее надежды. Ваня был ласков к ней, уважителен. Он все интересовался, долго ли еще она пробудет в Разбавино, точно прикидывал какие-то планы. Зинуля успокоила его: время летит быстро, он и оглянуться не успеет, как проскочат эти три месяца. Неделю потом она жила под впечатлением той встречи.

Единственное, на что Зинуля потратила время, — на заказ платья. Она дважды ходила в ателье. Первый раз ей отказали — и разговору, мол, не может быть, загрузка у них огромнейшая, можно сказать, почти на полгода вперед. Зинуля расстроилась — ведь так хотела иметь новое платье. Она было попыталась еще и еще попросить — бесполезно, не люди в ателье — манекены, ноль внимания. Вернулась к себе в общежитие — девочки заметили: с подругой их что-то не то.

— Тиш-ша, бабоньки, — первой заговорила Валентина Григорьевна, — у Зинули нашей траур! — И к той: — А ну-к рассказывай быстро, что приключилось?

Признаться, Зинуля хотела девочек удивить — сначала сшить платье, а затем его надеть. Что скажут они — ей это было интересно. Наивная, не правда ли? Ну, уж так она задумала. А оно не вышло.

Зинуля помялась, говорить — не говорить, но открылась.

И тут проявила себя с лучшей стороны Алевтина, Зинуля даже не ожидала от нее такой прыти, она решительно подняла руку и сказала: пустяки все это, она, Алевтина, Зинуле устроит счастье, ей это сделать как один раз плюнуть!

Катенька, услышав такое от своей подруги, еще усмехнулась — вот балаболка она, ну чего, спрашивается, понапрасну трепаться. Однако Алевтина стояла на своем. И права-таки оказалась: она действительно исправила дело. На другой же день вместе с Зинулей она зашла в ателье и повела себя так, будто представляла бог знает какую организацию, не ниже райкома партии. И те, ательевцы, сломались от такого напора. Конечно, конечно, замахали они руками, будет исполнено, как положено.

Сообразила, как надо действовать, не без гордости заметила потом Алевтина, и добавила: на хамство хамством и отвечать следует, только так! Зинуля пожала плечами: нет, она так не сможет, у нее это просто не получится.

Данный поступок вызвал удивление даже у Валентины Григорьевны. Это ж надо, восхищалась та, их Алевтина в ателье переполох навела, людей едва до инфарктов из довела, во, бабоньки, чего она наделала! Она, Валентина Григорьевна, между прочим, и не подозревала в ней таких способностей. Теперь они ее повсюду будут посылать решать сложные вопросы.

Алевтина гордо задрала нос:

— И решу, а вы как думали! Я еще не то умею — дайте только возможность проявить себя!

Но ее охладила Катенька.

— Ничего, успеешь еще, проявишь, — подчеркнула не без иронии.

И будто накаркала.

Спустя неделю после этого Алевтину вдруг почему-то скрутило, она сама на себя не стала похожа.

Первой смену настроения ее опять же заметила Катенька.

— Ты заболела? — спросила она подругу.

Алевтина отмахнулась:

— Оставьте меня в покое, не приставайте ко мне!

Зинуля тоже подсунулась к ней:

— Ну, чего ты так, мы добра тебе желаем.

Алевтина вскочила с кровати, на которой она в ту минуту лежала, затем снова на нее упала.

— Умоляю вас, — сквозь слезы проговорила она, — не трогайте меня. Все хорошо у меня, хорошо, слышите?!

Катенька и Зинуля вышли из комнаты.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросила первая у второй.

— Не-а.

— Я тоже.

Подруги стояли в коридоре и не знали, что делать. Где разгадка?

— Может, от отца она письмо плохое получила? — предположила Катенька.

— Ни вчера, ни сегодня писем на столе не было, — пояснила Зинуля. — Я следила.

— Странно, что же случилось с Алевтиной?

— А кто его знает.

Но гадать им все же долго не пришлось — Алевтина сама открыла свою тайну: забеременела она, оттого и настроение у нее упало — естественно.

Катенька, услышав от нее такое, изумилась:

— Когда? От кого? — Она ничего не понимала.

Зинуля же вообще была в шоке — во, дела! Всего ожидала от Алевтины, но о подобном и предположить не могла.

К этому времени, кстати, подоспела уже и Валентина Григорьевна. И она слышала признание Алевтины.

— Фу, ерунда какая, — спокойно отреагировала Валентина Григорьевна. — Плевое дело. Мгновение потерпишь — и все.

— Ты чего городишь, чего городишь? — недовольно набросилась на ту Катенька. — И вообще, не твои ли это игры? Скорее всего — да, Алевтина последнее время за тобой и за тобой.

— Тиш-ша, Катя! Тиш-ша! — выставила вперед руку Валентина Григорьевна. — На капкан меня не цепляй — я ученая!

— Да ну тебя, — отмахнулась от той Катенька и повернулась к Алевтине: — Ты можешь объяснить толком, что к чему, можешь?

Алевтина было заупрямилась, но Валентина Григорьевна ее выдала, назвав виновника. Котиного товарища это работа, сказала она, больше ничья, того самого, с которым они в ресторане тогда сидели и который бушевал, к музыкантам приставал.

— Но когда же случилось все это? — по-прежнему недоумевала Катенька.

— А тогда, когда с Зинулей ты домой уезжала. У Коти день рождения был, и мы снова в ресторан ходили.

Зинуля молчала. Да она и говорить не знала что в этой ситуации. Для нее случай с Алевтиной — как гром среди ясного неба. Надо же, не переставала удивляться она!

Катенька схватилась за голову:

— Что будет! Что будет!

— Тиш-ша! — Валентина Григорьевна приподняла обе руки. — Чего раскудахтались? Все обойдется, ручаюсь. У меня врач знакомый, он все сделает шито-крыто.

Алевтина, косясь на нее, больно взвизгнула:

— О-ой!

— А ты тоже молчи, — накинулась тотчас на нее Валентина Григорьевна. — Сама меня просила свести с тем парнем. Хотелось, значит, верно?

— О-ой! — У Алевтины слов больше не было, одни вопли.

Выхода никакого, и девчата сошлись на одном: Валентина Григорьевна поговорит со знакомым врачом и тот им посодействует. Правда, Катенька первоначально иной вариант предложила: а что, если Алевтине замуж выйти, ну, за того же охламона? Алевтина брезгливо скривилась сразу: вот именно, охламона; не видела, не замечала она, Катенька, что у него уши висят? Видела и замечала, недовольно пробурчала Катенька и добавила: чем она, подруга ее, думала, когда шла на это — задним местом, наверное. Так и было!..

В общем, вопрос был как будто бы разрешен.

Дня через два Алевтина пришла в себя, как бы свыклась с предстоящим ей испытанием и сама потянула Зинулю в ателье.

— Без меня, — подчеркнула она, — у тебя там ничего не выйдет, в ателье такие козлихи сидят — забодают как пить дать.

Поначалу Алевтину в ателье не признали, приняли за какую-то незнакомку, а когда разобрались, снова забегали-зашевелились, точно к ним пришли с проверкой.

Явно видно было — Алевтина торжествовала, в эту минуту она, по-видимому, про все забыла, даже про то, что ей еще впереди предстояло.

В том, каким будет платье, красивым ли или нет, разобраться пока трудно — и понятно: первая примерка. И все же Зинуля уже представляла: получится хорошо. Настроение у нее оттого заметно поднялось — девочки залюбуются, когда она наденет это платье, от зависти помрут. Ване оно тоже понравится, это точно. Как ни странно, но почему-то в эту минуту Зинуля вспомнила и про светловолосого парня, с которым тем давним вечером она встречалась в ресторане, а днем затем в столовой. Она подумала о нем, но тут же себя одернула: кш-ш! Чего это она вдруг? Нет, у нее Ваня есть! Ва-аня!

Алевтина потом согласилась пойти с Зинулей и на вторую примерку. Но уже в этот раз Алевтину встретили как свою, даже предложили сшить ей платье по какому-то новому фасону, если, конечно, она этого пожелает. Алевтина не пожелала. Она поблагодарила за внимание и, привычно усмехнувшись, сказала: а у нее денег нет, не заработала еще. Когда она это произнесла, в ателье все затихло вдруг, пролети муха, наверное, услышали бы. О чем они подумали в эту минуту, ательевцы? Трудно сказать, однако все портнихи резко изменились в лице и не в лучшую сторону. Выходило, что Алевтина выдала сама себя, проговорилась, кто она на самом деле, что за птичка. Теперь уже видно — не райская. И тотчас в ателье послышался облегченный вздох.

Надо же, кляла себя потом Алевтина, дернул ее черт за язык сказать такое — денег, видите ли, у нее нет. Однако, кляни не кляни, а дело уже сделано и минувшего не вернешь.

День, когда Зинуля забирала из ателье платье, для всех девчат явился праздником. После занятий они все вместе зашли в ателье, даже Валентина Григорьевна и та согласилась с ними пойти. Портниха зазвала Зинулю в кабину и подала той платье. Когда Зинуля вышла оттуда, девчата ахнули: ну и платье!

— Зинуля! Зин! Да тебе ж цены нет — красавица!

— Ой-й, обалденное! Везет же людям!

— Зин! Зин! А ну-к пройдись, — попросила ее Катенька.

— Ой-й, а походка — обалденная! — Это выражала восторг Алевтина.

— Да ты на платье, на платье смотри, — укорила ту Катенька. — Ты как мужик — на ноги да на походку!

— А я и есть мужик, — Алевтина встала и продемонстрировала.

Девчата дружно рассмеялись. Портниха тоже их поддержала.

— Ну как? — Зинуля еще раз прошла туда-сюда.

— Отличное платье!

— Хорошее, — сдержанно поддержала Валентина Григорьевна. Заметно было: она как бы немного завидовала. И понятно: девчонка ведь еще. Вот только рано созрела, с мужиками не по возрасту зацепилась — это ее и отличало от многих.

По случаю Зинулиного нового платья девчата решили устроить вечером маленький сабантуйчик, причем у себя в общежитии. В ресторан отказалась идти категорически Алевтина — она туда больше ноги не покажет, злачное место! А из парней позвать только Котю — куда его денешь, коль он встречается с Валентиной Григорьевной. Стол, сказали, будет скромный — легкая закусочка в виде торта и шампанского бутылочка. Главное, не выпить, а повеселиться и отдохнуть.

— А Котя водку только пьет, — заметила на всякий случай Валентина Григорьевна.

— Ничего, — отозвалась Катенька, — с нами шампанского пригубит и удовлетворится.

— А одной не мало? — вдруг вставила Алевтина.

— Чего одной?

— Шампанского бутылки.

— Начинается. Опять отличиться хочешь? — Катенька посмотрела строго на Алевтину, и та тотчас согласилась, что хватит и одной. Надо сказать, Алевтина последние дни заметно поубавила пыл, но тому была объективная и известная причина. На ее месте любая, наверное, так бы повела себя, если не хуже. Ну, может, Валентина Григорьевна и крепилась бы, эту по данной части ничего не пронимает, будто давно уже закалилась, как бы вошла во вкус.

Вечер и на самом деле удался на славу. Правда, один раз к ним приходила комендант и просила быть немного потише, они сразу послушались, но потом забыли.

Уже в конце поиграли в «бутылочку». Целовать должен был всех Котя. На кого горлышко направлялось после того, как бутылку раскрутят, того Котя и целовал. Надо заметить, делал он это с охотой и ничуть не смущался. Он лишь иногда поглядывал на Валентину Григорьевну — как она, не ревнует случайно? Та себя вела тоже спокойно, уверена была в Коте.

Горлышко бутылки нацеливалось несколько раз и на Зинулю, но она целоваться отказывалась наотрез — не хочет, не может. Поначалу девчата ее упрашивали, умоляли: ну, чего она стесняется, ведь это просто игра, почти детская. Зинуля была категорична: нет. И подруги успокоились, не стали больше к ней приставать.

Потом они все вместе вышли на улицу. Небо стояло звездное, и светила луна. Она еще была усеченная, надкушенная как будто, но свет изливала яркий, такой, при котором хорошо видно все.

Девчата постояли, поговорили. Затем Котя стал прощаться.

Они уже входили в помещение, и тут Зинулю окликнули. Она приостановилась: кто еще тут в такой поздний час? И вздрогнула, увидев напротив высокого светловолосого парня.

— Я вас, девушка, — указал он взглядом на Зинулю, — вас.

Зинуля бросила:

— Что надо вам? Поздно уже.

— На минуту. На два слова, — попросил ее парень.

Валентина Григорьевна подтолкнула Зинулю:

— Ну иди, зовет же.

— Боюсь, — ни с того ни с сего вдруг шепнула той Зинуля.

— Вот дура, иди, не укусит.

— Иди, иди, — посоветовала и Катенька. — Если что, мы здесь, поняла?

— Ага.

— Ну что? — спрашивали потом Зинулю девчата. — Чего он от тебя хотел?

— Свидание назначил. В полдень, на Белых прудах. В воскресенье.

— А ты?

— Отказала.

— Бабоньки, вот она дура. Ну, чего — такой парень! Хоть и ночь, а я сразу разглядела: видный из себя! Э-э, дура она, бабоньки, дура!

— У меня Ваня есть, — возразила Зинуля, — какая я дура?

— Все равно дура, — стояла на своем Валентина Григорьевна.

В разговор встряла и Алевтина:

— Так, говоришь, в полдень, значит, на Белых прудах?

— Ага, — поддакнула Зинуля, — в полдень.

— Красиво, красиво, ничего не скажешь! — Алевтина этак рукой поиграла, как бы демонстрируя возвышенные чувства. — Я бы на месте Зинули согласилась бы.

Но ее опустила на землю Катенька.

— Ты уж однажды согласилась, — подметила она едко, — и вон чего вышло… Расхлебаться не можешь!

Алевтина недовольно сплюнула:

— Тьфу на тебя! Вечно ты настроение испортишь!

Легли в эту ночь девчата за полночь. И поуснули сразу — устали. И спали крепко. Лишь Алевтина ворочалась и что-то бормотала во сне.

Глава седьмая

Как и обещал, в пятницу в Кирпили прикатил Каширин, да не один — с каким-то еще райкомовским работником. Они проехали по бригадам, осмотрели поля; наведались и на животноводческие фермы; на одной из них пробыли дольше всего, как раз там, где завершается строительство силосных башен.

Когда вернулись в правление, Каширин предложил председателю колхоза созвать всех руководителей.

— Нам кое-что обсудить нужно.

Через час примерно все собрались в председательском кабинете.

Кто-то недоумевал:

— Зачем вызвали? Стряслось что-то?

— Может, и стряслось… Потерпи, придет час — скажут.

Матекин постучал карандашом по графину:

— Тише, товарищи! — Когда собравшиеся успокоились, продолжил: — Тут, товарищи, у нас уважаемые гости…

Его вдруг перебил Каширин:

— Дмитрий Иванович, ну какие же мы гости? Вы обижаете нас! — Он поднялся, но прежде дал знак Матекину сесть. Тот, правда, хотел что-то сказать, по-видимому, оправдаться, однако передумал. На какое-то время в председательском кабинете установилась тишина. — Ну, что, товарищи, друзья, с чего начнем? Пожалуй, с впечатлений. Вот мы, — Каширин кивнул на представителя из райкома, — с Григорием Кирилловичем Фомичевым, заведующим отделом сельского хозяйства, проехали по всему вашему колхозу. Можно с уверенностью сказать, везде побывали, даже там, где и не планировали. Не скроем: нам понравилось, как вы тут хозяйничаете, все у вас по делу, все разумно. Я лично так понимаю: в этом немалая заслуга и Дмитрия Ивановича, так ведь?

Кирпилинцы зашумели:

— Да!

— Конечно, конечно!

— Что там, Дмитрий Иванович у нас молодчина, большое дело делает! У нас и с планом…

Каширин приподнял руку:

— Тише, товарищи! — И тут же повернулся к Матекину: — Вишь, Дмитрий Иванович, как тебя люди ценят и уважают! — Тот самодовольно вытер платком вспотевшую лысину: еще бы, он из кожи вон лезет, старается! Каширин продолжил: — Вот я и говорю, заслуживает, заслуживает похвалу наш Дмитрий Иванович! Но это одна сторона медали, а теперь, товарищи, давайте рассмотрим другую. — Он раскрыл панку и достал какие-то, видимо, заранее приготовленные бумаги. — Вот я привез с собой несколько писем. Письма, скажу вам, самые разные, многие из них содержат просьбы, а есть и такие, в которых рядовые колхозники выражают обиду на местных руководителей, начиная от председателя и кончая звеньевыми. И все они поступили в нашу районную инстанцию. — Каширин поднял бумаги и потряс ими в воздухе.

Сидящие в председательском кабинете дружно замерли.

Не шевелился и Матекин. У него снова на лысине выступил пот, но он почему-то не решался его вытирать, ждал, похоже, более удобного случая.

— А из Кирпилей написал кто-нибудь? — спросили справа, нарушив тем самым тишину.

Каширин покосился на Матекина:

— И из Кирпилей есть письма. Прочитать?

В кабинете оживились:

— Ну конечно же, Афанасий Львович!

— Прочитать!

— А ну, что там рядовые колхозники на нас пишут?

Каширин поднял опять руку:

— Тише, товарищи! Вот такое. Слушайте! — и стал читать: — «Уважаемый Афанасий, я хоть и стар и мне должно быть все одно, ан не удерживаюсь и хочу сказать вот што: при тебе, Афанасий, люди и работали и отдыхали. До тебя тоже работали и отдыхали. Сейчас отдыха нет в нашем колхозе. Люди работают от зари до зари, а отдыха не имеют. Чего, спросишь? Митька, председатель наш, с планом спешит, отрапортовать первым хочет. А можно ведь и не спешить, коли хорошо организовать все. Ране-то не спешили, верно? Я еще почему пишу, Афанасий. У меня дочка Елена с тремя детьми без мужика. Вота и гляди: она на работе и на работе, а я с детьми и с детьми. А они, окаянные, не послушные, они меня забодали. А Елена моя все на работе и на работе. А у меня уж никаких сил за ее детьми глядеть. Не веришь — приезжай, Афанасий, и других вези, пушшай сами убедятся, что у нас тут выходит. Скажи нашему Митьке, пушшай все же когда-никогда дает колхозникам выходные. Заодно выходные эти и у меня будут, от детишек. Найди, Афанасий, время и разберись в этом, хорошо?». — Каширин сделал паузу. — А вот еще: «Товарищ председатель райисполкома! — стал он читать. — Я решил уйти из колхоза, а Матекин не отпускает меня. Я ему говорю: учиться буду, пойду на курсы мотоциклистов, чтоб потом гонять по вертикальной стене. А он мне: «Дурак ты, Иван, и не лечишься — (грубо? факт, грубо!), — кто же тебя на вертикальную стену выпустит, когда ты всего боишься!» Я спрашиваю: конкретно, чего я боюсь? Он отвечает: «Работы, вот чего!» (Опять же грубо, потому как я работы не боюсь, я боюсь на курсы мотоциклистов опоздать, выучиться по вертикальной стене ездить). Я у Матекина последний раз спросил: отпустите из колхоза? «Нет», — сказал он окончательно. Вот я и обращаюсь к вам, товарищ председатель райисполкома, чтоб вы вошли в мое положение и посодействовали мне определиться на курсы. А я, когда выучусь на мотоциклиста и стану гонять по вертикальной стене, приглашу вас за это на представление, и вы самолично тогда увидите, что мне море по колено и что я ничего не боюсь — факт! С уважением — Иван Нечай». — Каширин дочитал письмо и посмотрел на сидящих: те падали со смеху.

— Ну, Нечай, ну, умора! — вытирал слезы Губанов.

— Клоун! Циркач! — басил рядом с ним сидевший завфермой Бронька Стукалин. — Его ж хоть сейчас на манеж!

— Ай да Нечай!..

Каширин, когда читал письмо, тоже едва сдерживал смех и закончил — улыбнулся, не выдержал, но, осознавая, видимо, что письмо он читал не для увеселения, принял серьезное выражение лица.

Сидящие заметили это и тотчас дружно умолкли.

— Еще читать? — помедлив, спросил Каширин.

Кто-то удивленно воскликнул:

— Сколько же их?

— Много, товарищи! — Каширин не спеша окинул взглядом сидящих. — Ладно, читать их все я не буду, но скажу, на что люди жалуются, чем они недовольны. Организовать хорошую работу — большое дело, но и о быте нельзя забывать, после трудового дня человек возвращается домой, ему надо отдохнуть, чтоб завтра снова идти и поле или на ферму и чтоб завтра сделать больше, нежели вчера или нынче. Колхозники делают все, чтоб их хозяйство процветало, но и мы, руководители, должны не забывать, чтобы жизнь наших колхозников тоже процветала. А на деле каково? Выходит, не всегда мы помним этот своеобразный завет. И пример тому вот эти письма, Дмитрий Иванович! — Каширин повернулся к Матекину: — У тебя кирпичный завод действует?

— Да, Афанасий Львович.

— Что ж ты людей своего колхоза направляешь к соседям? Почему сам их не обеспечиваешь?

— Так я же третью ферму обновляю, кроме того, заложил уже фундаменты под кормоцех.

— О ферме я знаю. А кормоцех? Когда он у вас по плану?

— Через три года.

— За три года, Дмитрий Иванович, ты изготовишь столько кирпича, что хватит на три таких кормоцеха.

— Афанасий Львович, но я же…

Каширин посмотрел строго на Матекина:

— Не юли, Дмитрий Иванович, не юли. Нам известно, куда кирпилинский кирпич идет: на водонасосные станции. Понимаю, нужны асбестовые трубы, вы шефам даете кирпич, а они… Кстати, на районной базе стройматериалов лежат асбестовые трубы. Вы обращались туда?

— Обращался, Афанасий Львович.

— И что вам сказали?

— Нету.

— Я разберусь, хорошо. — Каширин пригрозил пальцем: — Но учти, Дмитрий Иванович, если… — Он не досказал, продолжил свою предыдущую мысль: — Так вот, Дмитрий Иванович, ваш кирпич идет на строительство водонасосных станций, однако не своих, а чужих, так?

Матекин не ответил.

— Дмитрий Иванович, — голос у Каширина все больше и больше твердел, — с этого дня кирпич станешь использовать только в личных нуждах! Никаких шефов! Кирпич должен идти колхозу и колхозникам, ясно?

Матекин согласно кивнул.

— Теперь у меня вопрос к товарищу Губанову. — Каширин повернулся в ту сторону, где сидел бригадир полеводческой бригады: — Скажите, Валерий Николаевич, у вас какие отношения с учетчиком и весовщиком Хромовым?

Губанов привстал:

— Н-нормальные, Афанасий Львович. А что, — полюбопытствовал, — он пожаловался на меня?

— Еще нет. Но нам известно: вы подняли вопрос, чтоб он оставил свое место. Насколько я помню, Хромов во все времена отличался трудолюбием. Он что сейчас, изменился, Валерий Николаевич, хуже работать стал?

— Нет, почему же… — Губанов помолчал. — Бывают у меня с ним стычки, но чтоб… Пусть сидит и считает себе на здоровье! — Он сокрушенно покачал головой: надо же, уже донесли в район!

— Кто вам об этом сказал, Афанасий Львович, — не выдержал Матекин, — ну, что Губанов с Хромовым не в ладах?

Голубые глаза Каширина недобро потемнели:

— Дмитрий Иванович, зачем тебе это? Ты лучше вот что скажи: знал о том, что Губанов Хромова хотел сместить?

Матекин покряхтел:

— Ну знал.

— Так ты, значит, Дмитрий Иванович, заодно с Губановым, так, выходит?

— Губанов у меня лучший бригадир, Афанасий Львович, и его я в обиду не дам!

— Ах, вот оно как! — Каширин хмыкнул. — Интересный ответ, ничего не скажешь. Ну, а, — он выискал глазами среди сидящих Князева, — завсвинофермой у тебя, Дмитрий Иванович, тоже лучший из лучших?

Матекин округлил глаза:

— А завсвинофермой при чем тут?

— Князев, встаньте! — неожиданно скомандовал Каширин. — Ответьте: у вас дом свинарки обмазывали?

— Ну, мазали, — Князев недоуменно пожал плечами: — А что, запрещено?

— Это в понедельник и вторник, не так ли? — продолжил допытываться Каширин.

— Кажется, так.

— А точнее?

— В понедельник и вторник.

— В рабочее время?

Князев покосился на Матекина: дескать, говорить, как было дело, или не говорить.

— Достаточно! — упреждающе сказал Каширин. — Мне известно: все делалось с согласия Матекина. — Он посверлил глазами председателя колхоза: — Что теперь ты ответишь, Дмитрий Иванович?

Тот дрожащей рукой торопливо достал из кармана платок и, точно тампоном, промокнул им лысую голову.

У Каширина, видимо, вышло время, и он заторопился.

— У нас все, товарищи, — сказал Каширин, обращаясь к собравшимся. — Вы свободны. Да, — вспомнив, повернулся он к Матекину, — на письма эти, и особенно на сигнал старика Уханова, который жалуется, что ты его дочке выходных не даешь, — он указал взглядом на стопу бумаг, — отвечай сам, Дмитрий Иванович, как говорится, что посеял, то и пожни, но прежде прими меры. Нельзя допускать, чтоб колхозники на нас жаловались!

…Уже была вторая половина дня, вечное светило постепенно теряло высоту и силу, тускнело, и Матрена не на шутку стала беспокоиться: вдруг Каширин не приехал, пообещал, а возможности такой, чтоб заскочить в Кирпили и решить ее вопрос, не сыскал, мало ли что могло выбить из колеи, а? К ней даже закрадывалась мысль отпроситься у своей новой напарницы, рыжей и веснушчатой Лидухи, жены бригадира полеводческой бригады Губанова, но тут неожиданно на птичник примчалась Анюта.

— Ай случилось что? — испуганно уставилась на нее Матрена.

— Нет, нет, — Анюта перевела дыхание, — ничего, теть Матрена, не случилось, как раз наоборот, все нормально.

— Чего ж ты бежала тогда, как полоумная?

— От радости, теть Матрена, от радости. — Анюта раскрыла широко руки: — Теть Матрена, Матрена Савельевна, меня опять перевели к вам, мы вместе работать будем, как и раньше!

— Кто сказал?

— Сам председатель… — Анюта не успела договорить: к птичнику подкатил красный «Москвичок», матекинский. Дверца машины открылась, и из нее вышел Митяй.

— Подь сюда! — поманил он пальцем Матрену. — Ну что, добилась своего, Булавина?

— О чем ты, Дмитрий Иванович?

— Не притворяйся, не притворяйся, будто ничего не знаешь и не догадываешься. — Надо лбом промеж бровей у Митяя обозначилась складка. — Визит Каширина в наш колхоз — твоя работа?

— Моя. А что? — Матрене терять было нечего: пусть знает, как над одинокой женщиной измываться!

— Ничего… — Митяй вытер платочком лысину. — Я так и понял: он из-за тебя приезжал, потому что он говорил много и о многих, а о тебе и словом не обмолвился. Прием известный, так сказать, косвенный.

— Чего-чего? — переспросила Матрена.

— А, — отмахнулся Митяй, — тебе, Булавина, этого не понять. — На круглом лице его то загорались, то гасли радужные очажки, напоминавшие чем-то светофорные огоньки. Некоторое время он постоял молча, поиграл желваками. — Я приехал, чтоб узнать у тебя, Булавина, — заговорил он снова, — на завтра все сготовила?

Матрена уставилась удивленно на Митяя:

— Что значит — «сготовила»?

— Я интересуюсь: к мазке собралась? Ну, с людьми договорилась? Глина, солома, бочка с водой у тебя имеются?

Матрена по-прежнему ничего не понимала.

Митяй обозленно гаркнул:

— Завтра и послезавтра в колхозе выходные. Так что пользуйся случаем — мажь, только больше жаловаться не жалуйся! — Он выпалил все это, затем развернулся, сел в машину и укатил прочь.

Матрена долго еще потом находилась в оцепенении, пока вдруг не увидела Анюту и не спохватилась:

— Ты-то что тут стоишь?!

— А вы, теть Матрена, чего? — вопросом на вопрос ответила Анюта. — Домой, домой спешите. Дмитрий Иванович мне велел нынче подежурить за вас, чтоб вы своим делом занялись, личным.

— И-эх-ма! — от удивления Матрена хлопнула себя по бокам: — Поворот так поворо-от! Неуж Митяй так и распорядился?

— Так, теть Матрена, так! — торжественно воскликнула Анюта.

— Это наверняка в лесу какой-то зверь издох, коль Митяй, этот черт лысый, обо мне заботу проявил, иль Каширин ему гайки подкрутил, и он из кожи теперь лезет, чтоб выйти сухим из воды. Митяй есть Митяй, я его знаю!

…Матрена, кажется, все сделала, высунув язык, обегала все Кирпили и всех упросила, которых намечала, чтоб они завтра пришли подсобить ей, кроме того, договорилась с Васюткой, двенадцатилетним сынишкой Губанова, и тот пообещал, что пригонит из конюшня лошадей, потом поездит на них, помесит замес; не забыла она и о куховарках, пригласила Ульяну и жену Хромова Ангелину — две эти бабы, одна старая, другая молодая, большие спецы по приготовлению закусок, на них можно положиться; что касалось глины, то мужики ее, решила Матрена, утром перекопают, размельчат; в остальном же все было вроде в норме.

Вечерний сумрак, опустившийся на Кирпили, густел и густел; вернулись с полей голосистые бабы; пришло с пастбища стадо коров; не унимался только ребячий гвалт, далеко слышался окрест, — ей, детворе, вечно нет покоя.

Матрена вышла со двора, присела на лавочку — хоть чуток передых возьмет, сколь же бегать можно, и так как скаковая лошадь.

Но вскоре она поднялась. Уходя, Матрена просунула под крышку деревянного почтового ящика руку — два письма сразу (редкий случай!): одно от Светланы (быстро же она управилась написать), другое от Владимира. А Фомка? Почему тот не пишет? Неуж случилось что с ним?

В комнате, включив электрический свет, Матрена первым делом распечатала Светланин конверт: интересно, какое она приняла решение? Ах, Светлана, ах, паразитка этакая! Все-таки настояла на своем, записалась в больнице на очередь! Ничуть, девка, себя не жалеет! Матрена вздохнула: а как было бы хорошо, родись внук или внучка, она бы, Матрена, тогда смотрела за дитенком, обкупывая, обстирывая, забавлялась бы им…

Владимир же интересовался ее жизнью, спрашивал, не начала ли строить дом. Матрена спохватилась: так она же писала ему о том, неуж он не получил это письмо? Нет-нет, она точно писала и о строительстве дома, и о поездке в Москву… Значит, еще не дошло до него. О себе Владимир сообщал совсем скупо: тьфу, тьфу, не болеет; вернулся с короткой экспедиции, но собирается в маршрут по новой. Дальше… Матрена вздрогнула… От отца сын письмо получил, и тот пишет, что болеет. Так и знала, так и знала! Вот к чему ей сон на работе. Беда так беда! Ну кто скажет, когда уж ее ожиданиям конец придет, когда Фомка домой вернется? Наверное, она и не доживет до той поры…

Легла в этот вечер Матрена рано и уснула скоро, лишь коснулась головой подушки — и ушла в глубокое забытье; все верно, чего, спрашивается, понапрасну себя терзать разными мыслями, на то есть завтра, как говорится, будет день, будет и пища, утро вечера мудренее.

Глава восьмая

1

Марта у Каширина не выходила из головы — чего она приезжала, что от него хотела? Он даже решил было съездить еще раз в Зайчики и повстречаться и с девочкой, и со старухой, но уже в последнюю минуту передумал — говори не говори с ними, все равно бесполезно, похоже, коса на камень. Но по-ихнему не будет, он того не допустит. Этак если все будут его шантажировать, а он теряться, естественно, что тогда? Кто председателя райисполкома за разумного примет? Никто — вот именно.

Что это шантаж — Каширин уже не сомневался. Одно лишь его смущало пока: анонимка поступила из Зайчиков, так, но почему именно оттуда? Откуда Фекла Маланьева узнала, что он в настоящее время председательствует в Разбавино? Ишь, и в письме-то — Афонька, будто к сыну своему обращалась иль к близкому родственнику. Чувствовалось, прожженная в этих делах старуха. Да, так вот если бы анонимка поступила из Кирпилей — дело ясное, но вот из Зайчиков… Это, признаться, и вводило Каширина в заблуждение, вынуждало как бы не спешить с окончательным выводом. Словом, сложившаяся ситуация требовала тщательного изучения. И прежде всего он сам в ней должен разобраться. На Зуйкова полагаться нечего, тот может так все дело повернуть, что не обрадуешься.

Каширину повезло: он искал повод для поездки в Кирпили, и тот нашелся — в райисполком на Матекина поступили жалобы, следовало разобраться и принять решение. Да и Булавиной он, Каширин, обещал помочь. Женщина плачет — значит, Матекин и в самом деле допек ее, он такой!

Перед тем, как ехать в Кирпили, Каширин позвонил Надежде — не желает ли побывать в родном селе? Жена отказалась. Вообще надо было отдать ей должное: последние дни она с ним особенно корректная, куда и хандра ее подевалась. Понятно, случай с анонимкой на мужа она также переживает глубоко.

В поездку Каширин взял завотделом сельского хозяйства райкома партии Фомичева. Того он знал давно, еще с той поры, когда агрономил в Кирпилях. Фомичев — человек умеренный, но главное — справедливый, если нужно, постоит и за себя, и за другого. Одно время поговаривали: мол, его готовят на первого. Однако Сомов не уходил — и слухи остались лишь слухами.

С Фомичевым Каширин проехался по полям бывшего своего колхоза, побывал на строительстве силосных башен, затем провел оперативное совещание с руководителями среднего звена. Словом, выполнил все, что задумал. Оставалось единственное — ему предстояла встреча с Игнатом Переваловым, местным кузнецом. У него к тому разговор, и касаться он должен лично его, Каширина. Игнат близко знал мать, может, тот внесет какую-то ясность — хотелось бы.

После совещания Каширин сказал Фомичеву, что вынужден еще задержаться в Кирпилях, у него тут не все сделано, а ему, Фомичеву, можно возвращаться, пусть Гриша отвезет его домой. Отвезет, а затем вернется. Фомичев не возражал: так, значит, так, он согласен на все.

Видя, что Каширин остается, Матекин предложил пойти и посидеть у него. Он позвонит сейчас жене, и та чего-нибудь приготовит им вкусное. Но тот наотрез отказался.

— Извини, Дмитрий Иванович, — сказал он тактично, — не могу. В другой раз когда-нибудь, хорошо?

Матекин не стал настаивать — хорошо, в другой раз.

Игната Перевалова Каширин нашел в кузнице.

— О, какой у нас гость! — выразил тот восхищение и, вытирая о фартук руки, указал взглядом: — Проходи, Афанасий Львович, милости прошу.

— Много еще работы?

— Достаточно.

Каширин окинул изучающе помещение:

— Ремонта требует?

— Требует, требует. — Перевалов махнул: — Уж надоело в правление ходить. Матекин все обещает.

— Я подскажу ему, он сделает в кузнице ремонт. — Каширин помолчал. — Нужен ты мне, Игнат. Мне с тобой поговорить надо.

— Ну так что ж, говори, Афанасий Львович, разрешаю. — Перевалов чему-то усмехнулся про себя: — Тут, кажется, никого, валяй.

— Да нет, — возразил Каширин, — не та здесь обстановка. Ты бы собрался — мы дома, а? Как?

— Надо так надо. Хорошо — дома.

Каширин для начала рассказал Игнату, как к ним в гости приходила его дочь, Зинуля. Жена, вспомнил он, говорила, что она и еще у них была. Пускай заходит, Надежда рада ей.

— Нет, она у тебя молодец, — похвалил Зинулю Каширин.

— Да, да, — согласно покивал Игнат и добавил: — Недавно приезжала сюда, говорит: по дому скучает.

— Ничего удивительного. Она ведь у тебя здесь и здесь, никуда не ездила из села.

— Не ездила, это верно.

Они еще долго говорили о разном, пока все же не подошли к главному.

— Ну, так я тебя слушаю, Афанасий Львович, — напомнил первым хозяин.

— А-а, ну да, ну да, — покивал Каширин, но речь о своем не сразу повел, будто прикидывал, с чего ему лучше начать. Щепетильное все-таки дело, и Каширину не хотелось посвящать в него всех подряд. — Понимаешь, такой вот эпизод у меня… — и он поведал Игнату Перевалову о своей истории — все же Игнат свой человек. Свой!

Тот его выслушал внимательно, не перебивал, какое-то время выдержал, точно раздумывая над чем-то, и сказал, что он ему не помощник в этом. Мать Каширина он на самом деле хорошо знал, да и отца тоже, в одно время, можно сказать, ухажерили, но вот касаемо момента, о котором в анонимке замечено, чего-то существенного вспомнить не может. Сколько он знал его родителей, столько они и жили в Кирпилях. Ну и о Фекле Маланьевой ничего такого не слыхал, он ее даже не знает, кто она и чего собой представляет.

— Так, сказываешь, анонимка? — переспросил еще раз Игнат.

— Ага.

— Да плюнь ты на нее, мало ли что могут люди нагородить.

— Я-то плюну — труда никакого, — рассудительно заметил Каширин, — а вот там, — он поднял палец вверх, — там сомневаются, подозревают: истинную биографию скрыл, свое происхождение не обозначил. А для них это серьезно, даже более чем серьезно, я-то знаю.

Игнат Перевалов выдержал паузу:

— Тяжело тебе там, в райисполкоме?

— Ты что имеешь в виду?

— Ну, обижают?

— Не-ет, что ты, — сообразил Каширин. — Неприятности случаются, не без того, а чтоб что-то такое — слава богу!

Игнат повеселел заметно:

— Это главное. А про анонимку забудь. Ну покопаются, покопаются, кому нужно, и перестанут, и вернется все на круги своя. Не на тебя первого, не на тебя последнего подобное пишут. Помнишь, как на мою Евдокию? То-то же! Ни за что и ни про что, можно сказать. А возьми Чухлова Ваньку или того же Фомку Нечесова. А? Во-о!

— И что ж хорошего, — опять рассудил Каширин, — и Евдокия твоя, и Чухлов с Нечесовым, все они наказание понесли. Это уж потом правда выяснилась, а сразу вон повернулось как — сурово!

Лицо у Игната посерьезнело:

— Это так, сказать нечего.

Вскоре они стали прощаться — подъехал Гриша, и надо было отчаливать.

Игнат Перевалов просил за дочь — боится он за нее, за ней глаз да глаз нужен. Каширин успокоил того: он поговорит с Надеждой, и та будет за ней присматривать. Ничего, пусть Игнат не волнуется, все обойдется.

Дорогой Каширин снова подумал о Марте. Поди ж ты, удивлялся он про себя, сама с ноготок, а уже в дальнюю дорогу пускается. Похоже, старуха ее подучила, велела, наверное, передать что-то. Но что? Какую еще она глупость сочинила, старуха эта?

Домой Каширин не поехал, он попросил водителя, чтоб тот его подвез к райисполкому — он еще поработает, посидит в кабинете. Он знает: его ждут куча писем, всевозможных бумаг. С чем-то Каширин ознакомится, что-то подпишет, глядишь, на следующее утро меньше времени уйдет на все это. Ох, уж этот бумажный мир! Но и без него, наверное, не обойтись — так повелось сыздавна: без бумаг никуда.

Он вошел в кабинет. Но за стол сел не сразу, немного постоял, как бы пораздумывал о чем-то. Перед тем, как заняться делом, еще подошел к окну. Он подошел к нему и тотчас вздрогнул: он вдруг увидел, как из райкома напротив вышли Зуйков и Шибзиков. Во, подумал он иронически, тоже ему сиамские близнецы! Друзья по несчастью!

Через минуту Каширин успокоился. Да, пришла ему неожиданно мысль: на молокозавод не мешало бы съездить и разобраться еще раз в обстановке, и с оборудованием надо тоже разобраться. Ну чего, спрашивается, они там тянут — время не терпит. Да, утром рано он и позвонит и узнает, отчего произошла заминка с оборудованием. Шибзиков обещает поторопить, однако на него надежды мало, Каширин уверен в том. А сейчас еще и эта ситуация… Каширин, конечно, о себе подумал, решил: Шибзиков теперь заодно с Зуйковым копается в его биографии, устанавливает: действительно ли так, что председатель райисполкома прячется за чужой фамилией. Надо же! Каширин усмехнулся: ну и Фекла, ну и Маланьева — додумалась же, а! Значит, кулацкий он сын, не меньше, на больше. И как ей только такое в голову пришло!

Каширин раскрыл папку, в которой лежала почта, этак быстро и лихорадочно переворошил ее. И лишь потом поймал себя на том, что он искал очередное письмо из Зайчиков. Коль Марта приезжала, решил Каширин, значит, она от него чего-то хотела. И коль не нашла, а он им срочно нужен, должна сообщить письмом, тем более что адрес известен.

Письма не было, и он расслабленно откинулся на спинку кресла.

Нет, подумал о себе Каширин, все-таки он щепетильный человек. Иной бы на его месте об этом, возможно, и думать не думал, на самом деле, мало ли кому и что взбредет в голову написать, а вот он принял близко все это к сердцу. И ведь доказательств никаких. Ну, нет же их, нет! Пока слова одни. А что о каких-то бумагах старуха говорит — выдумка, она его на пушку берет, стращает. Верит, по-видимому: клюнет на ее крючок. Эге, не-а, не выйдет у Маланьевой, не на того напала она!

Сидя вот так, Каширин вдруг вспомнил и позвонил жене — волноваться еще будет, мужа нет и нет.

— Надя, я на работе.

— Ты долго?

— Дела покажут.

— Не задерживайся. — Трубка помолчала. — В Кирпилях был?

— Был.

— Ну и как там? Все нормально?

— Ты что имеешь в виду?

— Ну… — жена замялась, — изменений никаких?

— Дома поговорим.

— Хорошо. Не задерживайся только, добро?

— Постараюсь, — Каширин положил трубку и опять принялся рассматривать письма.

И тут на глаза ему попала телеграмма. Он быстро пробежал по тексту глазами. Она касалась молокозавода. Сообщали, что оборудование не поступает из-за отсутствия транспорта. Но вопрос с ним уже решен положительно, и в ближайшее время завод отгрузит продукцию. Конкретная дата не указывалась, однако и это что-то да значило. Выходило, про них на заводе не забыли, и слава богу.

Теперь, подумал Каширин, им необходимо четко организовать монтаж оборудования. И этот вопрос он постарается решить.

Было уже темно, когда Каширин вышел из райисполкома. На улице стоял гвалт — народ прохаживался, гулял. Когда-то и он так ходил с Надеждой, наслаждался природой. Теперь же некогда, весь в делах. Не то что нет времени погулять — в кино не сходят, во дожили!

Надежда поджидала мужа во дворе. Чтоб не стоять впустую, она поливала в палисаднике цветы, наводила там порядок.

Дом у Кашириных государственный — свой в Кирпилях они продали. Три комнаты, кухня, ванная — словом, все как в городе. Но дом одноэтажный и на одного хозяина. В самый раз. Каширину, к примеру, в таком жить больше нравится. Да и Надежде тоже. Есть у них и огородик, и сад небольшой, и все тот же палисадник. Смотрит, конечно, за всем этим Надежда, вообще на нее по дому особенно большая нагрузка. Каширин иногда задумывался: а были бы дети, каково, а? Но лучше бы они были, без них все же тоскливо. Еще больше тоскливо, когда под окнами слышится ребячий гвалт, когда чужая детвора на глазах и на глазах, о-о!

Каширин приблизился к Надежде:

— Ждешь?

— Жду.

— Все, достаточно полила, пойдем в дом. Устал я до чертиков.

Надежда положила на землю шланг, перекрыла воду:

— Как там Матекин, процветает?

— Приглашал меня посидеть у него. Отказался.

— Что не такое?

— Некогда было. Дел невпроворот.

— Ну, а еще кого видел?

— Многих.

— К Перевалову заходил?

Каширин вскинул голову:

— Что, Зинуля у нас опять была?

— Да нет, — Надежда свернула шланг и положила его на место, — я просто. Интересно все же, как он там. Да и дочь все о нем печется — переживает за него.

— У Игната нормально все, — сообщил после этого Каширин. — Работает, не болеет вроде, не пьет. Чего еще надо?

— Ну и слава богу. — Жена приостановилась: — Ну, что, в дом?

— Пойдем, — тут же откликнулся Каширин. — Я уж звал тебя. Это ты тянешь, — подчеркнул он.

И все же Надежда переменилась. Конечно, тут и возраст влияет, уж годы не те, но есть и что-то такое, которое как бы точит и точит незаметно, делает свое черное дело, изводит человека на нет. И рад бы этому человеку помочь, готов на все пойти ради него, однако как это сделать — тут закавыка. А жаль, ох как жаль!

Каширин вспомнил, как Надежда, когда они только поженились, мечтала о ребеночке. Она даже распашоночки прикупила. Ей говорили: нельзя с этим спешить, примета нехорошая, ан Надежда не послушалась. И поплатилась за это. Старушки, зная о том, еще подчеркивали: бог сверху, бог все видит. А видит ли? Если бы так, наверное, наоборот, помог бы, не дал бы человеку извести самого себя, рассуждал про себя Каширин.

Ужинали они не спеша.

За столом снова вспомнили о Кирпилях. Все же в Разбавино никак не привыкнут: что значит — корни.

— Если что, — как бы мимоходом подчеркнул Каширин, — вернемся обратно. Купим дом и будем жить.

Надежда вопросительно посмотрела на мужа:

— Ты это серьезно?

Каширин усмехнулся:

— А ты что, против?

— Я не о том, — Надежда поводила вилкой по тарелке и вдруг посерьезнела: — Не нравишься ты мне последнее время, Каширин.

— Я?

— Ты.

— Ты мне, Надя, между прочим, тоже не нравишься, — в свою очередь подметил Каширин.

— Я женщина, мне простить можно, — выкрутилась Надежда.

— А мне нельзя?

— Тебе, Каширин, нельзя, ты — мужчина.

Каширин хмыкнул:

— Ну и рассуждения у тебя, Надя.

— А чего, самые простые: ты не должен падать духом, ты должен держать себя в руках, понял? Вот, а ты говоришь — рассуждения не такие.

— Возможно, ты и права, — не стал спорить с женой Каширин. Он все прекрасно понимал, что она имела в виду. Он, кстати, и сам того же мнения — нечего хандрить, нечего вешать нос. За себя бороться надо, тем более если на тебя так грубо нападают, бесцеремонно, можно сказать: — Хорошо, — согласился он, пораздумав, — я не буду падать духом и постараюсь себя держать в руках. Но и ты, — Каширин подчеркнул, — но и ты, пожалуйста, крепись, будь благоразумна, идет?

— Идет, Каширин.

— Я рад, что ты меня понимаешь.

— Я тоже, представь, рада. — Надежда помолчала немного. — Я уверена: обойдется все, вот посмотришь. Все это не так, и ты это прекрасно знаешь сам, верно?

Каширин поддакнул.

— Вот и славно, что мы с тобой поразумели, — подытожила Надежда.

2

Наконец получили оборудование для молокозавода, и Каширин вздохнул облегченно. А смонтируют теперь они быстро, есть договор, а это важно. Если что, он сам провернет это дело, не надеясь особенно на Шибзикова — без молокозавода в Разбавино все же туговато, от жителей к тому же имеются жалобы, потому и надо спешить.

И все же Шибзикова Каширин вызвал к себе, на всякий случай решил того предупредить, чтоб он сейчас хорошо покрутился — следует рационально использовать время. Была, правда, тому и иная причина — как Шибзиков себя поведет при встрече, это Каширина тоже интересовало. Он считал, что директор молокозавода уже своим видом покажет, в курсе или не в курсе он в отношении поступившей на председателя райисполкома анонимки.

Каширин не ошибся — Шибзиков был в курсе, лишь не заговаривал на эту тему, но вел себя так, будто чувствовал, что на коне именно он, а не его собеседник.

Шибзиков заверил, что разобьется в доску, но реконструкцию завода проведет на должном уровне, стыдно за него никому не будет. Каширин, слушая его заверения, даже похваливал: мол, хорошо, что тот так проявляет о своем предприятии заботу, по-хозяйски это. Сейчас только так и надо — этого требуют обстановка и время.

Но не только один молокозавод был в центре внимания Каширина, пусковых объектов в районе набиралось много, и всем требовалась поддержка со стороны райисполкома, кроме того, расширялось строительство жилья, всевозможных комплексов соцкультбыта, но заметных продвижений в этих делах пока не ощущалось — это сейчас больше всего и беспокоило Каширина. С него, как с председателя райисполкома, за жилье и дороги больше всего и спросят, и если что, по головке, конечно, не погладят. Каширин хорошо усвоил это и старался не ударить лицом в грязь.

Последние дни Каширин работал особенно много — ездил по хозяйствам, встречался с руководителями, со специалистами, изучал обстановку. В этой круговерти он даже не замечал, как быстро бежало время. Однажды лишь его опустили на землю. Сделала это опять же его жена, напомнив, что приближается юбилей ее брата и им следовало бы заранее подобрать для него подарок. Каширин, естественно, переложил это дело на плечи Надежды, пошутив: ее брат — она и должна об этом думать. Та было обиделась на него — что за разговор такой? — но вскоре махнула: ладно, она подумает.

И вот этот день наступил. И они шли к брату Надежды на юбилей.

Признаться, Каширину было не до того, однако и жену обижать он не мог. Да и брата ее тоже, тем более что с тем он не виделся, наверное, уже целую вечность, хоть и жили они друг от друга неподалеку.

— Ты бы на юбилее, Каширин, забыл о своих делах, — напутствовала его по дороге Надежда.

— Хорошо, — легко соглашался Каширин, подыгрывая жене.

— И ко мне будь поласковее.

— Хорошо.

— Поздравляя брата, не забудь его жену поцеловать.

— Хорошо.

— И меня.

— А тебя зачем?

— Как — зачем? Я же твоя жена. Пусть люди видят, как ты любишь меня. Ты ведь любишь меня?

— Люблю.

— Значит, поцелуешь, — сознательно подчеркнула Надежда.

— Хорошо, поцелую.

Жена засмеялась вдруг.

— Ты чего? — вопросительно посмотрел на нее Каширин.

— Представила на миг, как председатель райисполкома прилюдно целуется. Смеш-шно!

— Не вижу ничего смешного, — возразил Каширин. — Я что же, не человек, что ли?

— Человек.

— То-то же!

Приглашенных оказалось много. Пришли сюда не только разбавинские, а и из других мест, но собрались в основном родственники и друзья юбиляра. Было весело. Играла музыка, танцевали. Каширин так уже давно не отдыхал. Он еще подумал: проходит жизнь, а все в работе и в работе. И дал себе слово: чаще бывать в компаниях, ходить с Надеждой в кино или парк. Все же когда-то следует подумать и о себе, не только о делах. Он, конечно, решил это быстро, но вот осуществит ли — уверенности такой не имел. Да и уже не первый раз он планировал подобное, однако воз и ныне там. Словом, Каширина надо знать.

В один из маленьких перекуров к нему подошел шурин. Он поинтересовался о делах, в целом о жизни, затем вдруг пожаловался на свои невзгоды, есть они, есть, чего греха таить, и ни с того ни с сего:

— Скажи, Афанасий, что у тебя за неприятности?

Каширин даже опешил от этого вопроса. Но быстро сообразил — уже пожаловалась брату Надежда, рассказала об анонимке. Ну, зачем она это сделала, кто просил ее? Каширина заело это. Однако шурину он ответил сдержанно:

— А-а, пустяки. Сам понимаешь, кому-то не угодил — на тебя потом шишки.

Шурин, по-видимому, заметил изменившееся настроение Каширина и, молодцом, резко изменил тему, переведя ее на деловой лад, будто остро желал знать, что меняется в настоящее время в районе и к лучшему ли все идет. Каширин и тут повел себя почему-то сдержанно, точно помнил наказ жены: на юбилее поменьше о работе — больше веселиться, отдыхать.

Брата жены звали Иваном. Он чем-то Каширину напоминал Чухлова, тот, правда, помоложе, но и характер, и внешность их как бы перекликались. С Иваном Каширин первый раз увиделся в городе, тот тогда учился в кооперативном техникуме и жил в общежитии. Иван где-то набедокурил, подрался, что ли, и ему грозило исключение. Каширин тогда самолично ходил к директору и выручал брата будущей своей жены. Как потом выяснилось, Иван вступился за девушку, завязалась драка. Милиция затем забирала всех без разбору — им не до того было, главное — утихомирить разбушевавшихся юнцов и проучить их, чтоб следующий раз помнили, каково дебоширить в общественных местах. Таков уж нередко принцип работы милиции.

Иван потом долго благодарил Каширина, что тот ему помог, не он бы, не Каширин, ему бы несдобровать — точно бы выписали собачий билет, глазом бы не моргнули.

В настоящее время Иван возглавляет в Разбавино небольшой кондитерский цех. И получается у него вроде это неплохо, во всяком случае рабочие им довольны и начальство тоже.

Они еще постояли немного, поговорили о разном и пошли в круг танцевать.

Потом Каширин не забыл и напомнил жене: не следовало ей откровенничать с братом.

Он свой, отговорилась Надежда, а своему она все доверяет. Свой и посочувствует, и поможет, заключила она, и на том поставила точку.

— Ладно, — махнул Каширин, — но больше чтоб этого не было. Не столько дела, сколько шуму!

Каширин на юбилее почти не пил, ну рюмку-другую, не больше, потому ему наутро было легче, а вот жена страдала.

— Как ты теперь в таком виде на работу пойдешь? — выговаривал Каширин Надежде.

— Я на юбилее была, меня все поймут. К брату ходила, понял?

— Одни поймут, а другие осудят. Люди разные.

— Разные, разные… Знаю! — Надежда прикладывала ко лбу мокрое полотенце, лечилась, а Каширин, поглядывая в ее сторону, подтрунивал — меньше пить надо было. Говорят, продолжал он, мужчины пьяницы. Ничего подобного, гляньте на его жену — кто она? Во, то-то же!

Надежда в ответ на его слова улыбалась, хотя, признаться, ей было не до того — но не часто, не часто, к счастью, с ней случалось подобное.

Утром в райкоме проводилась оперативка, и Каширин зашел туда. Сомов увидел его, оживился.

— Во, на ловца и зверь бежит. Ты мне нужен.

— Подождать?

— Если не трудно и не очень занят.

Каширин подождал.

Освободившись, Сомов зазвал его в свой кабинет.

— Ну как настроение, ничего?

Каширин неопределенно пожал плечами. Сказать правду, он даже не знал, что ответить на этот вопрос.

В отличие от него Сомов, похоже, чувствовал себя бодрее, это было заметно по нему, и точно бравировал тем. А может, Каширину просто казалось — он на все сейчас смотрит как бы через увеличительное стекло. Скорее всего, так оно и было.

Каширин ожидал, что дальше скажет Сомов. Тему разговора он уже предугадывал — ну, конечно, о злополучной анонимке пойдет речь, о чем же еще. И предчувствие его оправдалось.

— Вот что, Афанасий Львович, — заговорил наконец Сомов, — значит, Зуйков в твоем деле, кажется, разобрался. Анонимка не подтвердилась, таково общее заключение. Я думаю, и на бюро выносить этот вопрос незачем.

Каширин недоуменно посмотрел на Сомова:

— А что, планировали выносить на бюро райкома?

Тот отмахнулся:

— Успокойся, успокойся. — И добавил: — Я же сказал, общее мнение: анонимка не подтвердилась, что тебе еще надо?

Каширин опять неопределенно пожал плечами. Но тут же высказал сомнение:

— Да, но у нее имеются какие-то бумаги, она опровергнет, коль так.

— Ты о ком? — не понял сразу того Сомов.

— О старухе.

— А-а, вон что. Зуйков бумаги проверял, они ни о чем не говорят — пустое что-то.

— Это правда? — Каширин оживился.

— Так мне доложил Зуйков.

— Слава богу!

— И я говорю: миновало! — Сомов удовлетворенно улыбнулся. Вот теперь он, кажется, походил на прежнего Сомова — уверенного, спокойного.

— И надо же было бабке придумать такое, — облегченно вздыхая, заметил Каширин.

— Ее понять можно: ей дом нужен. Вот и решила она любым путем своего добиться. Причем желание благородное: о внучке печется, не желает ее без крыши оставить. — Сомов вдруг поднял голову: — Слушай, Афанасий Львович, а может, мы подсобим ей в этом деле, а, как ты на это посмотришь?

— Старухе новый дом? А деньги откуда брать?

— Нет, я о ремонте. Подремонтировать бы хатенку — и все.

Каширин усмехнулся:

— Ее на мякине не проведешь, она речь о новом ведет.

— О новом, о новом… Я тоже бы хотел новый, да кишка тонка. На новый деньги подавай, а где их брать? Во! — Сомов помолчал. — Зуйков мне сказал: ты у нее вроде был. Так?

— Да, — кивнул Каширин.

— Не интересовался, случаем: кто-нибудь у нее не погиб на войне, ну, муж или сыновья, не было этого?

— Не спрашивал, не до того как-то было.

— Понимаю, понимаю. Но это, кстати, зацепка, — подчеркнул Сомов, — если у старухи погибшие есть — можно помочь, и никакого нарушения. У нас что главное — оправдать затраты. Одним словом, бумага нужна, чтоб после по судам не затаскали, верно?

— У нас, по-моему, сейчас на все нужны бумаги: и на то, как живешь, с кем, что ешь, ну и на прочее.

Сомов не отреагировал.

— Афанасий Львович, все же разберись со старухой до конца, — продолжил он чуть погодя, — хорошо? Таки это дело райисполкома, я так понимаю.

— Что верно то верно, — Каширин выдержал паузу, — однако, как мне после той анонимки — грязное ведь, согласитесь, Олег Сидорович.

— Тьфу ты! — Сомов развел руками: — А ты не сам исполняй, Афанасий Львович, ты своему заместителю поручи, сообразил?

— Сообразил.

— Вот и чудненько. Поручи заместителю, — повторил еще раз Сомов, — пускай тот ковыряется. А ты лишь проконтролируй.

Признаться, Каширину не понравилось слово «ковыряется», вообще в лексиконе Сомова оно не встречалось, но он сдержал себя, не стал этого подчеркивать — нечего ему сейчас злить первого, тот и так как порох. Каширин согласился, но сказал, что прежде он все же узнает, какие у них в райисполкоме возможности и смогут ли они отремонтировать старухе дом. Каширин, конечно, понимает, какова ситуация, но на нарушения какие-либо он все-таки не пойдет, даже ради себя, ради своего спасения.

На этом у них разговор с Сомовым закончился.

Целый день потом Каширин чувствовал себя легко — действительно, миновало. Груз снят с души — и слава бегу!

Вечером о разговоре с первым Каширин поведал жене.

— Ну вот, — тут как тут заметила Надежда, — и я тебе о том говорила. А ты паниковал. Э-эх!

В эту ночь он и спал крепко, как никогда.

3

Дня через два Каширин вспомнил о ремонте дома Феклы Маланьевой и вызвал к себе своего заместителя. Он Объяснил тому ситуацию и попросил не тянуть, сделать все как можно быстрее. Будет исполнено, сказал заместитель, и удалился из кабинета.

Время как раз стояло обеденное, и Каширин почувствовал голод. Но он еще малость посидел в кабинете, прозвонил в колхоз «Дружба» Матекину и опять напомнил, чтобы тот не забывал про письма и срочно давал на них ответы. Выяснилось, Матекин уже управился с этим. Ну, что ж, с удовлетворением отметил для себя Каширин, значит, похвально, вот так бы он, Матекин, во всем проявлял оперативность.

Каширин еще раздумывал, идти ему обедать в столовую или же домой. Нет, домой он не пойдет, время следует экономить, лучше быстро перехватит в столовой. Он позвонил жене и предупредил ее о своем решении.

Каширин вышел из здания райисполкома, чуть приостановился. День выдался хороший — не очень жаркий, а главное — настраивающий на что-то доброе, отчего душа жаждала действий и, естественно, перемен. Он поднял голову, окинул взглядом небо — высокое, чистое. Когда он опускал ее, глаза его вдруг наткнулись на девочку возле цветочной клумбы. Она стояла как бы в стороне и косилась на него. Марта, екнуло у Каширина сердце! Да, это была она, он ее сразу узнал. Все в том же рваном и замызганном платьице, такая же чумазая. Каширин тотчас сообразил: Марта поджидает его. Похоже, она его тоже узнала, потому что, увидев, как он вышел из здания, двинулась навстречу.

Каширин сразу почувствовал, как у него резко изменилось настроение. Еще минуту назад он ощущал в себе неуемные силы, какой-то избыток энергии, и вот всего этого вдруг не стало, исчезло в один миг. Да что же это такое?! Каширин взял себя в руки.

Марта остановилась.

— Дядя, я вас ожидаю. — Она, выговаривая слова, едва не заплакала.

— Ты уже раз приезжала?

— Да.

— Ты чего-то хотела мне сказать?

— Да. — Личико девочки было все в этаких размытых пятнышках — накануне, похоже, она плакала, возможно, совсем недавно.

Каширин приблизился к ней:

— Я слушаю тебя. — Он был в напряжении, будто именно сейчас зависела его судьба от того, что скажет ему эта девочка.

Марта по-детски передернулась. Какое-то время она изучающе смотрела на Каширина.

— Бабушка за… заболела, — сообщила наконец она.

— Что?

— Заболела бабушка, — повторила Марта уже более четко.

В первое мгновение Каширин не знал, как реагировать на это.

— Бабушке твоей очень плохо? — уточнил он чуть погодя.

— Очень. Она умирает.

— Она так сказала?

— Да. — Д только тут Марта заплакала. Она закрыла лицо руками, вся тотчас задрожала, словно у нее приступ малярии.

Каширин подошел к ней вплотную, положил руку на плечико:

— Не плачь, мы что-то придумаем — и бабушке твоей станет легче.

Марта отняла от лица руки. В глазах у нее вдруг засветилась надежда.

— Правда? — спросила она дрожащим голосом. — Бабушке моей будет лучше?

— Обещаю. — Каширин говорил так, чтобы успокоить девочку. На самом же деле уверенности у него такой не было — да он и не врач, гарантий давать никаких не может.

Марта обнадеживающе расправила плечи:

— Мы сейчас придумаем, дядя?

— Что придумаем? — переспросил Каширин.

— Ну, чтоб бабушке моей стало хорошо.

— А-а, — понимающе кивнул Каширин и потянул с ответом. — Да, да, — сказал он потом, — мы сейчас все предпримем — вызовем «Скорую» и направим в Зайчики. — Каширин было повернулся идти в свой кабинет, чтоб оттуда созвониться с поликлиникой, но тотчас вспомнил о Марте и приостановился. — Побудь здесь, — попросил он ее, — подожди немного, я быстро. Я позвоню только по телефону. — Но тут же Каширин принял новое решение: разыскал Гришу, водителя своего, и попросил того отвезти девочку домой. Однако Марта ехать домой наотрез отказалась.

— Нет, дядя, я с вами, — сказала она.

Настырная все же, подумал о Марте Каширин, но поддался ее желанию.

Минут через пять он созвонился с поликлиникой. «Скорой» на месте не оказалось, она уже укатила куда-то по срочному вызову.

— Когда вернется, сообщите мне, — попросил он дежурную.

На другом конце заволновались:

— Что-то серьезное? Боимся, «скорая» может задержаться.

Каширин помолчал.

— Я прошу вас сообщить, — и положил трубку.

Марта сидела в углу и ожидающе поглядывала на Каширина. Взгляд ее говорил: она боится за бабушку. Как она там без нее?

Каширин побарабанил пальцами по столу.

— Ты что-нибудь ела? — поинтересовался он у Марты.

Та ничего не сказала, но видно было, как проглотила слюну.

Каширин нажал на кнопку звонка. Вошла секретарь:

— Слушаю вас, Афанасий Львович.

— Я попрошу вас, купите что-нибудь такое, — Каширин указал взглядом на девочку, — ну, поесть что-нибудь, легкое этакое, — и протянул деньги.

Вскоре секретарь вернулась:

— Все, что было, Афанасий Львович, — она положила на стол бумажный сверточек и вышла.

— Я, кстати, тоже не ел, — подчеркнул Каширин, обращаясь к Марте. — Как, подкрепимся?

Девочка поначалу как бы недоверчиво зыркнула за хозяина кабинета, но потом осмелилась-таки и протянула руки.

— Спасибо, дядя, — произнесла она почти шепотом.

Марта была очень голодна, это было заметно. Дрожащей ручонкой она запихивала в рот пирожок с капустой. И то, что он холодный — ноль внимания.

Бедная девчонка, подумал о ней Каширин. Ему всерьез ее стало вдруг жаль — ведь без присмотра, считай. В эту минуту он уже не вспоминал о той встрече с ней, о том, как она разговаривала с ним — хоть и по-детски, но категорично и жестко, требуя, можно сказать, от него невозможного. Конечно, Марта действовала под воздействием бабушки, однако в ней уже жило что-то, взрослое, рассудительное.

Вскоре зазвонил телефон. От неожиданности Каширин вздрогнул, поднял трубку.

Нет, это не из поликлиники. Да что ж они там, поуснули, что ли?

Заглянула секретарша:

— Афанасий Львович, к вам на прием из райпотребсоюза.

— Я занят, — строго и однозначно ответил Каширин. — Пусть подойдут завтра, скажите: я помню. Вопрос решим завтра.

Дверь захлопнулась.

Марта доедала третий и последний пирожок с капустой. Быстро, быстро она управилась, заметил про себя Каширин.

— Может, еще? — он спросил так, на всякий случай, но Марта поддакнула: да, еще.

Каширин снова вызвал секретаршу.

— Купите хлеба и колбасы, — умоляюще попросил он ее. — В магазин, в магазин сходите.

Та взяла деньги, покосилась на девочку и, ничего не сказав, вышла.

Он бы, конечно, Марту сводил в столовую, о чем речь, но его по рукам и ногам связывал телефон — ведь надо же, дождаться, когда отзовутся из поликлиники. Он решил: приедет «Скорая» — на ней же отправит и Марту, коль она не захотела, чтобы ее отвез Гриша.

Каширин поднялся, подошел к шкафу и вынул из него два листа чистой бумаги.

— Вот, — протянул он Марте, — возьми вытри руки.

Но девочка тут же провела руками по платью.

— Все, — сказала она и вывернула ладони, как бы демонстрируя: вот, пожалуйста, уже чистые.

Каширин усмехнулся — эта детская выходка немного позабавила его.

Но наконец позвонили из поликлиники:

— Врач «Скорой» Клепиков слушает вас.

— Срочно к райисполкому, — сказал в трубку Каширин, — ситуацию объясню потом.

Только умолк телефон, вошла секретарь. По тому, как передавала она хлеб и колбасу, было видно: она недовольна, что ее здесь принимают за девочку на побегушках. Но Каширин пропустил все это мимо — не до того сейчас, это мелочи по сравнению с тем, что происходит. В настоящее время главное внимание необходимо уделить Марте — девочка страдает, ей на самом деле плохо, коль она за тридевять земель поехала искать помощь. И понять ее, конечно же, можно: умрет бабушка — с кем тогда она останется.

Каширину стоило больших трудов отправить Марту домой. Она категорически стояла на своем: только с ним, с дядей, будто он один и мог спасти ее бабушку. Но ведь специально вызвали «Скорую помощь», объяснил он, больной сейчас сделают укол, и ей сразу станет лучше. Он показал глазами на врача и сказал: вот этот дядя всем помогает, кому становится плохо, понимает ли она? Марта не понимала.

И все же ее отправили, почти втолкнув в машину. Каширин потом долго после этого отходил. Ну, надо же! Вот морока! Он уж забыл и про то, что хотел есть. И дела не шли у него, работа никак не вязалась.

Раза два-три заглядывала в кабинет секретарь, и всякий раз он подавал знаки: дескать, потом, потом.

Придя немного в себя, Каширин решил-таки сходить в столовую — до ужина еще далеко, не дотерпит.

Первого он не взял, лишь облюбовал гуляш с макаронами и выпил два стакана вишневого компота. Он, правда, оказался теплым, но уж очень мучила жажда.

Он сидел ел и думал о Марте, о том, как повернется там, в Зайчиках, дело. Он был почему-то уверен, что все обойдется благополучно. Старуха, когда он увидел ее, хоть и выглядела очень старой, но была еще крепкая. Возможно, подумал Каширин, у нее какой-то приступ, мало ли таких случаев со стариками. Нет, обойдется, обойдется, и девочка успокоится.

Размышляя, Каширин почему-то вспомнил про дочь Сомова. Она была такого же возраста, как и Марта. Может, на год-полтора старше. Но в сравнение с последней не шла, та и внешне выглядела холеной, и разодета была как картинка, на ней все с иголочки. Да что говорить! Вот как бывает, подчеркнул про себя Каширин, и еще больше пожалел Марту — неприсмотренное, неприкаянное дитя. Ну, что из него может выйти в конце концов, коль так складывается жизнь? Да ничего, прокоптит небо — и вся польза. А жаль.

Почему-то именно в эту минуту Каширин желал, чтобы «Скорая» помогла Фекле Маланьевой. Пусть живет старуха. Будет, она жить — легче Марте. Девочке теперь, в этом возрасте, особенно необходима поддержка. А еще было бы лучше, если бы рядом находились отец и мать. О-о!

Да, был бы у них ребенок, у Кашириных, они бы, наверное, молились на него. Только так, не иначе! Особенно Надежда, жена его.

Каширин уже заканчивал есть, к столу вдруг подошел Зуйков. Он его сразу и не заметил, тот как тень на него надвинулся:

— Приятного аппетита, Афанасий Львович!

— Спасибо.

— Кушаете?

— Вот зашел малость перехватить, на бегу.

— Я тоже. Припоздал, вижу, немного. А у вас, Афанасий Львович, — Зуйков говорил немного заискивающе, во всяком случае не так уже, как тогда, когда вел, можно сказать, настоящий допрос, точно исполняя роль следователя, — а у вас что, срочные дела были?

Каширин кивнул. Он не хотел комментировать и вообще не очень желал сейчас с ним разговаривать — не было у него настроения.

— И у меня.

Каширин заторопился, но Зуйков вдруг попросил его подождать.

— Я думаю, — начал он, вернувшись уже с полным подносом, — вам, Афанасий Львович, небезынтересно будет знать, как поворачивались события при проверке анонимного письма. Ведь так?

Каширин махнул, дескать, продолжайте, продолжайте.

— Вам Сомов что-нибудь уже говорил?

— Да.

— Что он вам сказал?

Каширин выдержал паузу:

— Вы, кажется, хотели мне что-то рассказать?

— Да, да, — как бы спохватился Зуйков, — вы верно подметили, Афанасий Львович: хотел. — Он отнес поднос и сел за стол. — Значит, я вас поздравляю, Афанасий Львович, — продолжил Зуйков, взяв хлеб и ложку в руки. — Слава богу, обошлось, миновало.

Зуйков, подметил Каширин, явно копировал Сомова: и в поведении, и в разговоре. Даже слова некоторые использовал в своем лексиконе. Взять хотя бы «миновало». То же самое говорил Сомов, когда зазвал к себе в кабинет.

Зуйков поднял голову, вопросительно посмотрел на собеседника:

— Вы на меня не обижаетесь за тот разговор, ну, у вас в кабинете, Афанасий Львович?

— Что было, то прошло, — этак безразлично как бы отреагировал Каширин.

— Время, время такое, не знаешь чего от кого ждать, — Зуйков хлебнул борща.

— На время грешить нечего, — не согласился Каширин, — все от нас только зависит: каковы мы, таково и время!

— Ну уж не скажите. Хотя, — Зуйков задумался на мгновение, — может, вы и правы, Афанасий Львович. — Он вдруг оживился: — Скажите, как к вам в обкоме партии, в орготделе конкретно?

— Что вы имеете в виду?

— Отношения, отношения.

— А-а. Нормальные, кажется. Я, признаться, там почти никого и не знаю.

— А вас, скорее всего, Афанасий Львович, знают, — подчеркнул Зуйков и поправил упавшую прядь волос.

— С чего вы взяли, что знают?

— Ну, — Зуйков, по-видимому, не решался говорить, открывать карты, — есть наблюдения.

Каширин напрягся:

— Вы серьезно?

— С этим, Афанасий Львович, не шутят, — Зуйков этак криво ухмыльнулся.

— А конкретно если?

Зуйков пожевал:

— Понимаете, они сказали: к этому отнестись очень и очень серьезно.

— Кто — «они» и к чему?

— Обкомовцы, естественно. А разобраться с анонимкой.

— Но ведь это же не анонимка, коль известен автор, не так ли?

— Так-то так, Афанасий Львович, однако велено было отнестись серьезно.

— Вы так и поступили, верно?

— Да, поступил. Но они снова сказали отнестись серьезно.

— Что значит — снова?

— А то — требуют к этому вопросу вернуться еще раз.

Каширин застыл.

— Ну что ж, — сказал он после недлинной паузы, — выполняйте их волю, коль так.

Зуйков самодовольно приподнял руку:

— Спокойно, Афанасий Львович, спокойно! — Ну копия Сомов! — От нас тоже кое-что зависит!

Каширин, конечно же, понимал, какой смысл вкладывал в последнюю фразу Зуйков, однако сделал вид, что он наивен.

— Понимаю, понимаю, — многозначительно покивал он.

— И мы этого не допустим, Афанасий Львович, чтоб над вами издевались! — Голос Зуйкова звучал строго и уверенно. И все же это была просто игра, актерство было — Каширин улавливал. Зуйков решил, по-видимому, его переиграть, а если быть точнее — запугать, чтоб он, Каширин, не очень катил на него бочку, словом, чтоб сверчок, Каширин, значит, знал свой шесток — такова программа Зуйкова.

— Спасибо, — поблагодарил того Каширин.

— Не за что, Афанасий Львович.

— Ну как же, вы отстаиваете истину, а это важно.

— Да, да, — согласился Зуйков.

Каширин помедлил.

— Скажите, — поинтересовался он, — Маланьева вам какие-нибудь документы показывала?

— Было дело, — Зуйков махнул: — У нее уже не все дома. Старая она чересчур, вот ролики за шарики и заходят. Ну, показала она метрику, ну, свидетельство о рождении, и то чужое. Какую-то она женщину называла, утверждала, будто она и есть мать Каширина, то есть ваша, Афанасий Львович. Маланьева говорила, — продолжал он, — будто та женщина родила вас от бывшего кулака, гулял тот с ней, она и родила, а потом, ну, когда круговерть та завертелась, ну, борьба с кулачеством, женщина та ребеночка, то есть вас, Афанасий Львович, и вынесла в тряпочках на дорогу, а сама покончила с собой, по-видимому, ответственности забоялась. А в то времечко как раз вроде бы ваша мамаша и проезжала по дороге и захватила вас, пожалела ребеночка. А Маланьева всю эту картину наблюдала. Она и метрики той женщины у себя припрятала, на всякий случай, говорит. А случай теперь и подпал. Вот какая историйка, Афанасий Львович. Но я этой ее историйке ничуть не поверил — старая она, Маланьева, наговаривает бог знает что. Ведь верно, что наговаривает, Афанасий Львович? — Зуйков прищуренно посмотрел на Каширина, так, будто проверял реакцию на сказанное.

Каширин неопределенно как-то пожал плечами, однако тотчас спохватился:

— Конечно! Конечно! Чтоб вы знали, — поделился он с Зуйковым, — днями я ездил в Кирпили, в бывшее свое село, и говорил там с одним человеком по этому вопросу. Если бы так было, как утверждает эта старуха, он бы подтвердил, он хорошо знал моих родителей, мать в особенности. Я думаю, такой факт вряд ли остался бы без внимания.

— Да, да, — соглашаясь, покивал Зуйков. — Вы правы, Афанасий Львович. — Он закончил первое и приступил кв второму. — Вот что еще, кстати, раскрылось при проверке, — сообщил Зуйков, — оказывается, старуха эта, Маланьева, сама из бывших кулацких, да, да, представьте, Афанасий Львович! Это тем более исправляет положение. Сами понимаете, что ее двигало к этому — жажда прибыли, ради богатства старуха на все готова, даже на такой шаг, на который она пошла, — слово «шаг» Зуйков выделил как бы особенно. — Ну и историйка! Как в лучших домах Лондона! — и поправил упавшую прядь волос.

Каширин не возражал — оно и на самом деле было так, выглядело поначалу загадочно.

— Так что все в порядке, Афанасий Львович, — еще раз подчеркнул Зуйков, — все наконец выяснилось.

— Ну, что ж, и хорошо, что выяснилось, — спокойно сказал Каширин и поднялся из-за стола.

Глава девятая

Зинуля и сама не понимала, как все вышло. Вот пыталась она в себе разобраться, в своих чувствах, а не могла. Но была еще уверена, что все будет так, как решит она. Иначе и быть не может, иначе она окажется предательницей. Как потом она будет смотреть Ване в глаза, а? Как? Не-ет, она все исправит, вернет все в прежнее русло.

А было оно, это русло вообще, вдруг поймала себя на мысли Зинуля, было! Трудно сказать однозначно: да или нет. Ей, кажется, что было, и Ваня в последнее время как будто изменился, и отношения к ней свои тоже как будто изменил. Но почему он не едет к ней, почему не ищет с ней встреч? Очень занят? Да. Но… Был он однажды в Разбавино, спрашивал ее. Только этого разве достаточно? Ну, конечно же, нет. Вот она и мучается теперь, вся в сомнениях — да, нет…

А все, между прочим, девочки придумали, это они ее надоумили согласиться пойти на свидание со светловолосым парнем. А точнее если, Алевтина, она, ненормальная! Говорит: она, Зинуля, любит Ваню, а он ее? Во-о, неизвестно. А чтоб в конце концов полюбил, его проучить надо. Как сделать это? Просто — пойти на свидание к другому. Ваня узнает — от ревности изойдет. Он тогда забегает, как скаковая лошадь, мужчин нужно знать, изучить их психологию. Короче, с ними вести необходимо от обратного — не обращают внимание, и ты делай то же самое. Потом не отстанут, проверено.

Катенька, когда Алевтина это рассказывала, подмигивала: есть, есть в том резон, мол, послушайся дельного совета.

Зинуля думать даже боялась идти на свидание, дрожала, что осиновый листочек, только лишь представив эту картину, когда она идет на свидание. Но все же подчинилась воле подруг, и вот она прохаживается у Белых прудов, в полдень, как и было намечено. Она идет рядом с высоким светловолосым парнем и все еще дрожит, никак не может взять себя в руки. Но волнение не от того, что она боится этого парня — она ни за что не хочет никого обманывать, тем более своего Ваню. Что он подумает о ней, если вдруг узнает? О-о, страшно, страшно!

Она идет молча, думает о своем. Парень, по-видимому, тоже думает о чем-то своем.

Когда они встретились, он представился: его зовут Коля, Николай. А как ее зовут, он уже знает, он о ней уже почти все разузнал: и откуда она, и чем в Разбавино занимается, и кто у нее здесь знакомые. Хваткий, подумала о нем Зинуля. Ну, что ж, заметила она, тогда ей легче, ничего не надо о себе рассказывать.

Выяснилось, Коля работает спасателем именно здесь, на Белых прудах. Он окончил десятилетку, затем политехнический институт, но инженером не стал, как объяснил он сам, не вышло это у него по семейным обстоятельствам — тяжело болен отец, за ним нужен присмотр, а мать у него слабенькая, одна не управляется, вот он и при родителях. Как стал спасателем? Обыкновенно. Когда учился в институте, занимался плаванием, причем серьезно, участвовал даже в соревнованиях и выигрывал призы. Вот плавание это ему тут и пригодилось, иначе, говорили, не взяли бы, им человек подготовленный нужен, спасателям, чтоб в самую-самую трудную минуту не забоялся и все сделал, что надо. Работа Коле эта нравится, хотя она для него не навсегда, у него другое направление, ему хочется стать журналистом, много ездить, видеть, чтоб потом обо всем этом написать. У Коли уже и пробы пера имеются — его печатала районная газета. В первый раз ли описал, каковы цели и задачи ОСВОДа и чем они, лично их команда, здесь, на Белых прудах, занимаются, во второй же — рассказал о водном празднике, состоявшемся у них в честь окончания уборочной страды. Это, кстати, была его инициатива, он же больше всех и занимался праздником. Но то пробы плюсового характера, если так можно выразиться, а теперь у него появилась иная тема, серьезная, проблемная: он хочет написать о Белых прудах. Когда Коля об этом заговорил, Зинуля приподняла голову: а праздник, о котором он писал, разве это несерьезно? А то, как они должны спасать утопающих? Коля усмехнулся: она его не поняла, и объяснил, что он имел в виду под словом «серьезная» — раньше Белые пруды были настоящие белые, вода в них прозрачная, рыбу на дне увидишь, как она там играет, резвится, а теперь ничего этого и близко нет, пруды загрязнили, дно все илом затянуло, куда сейчас не ступишь — по колено муляки, словом, грязища одна. Это и есть проблема, вот что значит серьезная тема, поняла она? Зинуля согласно кивнула в ответ. А Коля продолжал: тема-то, конечно, интересная, однако трудно ему будет поднять ее, он уже это чувствует. Почему, спросила Зинуля? А никому это не нужно, напротив, всяк стремится у него на пути препон поставить, потому как понимает — ему же за то потом и отвечать придется, имеется в виду тот, кто обязан присматривать за Белыми прудами. Далеко ходить не надо, днями он, Коля, ходил на прием к председателю райисполкома и просил того обратить на Белые пруды внимание. Ну и что? Председатель выслушал внимательно, записал для себя что-то в блокнот — и все, сказал, идите, разберемся. Разобрались? Тишина. А вчера он у председателя еще раз был. И снова тот пообещал вникнуть в суть дела. Но это же просто обещания, ему-то уж все это знакомо. Не-ет, Белые пруды он в обиду не даст, в доску разобьется, а проблему решит, чего бы ему это ни стоило!

«Ты у самого Каширина был? — вдруг поинтересовалась Зинуля.

Коля вопросительно посмотрел на нее:

«А ты что, знаешь его?»

«Да кто его не знает!» — Но Зинуля тут же одернула себя: вот дура, чего она ляпает?! Это ей Каширин хорошо известен — он из их села, а откуда — Коле, во-о! И оговорилась: Каширин, между прочим, ее близкий знакомый, она у него даже бывает дома в гостях.

Коля было сразу опешил:

«Ты это серьезно?»

«Да. Какие могут быть шутки, коли мы говорим о серьезных вещах», — добавила Зинуля.

«Ну, даешь!» — изумленно воскликнул Коля.

«А ты же говорил, будто все обо мне знаешь, — вдруг подметила Зинуля, — и даже то, кто у меня здесь знакомый, так?»

Коля, виновато усмехнувшись, поднял обе руки:

«Сдаюсь! — и объяснил: — Характер плохой: на выдумки горазд».

«Э-эх!» — покачала головой Зинуля и засмеялась.

Коля тоже смеялся.

Чуть погодя, маленечко как бы придя в себя, он попросил Зинулю о помощи: в самый раз, когда она будет снова в гостях у председателя райисполкома, пусть и заговорит о Белых прудах, мол, так-то и так-то, пусть посодействует. Зинуля сначала пораздумывала, но потом согласилась-таки. Хорошо, сказала она, попробует. Одного она лишь боится, чтоб не испортить дело. Ничего, заверил ее Коля, он уверен: она с этим справится.

На том и порешили.

И вот они уже молча прохаживаются — она о своем о чем-то думает, он — тоже.

Недолго они вместе, а кажется, обговорили кучу малу.

День жаркий, люди прячутся в тенечек, а им хоть бы что, будто солнце на них не действует.

— Может, искупаемся? — вдруг предлагает Коля.

— Купаться? Ну, что ты! — возражает Зинуля. Во-первых, она без купальника, во-вторых, уже и вода холодная — осень ведь, а в третьих, как это она при Коле будет ходить обнаженной — не-а, никак нельзя, стыдно! Только узнали друг друга — и на тебе! Э-э, не-а, ни за что!

Коля идет, опять молчит.

— А у меня Ваня есть, — ни с того ни с сего вдруг вырывается у Зинули.

— Ваня? Какой Ваня? — приостанавливается Коля.

— Обыкновенный парень. Он из села нашего, управляющим там работает. Он в тюрьме сидел ни за что, вернулся — его в бригадиры сразу, затем управляющим поставили.

Коля потряс головой: бррр! Помолчал немного, как бы соображая, что к чему, затем заговорил:

— Зин, ты меня с толку сбила.

Зинуля засмеялась:

— Правда?

— Правда.

— А чем я тебя сбила?

— Сообщением своим.

— Ты о Ване, что ли?

— И о Ване тоже.

Зинуля на мгновение задумалась.

— Не следовало мне говорить, да?

Коля выдержал паузу.

— Почему же, следовало.

— А чего ты говоришь тогда: будто я сбила тебя?

Коля усмехнулся.

— Знаешь что, Зин, давай о чем-нибудь другом, хорошо? — предложил он.

Зинуля посмотрела на него вопросительно:

— О Ване моем не желаешь говорить? Он хороший, он славный.

Желваки заметно заиграли на щеках у Коли. Но он, по-видимому, взял себя в руки, спортсмен как-никак.

— Ладно, — сдался он, — давай о твоем Ване, коль так.

Но тут уже заупрямилась Зинуля, она заметила, с каким нежеланием на то пошел Коля. Нет, о Ване они сейчас говорить не будут. Вот дура набитая, ругнула себя тут же Зинуля, дернула ее за язык нечистая! Да, не следовало ей упоминать при Коле о Ване, не следовало. Как же она не сообразила — деревня она и остается деревней, ни туда, ни назад. Сюда бы, конечно, Валентину Григорьевну, эта бы с Колей в момент общий язык нашла, эта бы о своих ухажерах не распространялась, в том нет сомнения.

На этом их встреча, между прочим, и закончилась.

И расходились они, не договариваясь, будет у них еще очередная или нет. Просто друг другу руки подали и разошлись.

Расстроилась после того Зинуля? Ничуть. Девочки, конечно, когда она вернулась в общежитие, прилипли к ней: ну как, все в порядке? интересно было? кто он, что за парень? работает кем и где? Вопросов, одним словом, куча. Зинуля спокойно ответила на все, об одном не упомянула — что Коля печется о Белых прудах и мечтает стать журналистом. Зачем все это девочкам. Да и неизвестно, как повернется дело, получится что у Коли или нет. Для себя Зинуля решила: будет у Кашириных, обязательно скажет о прудах — жаль все же, если такие пруды пропадут, сами же разбавинцы о том после и пожалеют.

Когда Зинуля сообщила, что у них больше свидания не будет, подруги расстроились. Нет, это не Зинуля, а что-то этакое непонятное — такой парень, симпатичный, высокорослый… Э-э, помешалась она на своем Ване! А тот не кует, не мелет. Нет, останется она бобылкой, точно останется, если и дальше себя так поведет! Это пророчила Зинуле Алевтина. А вот Катенька ее не поддерживала. Оставь девчонку в покое, выговаривала она подруге, не тронь, она в своих чувствах сама как-нибудь разберется. Может, ее сердце предчувствует: с Ваней будет более счастлива, нежели с Колей, ну так или нет? За поддержкой Катенька обращалась к Валентине Григорьевне. А у той один ответ: а лучше и с Ваней и с Коленькой, так счастье ощутимее! Тьфу на вас, сердилась Катенька, и от девчат отворачивалась: с ними на эту тему нельзя говорить, бесполезно. И Алевтина, и Валентина Григорьевна смеялись — им было весело. А Зинуле? Каково той? Выходило, одна Катенька Зинулю и понимала, и старалась ей помочь.

И потянулись потом дни.

Один прошел.

Второй.

Третий миновал…

Вот встретилась она с Колей, рассуждала все это время Зинуля, а Ваня о том и не знает. Как он, кстати, будет переживать, ревновать ее к кому-то, если он этого ничего не ведает, а? Он бы, по идее, должен о том узнать, а как? Нет, послушать Алевтину — недалеко до курьеза, она до доброго не доведет. Зинуля в какой-то момент решила: пусть так и будет, как шло. Не было у нее свидания с Колей, не знала и не видела она этого светловолосого парня, спасателя с Белых прудов. Решить-то Зинуля решила, а вот забыть Колю, выбросить его из головы почему-то уже не могла, и оттого сердилась на себя и на девчат: втравили ее в это дело, а она переживает теперь. Ну больше все-таки она виновата, не следовало слушать их. Вот отказалась бы наотрез идти на свидание — и все, и ничего этого уже сейчас не было бы, ведь так? Так, так. Э-эх, голова ее садовая, неразумная!

В четверг неожиданно по телефону разыскал ее отец. Он звонил туда, где у них проходят занятия, не нашел, и вот вечером позвонил опять, но теперь уже в общежитие.

— Что-нибудь случилось, пап? — Зинуля была напряжена: мало ли что могло произойти, всяко бывает.

— Ты почему не приезжала?

— Не могла.

— Занятия проходили в субботу и воскресенье?

— В субботу — да, а в воскресенье, — Зинуля помедлила, — а в воскресенье на свидание ходила.

— Какое еще такое свидание? — Чувствовалось, отец этого от дочери не ожидал.

— Я с парнем познакомилась, он мне свидание назначил в воскресенье.

Трубка помолчала какое-то время, затем в ней послышался вздох.

— Я не буду ничего говорить, это твое дело, — произнес наконец отец. — Но будь рассудительна, не предпринимай скорых решений, согласна?

Зинуля хотела объяснить отцу, что она сознательно на это пошла, чтоб Ваню подразнить и чтоб тот всерьез изменил к ней отношение, но вовремя воздержалась — не надо этого делать, напротив, если отец Ване передаст об этом разговоре, глядишь, и на самом деле ситуация изменится к лучшему. Пусть, пусть так будет, как есть.

— Пап, ты за меня переживаешь, да? Не переживай, не надо. Все будет хорошо, ей-богу. Вот посмотришь.

— Ладно, — бросил в трубку отец, — поживем — увидим. — И тотчас переменил тему: — Как учеба?

— Нормально, пап, идет.

— А как, хорошо или плохо?

— Нормально, пап.

— Ну, что ж, так, пусть будет так, — не стал добиваться отец. — А у Кашириных давно, кстати, была?

— Да как сказать — давно, наверное. Но нынче собиралась. А может, завтра схожу. Не решила еще.

— Узнай, как там Афанасий Львович, хорошо? — попросил отец.

— А чего, у него неприятности какие-то, да, папа?

— Нет, — ушел от объяснения отец, — я просто. Он был у меня, говорил я с ним. Ну… В общем, узнай, хорошо?

— Хорошо, — согласилась Зинуля, — узнаю. — Но она все же что-то заподозрила — раньше ее отец о том не просил, а сейчас вот почему-то заинтересовался. Нет, тут что-то не того.

Когда Зинуля, переговорив с отцом по телефону, вернулась в комнату, Алевтина подступила к ней: небось, Коля звонил, как бы уточнила.

— Нет, — коротко бросила Зинуля, — отец.

— Ругал, что ли, что на выходные домой не поехала, да?

— Ругал.

— А меня никто не ругает, — подчеркнула Алевтина, и непонятно было, чего в ее словах больше: гордости или горечи. И все же, скорее горечи.

К Кашириным Зинуля решила пойти вечером, а не утром, вечером она и Афанасия Львовича застанет, а утром ищи ветра в поле, у того работа и работа, и вся почему-то горящая, срочная. А коль так, коль не застанет, то не узнает, как дела у него, у Афанасия Львовича, а заодно и не выполнит отцовского поручения.

К счастью, Каширины оказались дома. И снова Зинуле повезло — Надежда Ивановна пекла пирог с яблоками. Да она только в дом вошла, сразу почуяла что-то вкусное и сообразила — пирог с яблоками.

Афанасий Львович сидел с газетой у телевизора, он то глядел на экран, когда было что-то интересное, то — в газету. Увидев Зинулю, обрадовался.

— Молодец, — похвалил, — что приходишь. Говорила, говорила мне Надя — помогаешь ей.

Зинуля удивленно посмотрела на него:

— Когда я помогала?

Надежда слышала, о чем говорили муж и Зинуля, потому тотчас откликнулась из кухни:

— Было, было, Зина, такое, говорила ему. А стирать помогала, помнишь? — Она вдруг вышла оттуда — лицо жаром пышет, в руках нож и вилка. — Фу-у, — вздохнула, — как у доменной печи.

— А ты была около нее? — на всякий случай как бы уточнил Каширин.

— Нет. Но знаю, — и добавила: — Но лучше, наверное, у доменной печи, нежели дома на кухне. Вас бы, мужиков, на кухню, вы бы тогда сразу закудахтали!

Каширин усмехнулся:

— Кому что на роду написано — женщинам куховарить, а нам еду добывать, ну и прочее.

— Еду, еду… — Надежда, по-видимому, что-то хотела сказать, но вдруг о чем-то вспомнила, умчалась на кухню.

Зинуля присела.

По телевизору показывали художественный фильм о какой-то стройке. Управляющий трестом костный человек, одним словом, ретроград, а вот главный инженер из прогрессивных, он чего-то там добивается, но первый ему ставит палки в колеса, а главное, что сверху почему-то поддерживают именно его, управляющего, а не главного инженера. Странно, но факт. Зинуля уже насмотрелась таких фильмов, и они уже ее не интересовали. Лучше бы о любви больше показывали — и то польза.

— Дома как, была? — поинтересовался Каширин между делом.

— Нет.

— Отчего ж?

— Не вышло у меня — стирка, глажка, — на ходу придумала Зинуля.

— А-а, понятно, — Каширин косо посмотрел на экран — что-то там произошло, в фильме, и герои зашевелились, но взгляда долго не задержал на нем, опять уткнулся в газету.

Зинуля же решалась, заговаривать ли о том, о чем просил ее отец, или нет. Все-таки соблазнилась — а-а, будь что будет.

— Афанасий Львович, — обратилась она к Каширину, — у вас что, неприятности какие?

Тот поднял резко голову:

— С чего ты взяла?

— Ну… — Зинуля смутилась и уже объяснить не смогла.

Каширин заметил это и, надо отдать ему должное, воздержался от дальнейших вопросов на данную тему.

Но Зинуля вскоре пришла в себя и снова заговорила, однако это уже касалось другого — она передала Каширину привет от отца, сообщив перед тем, что он ей звонил нынче, и, разговаривая с ней, интересовался, как себя чувствует Афанасий Львович. Каширин, выслушав, поблагодарил за внимание к нему и в свою очередь заметил, что он, Каширин, с отцом Зинули не так давно виделся и был рад, что у того хорошее общее настроение, жизнерадостное — это главное. Так что пусть Зинуля при случае передаст также привет отцу от него лично. Зинуля кивнула: передаст, обязательно. И только после этого она перешла к разговору о Белых прудах. Каширин был несколько удивлен, услышав от нее о том, что Белым прудам грозит опасность. Кто ей о том сказал? И тут Зинуля уже смутилась во второй раз, однако она все же взяла себя в руки, и продолжила разговор. Правда, кто ей о том сказал, человека того она не назвала, объяснила, будто услышала от своих подруг по общежитию. Это ее девчата уже какой вечер кряду говорят о Белых прудах, о том, что их нужно срочно спасать.

Каширин призадумался. Верно, согласился он, опасность такая действительно есть — Белые пруды засорены, и всерьез, к тому же по этому поводу к нему уже обращались. Но, признаться, он и сам знает обстановку и тоже тревожится за Белые пруды, только вопрос этот непростой, прежде чем его решить, необходимо многое переменить, словом, здесь с кондачка подходить никак нельзя, сначала все обмозговать следует. Непросто еще и потому, что рядом с Белыми прудами кирпичный завод и консервный цех, причем огромнейший для разбавинских масштабов.

Когда Каширин сказал, что к нему приходил уже какой-то человек и говорил о Белых прудах, Зинуля едва не выкрикнула: это же, мол, Коля был, ее один знакомый, он спасателем работает на тех же самых прудах, но вовремя удержалась.

— Жалко будет, если такие красивые пруды пропадут, — подвела как бы итог Зинуля.

— Нет, я все же думаю, что все решится, — почти категорично заявил Каширин. — Решится! — добавил он уже более твердо. — Так что не волнуйся.

— Правда? — подняла голову Зинуля.

— Чистейшая!

Вошла Надежда:

— Слышу, вы тут о чем-то разговариваете — не перебью?

Каширин этак немного наигранно потянул носом:

— О-о, запах! Умереть можно! — и повернулся к гостье: — Верно, Зина? Как, а? О-о!

Зинуля улыбнулась — таким Каширина она видела впервые, простым, домашним, что ли.

— Да, — заулыбалась она, — я знаю, Надежда Ивановнам отличные пироги печет, изумительные просто!

— Видишь, — подчеркнул Каширин, обращаясь к жене, — а я тебе что говорил? То-то же!

— Ну ты и лис, Каширин. Я же вижу, к чему ты клонишь, вижу! — Надежда посмотрела на мужа вопросительно: — Хочешь, скажу, чего ты добиваешься, хочешь?

— Скажи.

— Ты шампанского захотел, так или нет? Ну, говори, шампанского же?

— Угадала, Наденька.

— Я же тебя, Каширин, изучила как свои пять пальцев, ты у меня, как в микроскопе, весь на виду.

— Все, все, сдаюсь, Наденька, — покорено произнес Каширин. — Ну, что, — поинтересовался он, — у тебя все готово, садимся?

— Садимся.

Возвращалась Зинуля от Кашириных в прекрасном настроении, не шла в общежитие — летела. Чудные они все-таки люди, и Надежда Ивановна, и Афанасий Львович, добрые, гостеприимные. Жить бы им и жить, и не умирать! На таких, можно сказать, мир и держится.

Подруги уже спали.

Зинуля разделась, но ложиться ей не хотелось. И понятно: она вся еще в возбуждении от вечера, проведенного у Кашириных.

От Зинулиного шороха вдруг проснулась Катенька.

— Это ты, Зина? — испуганно приподнялась она.

— Я.

Катенька помотала головой, как бы прогоняя сон.

— Все в порядке?

Зинуля восторженно выдохнула:

— Ой-й, не спрашивай, Катя, чудно было!

— Тебе легче, — неожиданно позавидовала подруге Катенька, — ты у таких людей в гостях была, а тут хоть помирай — одна скукота и скукота. — Она сладко потянулась: — Ну что, спать?

— Почему-то не хочется.

— Известно почему — тянешь, чтоб потом заснуть быстро и сны увидеть хорошие.

— Ага, — радостно кивнула Зинуля.

Катенька еще раз сладко потянулась и тотчас оживилась:

— Ой, у нас новость, Зин!

— Какая? — потянулась к подруге Зинуля.

— Ни за что не догадаешься. Ну, ладно, скажу: — Алевтина наша замуж выходит.

— Шутишь?

— Ей-богу! Этот ее ухарь нынче пришел и предложил руку и сердце. Алевтина для приличия поковряжилась, поковряжилась, а после согласилась. Деваться, говорила, некуда. Аборт боится делать, боится не родит потом. — Катенька помолчала. — Я ее спросила: а как же с ушами — она все жаловалась, что ей парень тот не нравится, у него уши висят. Помнишь?

— Помню.

— Говорит: она ему шапочку купит, он ее поносит какое-то время — уши и станут на место.

Зинуля хихикнула.

— Ты чего? — уставилась на нее Катенька.

— Смешно ты рассказываешь.

— Ты что, не веришь? Думаешь, я присочиняю?

— Не-а, — отозвалась Зинуля, — я Алевтину знаю, изучила ее — эта на все способна, она иногда такое придумает — на голову не натянешь.

— Ну!

Зинуля приблизилась к Катеньке:

— Так, сказываешь, Алевтина наша замуж идет? О-о, интересно как!

— Да, через два дня регистрация.

— Так быстро?

— Ухарь ее уже позаботился, по-видимому, ему невтерпеж. — В это слово Катенька, наверное, вкладывала какой-то особый смысл, свой.

— А мне кажется, это должно быть для нашей Алевтины невтерпеж, — по-своему рассудила Зинуля, — ей уж и на самом деле тянуть нельзя, не успеет оглянуться, как у нее живот начнет выпирать — каково тогда ей? О-о! — Она по этому поводу что-то еще сказала и лишь после спохватилась: — Ты спишь, Катя? — Зинуля заподозрила: что-то тихо. — Катя! — тихонько окликнула она еще раз, но та не отозвалась. — Ясно, уснула, — произнесла Зинуля вслух и пошла к своей кровати: пора и ей ложиться, а то как лунатик, все не угомонится.

Два дня потом пролетели, как два часа, опомниться не успели.

Расписывалась Алевтина со Славиком, так звали ее жениха, в районном загсе. Время им назначили на одиннадцать утра, а уже было десять. Оставался ровно час. Надо спешить, ан не выходило. А тут еще и от Славика никаких сигналов, что у него, как там. Позвонил бы, что ли. В общежитии даже волнение прошлось: а вдруг передумал жених, вдруг не приедет?

Слава богу, обошлось — примчался вскоре от Славика посыльный: они готовы, в половине одиннадцатого будут здесь. И снова убежал.

Алевтина ходила по комнате еще в комбинации — ну не наденет же она сейчас подвенечное платье, ведь помнет! — и недовольно ворчала. Катенька и Зинуля ее успокаивали: ну, чего она, чего нервничает, вот дура деревенская, напротив, должна радоваться — все идет как по писаному, хуже было бы, наверное, если бы Славик, согрешив, ей хвост показал, ну, так или нет? Да так, так! Но Алевтина не унималась.

— Слушай, — подступила вдруг к той Катенька, как бы о чем-то догадываясь, — ты же отца и мать не позвала! А-а, вон ты из-за чего пантерой ходишь.

— Да при чем здесь родители, — недовольно отреагировала Алевтина, — ты их сюда не мешай. Отца бы я позвала, конечно, но он же сюда и свою кралю привезет, а я ее видеть не могу, жабу, она у меня во где стоит — век бы ее не знать! Да не о том я, понимаешь, не о том!

— О чем же? — допытывались Катенька и Зинуля.

Алевтина наконец приостановилась:

— Девочки, девочки, я как вспомню, что у него уши висят — меня воротит, ей-богу!

Катенька и Зинуля одновременно грохнули от смеха. Оно бы, конечно, им сдержаться, какой тут смех, однако удержаться от такого соблазна они не могли. Ну, Алевтина, ну, дает! Семь пятниц у нее на неделе, то так, то этак, круть-верть, умора, одним словом, и все.

— Вот дуры, вот дуры! — косясь на смеющихся подруг, ругалась Алевтина. — Им смешно, а тут горе такое!

— Ты что, обиделась? — спросила Катя у Алевтины. — Ну и зря. Да мы так, просто, мы не с тебя…

И та, слава богу, успокоилась, постепенно пришла в себя.

А вскоре подъехал на легковушке и Славик со своими друзьями, был среди них и Котя. Они вышли и направились в общежитие.

Алевтина сидела в комнате, будто царица. Рядом стояли Катенька и Зинуля.

— Ну, здравствуй, невеста! — Славик подошел к Алевтине, прикоснулся шершавыми губами к ее щеке.

Алевтина сразу было хотела увернуться, как бы не дать себя поцеловать, однако удержалась, по-видимому, собрав всю свою силу воли.

В загс поехали жених и невеста, Котя и Катенька. Остальные все остались ждать в общежитии. Ну, во-первых, сама Алевтина категорически сказала: никаких особых торжеств, они распишутся, немного посидят в общежитии, затем поедут домой к Славику. Это не свадьба, это просто как бы вечеринка, маленькое застолье. Во-вторых, и это главное, все та же Алевтина не желала, чтоб, когда они расписывались, кто-то видел, как у ее жениха будут падать уши. Нет, Алевтина явно вбила в голову дурное, ум ее заклинился на одном — на Славиковых ушах.

Вскоре после их отъезда в загс прикатила Валентина Григорьевна. У этой было особое задание — достать продукты. С утра уже Валентина Григорьевна где только не была, можно сказать, все Разбавино измотала, но важно, что не зря, не без толку. Уж она попривезла разного, да все вкусное такое, будто из сказки какой-то.

Рано утром, когда разговор зашел о продуктах, Зинуля неожиданно вспомнила про Каширина и предложила переговорить с ним — он поможет, он человек хороший. Коль такая ситуация, он поймет. Но Валентина Григорьевна на это махнула. Нет, бабоньки, сказала она, лучше нее это никто не решит; если они хотят, пусть проверят. Девчата знали уже хватку Валентины Григорьевны, поэтому сразу доверились ей, тем более что и времени особо не было, следовало уже спешить и спешить.

И вот Валентина Григорьевна подтвердила свои слова на деле. Действительно, хваткая баба, этой все в руки идет, подумала Зинуля.

Стол, в общем, они накрыли чудный, причем сделали это быстро и умело.

— Ну скоро там молодые будут? — не терпела Валентина Григорьевна. — Есть уже хочется. — Понятно, не еда ее привлекала, нет, ей хотелось, чтоб о ней договорили: дескать, вот какая она молодец, все может! Ее бы снабженцем, а не фельдшером, ага!

За столом было оживленно, весело, и Алевтина уже не страдала, она будто забыла обо всем на свете, будто осознавала: вопрос решен, теперь уж деваться некуда — будет терпеть.

Зинуля не пила, лишь пригубила, зато хорошо закусывала. С утра она ничего не ела, да никто ничего не ел, и потому аппетит разыгрался не на шутку.

И тут ее вдруг позвали. Кто еще там, подумала Зинуля? Почему-то она представила, что она срочно понадобилась коменданту — та просила ее утром собрать у всех с постелей белье для смены, Зинулин черед, а она не уложилась, долго гладила Алевтинино подвенечное платье. Ну да, кому же она еще нужна? Коменданту, естественно. Сейчас ей от той попадет, та ей задаст по первое число. Как ни странно, но Зинуля решительно позабыла, что комендант сидит за тем же столом, из-за которого она только что вышла, ну, надо же! Вот позабыла — и все.

Сообразила, лишь когда увидела у входа в общежитие Колю.

— Я ждал тебя, — сообщил он как-то грустно, — а ты не пришла. Почему?

Зинуля замялась. Откровенно если, она уже и не хотела с ним видеться, а не хотела потому, что боялась. Она замечала за собой: все дни минувшие Коля у нее постоянно на уме. Она себя одергивала: не думай о нем, не думай. Есть Ваня, чего еще надо ей, а? О Ване. Только о Ване! А оно отчего-то не получалось. Этого-то больше Всего Зинуля и страшилась. Ей иногда казалось, что она как бы угодила в трясину, а та ее засасывает и засасывает. Она, Зинуля, и рада из трясины той выбраться, да ничего не выходит, и все ее усилия напрасны, коту под хвост.

— Не могла, — выдержав паузу, ответила Зинуля.

— Почему не могла? Помешало что-то?

— Да, помешало.

— И что же, если не секрет? — Он спросил не столько из интереса, а чтобы не прерывать разговор.

Зинуля опять помолчала.

— У подруги моей по комнате свадьба — она расписалась сегодня.

— А, вон оно что, — понимающе произнес Коля, — теперь все ясно. А я уж думал, — он помедлил, думал, к тебе Ваня твой приехал, — в голосе его явно звучала ирония.

Зинуля уловила это, но сделала вид, что не заметила. Она ответила просто:

— Ваня обещал позже приехать, сейчас ему некогда.

— Понятно, понятно, — покивал Коля, а Зинуля вдруг догадалась, что Коля ревнует, и какое-то неизведанное тепло разошлось по всему ее телу.

— Меня ждут там, — кивнула она через мгновение.

Коля переступил с ноги на ногу:

— А может, все же походим, а? К Белым прудам пройдемся, как ты смотришь?

Зинуля пожала плечами:

— Не знаю.

— А кто знать должен?

— Меня ждут там, — повторила Зинуля.

— Ты уже говорила. Знаю, ждут, — Коля вдруг занервничал: — Я так надеялся, думал, придешь.

— Но ты же не говорил, чтобы я пришла, — как бы оправдалась Зинуля, — ну, так же, скажи?

— Не говорил.

— Вот.

— Но и ты же не говорила, чтобы я пришел, — в свою очередь подметил Коля, — а я, видишь, пришел. И вот здесь стою, прошу тебя пойти со мной. Ты что, — и он вопросительно посмотрел на Зинулю, — может, своего Вани опасаешься, его боишься?

Вот этого, по-видимому, Коле не нужно было говорить. Зинулю обидели его слова, и всерьез. Она резко повернулась и ушла, ничего не сказав.

Ее нашли потом в умывальнике плачущей.

— Ты что? Что с тобой? — допытывалась Катенька. — Ну, миленькая, рассказывай, что стряслось? Ты отчего слезки льешь?

Сюда прибежали и Алевтина, и Валентина Григорьевна.

— Ну, ну, перестань, глупенькая, — упрашивала Зинулю Катенька, поглаживая ту по плечу. — Ну, что с тобой, чего ты молчишь?

— Тебя кто-то обидел? — Алевтина грозно приподняла свои кулачищи: — Говори, обидел? Мы его сейчас, где он, обидчик?! — Она прошлась по умывальнику пантерой, будто тот именно здесь где-то и прятался.

— Да успокойся ты, — попридержала подругу Катенька. — Сейчас все выясним, — и повернулась к Зинуле: — Правда, Зина?

— Бабоньки, бабоньки, — подала неожиданно голос Валентина Григорьевна, — я догадываюсь, честное слово, догадываюсь!

Зинуля тотчас вскинула голову:

— Девочки, оставьте меня, прошу вас!

Но те о том и думать не хотели — эге, сейчас они оставят ее, дулечку с маком! Девчонке плохо, она плачет, а они возьмут и бросят ее, мол, плачь на здоровье, выплачешься — вернешься. Не-е, они не такие.

И Зинуля в конце концов поддалась, вышла из умывальника. Но о том, что было, ни-ни-ни, никому. Ха, сейчас, разогналась! Потом суды да пересуды, зачем они ей — ни к чему. А настроение свое объяснила просто: Алевтину пожалела, подумалось вдруг: каково ей потом будет? Вот и прослезилась. И девчата, кажется, ей поверили.

Немного успокоившись, Зинуля первым делом подступила к Алевтине:

— Говори, водку пьешь?

Та сразу не уловила, к чему вопрос этот, переспросила:

— А что?

— Нельзя тебе, — решительно сказала Зинуля, — ты ж ведь маленького ждешь.

— А-а, ты вон о чем, — Алевтина усмехнулась. — Не от того ли ты и в умывальник побежала, что я водки глоток попробовала.

Зинуля на Алевтинину колкость не обратила внимания, лишь заметила: глоток — еще ничего, главное — много нельзя, а то ведь можно испортить дело, а потом и до беды недалеко.

— Тьфу, тьфу! — сплюнула тут же Алевтина. — Не накаркай!

Зинуля прижала руки к груди:

— Извини, но я на всякий случай. Для твоего же блага.

Все, разговор на этом они закончили, мирно, тихо, полюбовно, и спять уселись за стол. И снова стало оживленно, весело.

Но Зинуле снова не повезло, только она уселась — ее окликнули: там, у входа, ее ждут, мол, пусть выйдет. Теперь-то уж Зинуля точно знала, кому она нужна, потому махнула: ничего, подождет, никуда не денется. Но ее потом еще и еще окликали, и она уже не выдержала. Ну хорошо, решила, сейчас она выйдет и поговорит — кому-то дурно, наверное, станет.

И вышла.

И застыла в изумлении: справа у входа стоял Ваня, весь в напряжении, с сердитым лицом, а слева — Коля, раскованный, улыбчивый, будто его кто-то чем-то развеселил.

Вот это да, первое, что пришло Зинуле в голову, вот это она доигралась, факт! А все Алевтина, по ее это подсказке! Дура, дура, как легко поддалась на крючок! Но сейчас уже поздно — и рада бы в рай, да грех не пустит.

Зинуля стояла в растерянности и думала: что же будет теперь?

Глава десятая

1

Утром самой первой к Матрене примчалась Ангелина Хромова, полная, в два обхвата, грудастая девка.

— Спишь еще? Ай-яй-яй! — заверещала она. — А ну-к подхватывайся, подхватывайся да закачивай рукава!

Матрена сладко потянулась:

— Убей меня бог, если б не ты, Ангелина, не проснулась.

Ангелина Хромова всплеснула руками:

— Ну надо же, к ней сейчас люди придут, а она… Вот дитя беззаботное! — С Матреной Ангелина была дружна, потому не церемонилась, говорила, что думала, безо всякого жеманства.

Матрена, одеваясь, и сама себе поразилась: как же это она до сих пор дрыхнуть могла? Прежде, бывало, перед каким-нибудь ответственным делом ночи, можно сказать, не спала, все думала, прикидывала, как лучше с ним справиться, да и другая постоянно точила мысль: вдруг проспит или опоздает, мало ли чего случается, а тут — на́ тебе, человек прибегает по ее зову, а она еще в постели. Все верно: не на ярмарку — с ярмарки катит!

Вскоре пришла и Ульяна.

— Ну, что, девка, давай показуй, где тут у тебя чего. Ангелина! — окликнула она Хромову, которая уже успела выхватить какую-то кастрюлю и выбежать с ней на улицу, решив, видимо, сполоснуть или же вылить из нее оставшуюся на ночь воду.

— Ну, чего? — отозвалась Ангелина, услышав голос Ульяны.

— Дровишек прихвати, да помельче. Сперва печь разжечь надо.

— Хорошо.

Матрена прошлась по комнатке, служившей ей и залом, и спальней, и кухней, и показала, где что лежит: миски, кастрюли, ложки ну и прочий кухонный причиндал.

Ульяна, осмотрев, слегка цыкнула:

— Бедно, бедно.

— Ты думаешь, ко мне много людей придет? — удивленно посмотрела на Ульяну Матрена.

— Не знаю, много ли, мало ли, но посуды нам этой не хватит. Придется свою нести.

— Ну что ты, Ульяна, — возразила было Матрена, но та ее и слушать не захотела.

— Я скоро, — бросила Ульяна, — одна нога тут, а другая там, как в молодости, бывало, — и вышла из комнаты. На улице, похоже, столкнулась с Ангелиной, потому что она тут же заковыристо ругнулась: мол, до смерти ее напужала, антихристка! От беса, от беса!

Ангелина ввалилась в комнату, занося с собой свежий утренний воздух, бросила охапку дров на пол, потом села на те же поленья, взялась за живот и давай хохотать что есть мочи:

— Умора, а не тетка Ульяна! Я как чувствовала — она сейчас выйдет, стою и подстерегаю ее… Затем — гырр на нее! — Ангелина снова закатилась хохотом. Вот чертячка, ей палец покажи — и она уже давится от смеха.

Матрена, глядя на девку, тоже не выдержала, прыснула, но вдруг опомнилась:

— У нее же от испуга могло сердце разорваться, понимаешь?

Ангелина привстала, дурашливо выпятила полные груди и потрясла ими:

— Ты, Матрена, ошибаешься, у тетки Ульяны, да будет тебе известно, сердце крепче моего. У меня оно вон какое, ожиревшее, — и повторила движение, — а у нее… Учти, тетка Ульяна еще долго протянет!

— Тьфу на тебя, Ангелина! Уймись! Чего чепуху-то мелешь?

Тут постучали в дверь.

Матрена отворила ее — Васютка, сынишка Губанова.

— Радость ты моя, прише-ел!

— Ага, теть Матрена, — счастливо кивнул мальчишка. — И коней пригнал, вон стоят они, — указал он на привязанных у новой постройки лошадей.

— Вот и умница. Теперь сядь, Васютка, отдохни, — предложила ему Матрена.

— Я еще не устал. Я к коням лучше пойду.

— Иди, иди, милый, — согласилась Матрена.

Часам к семи утра людей собралось… Матрена пробежалась по лицам односельчан: ах господи ты боже мой, что с ними делать, чем потчевать их будет?! Пришли даже те, кого она и не звала. Вон тот же Петро Бродов — не хаживала к нему, не прашивала его, сам заявился. Нину Сергеевну Коростылеву, Прокшу Оглоблина тоже не приглашала. И Бронька Стукалин откуда-то объявился нежданно-негаданно. У нее, у Матрены, мысль, правда, закрадывалась зайти и попросить Броньку помочь ей, но она вдруг передумала, решила: вряд ли он согласится, все-таки заведующий фермой, можно сказать, большой в Кирпилях человек. А оно вон как: не посчитался ни со званьем, ни с авторитетом, сам предложил услуги. Еще с собой и жену привел. Молодец, Бронька, умница! Матрена успокоила себя: ну, пришли и пришли, и хорошо даже, хуже, наверное, если бы наоборот. Уважают и ценят, значит! А еда, она всем достанется! Сало, картоха с овощами, что еще надо? И выпивки хватит, а не хватит, — магазин рядом, сбегает и возьмет!

Матрена обежала, подсчитала людей: семь мужиков и четырнадцать баб да плюс Васютка.

— В общем, человек этак на двадцать пять, наверное, готовить надо, — предположила Ульяна.

— Э, нет, — не согласилась с ней Ангелина Хромова. — На двадцать пять не пойдет — на двадцать шесть.

— Почему? — не поняла Матрена.

— Не дури, девка, — прикрикнула на Ангелину Ульяна.

— Нет-нет, пусть скажет, почему так, а не этак, — настояла Матрена.

— А вы про моего мужика забыли, вот почему! — объяснила Ангелина.

— Так его ж нет тут, он ведь на работе?

— Ну и что? Придет, когда стол накроем!

— Не дури, девка, — попыталась опять укротить Ангелину Ульяна. — Лучше работать старайся. За себя хоть отбудь, чтоб зря продукт не перепортила.

Матрена укоризненно посмотрела на Ульяну:

— Ну, что ты говоришь такое?

Однако Ангелине Хромовой все нипочем.

— Не боись, Ульяна, я и за себя и за мужа, погоди, дай за стол только сесть! — Звякнула крышка кастрюли — она сызнова давится от смеха. Ах, Ангелина, ах, паразитка этакая, что ж она на старую-то женщину бочку катит?!

Матрена было намерилась ее урезонить, но, передумала, махнула, мол, сами с усами, сами и разбирайтесь, и выскочила во двор.

В кругу глиняного замеса уже ездил верхом на лошади Васютка, а рядом ходил конь такой же гнедой масти, со звездочкой на лбу, почти как настоящей.

Заметив Матрену, мужики подозвали к себе.

Петр Бродов, улыбаясь, объяснил:

— Спор тут у нас зашел, Матрена Савельевна. Вот Прокша Оглоблин, — он кивнул в сторону носатого, здоровенного малого с красивым, но рябоватым лицом, — утверждает, что запросто поднимет передок своего трактора, а я ему возражаю: мол, не выйдет у него это, однако он настаивает. «Хорошо, — говорю, — поднимай!» Прокша сказал: я сначала должен от него откупиться. Матрена Савельевна, займи мне, пожалуйста, красненькую, я проверю Прокшу, поднимет он иль не поднимет.

Оглоблин косился на Петра Бродова, но молчал. И Матрена в этом учуяла подвох: хитрят чего-то мужики, не затем им понадобилась десятирублевка, что у них спор зашел, видно, причаститься приспичило.

— Будет тебе две, Прокша, — вывернулась она, — только над трактором не издевайся, не мучь его, бедолагу, ладно?

— Эх! Вот это Матрена Савельевна дала так дала! — заржал Петр Бродов, закидывая голову, как жеребенок.

Остальные тоже засмеялись.

Прокша Оглоблин, по-видимому, засмущался:

— Матрена Савельевна, а вы что, ему поверили?

— Ну, что ты, Проня, я знаю, это Петру деньги, как голодной курице просо, снятся.

Теперь и Прокше Оглоблину стало весело: так Бродову и надо, будет знать другой раз, как над людьми насмехаться!

Матрена постояла еще немного, послушала мужиков и пошла к бабам. Те сидели на козлах в новом доме, ожидая, когда подадут им замес, и тихонечко пели:

В одном прекрасном месте на берегу реки

Стоял красивый домик, в нем жили рыбаки…

Матрена послушала, послушала и тоже подхватила слова этой грустной проникновенной песни:

Один любил крестьянку, другой любил княжну,

А третий молоду-ую…

— Стукалина жену! — крикнула вдруг в пустую прорезь окна Ангелина Хромова и тем самым сорвала песню. Бабы, естественно, поиспугались, недовольно заговорили: вот ведьма, и откуда только ее нечистый принес, весь компот испортила. Иные, косясь на Бронькину жену Дарью, красивую белозубую женщину, довольные, похихикивали («Метко, метко Ангел-Душа подметила, ничего не скажешь, как говорится, не в бровь, а в глаз!»). Сама же Ангелина, счастливая от того, что ей удалось в самый раз ввернуть нужные слова, перевалившись уже через пустую прорезь окна в дом, каталась по земляному полу. Ну и Ангелина же, ну и баламутка, никому от нее нет покоя! Бедный муж, как он терпит только ее!

Спустя два с половиной часа начали мазать. Двое мужчин, Бронька и Петр Бродов, стояли у замеса и набрасывали глину на плоские санки. Прокша Оглоблин затем подтягивал лошадью эти санки к дому и вбрасывал через пустую прорезь окна внутрь, остальные же поднимали вилами глину на козлы, чтоб она у женщин была под рукой — нагинайся, бери ее и мажь стены. Работа пока спорилась, шла без каких-либо заминок, будто бы все уже давно отработано-отрепетировано.

Перед тем, как начать мазать, пришли Анюта и Клим.

— Теть Матрена, мы тоже хотим вам помочь! — выступила Анюта.

— Ты же сутки работала? Нет-нет, тут людей достаточно.

— Ну и что? Я отоспалась уже, отдохнула. Теть Матрена, Матрена Савельевна, ну, чего вы меня прогоняете? Я обижусь!

Матрена сдалась:

— Ладно, идите мажьте, что с вами упрямыми, поделаешь.

— Нютка! — заметив девчонку, окликнул ее Петр Бродов. — Ты на помощь? Иди к Прокше Оглоблину, а то он тут трактор поднимал и надорвался, бедолага.

— Правда? — приняла шутку всерьез Анюта.

Оглоблин беззлобно отмахнулся:

— Слушай его.

— Нютка! Нютка! — продолжал подначивать Прокшу Петр Бродов. — Ты у него про машину спроси. Спроси, какую он купить хочет, пусть расскажет.

— Про какую еще такую машину? — переспросила недоумевающе у Бродова Анюта, но, видимо, сообразив, что ее специально натравливают на Прокшу Оглоблина, чтоб тот злился, она отвернулась: — А ну вас, — и пошла в дом, где работали женщины.

Только Матрена встретила Анюту и Клима, как тут, к ее радости, подошли Федор и Клавдия.

— Ах, вы, мои дорогие, приехали! А я уж подумала, что все, не заявитесь. Гляжу, с утра — нету, дело к обеду клонится — тоже нет….

— И плохо, — дружелюбно укорил Матрену Федор, — что подумала о нас так, землячка, мы не пустомели какие-нибудь, и словам своим, если сказали, верны.

За Матрену вступилась Клавдия:

— Федор! Федор! Ну, что ты себе позволяешь? Не успел во двор зайти, оглядеться, уже человека отчитываешь. Нехорошо, нехорошо! Ты сперва с этим человеком поздоровайся, а уж тогда…

— Понял, Клаша! Понял! Спасибо за науку! — Федор расцвел в улыбке: — А поцеловать землячку можно, не заревнуешь?

— Какая она землячка тебе? Это в Москве — да, а тут мы соседи по району, верно, Матрена Савельевна?

— Верно!

Федор развел руками: ну, так, значит, так, затем приблизился к Матрене:

— Давай, соседка, здравствоваться да целоваться, пока Клавдия нам позволение дала.

— Давай, Федор, давай, где наше не пропадало!

— Теперь с тобой, Клавдия, — Матрена подошла к жене Федора.

— Э-э, э-э, только о птичнике, пожалуйста, ни слова! — дурачась, подметил Федор. — Услышу — разведу вас!

— Федор! Федор! Ну что ты, ей-богу!..

— Не буду, Клава, не буду!

Мазку на какое-то время приостановили.

Матрена познакомила Федора и Клавдию со своим односельчанами.

— Это те самые, — объяснила она, — с которыми я в Москве на ВДНХ была: Федор и Клавдия Солнцевы. Теперь вот они мне помочь приехали.

— Мы бы, может, и не опоздали, — виновато кивнула Клавдия, видя, что работа уже в самом разгаре, — да вот нас автобус подвел, бензин по дороге у шофера кончился.

— Ничего, ничего, — успокоила ее Матрена, — дел еще и вам хватит. Главное — приехали!

— Вот именно! — согласились остальные. И снова закипела работа.

Во второй половине дня, ближе к вечеру уже, мазку закончили.

Поперемылись, попереодевались все, как говорится, привели себя в божеский вид — и за столы.

Обедать и заодно ужинать решили на улице — в доме тесно, а тут полная свобода: прыгай, пляши, хоть на голове стой — ха, чудеса-а!

— Ну, что, дорогие мои односельчане, и вы, Федор и Клавдия, — Матрена подняла стопку, — спасибо вам! За все спасибо! Что б я без вас делала, не знаю… — Она помолчала. — За всех вас!

Поднялись, выпили.

И тотчас зазвякали вилки, ложки, ножи…

«Изголодались, бедные, — мелькнуло у Матрены, — почитай целый день не кормила. А ведь предлагала — отказались!»

Федор:

— Можно мне теперь тост произнести?

— Конечно! Конечно!.

— Давай тост, Федор!

Мужики и бабы дружно повернулись к гостю. Федор прокашлялся:

— Что мне сказать хотелось? Вот мы с Матреной Савельевной были в Москве, много по ней ездили и ходили, многое перевидели. Прекрасный город Москва! Да что говорить, вы и сами все это хорошо знаете. Но я о другом. Как-то в разговоре Матрена Савельевна мечтательно произнесла: нам бы в Кирпили хоть один бы высотный дом, как в Москве. Не скрою, я еще подумал тогда: «И что? Забрались бы в конурки, будто мыши в нору, и жили бы каждый сам по себе, так, что ли?» Ошибался я. Вот увиделся с вами и понял: вы и в высотном доме друг друга найдете и не оставите в беде человека. За вас, кирпилинцы, за праздник взаимного уважения, который в вашем селе торжествует!

Все дружно поддержали эти слова, согласно кивая головами.

Вскоре Прокша Оглоблин взял в руки гармонию, она была старенькая, но голосистая, еще того периода, когда не о количестве, а о качестве пеклись, пробежал тонкими и длинными пальцами по клавишам и шутливо подмигнул Ангелине Хромовой, сидевшей напротив:

— А ну, Ангеша, прояви! Где твои ашнадцать лет?

Раскрасневшаяся от водки и кухонного тепла, Ангелина привстала, шаловливо дернула плечами, отчего полные груди ее дразняще всколыхнулись, и запела:

Никому не осмеять

Меня, вертоголовую.

Ребята начали любить

Дванадцатигодовую!

Сидящие за столом тотчас повеселели.

— Ну и Ангелина, ну и чертополоха! — приговаривая, вытирала слезы Матрена.

— Жаль, мужа ее тут нет! — заметил кто-то сбоку.

У миленочка одиннадцать.

Двенадцатая я.

Он по очереди любит.

Скоро очередь моя.

Задушевная подруга,

Супостаток сорок семь,

Я на это не обижусь,

Погулять охота всем.

Горе нам, горе нам,

Горе нашим матерям.

Выдай, маменька, меня —

Не будет горя у тебя, —

не унималась, частушку за частушкой пела Ангелина.

Рядом, по-заячьи как бы, запрыгал вдруг Федор.

Сыграй, Федя, сыграй, милый,

Страданьице с переливом!

Тот себя не заставил ждать, ответил припевкой:

Давай, Ангел, давай, стерва,

Погуляй со мною верно!

За столом опять дружно захохотали.

Тут неожиданно кто-то выкрикнул:

— А ну-к, Прокша, барыню! Ба-арыню!

Гармошка сначала затихла, но вскоре вновь послышался ее голосистый звон.

Ангелина Хромова и тут не ударила лицом в грязь, вышла, выбежала из-за стола, щелкнула пальцами в такт музыке и пошла трусить плечами, как настоящая цыганка. За ней в круг подались Федор и Клавдия, Анюта и Клим, Петр Бродов и Нина Сергеевна.

— Живее! — кричал танцующим Прокша Оглоблин, все больше и больше налегая на клавиши.

— Это тебе не деньги на машину копить! — отозвался Петр Бродов.

Но Прокша не слышал его, широко растягивал мехи гармонии.

Ангелина увидела вдруг Ульяну, подскочила к той:

— Айда в круг! Айда, милая, разомни кости свои!

Ульяна не зло отмахнулась:

— Уйди, девка, уйди, оставь старуху в покое! От беса, от беса! — покачала головой.

Ангелина опять вскочила в круг:

Пошли в пляс, пошли в пляс,

Заработаем на квас.

А пропляшем вдвое больше —

Посидим, значит, подольше…

— Так посидим иль не посидим? — выкрикнула Ангелина.

— Вот именно! — послышался с улицы мужской голос — Вопрос по существу!

Все разом повернулись туда — Иннокентий Хромов, Ангелинин муж, высокий сутуловатый мужик!

— Иди, иди сюда, Иннокентий, — обрадовалась Ангелина, — я тебе с утра место держу. Иди же!

Тот, пританцовывая, дурачась, вбежал во двор:

Вы уж выпили по капле,

А я ничего-то,

Ваши ноги сами пляшут,

Мои ждут чего-то…

— Налить ему! Нали-ить! Штрафну-ую!

— За что? Он ведь не работал, — воскликнула Ульяна.

— Все равно налить!

— За него Ангелина отпахала!

— Верно, — услышав, поддакнула Хромова. — Я и за себя и за Иннокентия!

Иннокентию налили и преподнесли:

— До дна, чтоб знал другой раз, как опаздывать!

Пей, миленок, пей, родной,

Не ходи только за мной.

А ходить станешь за мной,

Рабом будешь и слугой!

— Ай, Ангеша, ай, паршивка, он у тебя и так раб, ты бы его пожалела! От беса, от беса!

Жалеть буду, жалеть буду,

Когда с ним в могиле буду!

Вскоре угомонились, по второму кругу сели за стол.

Потом хором тихонечко с подголоском пели:

Распряга-айте, хло-опцы, коне-й,

Та й лягайте спо-о-очевать.

А я пи-иду в са-ад зеле-ены-ый,

В сад криныче-еньку-у копать…

В этом хоре особенно выделялся тоненький дрожащий голос Анюты.

На улице было уже темно, в домах кирпилинских вспыхнули огоньки, не носилась детвора. Наступила привычная сентябрьская ночь.

Матрену окликнул вдруг с улицы мальчишеский голосок. Она пошла на зов — не Васютка ли? Он.

— Теть Матрена, вас там зовут. Сказали, чтоб позвал Матрену Савельевну.

Она поблагодарила Васютку и пошла туда, где ее ждали.

— Ой-й, Светлана! — узнав дочь и обрадовавшись, воскликнула Матрена. — Каким ветром? Ой, что же ты стоишь — иди в дом, во двор!

Светлана помедлила:

— У тебя праздник, что людей созвала?

— Дурочка ты! — Матрена неодобрительно покачала головой: — Я нынче дом помазала, а люди мне помогли. Люди — вот кто!

— Извини мама, совсем завертелась.

— Ну, что, так и будешь стоять или назад возвращаться надумала?

— Людям боюсь на глаза показаться.

— Дурочка, да они, наоборот, обрадуются.

— Нет, мама, все равно боюсь, осуждают они меня.

Матрена махнула:

— Ну и стой тут, пока все разойдутся.

Светлана заплакала вдруг.

Матрена подошла к ней, положила руку на ее плечо:

— Ну, чего, чего ты, дурочка, расстраиваешься? Ну, записалась на очередь в больнице да и записалась, помучаешься, потерпишь — уж такая наша женская доля, — коль у тебя нет ладу с Геннадием Петровичем и не желаешь от него рожать.

— Не любит он меня, мать! — Светлана уткнулась Матрене в грудь, задергала плечами: — Он Лизавету свою любит!

Матрена погладила Светлану по голове, точно так, как делала она, когда та была маленькою.

— Ну, любит и пусть любит. А ты забудь его, раз так. — Она оживилась: — Ну, хочешь обратно в Кирпили? Переезжай и будем вместе, хочешь?

Светлана отпрянула от матери:

— Не-а, в Кирпили возврата мне нет, у меня тут шлагбаум!

— Скажешь тоже…

— Нет! — категорически заявила Светлана. — Об этом не веди разговору даже, поняла?

Матрена опустила голову:

— И у курицы сердце есть, и она жалостью может проникнуться, а вот ты, Светлана… — Она не договорила, Отвернулась, вытирая углом платка выступившие вдруг слезы.

Теперь пришел Светланин черед уговаривать Матрену:

— Ну, ладно, мать, ну, что ты, ей-богу! Все, может, еще уладится, отец скоро уже вернется, два года, считай, и осталось. Перестань, перестань, мать!

— Для меня они, два года эти, — целая вечность, — и Матрена заплакала еще громче.

Светлана забеспокоилась, заоглядывалась по сторонам: не дай бог, сейчас сюда люди сбегутся!

— Мать, мать, тише! Ну, что ты, честное слово, как маленькая! Народ весь соберешь!

Матрена кивнула:

— Все, все, больше не буду. — Она провела опухшими узловатыми ладонями по щекам, размазала слезы, И тут же умоляюще уставилась на Светлану: — Ну, что, дочечка, пойдем домой, а?

И та сдалась, не устояла перед материнской просьбой, но с уговором, чтоб никто ее не видел.

А во дворе, рядом с новым обмазанным Матрениным домом, продолжалось веселье, шальное, искрометное. Скакали и визжали бабы, вышибая из себя семь потов, заливалась гармошка, тяжело топали ногами мужики, выкрикивая однообразно: «У-уп!», «У-уп!», «У-уп!» Где и силы взялись после целого дня работы.

Матрена провела незаметно Светлану во времянку:

— Сиди тут и не шевелись, скоро народ начнет расходиться, — сказала она дочери, а сама опять вышла на улицу.

И снова ее позвал Васютка.

— Что еще? — спросила у мальчишки Матрена, полагая, что тот ее дразнит.

— Вас мужик, теть Матрена, кличет.

— Какой такой еще мужик? Где он?

— Там, за двором, — указал в темноту Васютка.

Матрена пошла туда:

— Ах господи ты боже мой, Геннадий Петрович, вы?!

— Я!

— Когда приехали?

— Сейчас и прикатил.

— На чем? Автобусов-то нет в эту пору.

Геннадий Петрович махнул: мол, добрался, сумел, потом спросил:

— Светланка у вас?

Матрена взглянула на него строго:

— Геннадий Петрович, а может, не надо, а?

— Чего? — не понял тот.

— Ну… поигрались — и хватит. Зачем, спрашивается, девке морочить голову. Я сразу подумала: вы всерьез с ней решили, со Светланой, обрадовалась даже: наконец-то дочь моя остепенится, а вы…

— Матрена Савельевна, Матрена Савельевна, — взмолился Геннадий Петрович, — а я и в самом деле всерьез! С чего вы взяли, что я так, вроде балуюсь?

— Вижу! Не ладится у вас со Светланой, а не ладится, что вы первую жену свою любите. Вы, Геннадий Петрович, простите, как тот петух, который за двумя курами погнался, а ни одной не поймал.

— Да выдумывает все ваша дочь! — не выдержал, выкрикнул Геннадий Петрович. — Ничего этого и близко нет, не люблю я Елизавету, понимаете, не люблю! А что в дом пускаю, так я запретить ей не могу — жалко ее.

— Вот! Вот! — как бы даже обрадованно воскликнула Матрена. — Это вас и губит, Геннадий Петрович!

— Матрена Савельевна, о чем вы?

Матрена подняла руку:

— Все, Геннадий Петрович, все, прекращаем наш бесполезный разговор, тем более меня люди ждут. И еще вам совет: не трогайте сейчас Светлану, ей и без вас горько!

— А мне, вы думаете, сладко? — крикнул с обидой в голосе Геннадий Петрович.

Вернувшись, Матрена зашла прежде всего во времянку и сообщила дочери новость: радуется пусть, прикатил ее воробушек.

Светлана округлила глаза:

— Какой? Ге-еша, что ли?

— Представь себе!

Дочь на какое-то мгновение задумалась, потом попросила:

— Позови его, мать. Сюда позови!

— Зачем?

— Я скажу ему, — Светлана, напыжившись, приподнялась, — я… я согласна за него замуж! Согласна!

Обескураженная, Матрена попятилась назад, чудом нащупала табурет и со стоном плюхнулась на него: эх-ма, вот так поворот! Надо же! Что за дети сейчас пошли?!

2

Воскресным утром Матрена подскочила раньше обычного — еще бы! — она хозяйка, а у нее гостей полон двор, кто поить и кормить их будет? А развлекать? Стала завтрак готовить, а из рук все валится, и ничего поделать с собой не может. Не о новом доме и гостях мысли, не о замужестве Светланы — об ином совсем. Но о чем же? Матрена еще подумала в ту минуту: а не много ли всего в один вечер? Сначала нежданно-негаданно появляется Светлана, за ней Геннадий Петрович, а тут это… Погоди, как все случилось?

Матрена в который уже раз мысленно представляет вчерашний вечер.

Веселье гаснет, но еще продолжается.

Ее кто-то трогает за плечо. Она оглядывается — Настя Бугрова. Откуда она здесь? Как оказалась?

Скрип калитки.

Улица.

Вокруг темь и ни души, только они, Матрена и Настя Бугрова.

«Он тебя любит!» — заговаривает первая Настя.

«Кто?»

«Дмитрий!»

«Настя, зачем ты об этом?..»

«Он к тебе приходил?»

«Нет».

«Матрена, он тебя любит!»

«Настя, ты зря, по-моему, терзаешь себя, и вообще разговор этот ни к чему, он пустяшный, поверь!»

«Но он тебя любит!»

«Оно и видно!..»

«Значит, не приходил к тебе?»

«Я же сказала: нет».

«Да, но он мне обещал!»

«Что обещал?»

«Что обязательно тебя увидит».

«Зачем? Зачем ты, Настя, все это устраиваешь? Кому нужна подобная комедия?»

«Прежде всего тебе, Матрена!»

«Ах господи ты боже мой! Настя, оставим ненужный разговор, тем паче я устала! Извини, Настя, но я пошла».

«Стой, Матрена! Не уходи!»

«Ну что? Что тебе от меня надо, Настя?»

«Я должна сказать тебе что-то очень важное, понимаешь? Раз Дмитрий не пришел и не сообщил, значит, это обязана сделать я!»

«Что еще случилось? Если касаемо любви Митяя ко мне, то…»

«Нет, нет и нет! Речь о более важном! Но прежде, Матрена, ты должна согласиться с тем, что он, то есть Дмитрий, тебя любит!»

«Хорошо, пусть будет так: он меня любит. Что это меняет?»

«Это меняет многое. Он неравнодушен к тебе, Матрена, а значит, не может подойти и просто с тобой поговорить, как человек с человеком. За многие годы у него столько зла на тебя накопилось, что…»

«Настя, зачем мне все это? Настя, я устала, я больше не могу!»

«Нет, Матрена, ты не уйдешь, ибо я сейчас скажу то как раз, из-за чего, собственно, и пришла! Полгода назад примерно моему Дмитрию стало известно, что… словом, донес на твоего мужа в милицию Князев! Слышишь, именно Князев! Помню, как сейчас: Дмитрий в тот вечер вернулся домой выпивши и… проговорился. Я еще ему заметила тогда: об этом негодяе он должен рассказать Матрене. Но он и слушать не захотел, посчитав меня сумасшедшей… И все-таки однажды мне его удалось уговорить; он приходил к твоему дому, но зайти не осмелился. И нынче Дмитрий пообещал мне… Матре-е… Матре-ена! Что с тобой?»

На какой-то миг провал памяти.

Дальше…

Она поднимается.

Улица.

Скрип калитки.

Она шепчет:

«Теперь я знаю, кто моего Фомку предал — Князев, черт кривоногий! Бабы, слышите, моего Фомку предал Князев!»

Люди танцуют, веселятся, им не до этого.

Она молчит. Она больше не говорит ни слова.

Ей известно, но что это изменит? Кто станет ворошить прошлое? До того ли сейчас тем, кто в свое время занимался Фомкиным делом? У них своих хлопот полно, более неотложных и более важных. Ну, разве это не так? Пусть скажут нет, и она больно ударится головой об стену лишь потому что ошиблась и оскорбила ни в чем не повинных людей…

Встали Федор и Клавдия, следом подскочили Светлана и Геннадий Петрович.

Федор:

— Эх, сейчас бы в самый раз и прийти в себя…

— Что, кукарекать собрался? — тут как тут поддела его Клавдия. — Как в Москве тогда?

— А что? Можно и как в Москве, только опять же сначала в себя не мешало бы прийти…

Матрена вспомнила сразу тот случай, кисло улыбнулась, но сказать ничего не сказала, потому что о своем думала: «Как же это получается — ведь Князев больше всех на суде драл глотку за Фомку, больше всех стоял за него. Выходит, отводил от себя подозрение: мол, не он донес на Нечесова в милицию, не его это рук дело, учтите! Не забыл, значит, Князев Фомке историю с плугом, внешне как будто бы смирился, простил, а про себя… И нашел момент отомстить. Ах, Князев, Князев, ах, черт кривоногий! Лучше бы он избил тогда Фомку или же обругал, и на том, гляди, дело кончилось бы. Фомка, этот не мстительный, он не из таких, а так…»

Федор и Клавдия, посмеявшись, пошли умываться и готовиться к завтраку.

— Тебе помочь, мать? — подбежала к Матрене Светлана. — Ну что ты молчишь? Что с тобой, скажи мне, пожалуйста? Ты и ночью, я заметила, чего-то резко «потухла». Не заболела ли?

— Возьми чистое полотенце и снеси гостям — им вытираться нечем.

Светлана подпрыгнула от радости и захлопала по-девчоночьи в ладоши:

— Заговорила! Заговорила! — Потом полотенце схватила и побежала к Федору с Клавдией.

— Доброе утро, Матрена Савельевна, — робко заглянул вскоре во времянку и Геннадий Петрович.

— Кому доброе, а кому, может, и нет, — Матрена сказала, но тут же и пожалела о том: вот дура, зачем она так, ведь человек этот совсем и ни при чем. А когда повернулась — Геннадия Петровича уже не было. Ну, вот, подумала, зять теперь обидится на нее.

Только сели завтракать — повалил народ. Пришли Хромовы («Мы со своим «грузом», учтите это!»), примчались Анюта и Клим. («Теть Матрена, Матрена Савельевна, ой, как я вчера и плясала, какие кренделя выбрасывала, только бы видели! Ноги ватными стали — так по-дурному выхлестывала!»), тут как тут объявился Прокша Оглоблин, и тотчас — за гармонию. Из остальных не пришли лишь почему-то Ульяна и супруги Стукалины, да еще Нина Сергеевна и Петр Бродов.

Тут же расставили столы, принесли скамейки, стулья, табуретки, расселись — и толока продолжилась.

Первым поднялся Федор:

— Ну, что, товарищи, вчера были тосты за новый дом, а теперь за гостеприимную хозяйку, согласны?

— Ага! Согла-асны!

— За Матрену!

— За Матрену Савельевну!

— За теть Матрену!

Матрена, стоя чуть в сторонке, прижала ладони к груди, благодарно поклонилась:

— Спасибо, спасибо вам, родные!

— Мать, ну что ты столбом застряла? Сядь! — Светлана, к счастью, освоилась уже и не думала о том, что люди ее осуждают (а и вправду, за что ее осуждать? Работает она неплохо, муж есть у нее — вон рядышком сидит, что еще требуется?) — Ты мне, мать, сегодня совсем не нравишься.

Матрена нашла свободное место, примостилась, чтоб больше не донимали ее привычным «садись, мол, за простой нынче не платят».

Затем встала Клавдия.

— А я, Матрена Савельевна, — поглядывая на хозяйку, заговорила она, — хотела бы вспомнить о нашей встрече в Москве, вот не было бы ее и мы бы не знали друг друга, ведь так?

Матрена кивнула: так, так…

Не получалось нынче веселья, все серьезные, и тосты, наверное, оттого чересчур постные. Даже Хромова, бесившаяся накануне до чертиков, и та сейчас сидит тише воды, ниже травы. И Иннокентий, муж ее, молчун молчуном. Скорее всего, это — отголосок хозяйки: она невесела и гостям не до улыбок и не до смеха.

И Матрена сама ринулась оживлять компанию:

— А ну-к, Прокша, сыграй мою: «Ра-асцветали яблони и груши…»!

Оглоблин послушно вышел из-за стола, взял гармонию и растянул чуть помятые уже мехи:

Ра-асцвета-али я-яблони и гру-уши,

По-оплыл-и тума-аны над рекой.

Выходи-ила на берег Катюша,

На-а высо-окий на берег крутой-й…

Песню вскоре подхватила Анюта, а за ней уже и остальные.

Вот и все, подумала Матрена, она свое дела сделала, дала толчок гулянью, теперь оно завихрится, оживет, как тому и положено.

Но ошиблась Матрена. Не успела она уединиться во времянке, снова подумать о Фомке, о том, о чем ей вчера Настя Бугрова сказала, как тут же нашла ее Светлана.

— Ну, мать, ну, что ты, честное слово, как маленькая. Ну, тебя же люди ждут, они ведь не ко мне пришли — к тебе, понимаешь?!

Матрена виновато потупилась:

— Извини, дочка, я отдохнуть сюда зашла, — соврала она.

— Ты что, устала, мать? А может, заболела все-таки?

— Нет-нет, ничего… Я сейчас, Светлана. Ты иди, иди, я приду сейчас.

Матрена прислушалась: там, за столом, на самом деле тихо. Ах, матушка ты моя, дай ей силы и волю хоть еще на денек, чтоб людей не обидеть, попотчевать и проводить как надо, дай, не гневись на нее!

Нет, к взываниям ее не прислушался никто, и веселья, как намечалось, не вышло.

— Ну, что, — опять встал первым Федор, — пора нам с тобой, Клавдия, в путь-дороженьку. Спасибо хозяюшке за хлеб-соль, все было очень вкусно и сытно. — Он повернулся к Матрене: — Теперь соседушка, твой черед к нам в гости приезжать, милости просим. Поглядишь, как живем-можем, чего есть у нас, а чего нет. Словом, ждем с нетерпением, правда, Клава?

— Конечно, конечно, Федя, какой разговор!

Хромовы тоже подскочили.

— Ага, и нам бежать надо, — серьезно произнесла Ангелина. — У нас там буренка прихворала, мы, правда, ее лекарством напоили, но, сами понимаете, мало ли что случиться может, вдруг срочно ветфельдшер понадобится. Спасибо тебе, Матрена, за угощеньице!

— За что мне спасибо, это вам, что пришли, не погребовали продуктом моим и что помогли.

Светлана с Геннадием Петровичем также надумали вдруг уезжать. Матрена было еще попыталась остановить дочку, попросить побыть дома, но та наотрез отказалась:

— Нельзя, мать, мне оставаться — на работу.

— Правда, правда, — подтвердил тут же Геннадий Петрович, — нам надо спешить. Понимаете, — стал объяснять он, — Светлана-то вчера фактически с дежурства сбежала, она работать должна, а уехала. И я укатил. Теперь, представляю, там неимоверный переполох, ищут нас… Ругать могут. Надо нам ехать, Матрена Савельевна, очень.

— Именно, мать, ругать. Ну, меня-то ладно, я как-нибудь перетерплю, не впервой, а вот Гешу никак подводить нельзя, он на руководящей должности, человек партийный. Да ты не переживай, мать, мы к тебе часто теперь будем ездить, честное слово, так что скучать не придется. А вот еще мы, — Светлана переглянулась с Геннадием Петровичем и подмигнула тому, — внука тебе родим, совсем повеселеешь.

Матрена кивнула понимающе, пропустив, по всей видимости, мимо ушей последнюю Светланину фразу:

— Поезжайте, раз надо, что с вами поделаешь.

Федора с Клавдией и Светлану с Геннадием Петровичем проводила она до автобуса, который как раз стоял на остановке и готовился отправиться на Разбавино, и там с ними попрощалась.

Вернувшись домой, Матрена, принялась убирать со столов, и вообще занялась уборкой.

Ах, Князев, Князев, черт кривоногий, надо же, чего устроил, думала между делом она, на Фомку в милицию донес! И за что? За плуг, за кусок железа! И зачем Фома пожаловался тогда на Князева, лучше бы день погодил, уступил бы тому, а потом и они огород вспахали бы, днем раньше, днем позже, что бы изменилось? Ничего. И теперь бы не сидел Фомка. А так пусть докажет, что не виноват. Раньше-то не доказал, и сейчас не сумеет, хоть и известно, кто заявил на него. Ну и что, если знают о том Митяй, Настя, а теперь вот и она, Матрена? А Князев, этот черт кривоногий, возьмет и откажется: а он, мол, ничего не говорил, с чего они взяли, будто донес на Фомку в милицию именно он — не было того! Скорее всего, так и будет оно, Князев все сделает, чтобы сухим выйти из воды…

Ах, Митяй, ах, черт лысый! Любит он ее. Если бы по-настоящему любил, так бы не досаждал, как он это делал, не сосал бы с нее кровь. Наоборот… Э, бревно оно и есть бревно!.. Вот узнал о том Митяй, что наделал Князев, взял бы да и написал, куда надо, мол, так и так, человек зряшно осужден, незаслуженно. Но нет же! Он, видите ли, любит… Ясно, как дважды два — четыре, Настя тем самым Митяя выгораживала, вину снимала с него: зол, мол, на Матрену ее Дмитрий, оттого и не придет и не скажет о том. Хитрая, хитрая Настя, все обдумала наперед…

Матрена устала, ох, как устала, пока убрала все.

Уже вечер, уже над Кирпилями сумерки повисли, пора и ложиться спать. И правду, сколько топтаться можно? Только человеку и посильно такое — день и ночь на ногах! Но у нее осталось еще одно дело: Фомке и сыну Владимиру письма понаписать, пока час высвободился, после закрутится, завертится — и забудет о том.

Перво-наперво Матрена написала сыну. Поблагодарила еще раз за деньги, объяснив, как они ей пригодились, сообщила, что Светлана — тьфу, тьфу! — встретила наконец хорошего человека и решила сойтись с ним; она, Светлана, от человека того уже и ребеночка понесла; так что учтет пусть Владимир, скоро он дядей станет, а она в свою очередь бабушкой; вспомнила и о Федоре с Клавдией: приезжали они к ней, прекрасные люди, повезло ей, что познакомилась с ними; о том, что дом помазала, упомянула тоже.

Потом Матрена принялась писать Фомке:

«Фомочка, милый ты мой, родной, что же ты молчишь? Я от сына от Владимира, узнаю — болеешь ты. Где это видано и слыхано — муж о случившемся прежде всего сыну сообщает, а уж после жене? А может, ты, пока мы в разлуке, забывать про меня стал, а?.. Шучу. Но все-таки, прошу, пиши чаще, я постоянно о тебе думаю. Не зря вот, наверное, мне и сон про тебя нехороший приснился. Пересказывать не стану его, лишь скажу — сбылся он, я как подумала, что рядом с тобой беда какая-то, так и вышло, вскоре от Владимира письмо получила, в котором и узнала, что ты болеешь. Дома у нас все в порядке, волноваться тебе особо нечего; Светлана… обрадую: замуж за хорошего, на мой взгляд, человека выходит, он и при должности, и партийный к тому же, Геннадием Петровичем его зовут. Что еще? Дом помазала, остались полы да еще надо застеклить окна. За стеклами поеду в Разбавино, там мне, надеюсь, Геннадий Петрович подсобит их достать, потому как стекло у нас сейчас дефицитный товар. Вообще, скажу тебе, со строительным материалом туговато стало, жить начали богато, все обновляются. Но не в этом дело. Теперь такая еще новость. Мы мазали дом, потом понимаешь, гулянку устроили, люди поют, танцуют. Тут откуда ни возьмись ко мне Настя Бугрова, ну, Митяева жена, он, кстати, еще при тебе на ней женился, Митяй я имею в виду. Так вот, она меня трогает за плечо и ведет за собой, мол, поди сюда, что-то важное сказать хочу. Выводит из двора и говорит… Удивительное! Не поверишь! Говорит: знаешь, кто на твоего Фомку в милицию заявил? Князев! Он самый! Я после того, конечно, в ужас пришла. Надо же! А как он, помнишь, за тебя на суде стоял? Я уж думала: спасибо ему, не он, тебе больше бы припаяли, точно, так и думала. А он, паразит, видишь, чего, оказывается, людей вокруг пальца обводил. Вот, Фомочка, значит, какое дело. Я, признаться, не знаю даже, как сейчас быть. Вот и тороплюсь тебе сообщить об этом, чтоб ты, значит, мне посоветовал, какие меры принимать и как мне действовать. А может, уж и не надо ворошить прошлое, а может, как идет, так пускай и идет, Фомочка? А то вдруг… В общем, я с нетерпением буду ждать от тебя ответа. Пиши. Целую и непрестанно жду, твоя Матрена».

Матрена закончила писать письма, положила в конверты, понаводила адреса и отложила в сторону: завтра она их и вбросит в почтовый ящик, завтра они и пойдут-Полетят к родным людям.

Теперь, кажется, можно, и спать лечь.

Она постелила постель, легла. Хорошо-то как, все тело отдыхает, прям курорт настоящий! Сейчас она полежит немножко и уснет, а завтра подхватится и помчится прямиком на птичник на очередное дежурство. Слава богу, Анюту с ней оставили, прелесть девка, просто умница!

Матрена закрыла глаза. Погоди, неожиданно дернулась, а нужно ли все это Фомке знать, ну, насчет Князева и прочего? А вдруг он обозлится и на Князева, и вообще на весь белый свет, с осужденными людьми, кстати, таков бывает, у них на этот счет чувство обостренное.

Матрена подскочила, взяла со стола конверт с письмом, предназначенным Фомке. Что же делать?

И тут в окно ей постучали.

— Кто там? — подбежала и одернула занавеску Матрена.

— Открой, Мотя, это я!

— Кто «я»? — Матрена испугалась, ей почему-то привиделось, что это Митяй. «Ах, черт лысый, нашел время приходить!»

— Муж твой, Мотя, Фомка! Открой! Матрена задрожала этакой мелкой-мелкой дрожью, будто на нее навели дуло пистолета и указали, что досчитают до трех и будут стрелять, и не спеша стали считать: раз, два… Но все же собрала всю свою волю, подхватилась, бросилась к двери и стала дрожащими руками отпирать засов. Перед тем, как окончательно выдвинуть эту железную штучку, она вдруг застыла: а если ей все это просто показалось, а? Ах господи ты боже мой! И распахнула настежь дверь: заходи, кто там?!

Глава одиннадцатая

1

Все же от комиссии отбояриться никак не удалось, хоть Каширин и был против и даже предпринимал кое-какие шаги, чтобы тому воспрепятствовать. Приехало пять человек, один из облисполкома, заведующий отделом, остальные из районов. Представитель из облисполкома объяснил порядок проверки, дал задание подготовить ряд справок, которые бы характеризовали работу Разбавинского РИКа с письмами, а еще конкретнее, — с жалобами. Каширин еще подумал: вовремя он с этим делом расшился, вовремя в Кирпилях побывал, ведь письма с жалобами оттуда лишь и поступили. Ну и славно, меньше, возможно, у комиссии зацепок будет. Хотя он понимал: как хорошо ни веди дело, как ни усердствуй, примчались проверяющие — пиши пропало, поднимай руки, огрехи все равно найдутся, иначе чего б им тогда приезжать, выходит, впустую, а этого по заведенным правилам ну никак не должно быть. Пусть, пусть находят, решил Каширин, коль им это надо, главное — не помешали бы делу, не пережгли бы пирог.

Для проверяющих Каширин нашел кабинеты, устроил все так, чтоб им не мешали.

И началась работа.

Несколько раз потом звонил Сомов, интересовался, как обстановка, не нужно ли чего. При разговоре он явно на что-то намекал. Каширин лишь после сообразил: Сомов подсказывал ему, чтоб он, Каширин, догадался и устроил проверяющим хорошую «выездку» в поле или на те же Белые пруды. Найдет укромное ухоженное местечко, пусть они там посидят и отведут душу. Глядишь, и заключение будет помягче. Прием Каширину, конечно, известен, но он старался избегать его. С одной стороны, не хотел приучать — ведь затем повадятся, от проверяющих отбою не будет, такое с иными бывало, а с другой — не желал себя показывать этаким барином за государственный счет. Как потом о нем люди станут думать — то-то же! Как будет, так пусть и будет, или грудь в крестах, или голова в кустах. Как рассудил Каширин, так и поступал.

Сомов и еще раз ему намекал — Каширин не поддался. Но однажды его резануло вдруг: стоп, стоп, а не связана, случаем, комиссия с той анонимкой, с заявлением в обком Феклы Маланьевой? И моментально ему припомнился разговор с Зуйковым — тот поговаривал, мол, там, наверху, в обкоме имелось в виду, нужно дополнительное изучение произошедшего с Кашириным. Не это ли есть печка, от которой заплясала комиссия? Да и Сомов что-то звонить повадился, будто знает что-то или же предчувствует. Ох ты! Каширин, подумал так, расстроился — этого еще не хватало. Все ведь ясно, дело закрыто, что еще им надо? И сызнова Каширин припомнил Зуйкова, его вопрос по поводу того, нет ли в верхах у него врагов. Ну не было же у него таких, не было, откуда им было взяться, коль в облисполкоме его только теперь по-настоящему и узнали, а в обкоме партии с ним вообще мало кто знаком.

Как потом выяснилось, опасения Каширина не подтвердились, во всяком случае, итог комиссии был терпимым, ну, имелись кое-какие замечания по работе с письмами и жалобами, однако не такие значительные, чтобы, скажем, летели из-за этого головы или же серьезно кого-то за это наказывали. И Каширин опять себя почувствовал на коне. Нет, он не боялся чего-то — просто это, во-первых, выбивало его из колеи, мешало активно работать, а во-вторых, все же это не слишком приятное испытание, оно ранит душевно, причем так глубоко, что потом долго нельзя отойти.

Когда комиссия уезжала, представитель облисполкома решил встретиться с Кашириным тет-а-тет. Каширин и из этой встречи вынес, что там к нему, наверху, отношение самое доброе, возлагаются на него надежды — все же есть заметные сдвиги в работе Разбавинского РИКа, а это немаловажно, это о чем-то да говорит. Об одном лишь попросил представитель облисполкома — пересмотреть вопрос с кадрами, есть, дескать, в этом деле еще у них изъяны. Каширин с тем согласился и дал слово, что в ближайшее же время он этим займется, оттягивать ни на день не будет, только так. Ну что ж, сказал представитель, у него тогда все, он благодарит за добрый прием комиссии и будет рад новой с ним, Кашириным, встрече. Каширин еще пошутил: он тоже рад будет, но с одной оговоркой: если они увидятся не в роли проверяющего и проверяемого. Тот, улыбнувшись, согласился с этим.

После комиссии Каширин окунулся в дела, как в омут, — опять поездка за поездкой, в одно хозяйство, другое, потом провел ряд совещаний — мало порядка в районе, запущено все, надо бы и встряхнуться, открыть на все глаза, иначе в грязи и мусоре поутонут; и дорогам внимание посерьезнее, снова повсюду колдобины, ямы, им что, так больше нравится, да? Словом, профилактику провел вовремя и обстоятельно, чтоб шевелились и думали на местах, не просто отсиживали свои рабочие дни.

Но как бы он занят ни был, как бы его ни закрутило, а он все же нашел минуту, позвонил в поликлинику и поинтересовался, как обстояло дело в Зайчиках с девочкой и ее бабушкой и помогли ли ей. Но дежурная, когда он заговорил о том, сослалась на то, что она лишь сейчас и заступила и поэтому ничего определенного ответить не сможет, но врач, который тогда ездил в Зайчики, на месте, он, возможно, расскажет более конкретно, потому как там лично был. Дежурная позвала врача, тот взял трубку, узнав по голосу Каширина, обо всем подробно ему поведал, как там и что происходило. У бабушки действительно был приступ, причем серьезный, трудно сказать, как дальше все повернется, однако они сделали все от них возможное. Бабушка немного отошла и сейчас чувствует себя маленечко лучше. После того как они понаделали той уколов, понадавали таблеток, побывали и у местного фельдшера и объяснили, что тому надо будет делать, если вдруг бабушке снова станет плохо. Вот такие дела, закончил врач. Что с девочкой? Она успокоилась. Когда они уезжали, она уже во дворе играла. Девочка есть девочка, ребенок еще, она многого не понимает. Эта-то понимает все, заметил про себя Каширин, выслушивая по телефону врача, Марта внешне кажется только ребенком, а на самом деле рассудок у девочки как у взрослого. Когда врач умолк, Каширин поинтересовался: а где фельдшер был, почему он старухе не помог? Тот помолчал. Знаете, объяснил он потом нехотя, фельдшер там, по его мнению, врача, — случайный человек, он по сути и не врач никакой — бывший ветеринар, а коль специалистов там нет, вот и исполняет обязанности. Это первое. Второе — фельдшер пьет. Вот и тогда он был пьян и ему, естественно, было не до старухи, ему самому впору вызывать было «скорую». Вот, вот, заострил свое внимание Каширин, еще один вопрос, который ему незамедлительно надо решать. Это проблема, и большая причем! В деревнях и селах остались, считай, старики да старухи, молодежь давно укатила, а присмотра за пожилыми никакого, тем более — ни больниц, ни аптек там, кое-где имеются, конечно, но это разве выход — нет. И Каширин тут же пометил для себя: разобраться, принять меры и как можно срочно!

После этого поблагодарил врача и положил трубку.

Хорошо, что все обошлось благополучно, подумал после разговора с врачом, так и девочке будет легче — спокойнее. О Марте Каширин почему-то вспоминал последние дни все чаще, наверное, оттого, что жалел. Хотя она и принесла ему хлопот, но она все же прежде всего — ребенок. Еще чего не хватало, чтобы он обиделся и мстил бы Марте, в таком случае он сам бы походил на ребенка. Конечно!

Ну, что ж, пусть так будет, подвел итог Каширин, пусть все приходит в норму, в конце концов не всегда же быть бедам и горестям, когда-то должно наступить и веселье, в крайнем случае, какое-то облегчение, хотя бы этакое маленькое послабление. Сделав такой вывод, Каширин даже усмехнулся: да, надо всегда оставаться человеком.

2

Дверь скрипнула, и Каширин поднял голову: он же сказал секретарю: никого не пускать, кто там еще?! От него из облисполкома потребовали срочно сводку по району — как у них обстоит дело с жильем, и сейчас он сидел и работал над этой сводкой. Этими сводками их просто забодали, подавай и подавай, будто им делать нечего, так им подбрасывали работу. Однако и не подчиниться тоже не мог — тотчас же угрозы посыпались, как из рога изобилия, только дай возможность такую.

Каширин поднял голову и в недоумении застыл.

— Игнат? — произнес он затем замедленно. — Ты?

— Как видишь. — В дверях стоял Перевалов, Зинулин отец.

— Какими судьбами?

— Да вот ветрами попутными.

— Ну-ну. — Признаться, Каширин не ожидал такого гостя и в первую минуту не знал, как ему быть. Пригласить, чтобы поговорить с тем о чем-то, хоть о той же жизни, но тогда он со сводкой затянет, не успеет передать ее в облисполком. Как же быть? Каширин пораздумывал. — Ты надолго сюда? — уточнил он на всякий случай.

Перевалов, этак как-то не по-свойски, что ли, переступил с ноги на ногу:

— Да нет вроде бы. Я на минутку — словом с тобой обмолвиться, Афанасий Львович. Я уж у тебя в приемной посидел маленечко, — пожаловался он спокойно, — секретарша твоя ни в какую — и все. Но я уж нахалом. Ничего?

Каширин выдавил из себя улыбку:

— Ну, что ты, Игнат, чего спрашиваешь — правильно поступил. Только сразу надо было.

— Сразу не мог — больно охранница у тебя строгая. Зубками клац-клац — все равно что овчарка, правда, молодая еще.

Каширин спохватился:

— Проходи, Игнат, чего стал в дверях. Проходи. Лучше бы ты, конечно, ко мне домой зашел — проще все было бы. Давеча вот и дочка у нас твоя была, и мы с ней провели вечер хорошо. И Надежда моя довольна, и я рад — развеялись хоть немного, про дела всякие забыли.

Игнат Перевалов молча прошел к столу, сел в кресло. Потом поосматривался:

— Богато тут у тебя, Афанасий Львович.

— Пустяки все это, — махнул Каширин.

Перевалов повернулся к хозяину кабинета:

— Говорила, говорила мне дочь, что была у вас. Спасибо, что привечаете ее. — Он выдержал паузу. — Без матери трудно все-таки ей, хоть та и лежачая была, а все ж мать, близкий дочери человек, так или нет?

— Так, так.

— Ну, я и сказываю: при матери легче ей было.

— А с тобой ей тяжело? Вон как ты за ней смотришь, — подчеркнул Каширин, — оно ведь так и есть, с другим бы отцом дочка уже и неизвестно, наверное, кем стала бы, а у тебя Зинуля присмотрена.

— Это так, смотрю, а куда денешься, жизнь того требует, — разъяснил Перевалов.

— Пусть и дальше требует; дочка, Игнат, у тебя что надо: и красавица, и сообразительная, и чуткая к тому же. Вон, — вспомнил вдруг Каширин, — давеча приходит ко мне и спрашивает: «У вас что, Афанасий Львович, неприятности какие?», и едва не плачет. Постой, постой, Игнат, — осенило неожиданно его, — а не ты ли ей и рассказал о том, о чем мы говорили с тобой, не ты, случаем? Ну, про анонимку ту на меня?

Игнат вздрогнул:

— Что ты, что ты, Афанасий Львович, боже избавь! Я с дочерью и не заговаривал про это, ей-богу! Хочешь, перекрещусь?

Каширин усмехнулся:

— А какой прок с этого? Ведь все равно некрещеный, ведь так?

— Да, некрещеный.

— Ну, вот.

— Ты что ж, Афанасий Львович, не доверяешь мне?

Каширин выставил вперед руку.

— Не сердись, Игнат, не надо, пожалуйста, я же ведь в шутку, — пошел как бы он на попятную.

И тотчас в их разговоре получилась заминка. Первым нашелся Каширин:

— Ты, Игнат, по какому-то делу, наверное, ко мне, иль проведать зашел?

Перевалов приподнялся:

— Сперва вроде дело было, а теперь вот и не знаю, как быть.

— Не понял тебя, Игнат, — Каширин напрягся: — Ты обиделся на меня, что ли?

Перевалов покачал головой:

— Да нет. Кажется, просто себя не пойму — чего-то, похоже, во мне случилось, какой-то перелом произошел внутри, что ли.

— Что-то ты, Игнат, темнишь, — не понравились его слова Каширину, — все загадками и загадками. — Он быстро посмотрел на часы — со сводкой он уже явно опаздывает, но не передать ее не может. Он снова взглянул на часы, почесал затылок. — Вот что, Игнат, подожди меня маленечко, — принял Каширин, видимо, какое-то решение, — хочешь, тут посиди в кабинете, хочешь во дворе нашем побудь, здесь, рядом, там лавочка есть, хорошо? У меня сейчас работа срочная, облисполком теребит меня, чтоб отчет один я им передал, я и спешу. Так как, подождешь, не обидишься?

Перевалов замялся:

— Этак я могу и на автобус свой опоздать, Афанасий Львович.

— Не беда, у нас переночуешь, найдется где, чего доброго.

— Э-э, не могу, кузница меня ждет. Матекин мне шею намылит, если я опоздаю или вовсе не приду, ты Матекина знаешь.

— Знаю, — кивнул Каширин. — Вот что, — возникла у него вдруг идея, — не успеешь, Игнат, на автобус — машину свою дам, Гриша в Кирпили тебя и доставит, как датского короля. Ну, обещаю, Игнат!

Но тот сопротивлялся почему-то, никак не хотел соглашаться — даже машина каширинская его не прельщала.

И все же Каширин переломил Игната, и тот дал слово, что подождет, только не в кабинете — на улице лучше.

Каширин засек время:

— Значит, через полчаса ровно, Игнат, жди меня, добро? Ну и славно, договорились, значит. Спасибо тебе!

Вышел из здания райисполкома Каширин тютелька в тютельку, словно в нем работали электронные часы. Во дворе стояли машины — одна его, другая заместителя. Он увидел машину заместителя и только тут вспомнил, что он так и не уточнил у того, как он, заместитель, справился ли с делом Маланьевой Феклы, разобрался ли, можно ей дом отремонтировать или нет, нашел ли какую-нибудь зацепку. Надо ему обязательно поинтересоваться, подумал Каширин, а если заместитель еще ничего не сделал — поторопить того, ситуация вон как складывается, может случиться так, что внучка, Марта значит, останется одна, как тогда им быть? Нет, тянуть с ремонтом дома никак нельзя, форсировать, форсировать надо. На ремонт, кстати, деньги понадобятся небольшие, так что они выкрутятся как-нибудь. Главное — повод бы хоть какой-нибудь, ну, много на колхоз сама работала, какие-то награды имеет, а может, отец или сын воевали и не вернулись с фронта, да мало ли при желании всякого найти можно. Но тут вдруг Каширин спохватился: стоп, стоп, а что про Маланьеву ему Зуйков говорил? Да, да, говорил. Каширин напряг память. Э-э, покачал головой, как он думает, не выйдет. Если дознаются, что Фекла Маланьева из бывших кулацких — кто ж позволит ей дом ремонтировать. Известно — никто. Еще и осудят того, кто такое указание дал. Ах ты, мать честная, куда ни кинь, всюду клин! Как же быть? Но надо и разобраться еще, пришла мысль Каширину, мало ли что говорил ему Зуйков, а на самом деле все может быть не так. Вон и сама Маланьева объявила, что он сын бывшего кулака, а в итоге не подтвердилось это — наговор вышел. Так, кстати, и с Маланьевой Феклой случиться монет.

Каширин оглядел двор — машины стоят, а водителей нет. Но ему не водители нужны — Игнат Перевалов. А он, кстати, его должен был ждать здесь. Вон и лавочка, но на ней никого. Неужели ушел? У Каширина вдруг защемило сердце: обиделся-таки Игнат, скажет: он к нему как к человеку — как у тебя, что, а ты ему: погоди, мол, потом. Оно-то и вправду случилось не вовремя, что Игнат заявился, но надо было и его понять, все же это не кто-нибудь — Игнат Перевалов, его односельчанин, старший товарищ. Э-э, ругнул себя Каширин, бюрократ он настоящий, а не человек, машина безмозглая!

Каширин быстро вышел из райисполкомовского двора, вышел и облегченно вздохнул — неподалеку стоял Игнат и разговаривал с каким-то мужчиной.

Заметив Каширина, тот первым поспешил навстречу:

— Искал уже, Афанасий Львович?

— Искал.

— Извини, знакомого встретил.

— Ничего, — спокойно отреагировал Каширин, — главное — ты здесь. А то я уж себя казнить начинал.

— За что, Афанасий Львович?

— Плохо приветил тебя — вот за что.

— Ну, пустяки все это, Афанасий Львович. Не бери в голову. — Игнат Перевалов, чувствовалось, немного отошел и уже стал повеселее, будто по нем чем-то этаким маленьким кругленьким провели — и он размагнитился. — Так куда пойдем? — поинтересовался он.

— Может, домой к нам, а? — предложил Каширин. — Правда, дома Надежды моей нет, ну да ничего, придумаем что-либо, сварганим, в общем, не пропадем.

— Нет, домой к тебе, Афанасий Львович, не пойдем, — возразил почему-то Игнат Перевалов. — Ну, опять же, не успею я, а потом…

— Успеешь, успеешь, — перебил его Каширин. — Я же говорил: машину дам. А ну-к погоди, я сейчас — Он энергично развернулся и тотчас нырнул во двор райисполкома. Однако задержался там недолго. — Я водителю своему сказал, чтоб не отлучался никуда, — объяснил тут же Каширин.

Они потом немного прошлись.

— Знаешь что, — Игнат Перевалов вдруг остановился, — я лучше-ка пойду на вокзал, не надо мне, Афанасий Львович, твоей машины, не привык я барином на машинах раскатывать.

— Не нравишься ты мне нынче, Игнат, совсем не нравишься, — укорил того Каширин. — Ты что же, решил, я балую тебя? Но как хочешь, желаешь, иди на вокзал.

— Так я сейчас и пойду, — подчеркнул Игнат. Каширин развел руками, но ничего не сказал, промолчал.

— Вот что, — ни с того ни с сего выдохнул Игнат, — не могу нести груз этот, не могу — и все, Афанасий Львович, хоть обижайся, хоть нет, а я тебе все расскажу, все, как было, без утайки, потому как оно выпирает из меня дышлом, понимаешь, Афанасий Львович, дышлом выпирает!

Вот чего Каширин не ожидал от Игната Перевалова, так именно этих слов.

— Да что произошло? — подступил он к тому. — О чем ты, Игнат?

Эх, лучше бы всего этого не было, ни встречи с Переваловым, ни разговора с ним! И вместе с тем Каширин понимал: из песни слов не выбросишь, ведь было такое, было! Но почему именно с ним так случилось? Почему?

Игнат Перевалов уже уехал, он согласился-таки, чтоб его в Кирпили отвез Гриша, а Каширин как попрощался с тем, так на этом месте и остался стоять. Он бы и рад идти, а ноги, проклятые, не несут его. И присесть ему негде. Ай-яй-яй, что же это такое творится с ним?! Ну прямо одно за одним, одно тяжелее другого.

Каширин вздохнул — камень на сердце, вот лежит он и давит. Фу-у! Каширин опять вздохнул — легче, кажется, стало.

Вон как оно вышло, подумал он, все же Маланьева Фекла права оказалась. Все, выходит, так и было, как рассказал ему, Каширину, Зуйков. В одном была лишь неточность — женщина, которая с бывшим кулаком гуляла, не сама покончила с собой, убили ее: тот, который гулял с ней и от которого та сына родила, и покончил с ней. Но сначала он вынудил ее дитя сплавить, лишить того жизни, ан женщина по-своему поступила и ребеночка на дорогу положила — вдруг пройдет кто, пожалеет и подберет, людей добрых много на свете. Она сделала это, вернулась и сказала — нет больше мальчика, не стало его. Тут ее и придушили. И будто эта самая Фекла Маланьева свидетельницей была. То уже потом все позатерлось, размылилось — и она, Маланьева, ожила. А было время, в подполье пряталась, скрывалась от ответа. Убийцу тогда судили-таки, а ее миновала кара. Кстати, Маланьева эта самая пыталась еще мать шантажировать, но та сумела себя защитить — прошлое не стирается, его если от пыли да паутины отчистить — оно враз заблестит: вот оно, наяву. Это, наверное, и отбило у Маланьевой охоту добиваться своего. Но вот прошло время, и она снова решила вернуться к прошлому. Ничего не скажешь, настойчивая!

Рассуждая про себя, охая, Каширин одного не понимал: как же всего этого никто не знал в их селе? Ну, мать от него скрыла — понятно. Но ведь люди окружали ее — не животные какие-нибудь, которые не говорят и не думают, как от них все это осталось в тайне? Он об этом и Игната Перевалова спросил: как могло такое случиться? Очень просто, объяснил Игнат, время и сохранило эту тайну; сперва в селе поговорили-посудачили об этом, затем привыкли, угомонились. Чуть погодя война пришла, люд в селе местный поредел, естественно, больше стало появляться в нем пришлых. А уж после того и вовсе не упоминали о том. Маланьева только к матери и сунулась, но у той был крупный козырь. Ну, а что мать не рассказала ему о том — понять ее тоже можно: кому оно нужно, как с ним, Кашириным, было все — о-о, никому! Оно и сейчас, по-видимому, упоминать излишне, заметил Игнат, ну да ситуация такая — она и вынудила его, проклятая, открыться, так что пусть он, Афанасий Львович, простит — иного он выхода не видел. А тут еще, кстати, и груз прошлого давил, дышлом наружу лез, вот как все было.

Каширин постоял еще, поразмышлял и решил вернуться к себе, в кабинет свой. Но и здесь он чувствовал себя неприкаянным. Да, ему теперь будет трудно успокоиться, прийти в себя, для этого понадобится время.

Он, сам того не осознавая, вдруг нажал на кнопку переговорного устройства:

— Олег Сидорович?

— Да. Слушаю тебя, Афанасий Львович.

— Вы на месте?

— Как видишь.

— Можно, я зайду? Поговорить надо.

— О чем?

— Личное.

— А-а, — Сомов помолчал. — Заходи, заходи, коль так.

Каширин ничего не скрыл, рассказал все, как было, о том, о чем ему поведал только что Игнат Перевалов.

Сомов привычно выдержал паузу:

— Значит, Афанасий Львович, подтвердилось?

— Выходит, так.

— Неприятная ситуация, — Сомов покачал головой, — очень даже неприятная.

— Да, — кивнул Каширин и тоже покачал головой, — вы правы, Олег Сидорович.

— Признаться, не знаю, как и быть, — развел руками Сомов, — подобного на моем веку не было.

Каширин ничего не сказал, лишь задумчиво почесал затылок.

Сомов после этого вопросительно посмотрел на Каширина:

— А сам-то ты что по этому поводу думаешь? Лично — а-а?

Тот было замялся, но тут же взял себя в руки.

— Одно знаю твердо, — произнес он повышенным тоном, — врать не стану, как есть, расскажу.

Сомов резко приподнял голову:

— А следует это делать?

— Думаю, да, — Каширин был тверд, будто чувствовал, что его испытывают, и потому держался строго в положенных рамках. — Я не желал бы, чтобы потом обо мне говорили черт знает что. Пусть горькая, но правда!

— Может, ты и прав, Афанасий Львович, — Сомов встал, вышел из-за стола и прошелся по кабинету. — М-гда, — протянул он чуть погодя, — кроссворд так кроссворд!..

К чему-то определенному, как поступать Каширину в дальнейшем, какие принимать меры, они и не пришли, так и разошлись без общего мнения. Сомов, понятно, боялся, потому и колебался, не знал, что придумать для того, чтобы выйти из положения а Каширин просто был растерян — еще бы!

Возвращаясь к себе, Каширин забыл закрыть свою дверь, и этим тотчас воспользовались посетители.

Он сидел за столом в кресле, когда они вошли.

Он приподнял голову — он и она, парень и девушка. Еще подумал: знакомые вроде лица, кто они? Чего им от него надо? Подумал и о том, что секретаря своего он нынче обязательно поругает — где она сейчас, почему к нему пропускает посетителей? Ну, что за дела такие? Черт знает что творится! У него все больше и больше накипало внутри, он уже был готов взорваться, и вдруг в девушке признал Зинулю.

— Зина? Ты-ы? — Каширин удивленно развел руками.

— Я, Афанасий Львович, — кивнула, немного смущаясь, та. — Вы что, не узнали меня?

— Извини, в делах сейчас весь, — выкрутился Каширин. — А у тебя, Зина, что ко мне? — Он почему-то не замечал стоявшего рядом парня.

Зинуля кивнула на молодого человека:

— Не у меня — у него. Он к вам по поводу Белых прудов. Но учтите, Афанасий Львович, — уточнила она тут же, — это теперь и моя просьба: помогите ему.

Каширин повернул голову в сторону парня:

— Узнаю, узнаю — товарищ Лебедев, верно? Вы были уже у меня.

— Был, — поддакнул парень.

Каширин помолчал.

— Вы знаете, — обратился он одновременно и к парню, и к Зинуле, — я сейчас очень занят, у меня серьезные дела, и потому предлагаю заняться этим чуть попозже, ну, скажем, через недельку.

— Через неделю? — парень переглянулся с Зинулей.

— Может, чуть раньше, — уточнил Каширин.

— Нужно более конкретно договариваться. Я — человек дела!

Зинуля дернула Колю за руку:

— Зачем же ты так, Афанасий Львович еще никого не обманывал. К слову, он тоже человек дела, понял?! — Она произнесла это и тут же повернулась к Каширину: — Афанасий Львович, вы его не слушайте. Как скажете, так и будет. Зайдем через неделю или две, подождем. Главное для нас — результат. Правда, Коля?

Посетители вскоре ушли, а Каширин все еще оставался сидеть. Он сидел еще долго, пока не зазвонил телефон.

В трубку громко и непонятно кто-то кричал, и все же Каширин, хоть и с трудом, но разобрался: звонили из Зайчиков, местный фельдшер (во всяком случае, он себя так назвал), которому было доверено наблюдать за Феклой Маланьевой. Он сообщил, что умерла бабушка Марты, только что и скончалась. Она перестала дышать — и он побежал звонить, этот номер ему дал врач из районной поликлиники, который приезжал к ним на «скорой». Это он сказал: если что, звонить по этому телефону. Фельдшер, конечно, извиняется, что побеспокоил Каширина, однако выхода у него не было — выполнял наказ.

Каширин положил трубку. Какое-то время сидел неподвижно. Он чувствовал, как желваки играли на его скулах.

Одно к одному, в который уже раз подметил Каширин.

И вдруг к нему пришло решение. Он тотчас оживился, как бы воспрянул духом.

Минут через пять Каширин разговаривал с Надеждой. Он сказал ей по телефону, что уходит с поста председателя райисполкома, так он сам решил. Надежда, молодец, не уточняла, чем вызвана его такая поспешность, лишь спросила: что он думает делать дальше? Время покажет, ответил на это Каширин. Он, когда говорил, был почему-то уверен, что оно наступит все же, это время, когда люди будут ценить самого человека, а не факт его биографии.

А время это, между прочим, уже приближалось, было не за горами.

А пока Каширин решил съездить в Зайчики, сейчас же туда и отправиться, он не знал еще, как к этому отнесется Надежда, но сам твердо был уверен в одном: от своего намерения уже не откажется — они возьмут Марту на воспитание. Своей сиротской долей эта девочка стала ему еще ближе.

Только так, и никак иначе!

1989

Content

В полдень, на Белых прудах

ИЗЛУКИ Роман первый

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

В ПОЛДЕНЬ, НА БЕЛЫХ ПРУДАХ Роман второй

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая