Ключников Анатолий

Учебник по химии

ПРОЛОГ: кто я есть такой

До чего ж благодатна предосенняя пора! Изнуряющей жары уже нет, холодов — ещё нет. Не докучают насекомые в дальней дороге, которая ещё не превратилась в безнадёжную грязь. Твой кожаный доспех не пропитывается насквозь вонючим потом и не белеет от соли. Ты едешь себе тихонько на своей лошадке, полуоткинувшись в седле, с травинкой в зубах, вкус которой снимает жажду и навевает лирическое настроение.

Давайте знакомиться, уважаемый читатель моих мемуаров. Я — обычный солдат-наёмник, по кличке Клёст, звёзд так и не поймавший: ни с неба, ни на воротник рубахи, которые обозначали бы моё воинское звание в королевских войсках. Виною тому чисто мой характер: ну, не люблю я казарменной дисциплины, хотя и понимаю, что в королевской армии без оной никак нельзя. Несколько раз мне предлагали: давай вставай на казённое довольствие, — будешь уважаемый человек в определённых кругах, а цена тому — ежедневное прогибание тех, кто таких звёзд ещё не имеет. Чтобы у них и мечи были всегда наточены, и чтобы рубахи до пупа никогда не были расстёгнуты даже в самую смертную жару, и чтобы бляхи ремней не опускались на уровень тестикул. Чтобы в случае войны у них были бы все пуговицы пришиты, всё стальное оружие — наточено, и чтобы знали, сволочи, какое оружие с какого конца держать нужно. Ну, хотя бы в теории. Виртуозному его владению враги научат. Или жизнь — тех, кто не успел погибнуть от незнания оной теории от руки окаянных врагов.

Но не могу я других прогибать. Это ж надо силу души на них тратить, а она нам даётся до самой смерти без возобновления. Если новобранец вообще не понимает, что такое есть война, то это ж сколько я должен в него сил вложить, чтобы он это понял??? А есть и такие тупые бывшие пахари, что никогда этого не поймут — таких обычно мы хоронили после первого же сражения. Зачем тратить на него свою душу, если смерть ждёт его в первом же бою? И ведь погибнет такой дурак — а тебе вечное пятно на совесть: не так учил, не доглядел… Вот так и не стал я королевским офицером. Не смог я обменять часть своей совести на гарантированную миску каши с мясом, да ещё плюс денежный оклад.

Но что делать таким бедолагам, как я, когда войны нет, а кушать всё равно хочется??? Можно наниматься в личные телохранители. Но тут есть нюанс: во-первых, хозяин требует полнейшего подчинения, обрезая личную жизнь под самый корень до тех самых тестикул, так как за свою жизнь ну очень уж переживает, что едва ли лучше жизни в армии, а, во-вторых, телохранители — это особая категория вояк, и тут умения нужны совсем не такие, как в армии, и они поэтому никогда и не воюют. И в свою среду вояк они берут неохотно, так как их надо обучать почти с нуля премудростям стычек в тёмных закоулках. Так что шансов попасть в этот круг — почти никаких. Я вот ни разу не попал.

Есть и ещё одна доступная профессия: наёмный убийца. Но, только если тебя разоблачат, то, значит, будешь ты в бегах до самой смерти, и про военные заработки забудь навеки. Придётся перебираться жить в другую страну, навсегда. А если поймают — казнь или каторга, т. е. медленная казнь.

Приходилось мне работать и учителем фехтования, и даже грузчиком — когда приходила совсем уж безнадёга. Всякое бывало. Но, слава Пресветлому (или Нечистому?), перерывы между войнами у нас никогда не держались больше, чем два года, а там возможность заработать предоставлялась уж всяко больше, чем просто грузчиком или почтовым курьером.

Так уж получилось, что не стал я ни ремесленником, ни чиновником. Инструменты в моих руках никак не хотели работать так, как надо. Сколько раз я слушал с горькой обидой слова от раздражённого отца, что они у меня из задницы растут, а возразить-то мне было и нечего. Учёба вроде бы давалась неплохо, читал-писал я нормально, и мои простодушные родители надеялись, что я хотя бы канцелярской работой кормить себя буду (мать мечтательно закатывала глаза, когда перечисляла, каких гусей и уток приносят писарям деревенские просители), но меня тянуло к оружию, а не к чернилам. Один раз я увидел уроки во дворе школы боевых искусств — и загорелся, всё свободное время к её забору бегал, вроде как на свидание. Приёмы, которые подсмотрел, потом дома прилежно повторял, с палкой — всё казалось легко и просто.

И, конечно, попал я к вербовщикам. Заработком соблазнился.

Всё оказалось совсем не так, как мечталось и представлялось. На войне надо ведь не просто железками махать, стукая по железкам соперников, а УБИВАТЬ. Чтобы пахучая тёплая кровь или мозги других людей летели во все стороны именно от твоей руки, а иначе тебя самого изрубят в капусту. При этом ещё вражеские лучники и баллистарии норовят проткнуть тебя издалека, с безопасного для них расстояния, когда ты ничего им сделать не можешь.

Надо спать, где прикажут, и жрать, что дадут. Или не дадут вообще. Если твоя армия проигрывает, то тогда совсем зелёная тоска: в такое время погибнуть шансов гораздо больше, чем получить свой честный заработок.

То, чему я обучился в школе боевых искусств, в реальности почти не потребовалось. Нас стали учить правильно держать общий строй, отражать конные и пешие атаки; в общей свалке многие выученные изящные приёмы оказывались бесполезны из-за тесноты. Выигранный бой заканчивался безжалостным добиванием раненых противников.

Зачастую враги устраивают ночные нападения малыми отрядами, т. е. никогда ты не можешь чувствовать себя в полной безопасности. В конце-концов, я и сам записался в отряд «ночных сов»: в основных мясорубках обходятся, как правило, без них, и тут спасение твоей жизни гораздо больше зависит от твоего ума и ловкости, чем в общей толпе. Всё-таки гораздо лучше, когда именно ты наносишь врагу внезапные ночные (бывали и дневные) удары и уколы, нежели в постоянном напряжении ожидаешь, когда такой удар нанесут по твоей центурии и твоей заднице.

Война — это калейдоскоп лиц. Только-только изучил вроде бы человека, а его уж нет: не вернулся он из рейда, и через пару дней в отряде появляется новое лицо. Встретить знакомого через год, — на этой же войне или уже следующей — невероятное событие, которое просто грех не отметить совместной попойкой как некий перст судьбы.

Дольше всех продолжается общение солдата с его лошадью. Война закончена — ты на ней едешь домой, холишь её и лелеешь, так как жизнь твоя зависит от лошади едва ли меньше, чем от ума и ловкости. Но век лошадиный короток, а солдатской кобыле возраст не должен быть более пяти лет — и вот ты в мирное время, как последняя паскуда, продаёшь своего боевого друга на базаре, чтобы купить нового, молодого, ещё не раненого…

И большие деньги наёмника оказались такой же химерой, как и всё другое в нашем бренном мире. Ну, повезло, расплатились с тобой по совести, — вернулся ты назад. Чтобы смыть из головы память о лужах крови, о том мальчишке-вояке, который, уронив меч, прикрывался от меня лишь одной рукой и огромными глазами, наполненными такой душевной мольбой, что в мирное время сердце бы у тебя разорвалось, а я рубанул его походя мечом по голове, на одном животном инстинкте «не ты — тогда тебя»; о женщинах с их истошными криками, которых насиловали зачастую прямо на улицах, где поймали, а потом зачастую и убивали на месте — чтобы смыть всё это из глубины нутра, идёшь ты в самый похабный кабак и пьёшь кувшинами всё, что получается после брожения. Лапаешь развесёлых девок, с понимающим смехом падающих тебе на колени в этом же кабаке, где дым стоит коромыслом — и в прямом, от курева, и в переносном смысле. Пропьёшься, проблюёшься, кому-то в морду дашь, кто-то — тебе, глядь — а денег-то и нету. Война — она только что закончилась, а мирными ремёслами ты не владеешь. И на что жить прикажете??? Да ещё и лошадь кормить. И за комнату платить. Что-то дорого наёмнику лечение души обходится… Беречь заработанные деньги оказалось труднее, чем убивать и не погибать.

Вот и в тот свой последний раз я ехал на своей очередной кобылке Чалке на очередную войну. Я уже тогда решил, что на последнюю. Годы берут своё, в резвости я уже с молодыми соперничать не могу, и в битве могу выжить только за счёт опыта. А в рубке зачастую твой опыт бесполезен: там шанс выжить, как правило, есть только у того, кто мечом крутит быстрее, безо всякой там логики и знаний. Но захотелось мне срубить деньжат напоследок, и тогда с моими сбережениями уже можно жениться и оседать на постоянном месте. Благо, мои невесты ещё в том возрасте, когда могут детишки рождаться.

А вот родители мои так и не дождались, когда я, наконец, возьмусь за ум. И умерли они как раз в период сражений — на их могилах цветы успели расцвести, пока я до них добрался. С моими братом и двумя сёстрами отношения с годами охладели, само собой: если люди в горе-радости не вместе, то какие уж тут родственные чувства? «Привет! — Привет!» — и только. Семьи у них свои, опять же, детишки пошли, — племянники мои, то есть. А я всё топаю по дорогам и странам. Вернусь, леденцы племянникам раздам, слушая с тоской их счастливые визги, и — в кабак.

Принцессы, принцы и замки

Я въезжал в столицу Нихелии точно так, как и положено в рыцарских романах: верхом на боевом коне, в полном воинском облачении, сиявшим начищенными медными пластинами, с верным мечом на боку и видавшим жестокие драки щитом на задней луке седла. В полном предвкушении щедрых милостей фортуны и скорой повсеместной славы.

Правда, имелись и некоторые отступления от классики. Конь мой был не вороной, а чалый, к тому же и не конь вовсе, а кобыла. Не имелось у меня и шлема с шикарными перьями — перья на реальной войне только помеха, и тащить тяжеленный котелок на своей голове многие вёрсты — это ж надо не дружить с ней, с головой своей: эта посудина от смерти защищает плохо, а на палящем солнце прогревается очень даже хорошо. При долгой носке такой посудины шея и плечи ныть начинают. Но, если уж ты так боишься этой посланницы Нечистого — можешь подобрать себе шлем после первого же удачного боя, на любой вкус: их будет валяться по всему бранному полю больше, чем грибов после летнего дождя.

И меч мой был не фамильный, а чужой, подобранный после какой-то одной из бесчисленных стычек. Ехал я не столько славы ради, сколько ради самой что ни на есть подлой жажды наживы на чужих проблемах. И, конечно же, никак не ожидал, что в конце моего похода получу в качестве приза какую-нибудь не самую простую девицу — например, принцессу, — единственную дочку королевскую, или маркизу, на худой конец. Это прекрасным принцам, по теории, положено принцесс всяких спасать, в тёмных замках заточённых, а уж нам-то, наёмникам, остаются дела попроще: с вражеской армией в чистом поле рубиться, города и замки баронские брать штурмом. После наших драк поля становились совсем не чистыми, а заваленными разным мусором: отрубленными руками, головами, мёртвыми телами, изломанным оружием. Хотя, кажется, если припомнить, то на моей памяти тоже есть случай, который, с некоторой натяжкой, походил на историю «из жизни принцев». Там и старый дворянский замок имелся, и злодеи, и несчастная красавица. Не принцесса, конечно, но… Ладно, начну по порядку.

Я тогда был ещё молодым, воевал всего лишь года три, кажется. Война шла на территории нашей страны, поэтому моё решение стать наёмником во многом назрело благодаря подогретому в моей душе патриотизму. Я защищал свою Родину, при этом неплохо зарабатывал, и совсем не думал, что такая идиллия не будет продолжаться бесконечно.

Тот случай с красавицей (хотя тому, кто женщин видит регулярно, она, возможно, красавицей и не показалась бы) оказался очень не похож на военные будни трёх лет. Если мне до этого доводилось держать оборону городских крепостных стен, ночевать в поле, участвовать в открытой битве войск, то в тот раз, наоборот, пришлось атаковать стены, провести ночь под крышей, но без ночёвки, и драться в коридорах.

Начиналось всё так.

Наша армия перешла в наступление и потеснила нихельскую. Получилось так, что один из захваченных нихельцами замков оказался в нашем тылу, а тамошний гарнизон вовремя убраться не успел. Эту крепость мы осадили силами двух полков, а среди осаждавших оказался и ваш покорный слуга.

Шла обычная подготовка к штурму: нас срочно обеспечивали штурмовыми лестницами, шла сборка стенобойных машин (такие и ворота ломать вполне годятся). Подвозили также жратву; в походных кузнях целыми днями напролёт шёл одуряющий мозги звон и курился тяжёлый дым: там ковали и подбивали подковы, переделывали изломанные мечи, ремонтировали всё, что только ещё можно восстановить. И вдруг, как гром среди ясного неба, разнеслось интригующее известие: к нам подошёл «отряд волков» — у нас в стране так называют тех, кто занимается «особыми делами». В Нихелии таких зовут «ночными совами», что сути дела не меняет.

На меня такое событие подействовало возбуждающе, как на простого паренька, первый раз идущего на свидание. Ноги сами понесли меня в расположение прибывшего подразделения, и я с дерзким выражением лица заявился сразу к их командиру, молодому ещё мужику:

— Возьмите меня в свой отряд!

Он издевательски захохотал, глядя на мои веснушки:

— Что за день сегодня: всякие сопляки толпой идут к нам поступать!

— Я вам не сопляк! Я окончил школу боевых искусств, воевал несколько лет, убил семь человек.

— Ну, прямо-таки удивил, — продолжал он насмешку. — У вас тут таких умельцев и без тебя навалом: есть из кого выбирать.

— Испытайте меня — тогда и говорите.

— Да ради бога. Эй, Кудрявый, сделай мальцу взбучку. Только смотри, не рань его!

Появился паренёк, всего-то на год-два меня старше, не более, с такой же издевательской улыбкой, как у их командира. Он, действительно, имел жёсткие курчавые волосы и большой крючковатый нос. Помнится, их народ поклоняется не Пресветлому, а своему богу, — ну, да неважно. В руке он сжимал меч и делал вращательные движения для разминки. Он не имел ни шлема, ни щита — как и я, впрочем.

— Да что я такое вижу! — теперь ещё и этот стал глумиться надо мной, чтобы обозлить, вывести из себя и облегчить себе задачу. — Мальчик хочет стать волком? А мама твоя согласна?

«Смотри ему в глаза, смотри ему в глаза, — бились в моей голове слова старого наставника из школы. — По глазам можно читать все будущие действия врага.»

Дзинь! — скрестились наши мечи. Дзинь! Дзинь! Его лезвие скользнуло вдоль моего и упёрлось в гарду меча. Кудрявый зачем-то решил показать свою силушку: попытался отжать мой меч так, чтобы он упёрся мне в лоб. Я напрягся, а потом, резко расслабившись, упал на колени, сделал мечом полуоборот за головой и с размаху шлёпнул противника мечом по голени, благо он, не ожидавший такого, невольно сделал шаг вперёд по инерции. Ударил бы я лезвием — отрубил бы ему ступню напрочь.

В реальном бою так делать нельзя: тебя, стоящего на коленях, затопчут в сутолоке. В общей свалке нужно, наоборот, держаться на ногах до последнего. Но ведь никаких условий боя нам не высказали, не так ли?

— Так не по правилам, — ошарашенно сказал Кудрявый, стоявший надо мной и не знавший, что теперь делать своим мечом: его удар запоздал, а «без ноги» и сделать-то его невозможно. Оправдание прозвучало по-идиотски, так как в битве прав тот, кто остался живой, и Кудрявый прекрасно это понимал.

— Хмммм, — прокряхтел их командир, враз потерявший былую спесь. — Давай-ка ещё раз…

Во второй раз Кудрявый явно опасался, что я снова проверну эту хитрую штуку, поэтому невольно наклонял корпус вперёд, а свой меч пониже, чтобы иметь возможность поразить присевшего. И, конечно, доигрался: остриё моего клинка упёрлось ему в горло. Мы оба так и застыли: он не хотел умирать, а я — убивать «волка».

— Вот скажи, парень, — начал командир «волков», прочистив горло, — на кой хрен тебе это нужно? Тебе и так платят, — не то, что в армии: там солдаты воюют вообще бесплатно, по приказу. Зачем тебе насильно искать себе смерти? Мы идём в бой совсем за другие деньги, — это да, но у тебя нет контракта с «отрядом волков», и никто тебе ни гроша не даст, если ты сейчас пойдешь с нами. Ты это понимаешь или как?

Я кивнул:

— Я хочу сражаться с вами. А контракт на следующий год обязательно заключу.

— Ты ещё доживи до этого года! Нас бросают сюда на убой, и никто из нас не знает, доживёт ли до рассвета. И ты ещё к нам лезешь…

Я вдруг стал упрямым, как баран:

— Я хочу сражаться с вами! И я знаю, что проживу ещё не один год!

— Ну, как знаешь, — смирился воин. — Потом не обижайся, что не предупредили…

Я кинулся отпрашиваться к своему десятнику. Так как «волки» имели право использовать всё, что считают нужным, в том числе и любых солдат, он не стал возражать. Пожелал счастливого пути, покрутив пальцем у виска.

Дело им тогда поручили и впрямь гиблое. В этом замке оказался в почётном плену его хозяин, числившийся, к слову, в списке лучших друзей (или родственников?) самого короля. От «волков» потребовали сделать всё, чтобы хозяин замка и члены его семьи остались живыми, — любой ценой. Вот командир отряда и сидел теперь, размышлял: как бы получше провернуть порученное дело?

Потом, не скоро, я и сам пойму, каково это: сидеть на пеньке и ломать голову над выполнением приказа высокого начальства. Но это будет потом, через много лет… А тогда я бесшабашно, с головой окунулся в новые острые ощущения, не боясь смерти и не понимая её близости. Даже сам удивляюсь, какой я был тогда молодой и глупый.

Командир «отряда волков» составил простой, как правда, план налёта. Его люди ночью пробираются в замок, освобождают хозяина и домочадцев, баррикадируются, подают сигнал: зажгут какую-нибудь тряпку и помашут ею в окно. Армия по этому знаку должна броситься в атаку на стены, не давая возможности осаждённым применить против «волков» все свои силы. Силы осаждавших — немалые, мы вправе были надеяться на успешный штурм в первый же день, тем более, что внутри замка воевали бы «волки». У «волков» оказалась на руках схема замка, нарисованная со слов тех, кто его посещал в мирное время, благо хозяин оного числился не последним человеком в стране, и посетителей всегда хватало. Как я понял позднее, получить на руки такую схему удавалось не всегда, — очень даже нечасто. В тот раз речь шла о близком для Его Величества человеке, вот начальники и постарались помочь по максимуму, а ежели просто для чего другого… Эх, да ладно, чего уж говорить-то об этом.

Наступила теплая, душная летняя ночь. Стрекотали неугомонные сверчки, пахло цветущими травами, ленивая речушка несла свои чёрные воды, на берегу залегли молчаливые мужики. В том числе и я, у которого от остроты ощущений тестикулы поджались по самое некуда — словно у мальчишки на первом свидании.

Пора было начинать…

Самым первым пошёл боец по кличке Кошка. Низкорослый, черноволосый и одетый во всё чёрное, обвешанный стилетами от плеч до колен. Улыбался во весь рот, сверкая глазами, вроде бы и не похожий на отчаянного сорвиголову. На спину ему повесили тяжеленный моток тонкой верёвки с узлами и кошачьей лапой.

Кошка подплыл к крепостной стене по течению реки, держась за обрубок сучка спиленного дерева. Река даёт крепостям воду, спасительную при длительных осадах, она же и защищает их от штурма со своей стороны. Вот только от разных «волков» и «сов» никакая река никогда не спасёт. Тем более, что стену, выходящую на реку, делают гораздо ниже остальных — из экономии: ведь полноценный штурм тут не сделаешь.

Мы наблюдали за Кошкой, расположившись на другой стороне реки, как раз напротив замка. Но в предрассветной темноте даже бревно оказалось не различимо, не то, что его голова. Потом, когда он начал своё восхождение, мы кое-как разглядели смутное пятно на фоне стены, но и только. Лез он медленно, очень тяжело и медленно, прощупывая пальцами каждый камень в поисках щели достаточного размера. Находил, вставлял туда очередной стилет, загоняя до упора, подтягивался, а эти ножи становились потом для него ступеньками.

Кошка оказался, наконец-то, между зубцами стены и скрылся из виду. Пару минут томительного ожидания, показавшихся нам вечностью (или только мне одному?), — и вот мы видим, как в этом проёме мелькает белое пятно: он машет нам платком.

Мы, выбежав из кустов к реке, аккуратно ставим на воду лёгкие лодочки, которые тайно перенесли по суше на руках, усаживаемся в них по четверо и усиленно гребём к стене. Каждый садится в ту, которую тащил. Речушка неширокая: минута — и мы тоже у стены.

А в крепости, между тем, нарастал шум. Кошка действовал по общим правилам: затаившись у вершины стены, выждал, пока мимо пройдёт один часовой, другой, и сразу же полез за ним. Закрепив «лапку», сбросил бухту верёвки вниз, подал нам сигнал.

Дожидаться, пока его обнаружат между зубцами, он не стал, а осторожно прокрался вослед часовому и тихо его зарезал. Потом отправился за другой жертвой. Таиться смысла уже не имело: несколько лодок не останутся незамеченными, а вот верёвку-то защитить требовалось. Поэтому Кошка убивал всех, кого видел.

Вы думаете, что насадить на копьё человека, не имеющего ни щита, ни меча — сущее удовольствие? Часовые тоже так думали и кидались к нему, сломя голову, получая в лицо бросок гранёного стилета. Кошка был невероятно изворотлив: если часовой шёл на него, прикрываясь щитом, то он ухитрялся ухватить за его копьё, дёрнуть к себе и потом ударить ножом в лицо или горло. Уклонялся от ударов остриём, действительно, мастерски. Я этого в том бою, конечно, не видел, но Кошка показывал потом как-то раз новичкам свои умения, так что вполне можно было представить, что он в том замке вытворял.

«Волки» молча, один за другим, выскакивали на каменный парапет. Оставшиеся часовые их уже не остановили бы. Я забрался последним, как мне было велено. Огляделся: невдалеке слева раскинулся труп защитника замка, а все «волки» устремились вправо. Я поспешил за ними, подгоняемый заполошными криками нихельцев, угадываемых по мелькавшим тут и там факелам, ступая по мокрым следам босого Кошки, с которого ручьями стекала речная вода.

В эту ночь я сполна вкусил упоение боем один на один, чего был лишён в первые годы войны. Наконец-то удалось применить многие приёмы фехтования, изученные в школе боевых искусств. Я воспринимал всё окружающее как захватывающую игру, и не осознавал до конца всю смертельную опасность. Лишь позже я догадался, что «волки» поставили меня последним, надеясь, что меня убьют первым…

Наш отряд пробивался в главное здание крепости, т. е. в сам замок, как таковой. Нас обложили неплотным полукольцом, где каждый бился сам за себя: опытные в схватках «волки» быстро нашинковали десяток трупов. Один из них убит лично мной: пропустил удар лезвием по левой щеке (я целился распороть ему горло, но впотьмах и так сойдёт). Уцелевшие нихельцы отступили в замешательстве, не ожидая такого эффекта, а мы проскочили внутрь.

Это оказался не парадный вход, но командир лучше понимал, как нам сподручнее воевать. Мы без сопротивления забежали на второй этаж и кинулись к центральным покоям. Я опять бежал позади, и только слышал, как впереди послышались яростные крики, звон железа, а потом как будто медная кастрюля покатилась по каменному полу: я в темноте запнулся ногой об упавший шлем и сгоряча выругался, едва не грохнувшись сам. Горело несколько факелов, но света не хватало.

— Салага, Кудрявый — прикройте лестницу!

Мы вдвоём послушно отступили назад и почти сразу столкнулись с нихельцами, поднимавшимися по лестнице не так резво, а с опаской. Кудрявый, не красуясь, ударил стопой ноги в первый же щит — на лестнице получилась забавная такая куча-мала: смесь солдат, щитов и солдатского мата. В это время в коридоре распахнулась выбитая дверь, и вскоре послышалась ругань командира, но не горячая, а безнадёжная: хозяев в главной спальне не оказалось. «Волки» стали отчаянно открывать одну дверь за другой, но всё было понапрасну: хозяев найти никак не удавалось.

Я обратил внимание, что в коридоре возле лестницы навалена куча обломков мебели: стулья, разломанные шкафы и кровати. Нихельцы приготовили это для обороны, так почему бы нам это не использовать?

— Отойди! — крикнул я Кудрявому и швырнул в наступающих по узкой лестнице тяжёлое кресло.

Мы по очереди стали кидать на лестничный пролёт всякий хлам, пока не получился завал, сквозь который нападавшие оказались почти не видимы. Я хотел сказать что-то весёлое, но с удивлением обнаружил, что товарища рядом нет. Пока я лихорадочно что-то таскал и кидал, он куда-то испарился. И «волков» тоже не видно, — только слышны звуки боя в соседнем крыле замка.

Я, раздосадованный, хотел помчаться туда, но увидел, как в коридоре слева приоткрылась дверь и сразу же испуганно закрылась. Наш отряд зачистил правую часть, где была спальня хозяина, а тут никто из наших не проходил. Не желая получить удар в спину, я бросился туда и распахнул дверь.

Мне навстречу вылетел спаренный девичий вскрик. Так, две девчушки… хм, не такие уж и девочки — я с ними, пожалуй, и пофлиртовать бы мог, в другое время. Одеты в простые застиранные ночные рубашки, в чепчиках. Прижались друг к дружке, как два котёнка. Каюсь, из моей головы сразу же всё вылетело, вся важность нашей миссии. Я забыл про приказ короля, я видел только двух перепуганных насмерть пигалиц, смотревших на меня круглыми от ужаса глазами. Но совесть моя и сейчас чиста: я же не числился официальным членом отряда, меня бросили, и хозяев мы не нашли. Заглядывать в каждую комнату — безнадёжное дело: мы не сможем перебить весь гарнизон. Значит, нужно спасать свою шкуру и вот этих двух воробышков, так как сейчас тут начнётся полная карусель…

— Я — свой, я — свой! — пусть услышат родную речь. — Тут есть где тайный выход из замка?

— Да, там! — одна из девочек указала рукой.

— Покажешь!

Они не трогались с места. Пришлось ухватить их за рубашки и потянуть силой. Они сначала запищали, но потом покорно поддались.

На нашей заваленной лестнице стало тихо: похоже, враги решили, что разбирать завал нет смысла: только время терять. Они не смогут пройти — но ведь и мы не сможем отсюда выйти. Небось, оставили внизу пару лучников, а остальные ринулись помешать нам строить другие баррикады. Девочки привели меня в ту же главную опочивальню, куда «волки» ворвались в первую очередь, и показали, как открывается потайная дверь.

— Давайте за мной!

Старшая отрицательно покачала головой:

— Мы без родителей никуда не уйдём.

Если начнётся штурм крепости, то тут будет мамочка моя. Ведь изнасилуют дурёх на радостях — знаю я наших наёмников. Подумаешь, дочки служанок, невелика печаль… А родители им не помогут, — это будет для них только лишнее горе. Но объяснять всё это я им не решился, только сказал как можно более сурово и внушительно:

— Ваши родители приказали мне вас вывести из замка. Немедленно. Сейчас же.

— Правда?

— Конечно, правда. Они очень за вас переживают. Скоро будет штурм, и они попросили обеспечить вам безопасность.

Я был красноречив, как никогда. Чего только мужчинам не приходится врать женщинам, чтобы добиться своего!

Мы по очереди втиснулись в распахнутый проход, дохнувший затхлостью. Это оказалась узкая винтовая лестница без перил, где место оставлено ровно столько, чтобы пройти одному человеку. Когда закрылась дверь, темнотища стала совсем беспросветная, — мы шли только на ощупь. Лестница закончилась, пошёл коридор с более широким проходом; запахло сыростью. Вскоре мы упёрлись в тупик.

Я пошарил руками и нашёл факел. Оставалось почиркать огнивом, и нас ослепил яркий свет — пришлось зажмуриться. Конструкция оказалась простой: выдерни медный (чтобы не заржавел) засов, надави — и каменная кладка поворачивается вдоль оси.

Мы оказались на берегу реки, в самом углу крепостной стены. Что ж, никакой дурак в этом месте, на границе с рекой, штурмовать крепость не будет, а в конце боя, когда хозяину и в самом деле пора бежать, тут будет совсем тихо. Кроме того, вдоль речки растут густые заросли ивы, и можно под их прикрытием пройти хоть версту, по колено в воде.

Что ж, надо идти…

— Не смотри назад! — грозно пискнула старшая.

Я и не смотрел, сколько мог. Но в конце пути, когда мы совсем выдохлись, вытягивая ноги из вязкого ила, я, плюхнувшись и вставая, всё равно увидел эту забавную картинку: девчонки шли, подоткнув полы ночных рубашек, показывая обнажённые белые коленки, но при этом сделались мокрыми насквозь и грязными почти по самые уши. Как и я впрочем. Рубашки можно было бы уже и не держать, но они этого от усталости и пережитого не соображали.

Сквозь кусты слышался звук большого сражения: всё-таки наша армия пошла на штурм. То ли «волки» каким-то чудом нашли хозяев, то ли подали сигнал «просто так», в отчаянной попытке привлечь войско и получить шанс спастись самим. То ли наступление на рассвете оказалось записано в планы — только Пресветлый знает, а мне никто про такие тонкости не докладывался.

Я с самым свирепым видом потребовал от измученных девчонок, чтобы они ждали меня в ивовых зарослях возле речки и никуда не отлучались, и побежал искать «не нужную» лошадь. Это была уже не проблема, так как по полю возле крепости бегали одуревшие кони, потерявшие хозяев — выбирай любого. Я, бежавший сначала в общем потоке в сторону распахнутых крепостных ворот и даже обгонявший не шибко поспешавших, ухватил одного под уздцы, запрыгнул в седло и погнал вдоль стены, поперёк потока. На меня оглядывались, со злобой и удивлением: перемазанный, как чёрт, наёмник мчится не в ворота, а в сторону, мешая наступающим. Так как вид у меня был запредельно свирепый, никто не решился меня тормозить и обзывать трусом и паникёром.

Я вырвался из толпы бегущих и направил коня вдоль реки, в ту сторону, куда увёл служанок (или кем они жили там, в замке?). Гоняться за одиночным дезертиром никому резона не было, и я добрался до нужного места без приключений, как-то даже слишком просто. Одним взмахом перерезал подпругу, сбросил седло и скомандовал девицам:

— На коня, БЫСТРО!

— Мы не умеем, — пропищала малая.

— А как без седла? — удивилась старшая.

О, господи, лик твой ясен! Я обхватил её за талию и под коленки, рывком поднял и усадил на коня боком — она только взвизгнуть и успела. Лишь на миг меня окурило ароматом свежего, молодого девичьего тела, мягкого на ощупь, но голова уже успела слегка помутиться. Мда, давненько я без подружки, похоже… Младшая, наоборот, сама с улыбкой полной готовности подняла руки, и была усажена рядом с первой. Оставалось найти место и для себя: я кое-как, сгибая левую ногу в колене и опасаясь сбить наземь младшую, всё-таки забрался через холку и пустил коня вскачь. Девчонки сразу же прилипли к моей спине: меня обхватило четыре руки. Я вёл скакуна очень осторожно, так как старшая оказалась в самой неудобной позе и запросто могла сверзиться наземь.

Езда втроём — только лошади мученье. Вся высокая теория о единения коня и всадника в этом случае оказалась бесполезной. Но и пешком я босых девок никуда бы не довёл, так что жаловаться было великий грех.

Ближайшая деревня располагалась всего лишь в нескольких верстах от замка, а добрались мы туда только к обеду. По пути нам встретился конный патруль, пытавшийся меня доконать, но я дал такой ответ, в котором оказалось лишь два приличных слова: «приказ командира». Наверное, нас не задержали только потому, что мы все трое оказались перемазаны так, что конники побоялись испачкаться. Или с полоумным наёмником связываться не захотели.

Едва только мы удалились от дотошного патруля на приличное расстояние, как малая пшикнула и сорвалась ехидно хихикать. Старшая смолчала, но я через её пальцы ощутил чисто физически, каких неимоверных сил ей стоило сдержаться от смеха.

— Сударь, как вы можете говорить такие слова при ребёнке! — высокопарно воскликнула она, наклонившись к моему уху.

Да уж, близость благородных людей портит даже бывалых кухарок. Экие слова знает! И ведь, небось, сама и читать-то не умеет…

— Пардон, сударыня, — кое-как ответил я, книжек в детстве почитавший. — Люди мы тёмные, в баню редко ходим, политесам не обучены. Был вынужден с быдлом изъясняться языком, ему понятным. А не то закатали бы нас, куда надо…

Младшая опять захихикала. Старшая тоже не удержалась, прыснула и ещё крепче вцепилась в меня, чтобы не свалиться.

Вот так, балагуря и веселясь, мы и въехали в деревню.

Я направил коня к дому местного старосты, спешился, постучал в ворота.

— Чево надоть? — выглянула на улицу сердитая баба.

— Хозяин дома?

— Дома, где ж ему быть-то? С вашими войнами и сена не накосишь: кругом все вооружённые ходють, того и гляди живота порешат. Только дома и сидеть, — в погребе.

— Зови сюда! Дело военное!

На улицу вышел хромавший мужик, оглядел меня хмуро: салага из себя командира корчит, а ему, уважаемому человеку, надо задницу от завалинки отрывать.

— Возьми двух девок из замка, накорми. Когда всё закончится — вернёшь их обратно. Головой ответишь!

Мужик поджал губу и глянул мне за спину.

— Батюшки, велик Пресветлый наш! Так это же… Вот радость-то! — мужик вдруг стал невозможно слащаво-елейным, хоть в чай его добавляй вместо сахара. Согнулся, и как будто бы воображаемый картуз с головы смахнул, хотя вышел с непокрытой головой.

Я опешил: родственницы его, что ли? Радуется, что они живыми выбралась?

— Да ты что сидишь дурнем?! — заорал на меня староста. — Ты что, не видишь, КТО тут?!! Помоги слезть их милостям!

Две соплячки, и чего? И тут до меня начало потихоньку что-то доходить… «Их милостям!» Но как?! Ведь они же были одеты в какие-то застиранные рубашонки, едва-едва не в дырках!

Я совсем растерялся. Зато хромой быстрее стрелы заскочил во двор, вынес скамеечку, подставил к коню. Засуетившаяся и враз подобревшая хозяйка стала помогать девочкам спускаться наземь. На меня никто уже внимания не обращал, как будто я тут был пустое место.

Девушки пошли во двор, не оглядываясь, опекаемые с двух сторон хозяевами, болтавшими без умолку. Я молча развернулся и поскакал прочь, весь в разобранных чувствах.

Так как спасение родственниц хозяина замка (дочерей, наверное), который числился не последним человеком в стране — это дело серьёзное, я сразу же принялся искать нашего главнокомандующего. Он был уже в замке, в обеденном зале — принимал капитуляцию. Тут же стоял и сам хозяин замка: это выяснилось, когда я сделал невразумительный рапорт «их милости, в количестве двух девиц, доставлены мной в деревню такую-то!»- этот человек, одетый совсем просто, сразу дёрнулся ко мне, ухватил за грудки, встряхнул:

— ЧТО С НИМИ?!

— Не извольте сомневаться, Ваша Милость, в полном здравии и не ранены.

Хозяин сунулся в карман, но спохватился и лишь грустно улыбнулся уголком губ.

Вот так и получилось, что за спасение прекрасной девицы, — даже двух, — я не получил ни шиша. Совсем. Мой сволочной десятник не внёс меня в список участников штурма («А я знаю, што ле, чем ты в тот день занимался?!»), от «волков» мне премия не светила изначально, а счастливый отец оказался обобран до нитки, — одна душа у него и осталась — и тоже не мог мне заплатить. Уже потом до нас дошёл королевский указ: Его Величество выражал глубокую благодарность «отряду волков» за спасение его личного друга и всех его домочадцев от лютой смерти и жаловал им некислую денежную награду. Хотя «волки» сами по себе не спасли никого: не найдя хозяина замка, они пробились на парапет крепостной стены и не дали её защитить на том участке, где сами встали в оборону. В итоге они потеряли своих людей убитыми больше половины, но наши войска в этом месте лезли на стену, как в окно к себе домой.

Друга короля и его жену нихельцы использовали как живой щит, для получения почётной капитуляции. Ну, все «уважаемые» остались живы-здоровы — и слава Пресветлому. А мы — что, мы — люди маленькие, мы уж как-нибудь себе на кусок хлеба насущного заработаем.

А всё-таки старшенькая была так ничего себе… Остроумная.

Нежданный попутчик

И вот я, в королевских кругах человек малоизвестный, в тот самый день заезжал в ворота столицы Нихелии, против которой когда-то азартно воевал несколько лет, мечтая, чтобы все нихельцы, до единого, оказались бы перебиты. Потом моя страна с ней помирилась и начала воевать рука об руку с другими странами, да так, что сам Нечистый не разобрал бы: кто, кого и за что лупцевал.

Ещё издалека стало заметно, что в столицу из наёмников еду не только я один: желающих повоевать пока хватало. Поэтому одуревшая стража на воротах не обратила на меня ни малейшего внимания: дал деньгу за въезд — и всё, езжай дальше, не задерживай очередь. Значит, сама война начнётся явно не завтра, раз ещё столько вояк не успели дойти до армии. Зато какая-то мелкая, грязная, наверняка блохастая собачонка залилась на мою лошадь тонким, истеричным лаем, то и дело бросаясь под копыта, но Чалка только ухом повела, кося презрительно взглядом. Я тоже глянул: около ворот сидело с десяток убогих нищих, разморившихся за день, тупо глядевших на свои шапки для подаяний. Шавка подбежала к одному, виляя хвостиком, как будто совершенно про нас позабыв.

Её одноногий хозяин, в разорванной до пупа грязной рубахе, обнажавшей старые шрамы, сидевший прямо в дорожной пыли, сбитой тысячам ног. (Собственно, все попрошайки были калечными инвалидами, с нехваткой той или иной конечности, а не только друг собачонки.) Я в глубине души понимал, что война запросто может сделать меня калекой, но никак не мог понять, как можно вот так деградировать, и как я буду просить милостыню, сидя на земле рядом с лужей своей же мочи, поэтому в моём сердце жалость не просыпалась. Поэтому просто отвернулся.

Ощущалось грозное дыхание недалёких событий: город патрулировала не только местная стража, но и военная. Никакой расслабленности. Наёмники скупают оружие и щеголяют с мечами в непотёртых ножнах и раскрашенными щитами, не поблекших от дождей и солнца, без единой щербины. У кого-то и доспехи новенькие. Когда по городу шляются толпы таких вот возбуждённых молодчиков, среди которых много зелёных юнцов-первогодков, да ещё и «подогретых» в кабаках на радостях встречи давних друзей или от скуки, то без военных патрулей уже никак не обойдёшься. Причём конных, с которыми драться — совсем не то удовольствие.

Подъехал я к корчме «Три звёздочки». Сколько раз я тут бывал — уже не сосчитать. Могу только ручаться, что хозяин тут четвёртый. Хозяева меняются, но, слава Пресветлому, есть ещё в этой жизни постоянство: полы, лавки и столы тут как воняли прокисшим пивом двадцать лет назад, так и воняют до сих пор. Тот же знакомый запах пота, перегара, курева, горелого масла в светильниках — запах родины, одним словом. И рожи за столами как будто бы не меняются: такие же заморенные, с мутными глазами, с гнилыми зубами, с волосами-патлами, с красными носами, с каплями пота. И девки на раздаче — неизменного возраста, хотя имена их с годами меняются, конечно: была Светлица, а стала Зорка. Даже примета у меня есть: когда тут служила Ярица — я всегда возвращался без ран, а когда Топаза — вечно у меня потом проблемы: то сопрут что-нибудь, то оплата будет неполной.

Невдалеке от дверей корчмы валялся мужик в луже блевотины, с вывернутыми карманами. Вот и приехали, слава Пресветлому.

— Ну, что, лошадка, перекусим? — спросил я свою кобылу, наклонившись над её ухом, сразу отряхнувшимся, как будто у овчарки.

Притомившаяся Чалка согласно фыркнула, кивнула, брякнув уздой. Что ж, раз наши мнения сходится, то, хочешь-не хочешь, а закусить надо. Пива с дороги выпить. Заодно и переночевать.

Я спешился. Навстречу мне выскочил проворный паренёк, подхватил брошенный мной повод и повёл лошадь в стойло. На рубахе у него красовались грязные пятна, — похоже, он торопливо вытирал руки, не сообразив, что они перепачканы конским навозом.

Я вошёл в душное полутёмное (вечер уже) помещение, стараясь не привлекать внимание: ссутулил плечи, взгляд как бы в сторону. Да, не офицерская походка, согласен. Зато у пьяных завсегдатаев при виде такого посетителя не вспыхивает желание сходу набить ему морду, — из расчёта пять придурков на одного вошедшего, чтобы уж наверняка. Я кушать хочу и спать, а не играть в мастера рукопашного боя.

Тактика сработала: сидящие за столами лишь мельком глянули на мою сухощавую фигуру профессионального убийцы в кожаной куртке с медными бляхами для защиты груди, на нож у пояса с рукояткой, обмотанной полоской обтёртой телячьей кожи, на меч с левой стороны, на плащ-палатку, на заплечный мешок из грубого полотна — и сразу как будто бы забыли, кого видели. Уважаю. Тоже такой вот особенный кабацкий профессионализм.

Заказ мой тоже был стандартный за последний десяток лет: Чалке — овса и воды, обтереть, а мне — пива и тушёного мяса (жареное, увы, кушать уже здоровья не хватает). И вот сижу я себе тихонько, лениво от мух отмахиваясь, никого не трогаю, занюхиваю пиво запахом своей кожаной куртки, промоченной солёным потом, жую тщательно мясо (знахари говорят — именно так и нужно кушать, по правилам), и уже прикидываю, в какой бы комнате заночевать за минимум оплаты (а я тут, сами понимаете, все комнаты знаю наизусть уже, и даже с каждым тараканом лично знаком, и со всеми его внуками-праправнуками), как вдруг в корчму заходит ЭТО.

Я почему-то сразу же назвал ЭТО чудо студентом. Корчма, которую я описываю, находится в довольно крупном городе, столице, — тут даже университет есть. Студиозусов я тоже, слава Пресветлому, повидал в разных городах и странах множество, в разные годы, и поэтому сразу же решил, что новый посетитель корчмы — студент. Привычка, знаете ли, вторая натура; наши манеры выдают нас с головой: кто есть кто — вот и я сходу сделал вывод, что сей экземпляр — воспитанник именно этого университета, а не ученик ремесленника. Я только немного удивился, что этот грызун научного гранита зашёл в корчму один, без товарищей, и зашёл именно в «Три звёздочки» — сюда студиозусы не ходят, насколько помнилось по прошлым годам.

Кабацкие завсегдатаи лишь на миг повернулись в сторону двери, слегка затормозив разговоры, но, решив, что вошедший не достоин их высокого внимания, снова возобновили галдёж и пьянку. Что ж, раз нового посетителя решили морально не давить, как и меня, то я уже приготовился забыть сей экземпляр местно фауны.

Но не вышло.

Студент бочком подсел за мой стол, и заискивающе, робко, изподлобья спросил:

— У Вас свободно?

Наверное, учёные именно для этого и нужны: задавать идиотские вопросы, чтобы потом тратить казённые деньги на их ответы. Если за столом сидит только один человек, то стол, конечно же, можно назвать свободным. Спрашивать нужно было так: «Вы никого не ждёте?»

И ведь дёрнул же меня Нечистый буркнуть: «Садись». Наверное, и понемногу старею. Хочется живого общения, а студенты в разговоре дадут сто очков вперёд любому грузчику. Когда за твой стол не садятся даже самые отвязные забулдыги, хоть ты и не убиваешь никого просто так, то с годами становится как-то скучно, тоскливо. Тут и студенту будешь рад.

Студент оказался, и правда, какой-то не такой. Нервный. Хлопковая бесформенная курточка с капюшоном цвета какао, суетливые, лишние движения. Капюшон зачем-то на голову напялил, как будто дождь или жара. Как будто впервые в жизни стырил трояк серебра, вот и дёргается — а вдруг весь мир уже знает об этом ужасном преступлении?! Тонкий нос, тонкие губы, ломкий голос — салага. Небось, хапнул «неуд», а теперь срочно думает, как бы на деревню дать предкам достойный письменный отчёт. Сейчас водки закажет…

— Мне квас и кашу.

Всё, нужно поворачивать назад. Если я не могу правильно дать оценку человека, то на войне мне предложат быть максимум рядовым. Причём в центурии ландшафтного дизайна: окоп там вырыть, али ещё какой эскарп. А я ведь в последние годы деньги стриг в отрядах нештатного набора, где задания дают особые, необычные… Где как раз головой нужно думать почаще.

— И пива ему. За мой счёт.

Это у меня от досады, что ли, сорвалось? Или просто хотелось разговор завязать? Ах, если бы я знал тогда…

— Благодарю.

Отказываться он от халявы не стал. Ну, точно студент.

Так как выпивку заказал я сам, то уже с полным правом вопрошал:

— Что, студент, изобретаем помаленьку?

Нет, ему точно пора таблетки от нервов кушать. Дёрнулся, как будто молния его шибанула, посмотрел на меня подозрительно, привстал, снова сел, глазами вправо-влево зыркнул, тонкие пальцы по столу пробежали туда-сюда — и всё это за одну секунду.

— Да… Изобретаем.

Два слова всего. Троечник. Или уже отчисленный.

Официантка со снисходительной усмешкой (да, такой фрукт у баб успеха иметь не может, конечно) выложила студенту заказ, и он жадно заработал ложкой. Безденежный, понятно, из низов.

Я уже был готов вообще забыть про своего сотрапезника, так как застольная беседа почему-то никак не клеилась, как вдруг он, после кружки моего пива, соизволил-таки меня заметить и спросил:

— Я вижу, Вы идёте на войну?

— Да, хочу заработать, — как будто в кабаке кто-то в этом сомневался. — Работа у меня такая, студент.

— Не ходите. Не надо.

— Что, сынок, страшно?

Он помолчал, сводя глаза в кучу (эк, как его развезло-то быстро…), качаясь маятником. Всё-таки взял себя в руки, пронзительно глянул мне в глаза (меня как будто оглушило), помолчал, а потом сказал:

— Дело не в этом. Война будет совсем другая. Убитых будет много.

— А поточнее: сколько?

— Очень много, — он сделал неопределённый жест рукой.

Рука. Сухощавая, в пятнах. Клянусь Пресветлым: это вовсе не пятна чернил, а что-то химическое. Химик, значит.

Я слышал народное мнение, что химики издревле уверяют, что очень скоро превзойдут всех магов и колдунов, будут управлять материей (это как???), и сделают чудеса обыденным делом. Века идут, а для простого народа любой ведун до сих пор авторитетнее десятка учёных мужей, вместе с химиками. Учёные — они врут едва ли меньше, чем правители. Цену себе набивают, а разоблачить их ни один король не решается: наука — это вам не то, чтобы совсем, а очень даже потому, что…

Студент мой погас, как огарок свечи, и рухнул лицом на стол, на сложенные руки. Оно бы ничего, но пришлось мне платить и за кашу его, и за квас, который даже и не подали. Типа, он со мной, раз я за пиво обещал платить. Скандалы из-за грошового медяка мне не нужны: я заплатил, сколько сказали. Не убивать же вышибал, это ж совсем беспредел был бы. А вот что со студиозусом этим делать-то???

Я за ночлег заплатил, так как искать другую корчму, на ночь глядя, никак не хотел. Раз уж комната есть — пусть и студент там заночует: выбрасывать это тело на улицу было бы не по-людски. Обчистят ведь салагу, оберут до нитки, а то и разденут догола, — если не прикончат заодно. Времена нынче известно, какие, — без военных патрулей уже никак, да и ограбленный мужик за порогом лежал вполне красноречивым примером. Утром я из этого пацана всю оплату вышибу, со всеми издержками — и дело с концом.

Я не спеша закончил трапезу, встал, подхватил нетяжёлое тело на руки и пошёл на второй этаж по скрипучей лестнице. Публика, само собой, похабно заржала, сыпля мне вдогонку шуточки типа рассуждений о непотребной любви седовласых мужей к юношам. Даже советы давали, мерзавцы. Официантки хохотали в унисон с пьянчугами, которые от избытка радости даже хлопали тех по толстым ягодицам, только моя официантка смотрела как-то странно, раздражённо, но я тогда ещё многого не понимал. Как ни удивительно.

Прошёл, качаясь, по полутёмному коридору, освещаемому масляными светильниками под потолком (чтобы пьяные их не сшибли невзначай), пинком открыл дверь (руки были заняты, — сами знаете кем). Стянул одной рукой с кровати на пол тонкое шерстяное вонючее одеяло, положил на него парнишку, а сам рухнул на кроватное ложе из досок, укрытых продавленным матрацем, набитым рубленным камышом. Но дверь закрыть не забыл, само собой. Всё, спать, спать- завтра посмотрим, что к чему.

Тайны замка возле моря

Утро пришло, как обычно. Голова моя проснулась умеренно мутной, без лишних мыслей. Всю ночь со всех сторон, конечно, слышался хохот, бряк посуды, понимающий смех пьяных женщин, взвизги, но я весь шум фильтрую вполне профессионально: раз ко мне никто не ломится, и в криках нет ужаса смерти, то просыпаться не нужно. Я нормально высыпаюсь в полях, где ночуют тысячи солдат и сотни лошадей, где стоит гулкий храп, стук походных ложек по закопчённым котелкам, слышатся пьяные песни после удачных боёв, так как «не слышу» всего этого.

Моя нога, сброшенная на пол, половицы так и не достала, а упёрлась в лежащего.

— Да мать бы этого Нечистого..! — я совсем позабыл, что притащил в комнату чужака, и моя рука уже сама выхватила нож и понесла его к ноге. Вот ещё мне один седой волос на голову, а до войны ещё топать и топать. А мог бы ведь запросто зарезать этого неудачника.

— Ой! — пискнул грызун наук и поднял взлохмаченную голову. — Где я?!!

— «Где, где», — передразнил я его. — Там же, в «Трёх звёздах». С добрым утром.

Паренёк вскочил, как ужаленный, и начал быстро-быстро укладывать свои волосы руками, одёрнул одежду. Заозирался.

— Как я сюда попал?!

— Я притащил. Ты мне пару монет должен, за ужин.

Парнишка лихорадочно сунул руку в один карман, потом в другой, нащупал деньги и вытащил их в кулаке. Протянул мне пару медяков:

— Вот, пожалуйста.

Руки у него уже так не суетились, как вчера. Явно немного успокоился, хотя продолжает ещё нервничать. Такое поведение пацана оказалось выше моего понимания. У студентов ведь как? — если ты вечером напился до синих воробышков, то ранним утром должен думать только о «лечении». А о чём ещё думать в период беззаботной юности? Этот же как будто опасается чего-то. Летняя сессия давным-давно завершена — чего ж ему бояться-то? Я, принимая деньги, опять заметил пятна на его руках и спросил:

— Что, студент, тяжело химия даётся?

Эх, зря. Болтливым становлюсь. Точно старею. Он аж дёрнулся, зыркнув на меня с таким ожесточённым подозрением, как будто не верил, что ночь мы провели вполне целомудренно:

— А Вы откуда знаете, что я химию изучаю?!!

Из-за его непроизвольного рывка моя рука опять сама упала на рукоять ножа. Ей-богу, будет на мне смертный грех душегубства из-за этого салаги! Или стану таким же нервным, как он…

— Да не дёргайся ты так! — рыкнул я на него. — Я ж тебя не пытаю!

И добавил уже спокойней:

— Руки у тебя в пятнах.

Он сконфузился и спрятал их за спину:

— Уже не отмываются. Я пробовал. Бесполезно. Въелось навсегда, похоже.

Он помолчал, а потом спросил:

— А Вы сейчас в какой город идёте? Можно, я с вами?

Я уже стоял на ногах, только прихорашиваться не спешил, а неторопливо чесал пузо под рубашкой, старательно зевая, чтобы очистить грудь от затхлого воздуха. Вопрос студента словно подтолкнул меня в спину, и я мгновенно потерял остатки сна и намотал на свой кулак его курточку:

— Так, парень, смотри мне в глаза! В глаза, я сказал! Сейчас ты будешь говорить мне правду и только правду, как пастору на исповеди. Я ложь нутром чую. Кивни, если понял.

Он быстро-быстро закивал, став похожий на мышку. Глаза его остекленели в ужасе.

— Итак, вопрос первый. Что ты натворил? Вот только не надо мне гнать пургу, что тебя выгнали за пьянство и буйное поведение. За двойки гнать тебя ещё рано: очередная сессия у вас будет ещё только через несколько месяцев. Повторяю: что… ты… нат-во-рил? В какую уголовщину ты меня втягиваешь?

Его ужас немного поубавился. Ага, так он принимал меня за агента стражи порядка, а сейчас понял свою ошибку. Нельзя дать ему расслабиться. Я встряхнул этого дурня за его куртку:

— ЧТО! ТЫ! Нат-во-рил?! Отвечай, или я тебе яйца отрежу, клянусь Пресветлым! (прости, Господи, за поминание всуе имя твое), — и я ухватил нож за рукоять.

— Ничего…

Мой взгляд был ему красноречивым ответом.

— Нет, правда, ничего! Мне нужно просто тётку навестить… Давно не видел. Пока лето, а потом будет некогда.

— Конечно, во время войны шляться по тёткам, живущим в соседних городах — это самое оно то… И в каком она живёт городе?

— Я уже не студент, я — аспирант. Нам не нужно каждый день бывать в универе…

— В каком городе тётка твоя живёт?!

— Ну, эта… В Гродне.

— Гродня — это совсем не в ту сторону, где война идёт, и я туда не пойду. ЗАЧЕМ ТЕБЕ НУЖНО БЕЖАТЬ ИЗ ГОРОДА? — я поднёс нож парню к горлу.

— Я… Меня ищут…

— Верю. Вот теперь точно верю. Итак, вопрос второй: зачем тебя ищут и кто? Стражи порядка? Бандиты?

В его глазах никакие искорки пока не мелькали.

— Державники?

Тут не только глаза — всё тело студента дёрнулось. Как будто стукнуло его энтим, как его, лестричеством, — по-научному так молнии называют. Ого! Вот это да! А парнишка простой, врать не умеет совсем, когда его прижать покрепче. Да что ж он мог такого сделать, что стражам державы срочно понадобился?

Я бросил нож в чехол и невольно покосился на входную дверь:

— Так, говори всё, но только тихо-тихо. Вот я и решу, брать тебя с собой или нет.

Конечно же, того, за кем гонятся державники, никогда с собой брать никуда не надо! К такому даже близко подходить нельзя, если не хочешь кончить жизнь в подземельях, причём в таких муках, которые, пожалуй, даже Нечистый выдумать не догадается, от своей жалости. А я с таким ночь вместе провёл…

Это называется — влип по самое некуда. Это — конец. Державники рано или поздно выйдут на эту корчму, вытрясут из неё всё, изо всех досок, и получат информацию, что старый вояка Клёст стал в своих друзьях водить врагов государства. И тогда никакая армия и никакая война не спасут его от их лап. Мои косточки дружно заныли, все вместе, изо всех сил намекая мне, что хотели бы в ближайшие годы лежать на печке или хотя бы на перине, а не вытягиваться и ломаться в пыточных станках державников.

Я лихорадочно соображал: в комнате справа ночью шла гулянка — с этой стороны подслушивать не будут. Там и сейчас невнятный гомон — похмеляются, не до нас им. Сверху — нежилой чердак. Слева ночью было вроде тихо. Собственно, кому требовалось подслушивать пьяного, который тащил на руках сомлевшего? Стражам слушать нас не надо — сразу повязали бы. Вроде бы пока нет причин немедленно срываться с места. Быть может, парнишка просто вообразил себе невесть что, а реально никому и даром не нужен?

— Как ты с державниками познакомился?

— Я подписку им давал, о неразглашении…

— Слушай, ты, кончай ломаться, как красна девица. Ты понимаешь, что втянул меня в свои дела по самые… уши?

Тот кивнул.

— Нет, не понимаешь. Так вот: полста человек видели, что мы ночевали вместе. Поэтому, если меня схватят, то державникам будет уже всё равно: разгласил ты мне что или нет. Мне тогда каюк. Если я буду знать, о чём речь, то это, БЫТЬ МОЖЕТ, поможет спасти мне мою жизнь. А я заодно спасу тогда уж и твою, за компанию. А если не скажешь мне ничего, то тогда у меня (И У ТЕБЯ, ЩЕНОК, ТОЖЕ!) шансов не будет никаких. Вообще. Теперь понял, какие тут расценки? ЖИЗНЬ!

Тот снова кивнул. Но уже с другими глазами.

— Я тебя слушаю, студент. Блин, — аспирант.

— Мне химия легко давалась, я учил её с удовольствием. Начал работать вместе с профессором химии: тот меня усиленно заманивал на работу на своей кафедре. Я захотел наукой заниматься, хотя родители были против, — даже деньги высылать перестали, когда мы дипломы получили. Давай, говорят, домой, хватит дурью маяться, семью заводи…

Да что ж ты, гадёныш, родителей своих не слушал! Наука — она дурь и есть. Сидел бы сейчас дома, и я остался бы тоже чист.

— Продолжай. Не стесняйся.

— Профессор увлекался огненными смесями. Он мечтал сделать карманный огонь. Типа, держишь в кармане коробочку со смесью, а у неё кресало своё есть. Кресалом щёлкнул — смесь от искры загорелась мгновенно. Или ещё лучше: пальцем отжал крышечку на пружинке, а смесь уже сама горит, от воздуха… Это ж сколько времени экономило бы: не надо с собой для костра таскать паклю, которая от искр загорается: настрогал лучинок — и поджигай их сразу, без пакли или сухой травы. Курево тоже удобно стало бы разжигать. Мечтал наладить производство таких карманных зажигалок, разбогатеть, прославиться! Тянул меня на свою кафедру, уговаривал: за огненными смесями, мол, большое будущее. Будешь нужным и сытым, карьеру сделаешь.

— Хм, а профессор твой не болван: такие зажигалки очень нужны хоть солдатам, хоть охотникам. Вот только с какого тут стражам державы понадобилось???

— Однажды нам удалось сделать слишком опасную смесь. Объём для испытаний был небольшой, стандартный, а бабахнуло так, что окно вынесло вместе с рамой. Слишком большая оказалась у смеси скорость сгорания — в этом случае скорость создания объёма газов — продуктов горения тоже получается слишком большой. Эти газы идут в воздухе, как волна в море. Волны ломают причалы и корабли, а газовые волны могут ломать стены.

Я замотал головой:

— Что за бред?!!

— А ты лабораторию нашу после того опыта видел? — мальчишка даже встрепенулся задиристо, как петушок. — Там вообще ничего целого не осталось! У лаборанта оторвало руку и голову: до сих пор мне его глаза снятся… Если бы я не вышел в коридор, мне бы тоже пришёл бы конец…

— Продолжай.

— Моего профессора заставили сделать объясниловку об ущербе и его причинах, так как погиб лаборант, а ректор отправил свой отчёт в Державную службу. Кто-то что-то сболтнул лишнее — вот державники и взяли всех за горло.

Потом всё стало совсем не так. Нам приказали делать смеси ещё более опасные, чтобы ударная волна была бы как можно сильнее. Мы стали делать сухие смеси вместо жидких: они сильнее взрывались.

— «Взрывались»? Слово такое новое?

— «Рвать» — это разделять что-то руками на части. «Взорвать» — это вроде как рвать с озлоблением, быстро. Вот и стали мы использовать жаргонные словечки «взрыв», «взорвать», «рвануть».

— Мда, державе, конечно, хочется рвать своих врагов быстро и очень злобно. Кто бы спорил. Да только враги не будут подходить к вам близко, чтобы вы у них под носом что-то поджигали.

Парень окончательно осмелел и смотрел на меня уже снисходительно:

— А про катапульты ты ничего никогда не слышал? Заполняешь круглый глиняный горшок сухой смесью, вставляешь в отверстие две запаянные наглухо стеклянные колбы, да ещё и меж собой спаянные, так, чтобы они торчали наружу почти вполовину. Ставишь горшок в катапульту, бросаешь в ряды врагов или за стену города — от удара колбы переломятся, так как горшок встряхнётся, покатится. Таких колб, на самом деле, в шар вставляют несколько штук, от чего он становится похож на ёжика, — правда, лысого.

Жидкости из двух колб смешаются меж собой, и эта смесь на воздухе горит очень жарко, причём загорается сама, даже в дождь. Огонь попадает внутрь горшка, так как колбы от жара мгновенно плавятся, разрушаются, и из-за этого возгорается сухая смесь в горшке. Если эта смесь коснётся огня, да хоть самой паршивой искры — рванёт так, что мамочка моя. Людей убивает просто силой удара газовой волны. Проверяли…

Студента как прорвало. Он резал правду-матку так, что она устала визжать. Из университета державники их забрали, увезли в отдалённый замок, принадлежавший, как он понял, маркизу (ого!!!), только хозяина так никто никогда и не увидел. Создали все условия, а, главное, усиленно ставили дело на масштабное производство, не мелочились.

Глиняный горшок со спаренными колбами — это ещё ерунда. Делали там горшки и чугунные, от которых разлетались такие осколки, что пробивали толстые доски, как град листья лопуха. Причём появились новые люди, работавшие вроде бы в той же теме, но занятые исключительно только горшками: чтобы разрывало их равномерно, а вот если в сухую смесь добавить ещё мелкорубленные кусочки металла, то ни одна доска возле места взрыва такой посудины не остаётся без дырок или без металлических вкраплений… Всякая мелочь доводилась до совершенства: технология подготовки глины для «боевой» керамики, методы выплавки чугунных форм — всюду сделали строжайший контроль качества, за отступление от коего наказывали: запросто растягивали человека на лавке и пороли розгами, не особо обращая внимание на учёную степень. А что ещё можно ожидать от державников, каких таких политесов?

Конечно же, появились и стукачи, раскрытые и тайные. Студент к такому оказался совсем не готов, — когда тебя вдруг вызывают к «державному» начальству, повторяют твои же вчерашние слова в извращённом виде и с улыбочкой ждут объяснений…

Одни горшки создавались для того, чтобы ломать стены, другие — косить пехоту мелким железом. Разработали в том тайном замке не только утварь разной формы, но и стандартные ящики для их хранения. И ящики для хранения стеклянных колб — отдельно, с опилками, чтобы не бились.

Разработали для горшков свои специальные катапульты: они получились гораздо легче и проще, чем для огромных валунов, какие мы привыкли обычно видеть, ведь вес горшка гораздо легче веса каменюги в обхват размером. Такие можно было уже не разбирать, а тащить конями, как простые телеги.

Начали делать горшки и для баллист. Они создавались поменьше, но подлиннее, как копья. Только если охапка копий, которая одновременно вылетает из баллисты, может убить с десяток людей, пробивая и доспехи, и лошадей, то десяток трубок, наполненных сухой смесью с железом, сделает в рядах нападающих широкую просеку. Конечно, вместо острия у этих трубок будут те же спаренные стеклянные колбы…

Кто-то уже додумался увеличить радиус действия трубок, в качестве привода используя не скрученный канат, а приделанные к ним медные горшки с горючей смесью. Только в этих горшках взрыв не получается, так как скорость горения маловата, но огненная струя вырывается с такой силой, что бедную трубку несёт аж на полверсты. Но на эти работы денег пока не дают, а запуск делали только два раза: в первый раз такую трубу унесло в далёкие дали, но с большим отклонением от выставленной мишени, а во второй раз произошла большая неудача — медный горшок-толкатель всё-таки разорвало прямо на месте, и поэтому сгорели к чертям собачьим и станок запуска, и прислуга станка. Люди в один миг превратились в обугленные изрешеченные головешки. Опасно, ненадёжно.

И — секретность, секретность, секретность! Государственная тайна!

А начинали ведь с изобретения карманных зажигалок…

Рыцарский замок перестал быть похожим на жилище дворянина. В огромной трапезной оставили всё те же дубовые столы, выставленные длинной буквой «Т», вот только убрали тяжёлые дворянские стулья с высокими спинками, и на их место выставили простые лавки. Исчезли гобелены, рогатые головы животных и образцы боевого оружия на стенах; благородный камин погас и оставался всегда мёртвым и холодным, словно с уходом хозяина жизнь из него ушла тоже. На высоких окнах, имевших вверху полукруглую форму, не стало былых бархатных портьер, и даже простых занавесок не вешали тоже. Старые бронзовые люстры потускнели, покрылись пыльной паутиной, но никто их не чистил: там остались сиротливые огарки позабытых свечей, более ни разу не зажжённых. Вместо них в зале во время ужина зажигали чадящие факелы.

В назначенное для столований время зал заполнялся шумными ватагами работяг, которым разливали похлёбку из большого котла с закопчённой трубой, выставленного прямо в трапезной. Они громко хохотали, гремели деревянными ложками по своим мискам — огромный зал как бы съёживался, тускнел, враз теряя накопленное за столетия благородство. Молодые парни зачастую дурачились, получая свирепые подзатыльники от мастеров, веселивших их ещё более. При свете факелов, горевших неестественно красным светом (в них зачастую сжигали разную дрянь, остававшуюся после работ) ужин походил на адское пиршество, где веселились чумазые черти, нежели на кормление обычных людей.

Столешницы покрылись тёмными пятнами и слоем прогорклого жира, которые никто не пытался извести: так, небрежно смахнут крошки — и ладно. Вечером дворник подметал трапезную, выложенную плотно подогнанными и ошлифованными каменными плитами, обычной дворовой метлой, сгребая в ведро обглоданные кости, сброшенные крошки, куски грязи, отпавшие с обуви, — и на этом вся уборка завершалась.

Студент всё болтал и болтал, а во мне росла глухая тоска: я влип безнадёжно и глупо. Юный техник сливал мне секреты организации лаборатории-мануфактуры вёдрами. Мол, тех, кто привозил ингредиенты и провиант, подбирали неболтливыми, а один возница — так вообще оказался немой. Охрану подобрали из ответственных и не дремлющих: каждый возок, будь то входящий или исходящий, проверялся, хотя люди на них ехали всегда те же самые. Каждого новичка едва ли не обнюхивали. Всей обслуге запрещали общаться с «технарями», но один возница всё-таки сказал нам, что в окрестных деревнях старательно засеяны слухи: мол, в замке поселилась нечистая сила, которая любит огонёк и шумовые эффекты — тёмный народец там запуган вусмерть. Если учесть, КАК частенько проходил там ужин: с шумным весельем, кровавым отблеском факелов в высокие окна, напоминая шабаш нечистой силы, то у тёмных крестьян появились бы причины для опасений даже и без слухов со стороны.

И, конечно, никого из «технарей» из замка не выпускали! Он стал им и домом, и тюрьмой. Кормили там прекрасно, но вот насчёт лямура-тужура — увы. Повезло женатым: их жён и детей тоже привезли в замок, и детишкам даже организовали школу, а вот холостые мужики могли рассчитывать только на благосклонность девок, которых ставили на обработку ингредиентов для взрывчатых смесей. Работёнка у них была ещё та, а дуры-бабы никак не понимали, зачем нужны предосторожности типа марлевых повязок — многие заболели, а кое-кто и умер. Вроде кушают, а — худеют. Но начальство не унывало: вместо умерших привозили других девок, в кандалах. Они ж все поступали «тюремщицами», попадались и вовсе отмороженные личности, так что их смерть приходила тихо и незаметно.

Но вот чтоб среди мужиков ставить заключённых — ни боже мой. Железное правило: максимальная благонадёжность. Разумеется, кормёжка каторжанок шла в другое время, чем у вольных, и под охраной, а иначе б веселье в трапезной полыхало бы ещё больше.

Странные парочки получались в этом замке…

— А сколько вы там горшков наклепали? — прервал я собеседника.

— По моим расчётам, можно убить 50 тысяч человек. Если ещё кидать и тяжёлые, то тысяч 70.

Я хохотнул:

— Да у нас такие армии и не собираются!

— Так ведь эффективность поражения зависит от разных факторов…

— Всё-всё-всё. Заткнись. Я понял: ты — труп, и я — тоже. Названия ваших порошков и микстур можешь уже не говорить. Я всё равно их не запомню, а шкуру с меня спустят так, как будто я все их формулы узнал.

Скажи-ка мне, парень, вот что: зачем ты вчера отговаривал меня на войну идти? Ведь, если в вашей стране есть такие огненные штучки, то мы любого врага раскатаем тонким слоем.

Студент стал каким-то грустным и задумчивым:

— Понимаете…

— Зови меня просто Вепрь (не дурак же я назвать ему свою настоящую кличку!).

— Понимаете, Вепрь…

— Слушай, кончай ты свои политесы. Не привык я к ним. Зови меня на «ты». Я не из благородных.

— Понимаешь, Вепрь, наши враги, почти уверен, тоже делают такие же штучки…

— У вас же там секретность сделали, как в монастыре!

— В университете училось много студентов и аспирантов из Божегории, тогда же отношения с ней сформировались вполне дружеские. Никаких секретов. Профессор мой понимал, что воспроизвести смеси без научного оборудования — невозможно, и ему требовались помощники, много, так как опыты делались одновременно десятками — вот все мы, кто с ним работал, и знали все его секреты, но никто из нас от него не сбегал. Кто даст целую лабораторию простому аспиранту, в каком таком университете, даже если он будет обещать златые горы? — если ты ещё имя себе не сделал научными трудами, то это риск потратить деньги на ветер. Лабораторию и средства дают, увы, только под известное имя. Вот поэтому профессор пребывал в уверенности, что никто из нас от него не убежит и не опередит его в изготовлении карманного огня.

В нашей компании подобралось много ребят из Божегории, да и сам профессор состоял в переписке с одним учёным-химиком из этой страны — интересы у них, оказывается, сложились общие. И совсем не по части вин или рыбалки, а по науке. Свою мечту о карманном огне профессор, разумеется, не разглашал направо-налево, но кое-какие свои открытия рассказал в переписке — в обмен на то, что там открыла Божегория. Он нам даже сообщал на собраниях, какие именно свои успехи Божегория ему передала, и как это нужно использовать для нашей работы.

Ты думаешь, что в Божегории не способны изобрести такое же огненное оружие, как и у нас? Ха, нам же оттуда передавали такую информацию, что мы даже не знаем, сколько лет нам самим бы понадобилось, чтобы дойти до этого своим умом. Похоже, их химиков засекретили гораздо раньше, чем наших: тот учёный перестал вдруг отвечать на письма. Наш профессор поручил одному своему аспиранту-божегорцу, когда тот навестит родителей, сделать визит вежливости к тому учёному деятелю и передать письмо лично из рук в руки, да только тот исчез куда-то, да так, что от нашего посланца все шарахались, как от чумного. Аспирант вернул письмо профессору, извинился и сделал предположение, что того учёного, похоже, замели в Службу безопасности, только никто решительно не понимает — за что?

А когда получился взрыв в нашей лаборатории со смертельным исходом — всех божегорцев из университета как ветром сдуло. И из города они все исчезли, не дожидаясь прихода стражей из Державной службы. Они ж теперь, ясное дело, в своей Божегории. И, уверен, не на базаре семечками торгуют…

Я почесал за ухом. Почему-то проверять на своей шкуре, какие там успехи у Божегории на огненно-химическом направлении, решительно не хотелось. Если раньше лучнику/баллистарию требовалось тратить силу для натяжки тетевы, чтобы убить одного/нескольких, то сейчас, получается, нужно просто вставить колбочку в трубку, и десяток воинов вместе с конями будут вмиг нашпигованы железяками, как гуси гречневой кашей — никаких хирургов не хватит, чтобы их все по одной выковырять! А если в наступающих бросят целый горшок… И бросать будут не по одному, а партиями, залпами. Облегчённую катапульту, к тому же, и заряжать будет быстрее и проще — значит, горшков мы при атаке получим куда как больше, чем раньше прилетало валунов.

Всё оружие, какое я знал, разило только по одному направлению — вперёд. А огненное, стало быть, будет разить по всем сразу, по окружности. Горшок пролетел вроде бы мимо, а потом тебе в открытую спину, а лошади — в задницу, — ударит пригоршня железок, чего никто из вас двоих ожидать не будет. Шумовые эффекты, опять же, типа грома. Я мысленно сделал разные прикидки и пришёл к выводу, что такая война мне решительно не нравится. Особенно, если смертоносную посуду кидаешь не ты, а в тебя.

Да, но как же мой последний заработок?!

У меня в центурии служил как-то один отвязный хмырь, который частенько плевался, что, мол, все люди — сволочи. Боец он был от бога, но хмельное хлестал так, как не всякий заправский пьянчужка сможет, и девок насильничал, почитай, в каждом встречном селе. Совесть свою он так успокаивал, что ли, таким утверждением? Но сейчас я, испытывая чувство Великого Облома, стал готов с ним согласиться. Только распоследние сволочи могли изобрести ТАКОЕ подлое оружие, не дожидаясь, когда я отнесу свой меч в чулан и сяду на завалинку травить молодёжи байки о боях-товарищах.

Самое простое и очевидное решение — свернуть аспирантушею и помчаться сломя голову до родной страны. За пару дней успею добежать до нихельской границы; авось не поймают, если будут думать, что я по-прежнему спешу в армию. Я задумчиво посмотрел на тонкую шейку недоделанного академика:

— Вот что, студент. Давай поможем друг другу. Воевать мне что-то расхотелось, но деньжата очень нужны. Тебе же нужно смыться из своей страны, навсегда. Уловил?

— Да, конечно, — он кивнул.

— Вот и умница. Давай подумаем, как добраться до Божегории…

— Но мы же с ними воюем!!!

— Ответ неверный, салага. Это твоя страна с ней воюет, — я же пока даже наняться ещё не успел, а ты вообще в бегах. Кто сейчас из нас двоих воюет???

И, потом, студент, ты знаешь вообще, что такое война? Убьют несколько тыщ человек, селения порушат, а потом, глядишь, торговать будут — вроде как и не воевали. Я уже давно понял, что «патриотизм», «проклятые враги» — это всё пустые слова. Правители сначала на них играют, потом убирают в старый шкаф. Золото — вот то, что с годами цену не теряет.

Представь себе, что я своими глазами видел, что во время войн через границу туда-сюда люди шастали родню навещать. Остановит разъезд такую повозку, «куда прёте!»- орём, а они не понимают: «Дык я ж к дочке в гости!» Война не по всей же границе идёт, в глухих местах живут так, как будто и нет ничего. Потом уже рукой я махнул — ну их, к лешему, какое моё дело? — мне платят — и ладно. Я даже видел в деревнях гостей из вражеской страны: сидят, трубочку с местными на завалинке покуривают, за жизнь балакают. Проще надо быть, студент — и люди к тебе потянутся. Ты язык божегорский знаешь?

— Конечно. У нас много ребят училось. И научные работы из Божегории переводить приходилось.

— Ну, вот. Не могло ж быть так, что вчера они были хороши, а сегодня все стали злыдни?

Пацан хмуро молчал. Не дай бог, если какой божегорец подружку у него увёл. Но вроде нет…

— Или ты сам давно с Божегорией воевать собрался? Нет? Вот и ладушки. Да какая ж тебе тогда разница, в какой стране жить??? Кормят — и ладно. Стояла бы кровать, а деньжат как-нибудь заработаешь.

— Но почему именно туда?! — петушок прямо-таки задирался.

— А потому, что туда хочу я. Хочу узнать, как хорошо там поставлено производство ваших адских горшков, а потом продать этот секрет твоей любимой родине. Или ещё кому — как придётся. Расценки за выведанные тайны я знаю: в отрядах «ночных сов» не один раз бывал. А этот секретик будет таков, что за него приличные денежки выложат — и воевать не надо.

Война — дело неспешное. Пока армия соберётся, пока все пуговицы пришьют — месяц-два минет. Вот за это время мне нужно всё выведать и обратно возвернуться. А ты мне в этом поможешь…

Ох, как ему не хотелось! Но пацан понимал, что другого шанса у него не будет. Куда он денется, не имея ни малейшего опыта обустройства жизни вне стен университета? Искать другого желающего помочь ему он тоже не мог: бесполезно, не будет желающих с державниками связываться.

— Тебе нужно будет переодеться, чтобы уйти из города.

— Не надо: я сбежал в рабочей одежде, а сейчас — во всём чужом.

Недоделанный аспирант рассказал ещё одну занимательную историю, — о своём побеге. Дело, по его словам, происходило так.

Он, как «понимающий», оказался назначен руководителем группы, работавшей в отдельном сарае, который называли «цех № 2». В его цеху прогорел котёл, который требовалось демонтировать и списать. Что ж, никакое оборудование не вечно, а если в нём варят химические гадости, то и подавно.

Студент к тому времени твёрдо решился бежать. Ну, никак ему не улыбалось жить на краю земли (рядом — море, т. е. земля кончается) до самой смерти от медленного отравления. Он отложил немного денег, которые им давали «на пирожки» (в замке стояло несколько торговых лавок, — казённых, само собой). Вообще-то, заработок у них там начисляли вполне приличный, только вот на руки давали копейки, а основную часть, по заверениям начальства, откладывали в Госбанк под проценты. Мол, когда «всё закончится» — можете топать домой и жить припеваючи.

Домой пока ещё никого ещё не отпустили, а замковое кладбище за стенами потихоньку пополнялось свежими могилами. Рядом с замшелыми надгробными камнями, на которых уже и памятные надписи прочесть стало невозможно, и даже те, кто жил в замке, не могли бы ни за что сказать, кто ж именно под этими камнями покоится, — стали появляться холмики, увенчанные чисто символическими палками с прибитыми к ним дощечками с номерами уголовниц, или именами специалистов. Начальство обещало как-нибудь потом увековечить эти имена в граните, да только надписи под солнцем и дождями уже стали бледнеть…

Старенький пастор бормотал над открытыми могилами слова о бренности бытия, сжимая в сухоньких руках книжицу в высохшем кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами, которую даже и не открывал. Потом нестройная толпа осеняла себя знаком Пресветлого, опускала гроб в свежую яму, стучала земля по доскам — и вскоре появлялся ещё один холмик с дощечкой.

Студент во время похорон не поленился почитать надписи на могильных камнях, и узнал фамилию владельцев. Рядом плескалось и шумело море; осталось сложить два и два и сделать правильный вывод о местоположении замка. Очень осторожно он опрашивал сослуживцев, пока не нашёл любителя геральдики, который охотно сообщил их местоположение и расстояния до ближайших городов. Впрочем, один из плотников, как выяснилось попозже, тоже знал точное местоположение замка, и даже ближайшие деревни перечислил.

Узелок с вещами ждал своего заветного часа…

И час этот пробил.

В цеху, где колдовал наш отчаянный аспирант, прохудился котёл немалых размеров. Парнишка начеркал бумагу начальству: так, мол, и так, нужна замена. Был назначен день демонтажа.

С утра в сарае стоял гвалт, и толкалось много посторонних лиц. Мужики отсоединяли котёл от труб, создавая много шума. Мастера давали мудрые указания, поминая родственников этих мужиков, а матерей — в первую очередь. Одним словом, день прошёл нескучно.

Установили блоки, протянули канаты, и на «раз-два-взяли!» потихоньку приподняли котёл, подогнали вручную под него крепкую телегу на металлических колёсах с криками «давай-давай-пройдёт!», «ещё малость!», «да уберите вы этого придурка!» С неменьшей осторожностью опустили котёл на подставленную платформу.

Тут и обеденное время приспело.

Мужики разошлись, утирая покрасневшие рожи рукавами и даже подолами рубах. Кто-то закурил дрожащими руками. Один мастер вытащил из-за пазухи фляжку и отхлебнул пару раз. Светило ласковое нежаркое солнышко, обычный рабочий день подошёл к половине.

После обеда привели шестёрку лошадей-тяжеловозов, стали тщательно, неторопливо запрягать. Студент подписал бумаги, подошёл к своему помощнику и сказал:

— Слушай, я сейчас иду в замок: с бумажками там сегодня возня будет, потом сяду кой-какие расчёты делать. К вечеру вернусь. Если не успею — закрой цех сам, — и положил ключ ему на стол.

Тот рассеянно кивнул, глянув мельком.

Студент же выхватил из тайника узелок со сменной одеждой, деньгами и вяленым мясом. Там лежала и фляжка с водой, набранной втихаря из колодца, и куски хлеба, стянутые сегодня на раздаче в трапезной и пронесённые в цех за пазухой, тёплые, которые он выложил прежде, чем потопал к помощнику. С этим узелком вскарабкался на котёл, приоткрыл незаметно люк и пролез вовнутрь.

Может быть, на эту авантюру наш парнишка и не решился бы, но, когда шёл на обед, увидел на посту не самого усердного охранника, и уже не мог остановиться.

— Пш-ш-ш-ли-и-и-и-и, залётные! — гаркнул извозчик не без юмора.

Котёл дрогнул и поехал. Сердце у студента, наоборот, остановилось.

На воротах платформу тормознули, по инструкции.

— Чаво везём?!

— А то не знаешь! Бумагу вчера ж ещё подали.

— А ты не учи — сами грамотные… Показывай.

Люк открылся; внутрь сунули тихо шумящий факел. Студент лежал ничком, одетый в штаны и куртку цвета котловых стенок, накрывая своим телом узелок.

— Да тут же не видно ни…чего!

«Если факел бросит на дно — хана…»

— Хочешь — залезай, посмотри.

— Развелось тут вас, умников! По морде врезать некому: кругом одни учёные.

— Да я ж просто так предложил…

— Давай трогай!

— Пш-ш-ш-ли-и-и-и-и!!! Н-н-н-о-о-о-о!

Телега тащилась медленно, а время шло быстро. Студент в котле успел весь нервами изойти и малую нужду справить несколько раз из-за духовных переживаний. Задохнуться он не мог: в котле зияли большие продухи там, где раньше подсоединялись трубы.

Наконец, доехали до свалки. А теперь догадайтесь с трёх раз, какое ещё приключение догнало студента напоследок? Правильно: сталкивание котла под откос. Наш герой знал, что есть определённое место, куда сваливают отходы замка, но он не думал, что там есть уклон, и некороткий… Короче, замотало его так, что едва дух не вышибло.

Когда студент очнулся и выбрался наружу, солнце стояло гораздо ближе к горизонту. Подхватив свой узелок, он бросился бежать в лес, но далеко не углублялся: старался, чтобы дорога оставалась на виду.

Всё-таки этот пацан меня удивил. Это же надо: почти неделю слонялся и ночевал по лесам, пил из речушек. Шёл потом вниз по течению, находил какую-нибудь деревушку, переодевался в чистую одежду из узелка, приклеивал усики, сделанные ещё в замке из своих же волос (химик, етио мать!), покупал там еду. Никогда у взрослых не спрашивал, что за деревня такая и далеко ли до города, — только у детей, да и то ближе к околице, на уходе. Вёл себя устало-скучающе, как будто всё тут уже видал давно. Так и дошёл.

В город въехал на попутной телеге за медяк: типа, я не один — я вот с ними.

Но тут нервы у него окончательно сдали. Да оно и понятно: встретить державника в деревне — это уже из области чуда, а в городе — совсем не так. Сказалось и недельное напряжение.

Прослонялся он до темноты, а потом пошёл в дом к своей давней подружке (о-о-о, а я думал, что мой химик — совсем дурак). Сторожевая собака его знала; прежде, чем лезть через невысокий забор, студент позвал её по имени и приласкал. Но во дворе ему стало вдруг невыразимо страшно: подружку наверняка уже вызывали «куда надо» и запугали. Быть может, в доме — засада. Короче, запугал себя парень, и так и не решился постучать.

Однако, на прощание стянул-таки с бельевой верёвки хлопковую курточку с капюшоном и штаны, там же и переоделся. Уважаю.

Всё-таки ощущалось во всей этой истории что-то фантастическое. Весть о беглом преступнике с пятнами на пальцах быстро перенеслась бы по всем окрестным селам, с изображениями лица на бумаге. Конные разъезды должны были патрулировать все дороги. Леса ближе к замку наверняка прочесали с собаками.

А студент всё-таки ушёл. Ох, не прост этот парень, ой, не прост…

— Вот что, давай пойдём пока похаваем, а то завтрак без нас слопают. Студ-дент, прости господи…

Цена бумажки

По моей инструкции, завтракали мы раздельно, как будто незнакомые, даже друг на друга не глядели. Уличить нас в коварстве было некому: все вчерашние ночные гости уже ушли, официантки — переменились, а хозяину всегда наплевать, кто и с кем ночевал накануне: ключи от номеров выдают мальчишки-поломойки, — ему же от стойки отлучаться не с руки.

Завтрак в харчевне — это совсем не то, что ужин. В зале — почти никого. Если кто и есть, то он не подойдёт к тебе со словами «мужик, ты мне нравишься — давай к нам!», «ты меня уважаешь?» В это утреннее время есть только три типа людей: те, кто покаянно лечится после вчерашнего; те, кто заскочил перекусить перед работой, и те, кому совсем не к спеху. Мы со студентом, стало быть, попадаем в третью категорию. Как бы.

Кушаем бобовую кашу, — каждый за своим столом. Окно приоткрыто; зал проветрен, и нет ночного чадного запаха. В последнее время я часто думаю, как будут идти годы моей старости. Вот моя старуха сварит что-то, наполнит миски, выложит их на стол. Я буду сидеть такой важный, типа «мы в своё время кровь свою вёдрами проливали!», кивну ей благосклонно, сотворю молитву Пресветлому за кусок хлеба насущного, черпну ложку первым.

Тут вот что главное: чтобы эту кашу/похлёбку ты не сам делал, а именно кто-то другой. В армии нам мужики-кашевары что-то варили; иной раз убить такого мастера хочется. В кабаках стряпню тебе тоже кто-то другой варганит. После войны я тоже старался кушать по кабакам и харчевням, так как руки мои росли не из того места при любой работе, с оружием не связанной, в том числе и с поварской. Понятное дело, что такому мужику в старости без хозяйки в доме будет совсем труба (хоть печная, хоть для котла для варки химических зелий), вот и мечтал я найти-таки свою единственную и неповторимую хозяйку домашних горшков и кастрюль.

Мои коллеги по ремеслу весело ржали над моими мечтами, уверяя, что наёмники до такой глубокой старости никогда не доживают. И сами спешили дать тому пример, погибая один за другим. В каждый другой год войны я видел всё меньше и меньше своих ровесников в рядах бойцов, но никак не мог понять, куда же они деваются. Если судьба сводила меня в попойке с товарищем былых времён, то он тоже никогда не мог определённо сказать, где ж находится тот или иной общий знакомый, про которого мы бы точно не знали, что он убит: женился — не женился, спился — не спился или погиб на какой-нибудь войне??? Как будто бы они уходили от нас в некий прекрасный мир, про который нам, грязным наёмникам, и знать-то запретно, и в который хотел уйти и я, тоскуя в душе. Только вот дорогу в этот мир никто не мог мне указать.

Я запил свою кашу кислым молоком, расплатился и пошёл на выход.

В конюшне подошёл к своей Чалке, проверил качество ухода, кинул монету конюху, флегматично жующему соломку. Тот лениво кивнул и открыл стойло.

Я вышел за ворота корчмы, ведя сытую Чалку с распущенной подпругой под уздцы.

Прощай, «Три звёздочки», — никогда ноги моей здесь больше не будет. Без обид.

Студент догнал меня ещё до поворота, двигаясь по другой стороне улицы. Что ж, правила он схватывает на лету; скорее всего, в тайном «химическом» замке он сумел раскрутить на рассказы бывалого охотника, который раскрыл ему теорию выживания. Я отметил его спокойно-равнодушную походку; он как будто бы вовсе меня не замечал.

Я снял на ночь в убогом домишке на окраине комнату с засовом, сунул хозяйке стопку медяков и отправил в продуктовую лавку. Едва она вышла за калитку, студент прошмыгнул во двор, и я приказал ему запереться и носа не казать. Если хозяйка будет стучаться — мычать: типа, сплю. А сам отправился делать своему новому попутчику «бумагу», оставив рассёдланную Чалку в сарайчике.

Если ты идёшь на поклон богине Канцелярии, то вид нужно иметь благопристойный. Никаких там боевых доспехов и прочих прибамбасов. В портновской лавке я потратился на серый костюм с брюками; не от кутюр, конечно, но приобрёл вид вполне так добропорядочного горожанина. Хозяин с плохо скрываемыми чувствами смотрел, как я примеряю костюм прямо поверх явно несвежей рубашки, а когда я купил ещё и белый пышный шейный платок и замаскировал им грязный воротник и грудь, то едва в осадок не выпал. Я же гордо расправил лацканы, покрутил головой, расплатился (блин, деньжат совсем не осталось, прямо хоть на паперть выходи или большую дорогу) и потопал в университет. С брюками обычно носят боты, а не сапоги, но, если смотреть гордо и прямо в глаза всем встречным, то вполне сойдёт.

Я вернулся в домик, поскрёб в окно. Студент открыл, и я, воровато оглянувшись, бросил в комнату узелок со своей старой одеждой и отправился дальше.

Альма-матер моего попутчика располагался в старинном каменном многоэтажном здании. Высоченные потолки первого этажа давали понять всем вошедшим, что наука — это материя высокая и торжественная. Сновали посетители и обитатели сего храма науки в своих чёрных одеяниях, напоминавших монашеские ризы, если бы не их дурацкие квадратные шляпы.

Петляя по коридорам, не смея задавать вопросы, я, наконец, нашёл то, что искал.

Архивариус оказался плешивым сморчком, с большим носом и густыми, лохматыми, полуседыми бровями, нависавшими над маленькими глазками. Он восседал на стуле в мешковатом сюртуке. Стол оказался покрыт неисчислимыми бумагами и чернильными пятнами, пропитавшими столешницу за десятки лет едва ли не насквозь. Когда я вошёл, он поднял голову и молча уставился на меня из-под бровей. В комнате пахло затхлой бумажной пылью.

— Мне справка нужна.

— Я вас слушаю, — колыхнулась в ответ отвислая нижняя губа сморчка.

— Нужна справка, что Ведит Брага обучался у вас с такого-то по такой год, был в аспирантуре с такого-то года.

— Минуточку.

Заскрипел то ли стул, то ли суставы старого служаки, и архивариус прошествовал к своим шкафам. Открыл дверцу, вытащил коробку бумаг и начал их перебирать по одной.

Время шло, бумага шуршала.

— Тэк-с, вот оно… Да, молодой человек, сия барышня действительно поступала в наше учебное заведение, — и сморчок отложил пожелтевший листок.

Открыт другой шкаф, изъята очередная охапка. Шуршание.

— Да, и в аспирантуре числилась…

Сморчок, не поднимая глаз, вернулся за стол, положил на него чистый лист, заскрипел гусиным пером, выводя завитушки. Наконец, вытащил тяжеленную печать и прихлопнул ею листок:

— С вас два медяка, молодой человек.

Я положил на стол монеты, аккуратно свернул лист и сунул за пазуху.

— Сколько их в списке? — спросил я.

Архивариус вздрогнул, поднял глаза:

— В каком списке?

Но голос у него уже не тот, не тот…

— В том списке, который вам державники оставили для контроля. Чтобы сообщать куда надо о тех, кто про них спрашивает.

Глазки сморчка заметались.

Я молниеносно чиркнул его ножом по горлу. Повезло: кровью не обрызгался. Сгрёб свои медяки назад и вышел.

Коридоры, серые стены. Прозвенел звонок, и весёлая молодёжь рванулась на выход, едва не сбив меня с ног. Смех, крики, а где-то сзади лежит в луже своей крови один маленький человечишко, вся вина которого состояла лишь в том, что он мог сообщить «куда надо» о моём визите.

Опять вернулся домой, опять поскрёб в окно. Снял и передал студенту (студентке, чтоб её!) свой костюм и потом сам протиснулся в узкий квадрат. Молча переоделся, не церемонясь. Ведит смутилась, отвернулась. Я злобно молчал.

Начало длинного пути

Открыл засов двери, вышел из комнаты к хозяйке. Поздний обед (ужин?) пах печным дымом и домашним теплом.

— Садись, касатик, покушай.

Я смотрел на её натруженные руки и вспоминал маму. Она осталась где-то там, в далёком детстве, память о котором всё глубже стирается из моей головы. Я хлебал деревянной ложкой сытный борщ из простой глиняной миски с неким чувством неловкости и досады. С мамой любая трапеза приобретала непередаваемое ощущение уюта, и я был по-глупому счастлив просто потому, что она сидит с нами за одним столом, иногда поглаживая по головке младшую сестру. Когда ж это всё происходило? — сто лет назад?

Кажется, я привык к тому, что еда обязательно должна сопровождаться гоготом, бряком, запахом дешёвого курева, хмельными песнями или криками командиров — иначе кусок совсем не лезет в горло в ожидании подвоха.

— Да ты ешь, ешь спокойно, я уже обедала, — она дважды махнула мне рукой, неверно истолковав мой взгляд.

— Я в комнате доем, — я взял миску с остатками борща, прихватил блюдо с пирогами и вернулся к себе в комнату.

Всё также молча поставил на стол взятую еду, дождался, пока Ведит поест. Потом взял ночной горшок, который моя спутница успела до этого частично заполнить, вынес из комнаты и поставил на пол:

— Хозяйка, вынеси это на улицу. И постирай моё бельё, — я бросил на лавку грязную рубашку и штаны, сверху — медяк. — Завтра уезжаю, — надо, чтобы высохло.

Никогда бы не подумал, что буду за бабами их горшки выносить! Но ведь не ждать же, когда хозяйка сама в комнату зайдёт?

— В комнате уборка не нужна. Уеду — приберёшь. («Равняйсь! Смирно!»- в мирной жизни нужно командовать, как на войне.)

Я вышел во двор и начал ухаживать за Чалкой.

Итак, теперь во многом понятно, почему студенту (вот прилипла же кличка! Никак уже не могу от неё избавиться…) невероятно везло. В то время как во всех деревнях с нетерпением и вилами ждали уголовницу с пальцами с пятнами от крови невинных младенцев, выпучив глаза и разинув рты от усердия, Брага проходила их средь бела дня по центральной улице в образе городского хлыща. Ну, ладно, мужики сиволапые проворонили, но как же я-то смог спутать дозревшего парнишку с уже перезревшей девицей??? На руках ещё её носил. Конечно, чертовка ловка: узел с вещами сплющила и пристроила ниже груди — весь её перед стал плоским, но всё же, всё же…

Однако, эта деваха прошла сквозь дикий приморский лес, причём за неделю. Не всякому городскому мужику в расцвете лет это по силам, а тут женщина-химик… Под лай собак, через конные разъезды на дорогах. Я определённо что-то ещё о ней не знаю, и это меня уже бесит.

«Эта зараза сегодня у меня будет снова ночевать на полу! Возле ночного горшка!»

Чалка неспешно пила воду из ведра, пофыркивая, кося глазом и отгоняя хвостом рой остервенелых мух. В сарае квохтали куры; слышалось и сопливое хрюканье поросёнка. Хозяйка несла несколько полешек на растопку для стирки, прижимая к груди.

Конечно, уходить из города будем уже в другом образе. Хватит театра с его париками и наклеенными усами: державники уже всё поняли, и теперь имеют наводку и на парнишку с дурацкими усиками.

Я сходил в город ещё раз и купил средство для покраски волос, заодно продал старьёвщику купленный сегодня костюм, за гроши. По моей просьбе хозяйка оставила мне немного горячей воды, которую я унёс в комнату и заставил Ведит подкрасить волосы, но только самую малость.

Пока хозяйка вешала моё бельё сушиться во дворе, я выгреб из печки немного недогоревших углей, притушил их водой, брызгая из ковша ладошкой, перенёс в комнату.

За всеми хлопотами наступил вечер. Горожане потихоньку ложились спать; уснул и наш домик. Ведит спала как младенец, накрывшись одеялом, на кровати, пахнувшей гнилью и старостью, а я ворочался на полу, подложив под голову свою кожаную куртку-доспех.

Утром я приказал девушке испачкать лицо углём, но не чрезмерно, — только пятнами, и сделать следы попыток их утирания рукавом. Её курточку испачкали тоже. Особое внимание уделили рукам: Ведит тщательно растёрла ладонями угольки, и теперь её химические пятна уже не так бросались в глаза.

А её родные цеховые штаны выдавали в ней законченного оборванца. Я вытолкал её в окошко и приказал прогуливаться за воротами, но неподалёку. Сам же вышел к хозяйке, торопливо распрощался, оседлал Чалку и вышел со двора.

Вот и ещё один дом оставлен позади. С хозяйкой, имя которой я забыл почти сразу, едва она мне представилась. Ни к чему оно мне в моих скитаниях, не хочу испытывать к кому-то благодарность: расплатился — и свободен. Так легче. Жил я комнатушках и получше этой, бывало и хуже. Хозяйка, сразу видно, баба хваткая, но без мужа-кормильца ей тяжко: и сарай покосился, и забор. Детей или нет, или совсем не помогают — наверное, сама регулярно внучатам в узелке медяки носит, от себя последнее отрывая. Во время войны ей даже легче: можно комнату наёмникам сдавать. Наверняка жили они когда-то с мужем в более лучшем квартале, где не лезла в глаза такая кричащая убогая нищета, где сточной канавой служила сама улица, фекалии с которой никогда не очищали, на которой вечно крутятся бездомные, безродные, облезшие шавки, выпрашивая подачку; где стойким запахом пропитывалось всё вокруг. Может, и жили; теперь-то уж спрашивать поздно. Да и не нужно мне это было. Я выбрал комнату именно в таком месте лишь потому, что ситуация у меня сложилась необычная, а так бы мне такой романтики и близко не надо, когда ночью из кабака нужно возвращаться минимум втроём и при оружии: иначе шпана местная запросто прирежет. В такие места обычно ни у державников, ни у городской стражи руки не доходят, так как тут стукачей очень не любят.

Разные я видел хозяйские лица: трезвые и опухшие от пьянства, — только тараканы и клопы везде одинаковые.

Ведит, сутулясь, поплелась за мной следом.

У городских ворот крутилось столпотворение. Стража рвала службу со страшным хрустом. Охрана выглядела явно усиленной; неподалёку ошивались и пара державников, не давая расслабляться. Такие меры набравшейся толпе громко объяснялись близостью войны, но было видно, что высматривают кого-то, причём на стройных девиц зыркают особо внимательно. Обычно народ не любит всякие неудобства, которые ему приносит любимая им власть, но сегодня все горластые помалкивали в тряпочку, так как им, похоже, уже с раннего утра дали понять, что Стража державы ничего ненужного никогда не делает.

Подошла и наша очередь.

— Эй, Клёст, это ты, что ли?! Вот так встреча! На войну, что ли, едешь? Не наигрался ещё в солдатики?

Сердце чуть не лопнуло, — аж темнота в глаза ударила. Как не вовремя… Один из стражей державы покосился на нас.

— Сазан?!

Так вот куда уходят мои ровесники после войны! В городскую стражу. Ряха уже шире плеч, — аж глазки заплывают, животик… Все тут будем?

Сазан стоял, опираясь на копьё, широко улыбаясь во все свои двадцать гнилых зубов. Я соскочил с лошади и, с чувством обхватив руками его торс, сжал что есть силы. Его огромная медная бляха на кольчуге, служившая стражникам и как защита, и как знак различия, вдавилась мне в грудь. Шибануло в нос запахом вчерашнего перегара, вонючего от пота кожаного подкольчужного доспеха, дешёвого курева.

— А ты ни фига не меняешься, всё такой же молодец, — с лёгкой завистью засмеялся Сазан, только что спаливший мою кличку перед Ведит, которая держалась за стремя, улыбаясь робкой улыбкой.

— Да ты выглядишь ещё лучше… Отметить бы, да не могу, как видишь.

— Давай-давай, не задерживай! — раздражённым голосом прикрикнул на нас державник. — Вы тут не одни!

— А это кто? — кивнул Сазан на мою попутчицу.

— А, этот? Да вот, понимаешь, захотел парень деньжат лёгких заработать, на войну со мной идёт, — и я подмигнул бывшему сослуживцу. — Говорит, тут ни шиша ему не светит.

Стражник заржал, раззявив пасть ещё шире. Про лёгкие деньжата на бесконечных войнах он знает не хуже меня.

— Ну, до встречи! — хлопнул я его по плечу и, вскочив на Чалку, пришпорил её.

Мы прошли сквозь каменную башню, которая давала городу двойной запор: дубовые ворота снаружи и стальная решётка из толстых прутьев внутри — и оказались наружи. Ну, кто вышел, а кто и выехал.

Кличка — это человеку даётся раз и навсегда. Когда-то молодой парнишка, пробуя на биваке рыбу, два раза повторил: «Это — рыба?! Да вы настоящую рыбу ещё не ели! А вот жареный сазан — это ваще вот такая вещь!» И — всё, стал он навек Сазаном. Сейчас у него даже сходство определённое появилось с этой рыбиной…

Я в далёкой юности мечтал получить какое-нибудь грозное прозвище, типа «вепря», «волка», но жизнь распорядилась иначе. Мне-то ещё грех роптать, что меня называют как лесную пташку, так как знаю такую притчу: мол, один мужик жаловался: «Я своими руками разбил сад для этого проклятого города, но никто тут не называет меня садовником. Я спроектировал и построил им каменный мост, но никто не называет меня строителем. Но стоило мне всего лишь только ОДИН РАЗ отыметь козу…» Ладно, пусть буду Клёст.

Большинство выходящих из города составляли военные: в основном наёмники, но прошёл и отряд армейской пехоты, боле-мене державший строй; на рысях промчался лихой гонец с заплечной сумкой, обогнавший и нас, и пехоту — всех. Понятное дело: эти ворота как раз выходят на дорогу в сторону Божегории, отношения с которой стремительно скатываются к войне: брошен как бы тайный клич на сбор наёмников, нихельская армия начала двигаться к её границе, а нихельцы-поселяне, наоборот, начали двигаться вглубь страны.

Вот и нам навстречу то и дело попадались телеги с домашним скарбом: довольно странный способ ехать в гости — с горшками, с перинами и подушками, с мешками семян и прошлогодним урожаем свеклы и картошки. В столицу их, скорее всего, не пустят: стране не выгодно, чтобы своё население бежало из областей, где армия квартирует, — ведь у мужика, если нужда припрёт, армейцы всегда могут отнять (пардон, взять под расписку) коня, скот, жратву, запасы на следующий год. Да хоть тот же горшок: солдаты свой разбили, а гончаров у них нет. Где ж взять замену посуде? — у мужика, само собой. Нет, без сельчан армейским квартировать очень не удобно, я на своей шкуре это испытал.

Дадут мужикам от ворот поворот, — как пить дать, тем более, что сегодня на воротах державники полный ужас наводят. Погонят деревенских назад взашей.

А сельским жителям, как вы теперь понимаете, жить бок о бок с солдатнёй совсем не хочется именно по этим же причинам. Опять-таки, в приграничье всегда ходят совершенно точные и правдивые слухи, что в этот раз у врагов армия такая, что и не сосчитать, и пройдёт она далеко вглубь страны. Страх оказаться рядом с развязными солдатами чужой страны гораздо сильнее неприятностей содержания родной армии — и он гонит людей прочь от границы с ещё большей силой.

Вот едут они нам навстречу и едут. Детишки весело болтают ногами на краю телег, чирикают друг с другом о чём-то о своём; взрослые хмуро цыкают на них, сгоняя на дорогу, чтобы хоть немного облегчить груз лошадушкам, измученным дальней дорогой.

Лица у встречных людей, хоть и озабоченные, но войной ещё не истёртые. Видел я много раз настоящих беженцев и погорельцев: глаза у них почерневшие, как будто обугленные, ввалившиеся; кожа обтягивает скулы исхудавших людей. Взгляд у них погасший, выплаканный — душевные силы на исходе. И дети у них не веселятся, а такие же молчаливые и потухшие.

Так как Ведит шла пешком, то и моя скорость получалась невеликой. Нас то и дело обгоняли наёмники — и верховые, и пешие. Почему-то мне в детстве казалось, что на войну должны все одеваться одинаково, но солдаты удачи как будто нарочно старались быть друг на друга не похожи. У кого — кольчуга, у кого — куртки-доспехи с защитными пластинами всевозможных форм и даже с вычурной чеканкой. У кого — шлем, а другие вообще с непокрытой головой. Щиты есть и круглые, и прямоугольные, и треугольные, — углом вниз. Есть одиночки, вроде меня (хм, а я сейчас вроде как в компании), другие топают группой, свалив оружие на общую телегу, и весело галдят. Молодые и полуседые (видел я и совсем белого деда, тем не менее бойкого и довольно шустрого), высокие и коротышки, стройные и толстяки — от всех них разило неуёмной силой и неутолимой золотой жаждой. Среди горожан, покинувших с нами стены столицы, я не увидел ни одной добропорядочной женщины; Ведит, конечно, не в счёт. Только шлюхи и маркитантки, т. е. армейские торговки, очень сильно похожие на тех же шлюх. Они уже вовсю точили лясы с солдатнёй, перемигиваясь с ними и ненатурально хохоча.

Чалка сбилась с шага, дёрнулась — Ведит сильно мотнуло в сторону, но стремя она удержала. Чёрт, да она, выходит, не отпускала его от самого города! У неё ж, наверное, рука сейчас отсохнет! И как она могла удержаться на ногах от такого рывка?

Я присмотрелся повнимательней и всё понял: у девчонки руку свело судорогой, — она не в силах её разжать. Глаза неподвижны, шея напряжена — эдак её удар хватит.

— Ну, ну, ты что, ты что, — зашептал я, склонившись к горе-аспиранту. — Спокойно. Всё позади, мы ушли.

Она как будто не слышала. Хреново.

Я потихоньку повернул Чалку в лес, сжимавший дорогу глухой зелёной стеной. Ведит пошла за нами, как привязанная. Несколько человек рассеянно глянули нам вслед, но, догадавшись по моему виду, что что-то не то, сразу про нас забыли: никому не нужны чужие проблемы. Ну, сошли люди средь бела дня с дороги — так это ж их личное дело.

Мы углубились достаточно далеко, чтобы оказаться невидимыми для путников, и остановились на небольшой полянке. Так, пятачок в лесу, где деревьев поменьше. Я соскочил с лошади, подошёл к девушке и начал потихоньку разжимать её пальцы, уговаривая, как ребёнка:

— Ну же, ну, всё кончилось. Всё будет хорошо. Я никому тебя не отдам. Не бойся, я рядом с тобой…

Кое-как разжал. Ну и хватка и нашего химика…

Я подхватил спутницу на руки, убаюкивая, потом положил на землю. Расстелил плащ-палатку, переложил девушку на неё, прикрыл. Она понемногу успокаивалась, размягчалась, а после того, как я влил ей в рот несколько глотков воды, вскоре тихо уснула. Я же привязал Чалку к дереву и прилёг сам, наломав для ложа веток с душистыми листьями.

Как я и предполагал, на дороге ещё до полудня послышался бешеный цокот многих копыт. Такое удовольствие пропустить мне было не под силу; я, тихо крадучись, приблизился к дорожной обочине.

Стук копыт стих, послышался гвалт. Один из невидимых пока мне всадников что-то повелительно спросил у остановленных путников громким голосом — ответ прозвучал, судя по интонации, отрицательный. Вскрик — и снова застучали копыта. Сквозь листву я увидел, как отряд стражей державы галопом промчался мимо — только плащи развевались. Что ж, ребята, я в вас не ошибся, не разочаровали вы меня. Значит, наш простенький маскарад можно считать спаленным. Ладно.

Крестьяне, которых мы видели, нас не выдадут: они, погрязшие в своём горе переселения, наёмников в лицо не различают. А солдаты удачи нас тем более не выдадут, из принципа. Ты можешь им хоть до посинения объяснять, что мы — опаснейшие враги, да только сквозь круговую поруку никому не пробиться, тем более — державникам. Им тем более ничего не скажут, из принципа. Не любят наёмники стражей. Среди своих они и сами разберутся, без чужой помощи, кто есть кто, и осудят тебя своим судом, коли виновным признают. Но постороннему тебя ни за что не выдадут, даже за награду. Иначе сами под товарищеский суд попадут.

Тем не менее, сидеть на одном месте в надежде, что никто его не укажет, душа не лежит. Пожалуй, пора мне включать свою голову и думать, как нам выпутываться дальше. В отрядах «ночных сов» я бывал командиром именно потому, что мог и сам выбраться из разных передряг, и людей своих вывести. Почему бы и сейчас мне не выбраться, хоть даже с грузом в виде девчонки, которая, кстати, и сама одна умеет выйти даже из глухого приморского леса?

Итак, державники знают, что Ведит ушла из города в сторону Божегории в компании старого наёмника Клеста. В первую очередь их будут пытаться перехватить на подходе к месту квартирования армии; где-то там и будет засада. Отряд, промчавшийся мимо нас, в конце дня убедится, что обогнал нас, а мы затерялись где-то на дороге, и отправит одного гонца назад — сообщить про это; остальные сядут нас дожидаться в ближайшей корчме. Из города, после донесения гонца, выйдет вторая группа: прочёсывать дорогу повторно. И это не радостно: мы же не можем сидеть в лесу неделю на одном месте, а передвигаться по глухим чащобам и буеракам, через полусгнившие деревья, поваленные буйными ветрами и долгими годами, как Ведит уже делала недавно — лично мне никакого удовольствия не доставит, тем более — с лошадью на поводу. И медленно, и ноги переломаешь.

Расположение всех дорог за годы странствий отпечаталось в моей памяти, как на типографском станке, — никакой карты не надо. И этот рисунок говорил мне, что с пешей скоростью мы далеко не уйдём. Обязательно нужна вторая лошадь. Как-нибудь усажу на неё злосчастную аспирантку, повод привяжу к задней луке своего седла — ей в пути нужно будет только за гриву держаться или за свою луку. Доедет, как на телеге.

Та же память услужливо мне подсказывала, что купить вторую лошадь не на что, тем более — за месяц до начала войны, когда цены на лошадей и мясо подскакивают. Если бы я мог покупать коней в любое время любого года и при любой политической ситуации, то и нахрен бы мне тогда сдались все эти военные заработки…

Моё богатое воображение быстро нарисовало мне все возможные варианты получения денег или лошадей, но только за все из них полагалась смертная казнь, вообще-то. Самый безобидный состоял в том, чтобы вернуться в город и взять у местного ростовщика деньжат взаймы, да только я — иностранец, не горожанин, и в ближайшее время могу погибнуть на войне. Или на эшафоте. Это не те гарантии, какие нужны этим акулам, да и повяжут меня прямо на воротах, — тот же Сазан и будет вязать, — и не дойду я ни к какому займодавцу. Ладно, проехали. Придётся заняться уголовщиной…

Ведит проснулась, выбралась из-под плаща.

— Слышь, студент, — нарочито грубо сказал я. — Ты на лошади проехать сможешь?

Девица оправила причёску, которой, собственно, и не наблюдалось. Помедлила.

— Вообще-то меня Ведит зовут, — услышал я вредный женский голос, с наездом взять надо мной верх и рулить, как захочется. Не выйдет.

— Вообще-то ты не сказала мне, что ты не парень, а девка, — ответил я. — Да, ты сказала мне, что тебя Ведит зовут. Вот спасибо за доверие! Но я ж иностранец, да хрен его знает, я ж думал, что это имя у вас общее и для мужчин, и для женщин! И фамилия у тебя — Брага, под женское спряжение (да, школьное образование не пропить!) никак не поддаётся. А я что тебе талдычу уже два дня? — я должен знать ВСЁ! От этого зависит моя ЖИЗНЬ, ну как ты этого не желаешь понимать?! Ты хоть представляешь себе, как я мог влипнуть в твоём университете, не зная, что ты женщина? Я ж там бумагу на твоё имя выправлял! Человек в ошарашенном состоянии — это ведь уже не солдат, а лёгкая мишень.

— Ты ходил в университет? — в ошарашенном состоянии оказалась сейчас моя попутчица. — Зачем?!

— Говорю ж: бумагу тебе сделать.

— Почему ты ничего мне не сказал?

Идиотский вопрос. Какой дурак скажет, куда идёт, человеку, которого вот-вот схватят державники? Чтобы его там же и повязали, голубя сизокрылого? Ага, щас!

— Потому, что женщинам многого чего знать бы и не надобно. Ту же химию, например.

— Да ты..! Ты..!

Она ж того гляди мне рожу раскарябает. Я схватил её за тонкие сильные руки:

— Так ты на лошади проехать сможешь? Да или нет?

Она вырвалась, разозлённая:

— Конечно, смогу. Я в детстве много ездила.

Я указал глазами на Чалку:

— Ну-ка, сядь в седло. Просто посиди, а я погляжу.

Девушка презрительно пшикнула, вскочила, подошла к походной сумке, набитой снедью, купленной хозяйкой избы на мои деньги, вытащила и развернула тряпицу с хлебом, отломила горбушку. Подошла к Чалке безо всякой боязни, протянула ей ладонь:

— На, поешь, хорошая…

Чалка осторожно обнюхала и аккуратно ухватила угощение своими большими мягкими губами — меня аж ревность прошибла. Ведит погладила её по гриве. Потом ухватила луку седла, ловко поставила ступню в стремя и легко вспорхнула на лошадку.

Чалка фыркнула, встряхнула кожу на боках, как будто пытаясь сбросить всадницу вместе с седлом, и покосилась на меня. Я молчал. Ведит снова её погладила:

— Хорошая, красавица, — и горделиво откинулась в седле, зажмурившись от удовольствия.

Меня кольнуло в сердце: я увидел и горделивую осанку, и женскую грацию. На лошади сидела самая настоящая наездница! «Э, да ты, никак, из благородных? — пронзила меня запоздалая догадка. — А я с тобой обращался, как с…» Но эту мысль смело начисто, и додумать я её не успел — меня заполонило непонятное чувство готовности вот ради этой девчонки расшибиться в лепёшку, — лишь бы она не попала в лапы державникам. Пока я ещё не понимал, чего ради я готов сражаться за то, что не являлось моей собственностью и завладеть чем я пока не стремился, но чувствовал, что так надо…

— Да, умеешь, — опять-таки грубым голосом сказал я, чтобы и девчонка не возгордилась, и чтобы из себя выбить непонятную дурь. — Слазь и слушай сюда, химик…

Я устроил разбойничью засаду в поллиги от места нашей остановки, в сторону от города, разумеется. Да, я был готов убить ЛЮБОГО, кого смогу, за одну лишь лошадь. На кону стояла моя жизнь и жизнь одной учёной девчонки против жизни случайного прохожего.

Я не законченный отморозок, и не могу убить того, кто мне ничем не угрожает. Не дай Пресветлый стать таким — тогда я стану бездушным ходячим мертвецом, который не будет радоваться житейским мелочам и не будет планировать будущее.

Опять-таки, выбор цели — дело тонкое. Мне не нужны крестьянские лошадки, заморенные полевой работой, так как они для верховой езды совершенно непригодные. Стало быть, я не буду убивать трудягу-сельчанина и выпрягать его кобылку из телеги.

Мой идеал — одиночный наёмник на коне. Но, сами понимаете, убивать такого на виду свидетелей мне никак не с руки: тогда все солдаты удачи станут моими заочными врагами, готовые проткнуть меня чем угодно и где угодно по закону воинского братства, а я за многие годы стал среди них фигурой довольно заметной: меня везде могут опознать. По закону подлости, когда по нашему столичному тракту скакал наёмник-одиночка, обязательно поблизости оказывалась или крестьянская телега, или другие вояки, хотя и я место подобрал удобное, — на повороте, где обзор прохожим скрыт, если они движутся из города. Да, вот такой сейчас сезон: подготовка к войне, поэтому на дороге необычное оживление. В такой период разбойничье занятие — тухлое дело, так как все дороги забиты людьми, среди которых до хрена вооружённых профессионалов, хорошо владеющих оружием и готовых любого разбойника, умеющего только топором махать вправо-влево, легко нашинковать на мелкую стружку.

Вот я и сидел терпеливо в ближайшем подлеске, ожидая, как говорится, своего звёздного часа. Пока что такой час пробил только для местной мошкары, которая нашла свою неподвижную жертву, и с восторгом кинулась пробовать её кровушки. И ничего не сделать: у меня при себе не имелось отпугивающей мази, так как такую мы покупаем уже на войне, у бабок-знахарок, за сущие гроши, а в городах она стоит бешеные деньги — вот мы её в мирное время и не покупаем, и лишнюю тяжесть в сумах не таскаем. При путешествии на сотни лиг даже иголка иной раз кажется лишней непомерной тяжестью, не то, что флакон с мазью. (Есть даже старая притча о том, как солдат, возвращаясь с войны домой пешком, на сотой лиге выдернул из воротника свою иголку с ниткой и бросил на дорогу — уж так старался облегчить свой груз.)

Я слышал, что у северных народов есть даже такой местный способ казни: человека, перед общиной провинившегося, они привязывают голым к дереву в лесу и оставляют одного. За несколько дней мошкара объедает тело несчастного до костей. А сейчас я, получается, добровольно встал неподвижно на одно место, и сижу тут несколько часов, даже не привязанный… Мушки, уверен, умеют общаться между собой и звать друзей и сородичей на халявный обед. А иначе откуда их здесь столько собралось, да мама ж ты моя?!

Но Пресветлый (или Нечистый?) снова меня не покинул. В сторону города мчался одиночный всадник, и — о чудо! — в течение нескольких минут свидетелей у меня не будет. Правда, мне нужно будет перебегать на другую сторону дороги, но это ерунда. Я мгновенно вычислил, с какой точки мне нужно будет срываться в атаку при его скорости, и просто ждал, когда конник пройдёт эту точку.

Когда этот обречённый приблизился, я обрадовался вдвойне: державник, и наверняка тот самый гонец, которого отправили назад в столицу сообщить, что нас с Ведит в дороге захватить сходу не удалось. Солдаты удачи на меня в обиде не будут. Такое совпадение — это, несомненно, божий промысел!

Бросок, бегом. Всадник поворачивает в мою строну голову, заметив движение, пытается затормозить скакуна. Я хватаю его за левую руку и дёргаю наземь. Он откидывается назад, отпустив поводья (его скакун встаёт на дыбы и всхрапывает, сбитый с дыхания скачки), пытаясь отчаянно балансировать правой рукой, чтобы удержать равновесие — в таком положении кричать невозможно, только мычать, так как голова думает только об устойчивости. Я наотмашь чиркаю его ножом по горлу и тяну на себя, чтобы он кровью мне лошадь и седло не попачкал. Державник в последний раз взмахивает рукой и расслабляется. Осталось только кулаком выбить его ступни из стремян и стащить наземь.

Ошарашенный конь фыркнул, дёрнулся. Я схватил его под уздцы, ударил кулаком по морде: «Не балуй!» Он всё понял и сразу смирился. Мне осталось только бегом оттащить покойного державника за ногу за ближайшее дерево, вернуться на дорогу, вскочить на его покорённого коня, пришпорить пятками, доехать до поворота и присвистнуть: не по-разбойничьи, а призывно. Через пару секунд из леса выехала Ведит на моей Чалке и галопом помчалась ко мне. Несколько путников проводили её равнодушно-непонимающим взглядом.

Я развернул конягу в обратную дорогу, соскочил с него и принялся торопливо затирать пролитую кровь подошвой сапога в дорожную пыль. Потом также сапогом маскировал свою работу, как будто ничего тут и не случилось.

Успел. Когда девушка показалась из-за поворота, я уже снова сидел верхом на коне, шедшим неспешным шагом. Вскоре спутница меня нагнала, и я прибавил скорость. Она — тоже.

Сами понимаете, в той ситуации я ставил на кон ВСЁ. Моя сумка, моё оружие всё это время оставались в руках девчонки, едва мне знакомой. Если бы её схватили — я б остался без лошади, без еды и оружия, с одним ножиком. Она могла и сама вообразить себе невесть что и попытаться уйти с моей Чалкой самостоятельно, без меня. Конечно, командир отряда «ночных сов» с ножом в руках так просто не пропал бы, хоть даже и пеший, если бы не велось на него целенаправленной охоты целого королевства. А при таком нюансе, дорогой читатель, даже Нечистый никому никаких гарантий не дал бы…

Но бог меня тогда миловал. Мы ехали с Ведит верхом на конях, и грех мне было на жизнь жаловаться.

— Давай, давай! — погонял я своего коня и Ведит, выжимая из нашего дуэта всё возможное. — Нужно успеть!..

Романтика дорог

Эх, скачки с девушкой в предосеннюю пору по столичному тракту — это, конечно, романтично. Если за вами Стражи державы не гонятся. А уж если гонятся — то романтики никакой нет, есть только животный инстинкт на выживание.

Нам требовалось повернуть на деревню Кнакен. Едва этот поворот завиднелся, я сбросил ход, давая возможность всем случайным попутчикам миновать его, дабы не было свидетелей того, что мы сходим с тракта, да и лошади при скачке на поворотах так выворачивают грунт подковами, что только слепой не заметит, что всадники поменяли курс. Так что сошли мы с тракта тихо и осторожно, без чужих глаз. Но это, конечно, только оттяжка времени. В любой деревне, отстоящей от оживлённых путей, пара всадников, тем более таких колоритных — это событие; нас, конечно, запомнят, и услужливо всё расскажут державникам, когда они начнут прочёсывать повороты с главной дороги.

Я пожертвовал водой из фляги, чтобы Ведит смыла куском мыла с лица угольные пятна, которые сам же ей и нанёс, своей рукой. Так что на Чалке она ехала вполне так приличного вида, сняв перепачканную углём курточку, — Ведит переоделась в ту одёжку, в которой она ходила по деревням во время своего побега из «химического» замка. Вид у неё стал типа «городской парнишка на своём коне, почти уважаемый человек». Прежний босяцкий имидж для посещения деревень решительно не годился: тут городских оборванцев не любят, а ежели таковой ещё и на коне верхом — то это уже крайне подозрительно: вдруг ворованный? Нас бы по указу местного старосты запросто могли взять в вилы и посадить связанными в амбар «до выяснения». Босяк на такое обращение возмущаться может хоть до возвращения самого Пресветлого, да только кто его понты будет рассматривать??? Король, что ли? — так Его Величество только за дворян переживает, а если какому босяку или даже разночинцу по морде лишний раз врежут, так что ж, плакать ему, что ли? Так ведь таких несчастных по державе столько, что королевских слёз на всех никак не хватит! Так что по деревням нужно ехать в приличном виде, но уж никак не шаромыжником каким.

Едва мы отъехали от поворота с четверть лиги, как я пришпорил своего коня в галоп; Ведит погнала Чалку. Хитрость, конечно, примитивная, но для начала сойдёт. Лишь бы никто не увидел, как мы повернули, благо столичный тракт вскоре скрылся за зелёной стеною леса: дорога, на которую мы свернули, не шла прямо, как стрела. Но я продолжал гнать, стараясь наверстать упущенное днём время, чтобы заночевать в деревне, до которой было ещё далековато.

— Ты убил человека.

Я вздрогнул всем телом. Конь всхрапнул, едва не сбился с шага и нервно оглянулся на меня на ходу через плечо: ты, мол, чё, хозяин??? И правда — что такое?! Голоса у меня в буйной голове пока, тьфу-тьфу, не звучат, и моя неспокойная совесть тоже не имеет привычки со мной разговаривать вслух, тем более — днём. Неужели началось..?

— Я видела, как ты следы крови на дороге затаптывал.

Ах, ты, зараза! Нет, я обязательно когда-нибудь убью этого студента! И не посмотрю, что барышня…

— Понимаешь, у меня денег на покупку коня не хватало, — как можно более грубо и цинично ответил я. — А очень хотелось. Не хочу от державников пешком бегать. Или это ты хочешь опять бегать от стражей на своих двоих?

— Он был ни в чём не виноват.

— Он был державником, а не человеком. Успокойся.

— Теперь меня точно казнят…

— Надеюсь, нас будут вешать на одной перекладине. Обязательно хочу видеть, как ты умрёшь первой. И тогда уйду со спокойной душой…

Она надулась, отвернулась и даже приотстала. Тоже мне, ципа нашлась.

Перед первой деревней я дал коням роздых. Заодно не хотел показать селянам, что мы очень уж спешим, хотя мокрые конские спины никого не обманут. Проклятье, у нас нет перемены лошадей, мы можем рассчитывать только на свою пару — не убивать же мне людей из-за коней каждый день! Не то, чтобы я так уж сильно жалел людей — просто иной раз можно нарваться на такого соперника, который тебе глубокие царапины сделает, а полевого лазарета у нас нет, можно и смертную горячку получить. Придётся сбавить шаг.

Я, не церемонясь, жадно хлебнул прямо из колодезного ведра, пахнувшего тиной, наполнил кожаную фляжку и опрокинул на себя остатки воды через голову. Ведит скромно присосалась к моей фляге, которую я дал ей подержать, и ополовинила её за раз; пришлось наполнять её заново. Мой новый конь и Чалка требовательно тянулись к ведру — я грубо отпихивал их морды: нельзя им хлебать ледяную воду. Но перед отъездом мы с Ведит протёрли холки притомившихся коней смоченными мокрыми ладошками, стряхивая на землю вонючий конский пот.

За пару медяков (это ж как война тут цены загнула!) я купил припасов в дорогу, и мы тронулись в путь, смачно жуя на ходу тёплый хлеб и куски вяленой свинины. Еле-еле балансируя на Чалке, чтобы не уронить кусок, Ведит с набитым ртом ругаться уже не могла, да и сама еда действовала на неё успокаивающе. Когда женщина молчит — это такая благодать и полная мировая гармония…

Когда кони просохли, я снова пустил их в галоп. Ладно, сегодня помучаю, а завтра дам им отдых.

Как человек бывалый, я конскую душу чувствую насквозь. Моя Чалка, как ни крути — кобыла, а у державника я отнял коня, причём, судя по всему, созревшего до случки. Очень скоро эта сволочь будет домогаться моей лошадки, причём во время езды. Будет храпеть недуром, дёргаться и рваться. Пока я его гоню, ему мысли о лямуре отшибает, но не гнать же мне его до упаду… Да и Чалка моя коня хочет, причём, зараза такая, начала коситься на уведённого мной конягу первой, пока тот пребывал ещё в шоке от смены хозяина. Вот как раз мне при погоне не хватало ещё тратить время на конскую любовь!

Между тем бесконечная дорога стелилась под копыта наших послушных коней, и мы от скуки начали друг с другом общаться. Вернее, начала Ведит, а я просто поддакивал: служба у «сов» научила меня помалкивать, и я мог бы за весь наш долгий путь ни разу рта не раскрыть, задумчиво посасывая стебелёк моровки.

У девушки самые яркие и последние воспоминания оказались связаны с треклятым замком, и ей хотелось полностью излить свою душу, всё наболевшее. Вот она и болтала без умолку, рассказывая всё в смачных подробностях.

Она прибыла в этот замок под вооружённой конной охраной солдат из Державной службы и передана из рук в руки коменданту замка. (Такое почётное сопровождение что-то уж слишком сильно смахивало на конвой, но я ей свои догадки не высказал.) Он был шумным, краснолицым дядькой, неряшливо одетым и смахивал скорее на довольного жизнью управляющего, нежели на военного человека. Его макушку венчала блестящая лысина, от краёв которой во все стороны спадали спутанные пряди полуседых желтоватых волос, из-за чего коменданта прозвали Подсолнухом.

Вошедший с Ведит офицер-державник передал сидевшему за замызганным столом местному начальнику сопроводительные бумаги, подождал, когда тот черканёт роспись в приёме нового сотрудника и, отсалютовав правой рукой, чётко развернулся и вышел, даже не оглянувшись на девушку. Комендант, ещё раз глянув на полученную грамоту, широко улыбнулся чуть ли не до ушей и развёл свои тяжёлые лапищи, как будто собирался заключить прибывшую в свои сквороговыобъятия:

— Ну, дорогуша, с приездом! А мы уже совсем вас заждались! Полный простой у нас получается: столица недовольна, голову морочит грозными бумажками, а позавчера приезжал эдакий важный чин и всё грозился под королевский суд отдать. Я бы и сам в цех встал, кабы понимал хоть что-нибудь в этих ваших бесовских супах, прости Пресветлый, но ни бельмеса не смыслю, однако же.

Ведит смешалась: она оказалась не готова к такому запанибратству от человека, старше её и по возрасту, и по званию. Отправляясь сюда, где шла работа, очень важная для государства, она внутренне подготовилась к суровой дисциплине, каковую успела узреть на входных воротах. Но, как оказалось, все строгости держались исключительно силой сотрудников Державной службы, а остальные обитатели замка, казалось, делали всё возможное, чтобы жить в своё собственное удовольствие, — у кого как получится.

Ведит, которую ещё слегка покачивало с дороги, покорно потащилась следом за комендантом. Он шагал грузно, не спеша, громко топая. Распахнув входную, в два человеческих роста, дверь главного строения замка, шагнул на крыльцо и задержал шаг. И правильно: во все стороны из-под его ног брызнула стайка разноцветных кур, возмущённо кудахча, заполошно махая слабыми крылышками, — как будто пытаясь улететь. Но гордый комендант, казалось, их даже не заметил: он высоко задрал трёхслойный подбородок, выпятил солидное брюшко, подкрутил пшеничного цвета усы, кхекнул и ступил на бренную землю. Две сумрачные бабы, согнувшиеся под корзинами стиранного белья, торопливо и покорно поклонившись, поспешили скрыться от начальственного глаза в невзрачной дверце для прислуги.

Ведит, подобрав высокую юбку, засеменила за ним следом. Такая предосторожность была для неё не праздной: всё пространство вокруг замка оказалось засыпанным птичьим помётом, кусками извести, соломой и ещё разноцветными ингредиентами, — сам чёрт не знает, для чего. Комендант вышагивал по прямой, ничуть не заморачиваясь на подобные пустяки, а девушка скакала за ним невероятными зигзагами, выцеливая каждый свой шаг.

Будущая беглянка сразу обратила внимание, что территория замка заставлена новыми строениями, пахнувшими свежей сосной, никак на роль столетних не претендующими. Их понастроили так много, что иной раз от стены до стены промежуток составлял не более расстояния между вытянутыми руками. Её провожатый уверенно петлял в этом прямоугольном лабиринте, не оглядываясь на спутницу, прыгающую с кочки на кочку.

По пути им никого не встречалось, но на очередном повороте они наткнулись на очень живописную парочку в весьма неловком положении: она опиралась на стену какого-то сарая, а он, со спущенными штанами прижимая её к этой стене, задрал ей серую юбку чуть ли не до шеи и весьма увлечённо «долбил» сзади. От сильных и ритмичных движений сарай, казалось, даже раскачивался. Комендант только хмыкнул и зашагал себе дальше, казалось, напрочь позабыв увиденную картину. Ведит, к таким сценам ещё непривычная, аж поперхнулась воздухом, сбилась с шага, уронив свою юбку, отстала. Однако, видя, что на неё никто не обращает особого внимания: ни комендант, ни странная парочка, — снова поспешила за провожатым, подгоняемая издевательскими смешками «влюблённых».

Догнав Подсолнуха, она не удержалась и выпалила, запыхавшись:

— Что… что ЭТО было, господин комендант?! У вас тут что, дом терпимости или бордель какой?!!

Потом ещё и съязвила:

— А мне говорили, что тут важное государственное химическое производство… Почему они делают ЭТО прямо во дворе?!!

— Потому, что сейчас время обеденное, — комендант соизволил оглянуться на неё снисходительно, — самое удобное: на улице никого нет. Мы же попались им чисто случайно.

— А у вас что, ЭТО нужно делать непременно на улице?!! Как животные?! Среди бела дня…

— А-а-а-а, Вы вот о чём,…- он глубоко вздохнул, сбавил шаг, повертел головой на короткой и толстой шее. — Так ведь, голубушка, ночью им ЭТО делать будет никак невозможно, понимаете ли. Она же заключённая, «тюремщица», а мужики у нас все — «вольные». Уголовницы ночуют все в охраняемых бараках, туда никого не допускают, ни днём, ни, тем более, ночью. Так что ночью, увы, никак нельзя: не положено. Вот и делают все дела днём, на работе, — кто как сумеет.

— Так у вас тут что, уголовницы работают?!! — изумление Ведит нарастало после каждой новой фразы коменданта. — На секретной мануфактуре?!!

— А что тут такого непонятного? — Подсолнух подёрнул плечами. — Для секретных работ уголовники — самое оно то. Сидят себе под замком и никому направо-налево ничего не сболтнут. Казне обходятся дёшево: две похлёбки в день, а делать обязаны всё, что скажут. Так что всё правильно.

Его непоколебимая уверенность подействовала на Ведит угнетающе. Но, так как ей сказать пока оказалось нечего, она лишь молча семенила следом, подавленная.

Они зашли в просторный сарай. Было тихо; в темноте светился бордовый огонёк под большим котлом, от которого в разные стороны шли трубы. Химичка сразу же узнала этот агрегат, — увеличенную копию стеклянного прибора, какой она часто использовала в опытах. Как будто злой волшебник, каприза ради, увеличил разные лабораторные посудины, и вот теперь их все поместили под одной крышей, а её заставляют управляться всем этим хозяйством. Было понятно: если раньше она запросто могла колдовать с десятком колб, успевая даже мыть их собственноручно, то теперь, когда все их лабораторные приспособления увеличены в десятки раз, это являлось для неё уже физически невозможным, и поэтому невольная робость сковала всё её тело.

— Вот, дорогуша, это и есть ваше хозяйство! — громко возвестил комендант, широко разводя своими заскорузлыми лапищами. — Прошу, как говорится, любить и жаловать…

Он снял с пояса огромный ключ с замысловатыми бородками, торжественно вознёс его выше правого плеча, как маршальский жезл, потряс несколько раз и вручил вконец растерявшейся девушке:

— А это вот ключ от этого сарая! Пардон, лаборатории № 2, как в формулярах указано. Храните его, как амулет Пресветлого, ибо, в случае потери, придётся иметь дело с «державниками», — комендант стал вдруг угрожающе-серьёзен, а девушке сделалось совсем худо. — Открывать и закрывать его будете под личную роспись: ваш профессор Вам всё объяснит, как и что; он уже давно тут работает.

Подсолнух насильно взял руку своей спутницы, вложил этот ключ ей в ладошку, завернул её пальчики поверх вложенного предмета и ещё потом слегка прихлопнул своей пятернёй.

В сарае пахло банным ароматом сгоревших дров, а также стоял приторный, плотный дух чего-то нечистоплотного, как будто тут переночевал гусарский полк в нестиранных портянках. Ведит, ошеломлённая уведенным возле и внутри сарая, а также ароматом настойчивых запахов, стояла, зажав пахнувший потным железом ключ в кулачке, и только глазками хлопала.

Начиналась новая жизнь.

По ходу дела выяснилось, что Ведит подчинялись, кроме рабочих в лаборатории, ещё и четыре бабы, колдовавшие возле двух закопчённых котлов во дворе. Их набрали из «тюремщиц». Кроме того, в сарае, то бишь здании лаборатории № 2, несколько женщин «из этих самых» подносили дрова и ингредиенты для «адского котла». Таким образом, бывшая аспирантка командовала весьма странным коллективом, составленном из десятка осужденных женщин, двух опытных мастеровых в годах, которые, пожалуй, сгодились бы девушке и в отцы, хотя, иной раз, поглядывали на неё очень даже озорно, а также нескольких парней, которых учёность Ведит очень сильно угнетала, и они только молча и покорно ей подчинялись.

Ситуацию осложняло и то, что в команде аспирантки оказалась «авторитетная» женщина, бывшая старостой в тюремном бараке. Эта массивная гром-баба своей оплеухой запросто могла сбить с ног иного мужичка; при виде её робел даже сам заносчивый Подсолнух. Впрочем, посмеивались, что, мол, Матушка в своё время ему всячески подмигивала, всякие такие знаки внимания оказывала: то подножку подставит, то ущипнёт игриво за попу втихаря, а комендант отчаянно от этого внимания уклонялся, прячась по всем углам. Так оно было, или это просто выдумки одуревших от нехватки слухов работяг-«химиков», — за это Ведит сама лично поручиться уже никак не могла, так как при ней Матушка вела себя с Подсолнухом подчёркнуто корректно, а тот только смущённо крутил ус и хмыкал. А жил комендант с уголовницей, мывшей полы в замке и его кабинете.

Староста имела такой пугающий взгляд из-под массивных чёрный бровей, что Ведит сразу уверилась, что та «в прошлой жизни» являлась жуткой серийной убийцей. Но, когда комендант заставил её ознакомиться с личными делами всех её подопечных, та с удивлением обнаружила, что Матушка, оказывается, была «всего лишь» скупщицей краденого. А убеждённой убийцей оказалась невзрачная худенькая девушка, тихая и незаметная. Ей жених (или муж?) изменил, и она его за такое дело хладнокровно прикончила, да так ловко, что на неё сразу и не подумали. Вкус безнаказанной крови сдвинул ей крышу на всю катушку, и она окончательно сбрендила: стала выявлять всех мужиков-изменщиков, выслеживать и убивать. Талант у неё такой вот оказался, призвание. А попалась она при попытке прикончить бывалого наёмника — тот скрутил её и сдал городской страже. С этой матёрой преступницей общаться было вполне возможно: она не сквернословила, блатной жаргон не употребляла, но не дай вам Пресветлый сболтнуть ей что-то про мужиков — она сразу начинала лихорадочно нести всякую чушь, всё больше и больше возбуждаясь и нервно ломая пальцы; её глаза блуждали. Речь становилась бессвязной, бредовой, и вам приходилось либо бежать, либо грубо приводить её в чувство, одёргивая. Кстати сказать, эта особа убивала мужчин стилетом, который носила в длинном рукаве платья, и Ведит даже прочитала, куда именно она наносила удары: кому-то — сзади в сердце, кому-то — в затылок, под основание черепа. После этого чтения ей стал понятен чёрный юмор тех, кто дал этой уголовнице кличку «Вдова», а до этого наша аспирантка даже сочувствовала несчастной девушке: как же, и мужа потеряла, и в тюрьму попала.

Но биографии уголовниц оказались не самым страшным фактом в её новой работе. Гораздо страшнее оказалось то, ЧТО делалось в лаборатории. Все сотрудники, казалось, не имели никакого понятия о температуре, времени, массе, пропорциях, поэтому получить что-либо приемлемое они смогли бы только чисто случайно, в течение десяти-пятнадцати лет, не меньше. Ведит схватилась сначала за свою бедную голову, а потом — за бумагу и гусиное перо: требовалось сделать хоть какие-то вычисления, на которые у её любимого профессора катастрофически не хватало свободного времени.

Сделать расчёты оказалось только четвертью дела. Или даже десятой частью. Её подчинённые, действительно, с точными науками не дружили (и с неточными — тоже), и даже температуру замеряли неправильно. Нужно было вдолбить им в их крепкие головы, когда именно надо начинать замеры времени, и сколько раз песочные часы должны пересыпать своё содержимое. Наблюдатель, переворачивая склянку с песком, ставил мелом отметку на доске — даже такой малости пришлось добиваться криком и беспощадной дрессировкой оболтусов-переростков. Чтобы дрова совали в топку по норме, а не столько, сколько влезет, пришлось учить безграмотных, но наглых уголовниц: за один раз вы носите в охапке вот столько поленьев, и нужно сделать вот столько ходок к поленнице. Матушка слушала её снисходительно, а Вдова, будучи послушной, оказалась удивительно бестолковой в тех вещах, которые не требовали хладнокровного убийства гулящих мужиков. Пришлось уговаривать старосту особым образом, чтобы она и за Вдовой приглядывала и не давала ей заталкивать дрова в печь со всей дури (от всей широты души). А разговаривать с самолюбивой Матушкой — это всё равно, что сутки у станка простоять: потом валишься в кровать безо всяких сил.

Ведит потребовала, чтобы котлы для уличной «варки» перенесли в такое место, чтобы ветра, преобладающие в данный период года, уносили ядовитые запахи сразу за стену замка. Шутка ли: в процессе нагрева выделялись серные газы, воняло тухлыми яйцами, а работницы умирали одна за другой. По заказу нашей аспирантки сшили матерчатые маски на лица, но упрямые уголовницы надевали их неохотно: «Да у нас такие сроки, что, чем быстрее сдохнешь — тем лучше. Или нам тут до самой стрости это ХХХ варить?!». Тогда девушка заказала для котлов крышки, не подпускала никого к ним без технической надобности, а размешивала «адскую» смесь всегда только одна баба и в маске: за провинность назначалась непременная порка после работы. Причём подобное наказание потребовала сама Ведит, так как от общения с разными типами сделалась очень злобной. А как иначе, если по-хорошему понимать не хотят???

Вообще, «запуск» уличных котлов производился только под контролем бывшей аспирантки. Она подбирала состав и массу разных компонентов для варки, отслеживала очерёдность их добавления. Одна из баб также делала мелом отметки количества переворотов песочных часов, потом давала команду размешивать смесь, когда наступал нужный момент времени — после очередной её отметки.

Ведит добилась также, чтобы двор подметали каждый день, и по нему можно было ходить смело, не задирая юбку. Пришлось задействовать коменданта: запугивать, что очень скоро вся мануфактура по уши погрузится в дерьмо. Уборкой занимались по очереди: и мастеровые из вольных, и уголовницы, и замковая прислуга. Ворчали и злились, но аспирантка оказалась свирепее всех, вместе взятых, в том, что касалось чистоты. Из-за этой уборки даже самые наглые парочки начали прятаться по цехам и сараям, занимаясь своими нехитрыми развлечениями.

Потом в цеху с гордым названием «лаборатория № 2» появился молодой человек, бывший преподаватель химии. Он нанялся на эти секретные работы из желания подзаработать себе на свадьбу, так как его подружка уже давно стала намекать, что, мол, пора бы уже и официально их отношения оформить как-то… Ведит покрутила пальцем у виска и ввела его в курс дела; вскоре он уже вполне мог заменять её на рутинных работах, высвободив ей время для дальнейших научных изысканий.

Кое-как утряслись вот такие «научные» дела. Профессор повеселел: лаборатория № 2 стала давать вполне приличную продукцию, да и столичное начальство подобрело, увидев несколько успешных полевых испытаний. Девушка взялась за «бытовуху». Несколько раз долбила коменданта, чтобы назначил выдачу молока бабам, занятым на вредных для здоровья работах: завести корову обошлось бы для дела дешевле, чем постоянно обновлять контингент уголовниц и учить новеньких всему заново. Кое-как удалось всё-таки выбить по полстакана раз в два дня. Потом им назначили также выдачу свежих овощей, мелко порезанных вроде салата.

Такие хлопоты принесли Ведит уважение от Матушки, которая поглядывала на неё уже не так свирепо и охотнее гоняла девок по её указаниям. Но аспирантка со стилетом уже не расставалась. Это оружие она завела себе после случая, когда одна дурная набросилась на мастера с ножом. Тот случай произошёл, вообще-то, в другом цехе, и мужик сам спровоцировал нападение, так как слишком усиленно домогался внимания той уголовницы, но, как говорится у нас, наёмников: «Лишний нож карман не тянет». Работая среди тех, кто умело владеет холодным оружием и ухитряется его прятать, несмотря на внезапные обыски и угрозы жестокого наказания, поневоле и сам без ножа начнёшь чувствовать себя голым.

Стилет выковал кузнец, за «особое» вознаграждение в виде бутыли мутной жидкости, которая горела, но при этом вполне годилась и для внутреннего употребления. Ведит подозревала, что этот добродушный дяденька изготовлял ножи и заточки заодно и уголовницам, — за плату, не менее приятную для мужского тела. Так оно было или нет, но никто этого кузнеца так и не сдал.

Однажды произошёл случай, повлиявший на окончательное решение девушки сбежать из замка. К ней подошла хмурая Матушка и сказала:

— Там… эта… Вельке совсем плохо…

Ведит торопливо выбежала во двор. Девка лежала прямо на земле, в стороне от лениво дымивших котлов; возле неё уже сгрудилось несколько человек. Аспирантка их растолкала, подошла поближе, склонилась:

— Что, что с тобой?!

Та, лёжа на боку, повела мутными глазами, потом снова уронила голову на щёку и её вырвало. В рвотных массах виднелись следы крови.

— Так, быстро её к доктору! Хельга, Зорка — тащите сюда носилки. Возьмёте их в лазарете, — скомандовала Ведит.

Велька оказалась жизнелюбивой. Когда Ведит вечером зашла к доктору, она, хоть и бледная, глядела по сторонам вполне осмысленно.

— Что с ней? Жить будет?

Седой фельдшер покачал головой:

— Трудно сказать. Я ей промывание сделал, состояние — стабильное. Даю общие противоядия, какие знаю. Вы тут, душа моя, изобретаете такие страшные отравы, что медицина их лечить пока бессильна. Пока мы научимся лечить ЭТО, вы придумаете что-нибудь ещё более смертельное… — от него слегка разило, и отнюдь не отваром ромашки. В таком виде он мог рассуждать о трудностях современной медицины бесконечно.

— Чем ей можно помочь?

— Ну-у-у-у, питание ей нужно хорошее, особый рацион.

— Сделаем. Я похлопочу. Только скажите, доктор, чем её кормить-то?

— Да погодите Вы, голубушка, со своими хлопотами. Вы эту девицу отравили так хорошо, что я и сам не знаю даже, когда она работать сможет, и какие вообще работы не загонят её в могилу через неделю. Дай Бог, если хотя бы для подсобных сгодится, и то не факт: ей ничего тяжёлого нельзя будет таскать минимум год. Я так думаю. Вы поговорите сначала с господином комендантом: без него такой вопрос никак решить будет невозможно…

Ведит зашла к Подсолнуху. Тот обрадовался, как будто только её и ждал, гостеприимно распахнул объятия:

— А-а-а-а, вот и Вы, легка на помине! Я как раз Вас и дожидаюсь, только-только гонца за Вами послал. Присаживайтесь, пожалуйста: тут надо одну бумаженцию подмахнуть…

Ведит, сбитая с толку, присела за стол и начала чтение. По мере вникания у неё глаза полезли на лоб:

— Господин комендант, тут какая-то ошибка… У неё тяжёлое отравление, а у Вас написано — «нарушение трудового режима». За такое у нас положено немедленно возвращать заключённых обратно в тюрьму, а ей сейчас нужен постельный режим и хорошее питание!

— Да где же я Вам, дорогуша, найду для неё этот ваш «постельный режим»! У меня тут не больница, между прочим, и никаких врачей нет. Кроме одного полупьяного эскулапа, — прости, Господи, лик твой ясен! — Подсолнух оказался изумлён не меньше Ведит. — Если начальство увидит, что у меня тут заключённые в лазарете отдыхают — да меня ж самого закатают тачку катать в такие места, что и карте-то нет!

Случись это в первый месяц проживания Ведит в этом замке, она бы стала возмущаться: «Но ведь так же нельзя! Это же бесчеловечно! Вы обязаны помочь чем-нибудь! Неужели у Вас нет сердца?» Но, так как она, слава Пресветлому, обреталась тут уже год, то обрела похвальную краткость речи:

— Ну и гад же ты, начальник! За шкуру свою беспокоишься, значит? А на баб тебе начхать? — и, плюнув на бумагу, решительно встала, глядя Подсолнуху прямо в глаза.

Подсолнух мгновенно стал совсем пунцовый и тоже угрожающе приподнялся, — даже китель свой засаленный одёрнул для вящей солидности:

— А меня сюда, дорогуша, назначили не о шкуре своей думать, а только о производстве этих ваших треклятых составов!.. Которые нашей стране нужны, чтобы мир себе обеспечить и народу от войн дать отдых. И я ради этого обязан выжимать вас всех по полной: и уголовников, и «вольных». Нет у меня средств на долгое лечение, нет: не положено. И лишних рабочих рук — тоже нет. Пока эта ваша будет на кровати валяться, никто её не заменит, а планы столичное начальство из-за неё нам менять не будет. Мне самому, что ли, прикажешь возле котла встать?!

— Её с такой отпиской в тюрьме сразу со свету сживут, и даже на каторгу брать не станут. Неужели Вы этого не понимаете? — спросила девушка уже поспокойнее.

— Там, в тюрьме, тоже люди бывают. Чай, сообразят, что девка полудохлая никаких режимов нарушать не могла. У них там в тюремных лазаретах валяться можно хоть до конца срока — если правда болен, или сумел блат найти. А у нас — никак нельзя.

Подсолнух сел, отдуваясь. Вспышка гнева, казалось, сильно его обессилила. Он расстегнул ещё одну пуговицу своего мундира и, немного успокоившись, продолжил:

— Я, слава Богу, на государственной службе не первый год. Половину волос вон уже потерял. Уж никак не думал, что на старости лет всякая сопля зелёная будет меня учить и попрекать… Молчать! — он грозно рыкнул, заметив возмущённое движение Ведит. — Ты ещё многого не знаешь, деточка. Ты не знаешь, что наш доктор по приказу проверяющих всех больных заключённых мышьяком травил, чтобы, значит, закопали их без вопросов, и потом можно было бы новых набрать? Не знаешь. А я вот этой своей рукой подписывал бумаги о «естественной» смерти. И когда-нибудь ещё придётся подписать. И ты, если надо будет, ещё и не такую подпишешь? Ясно тебе?!

Ведит молчала.

— Ну, так как, хочешь, чтобы наш коновал и эту вашу Вельку к Пресветлому отправил? Или как??? Эта бумага, — комендант покровительственно похлопал по столешнице рядом с оплёванным листком, — даст ей хоть какой-никакой, но шанс. А от мышьяка никакого шанса ни у кого нет…

Ведит присела, взяла перо, макнула в чернила и размашисто вывела согласительную резолюцию. А плевок уже подсох; вроде как капелька воды попала.

Подсолнух взял подписанную бумагу, глянул мельком и бросил на край стола. Девушка молча вышла и хлопнула дверью.

— И не вздумай болтать там… кому ни попадя. А не то… — успел бросить её вдогонку комендант.

Вельку отправили на следующий же день. Она, синюшно-бледная, лежала на свежей охапке соломы и робко улыбалась провожающим. Ведит сунула ей в дорогу узелок с куском белого хлеба: доктор сказал, что при её болезни лучше кушать именно такой. Бабы стояли молча и хмуро, как на похоронах.

Наконец, на край телеги уселся один из местных державников со щитом на спине и положил на солому рядом с Велькой свой меч:

— Давай, трогай живей, надо успеть обернуться к сроку… И так задержались.

— Пшла-а-а! — гаркнул возничий.

Я начал соглашаться про себя, что химичка, ударяясь в бега, вела себя не так уж и глупо, как казалось на первый взгляд. Пожалуй, у державников имелись и другие веские причины желать, чтобы никто из вольных работников проклятого замка никогда бы назад в столицу не вернулся, а так бы и жил тут до самой смерти.

Баня — это наше всё

За разными житейскими размышлениями и воспоминаниями о былом, прерываемыми иногда пустяковыми мыслями о том, каким образом державники будут затягивать петлю сначала облавы на нас, а потом и просто петлю на моей шее — с умоляющей просьбой передать привет зарезанному мною их товарищу, да за перестуком копыт — день и закончился. Я рассчитал правильно: к заветной деревушке мы успели как раз вовремя, глухая ночь ещё не упала на возделанные поля и дикие, нестоличные леса, и лошади наши пеной не покрылись, хотя их уже начало покачивать.

Далее шло всё как обычно: я стучал кулаком в ворота, выколачивая ленивые ответы подуставших за день крестьян о том, где можно получить постой, потом подъезжал к указанной избе и долбился уже туда. Ах, нет, в тот раз стало не совсем так, как всегда: капризная девица в дороге прожужжала мне все уши о том, что ей нужно непременно баню принять, а иначе она ляжет на пыльную дорогу и будет ждать, пока её державники не подберут, и поэтому я искал не просто ночлег, а чтобы ещё там и баня стояла истопленной. День был не банный; в первом доме подвыпивший сонный хозяин нас просто послал дальше по дороге, в чертоги к Нечистому, не позарившись даже на лишний медяк. Во втором доме вдова нас пожалела и крикнула сынишке начать растопку: у одиноких женщин лишние медяки по всем углам не валяются.

Пока парнишка бегал во дворе, стуча дровишками, девчонка в покосившемся сарае стала усердно выполнять своё обещание, данное мне при условии, что я обеспечу ей тёплое купание. Сбросив свою курточку… Хм, как-то я неправильно начал описание её отработки, — у простодушного читателя наверняка уже сложилось убеждение, что я потребовал у неиспорченной пока жизнью аспирантки выполнения всяких низменных моих желаний и безобразий. А ведь я всего лишь согласился, что она моего коня почистит на ночь! И Чалку, само собой.

Девица подозрительно сноровисто распустила подпруги, сняла сёдла и принялась обтирать коней смоченной тряпкой, потом вытирая насухо другой. Тягать сёдла и потники ей было тяжеловато, но ведь сама ж напросилась… Я вышел со двора: требовалось срочно найти того, кто продал бы мне овса, пока деревня не задрыхла окончательно. У вдовы я, понятное дело, такой кормёжки не нашёл.

Глядя, как моя спутница уверенно черпает ведром воду из уличной кадушки и как управляется с конской упряжью, я понял, что моя «благородная» с ручным трудом знакома не понаслышке. Да кто ж она такая??! Из обедневших дворян?

Вечером хозяйка поставила нам миски с горячей пустой похлёбкой, в которую мы с Ведит, не сговариваясь, покрошили наше вяленое мясо, и даже вдове отсыпали, враз подобревшей. Получился вкусный суп с овощной ботвой — с голодухи мы умяли его за милую душу, за обе щёки. Жалко, что хлеба не имелось. Впрочем, на войне мне приходилось порой жрать и не такое…

Пока мы стучали деревянными ложками по глиняным мискам, хозяйка неспешно расспрашивала нас о житье-бытье и войне, конечно. Так как я боялся, что несведущая аспирантка сболтнёт что-то не то, то отвечал торопливо сам, иногда толкая Ведит под столом ногой и зыркая в её сторону пугающим взглядом, чтобы рот не открывала. Время от времени начинал плакать ребёнок — тогда просыпалась всклоченная хмурая девочка в грязной ночной рубашке и начинала с ним сюсюкать, менять тряпки. Пахло травой, дымом, трухлявой материей, мочой. Деревней и бедностью; в избе не горело ни огонька, и мы под конец трапезы уже едва-едва попадали ложкой в рот: хотя на улице ещё не стояла глубокая ночь, но очень уж окошки оказались маленькие в избе, — для сбережения тепла зимой, поэтому дневного света совсем не пропускали.

После ужина сын вдовицы повёл нас показывать баню: где шайка, где веники, где холодная и горячая вода. Паренёк вырос не по годам серьёзный: пока мы хавали, он и воды натаскал, и баню истопил, и рассуждал так уморительно-серьёзно. Не на весь жар протопил — лишь бы прогреть воздух, но да ладно. Хорошая растопка и времени требует больше, а когда ж нам мыться-то, за полночь?

Так как, по легенде, мы оба являлись лицами мужского пола, то было бы странно, если бы пошли мыться по одному. Что ж, сказав пацану «спасибо», мы с Ведит зашли в предбанник.

Меня в этом мире не шокирует уже ничто. Это я так раньше думал, до этого вечера…

— Я первой моюсь. Ты пока шмотки свои стирай: воняют, как после козла. Вот вода, вот тазик. Сунешься — убью, — и показала мне стилет в рукаве курточки.

Я сидел на лавочке, обескураженный. Вот ей-ей, и ведь мыслей-то никаких глумливых не было, и вдруг такое обращение… Зато мне стало сразу понятно, почему родная страна доверила этой совсем нестарой ещё аспирантке ответственное руководство сложным цехом. И не иначе, гоняла она там самых настоящих отмороженных каторжанок, направленных на вредную работу подготовки химических смесей, которые и разговаривают покруче портовых биндюжников, и всякие острые предметы всегда с собой носят, как ты их не обыскивай.

Вот так, полоская портянки в растворе печной золы и слушая за стеной водяные всплески между хлопками травяным веником по голому телу, я и сидел в холодном предбаннике, рассуждая о перипетиях бытия и прочих высоких материях.

Ведит вышла из бани, тонкая, раскрасневшаяся, томная, замотанная в какие-то тряпки. В руках она держала комок своего белья, тоже постиранного. Хотя в предбаннике разлилась уже глубокая темнота, я своим совиным взглядом не мог не заметить белизну девичьих рук, коленок, стройных ног. Она слегка задержалась, свободной обнажённой рукой расправила волосы, тряхнула головой:

— Что уставился, солдат? Иди, теперь твоя очередь.

Я сглотнул. У меня чуть рубаха из рук не выпала; нижняя челюсть отпала. Ведит была красавицей, несомненной красавицей. Особенно в полумраке. Как я вообще мог принять её за парнишку?! Порозовевшие щёчки, влажные, припухшие губки — где оно всё скрывалось раньше? Меня будто дрыном сзади по башке шарахнули, и все умные мысли враз улетучились.

— Я… Это… Сейчас, конечно.

Мои руки впервые в жизни стали мне мешаться; я совсем не знал, куда их девать. Ведит усмехнулась, посторонилась; я чертыхнулся и, шмякнув неотжатую рубаху на лавку, шагнул в баню.

Небольшая комнатка, три на три шага, низкий потолок. Все стены пропитаны горьковатым запахом дыма. Угли уже перестали быть красными светящимися рубинами, подёрнулись седым пеплом, так что темень там стояла кромешная.

Я нашарил вслепую ковшик, плеснул воды на каменку. Камни зашипели устало; пар оказался слаб. Ничего, сойдёт.

Хлопая себя полынным веником, я размышлял о том, почему же смешался рядом с полуголой девчонкой. Слава Пресветлому, мне доводилось видать девиц ещё более голых и врагов, кидающихся на меня с разными опасными для жизни штуками, но никому из них не удалось довести меня до замешательства. По крайней мере, после того, как я принял ремесло наёмника.

Засиживаться в баньке было нежелательно; я быстро намылился, окатился холодной водой, одел рубаху и штаны, постиранные накануне в столице. Ведит ждала меня в предбаннике; моя рубашка оказалась ополоснутой и отжатой. Я буркнул пару слов благодарности, принимая охапку своего свежестиранного белья, и мы вышли вдвоём во двор. После омовения тело словно помолодело, тянуло в сладкий сон, глаза слипались. Кое-как развесив свои шмотки по двору, я шагнул в избу и уверенно полез на полати, под бочок хозяйки.

Видит в замешательстве остановилась на пороге комнаты.

— Ну, ты чего, парень? — добродушным шёпотом (дети уже спали) спросил я. — Давай сюда, к нам…

И даже по тюфяку похлопал.

Ведит фыркнула — громче Чалки.

— Иди тогда на сеновал, — послышался полусонный голос хозяйки. — Лестница там к стене сарая приставлена — вот туда и иди.

Хлопнула входная дверь. Хозяйка прыснула сдавленным смешком; я тоже хохотнул.

Утром я, сладко потягиваясь, вышел во двор, вздохнул полной грудью утреннюю свежесть. Поспать бы ещё пару часиков, да поспешать нужно. Первые петухи пропели — пора в дальний путь.

Огляделся. Да, вижу: сарай, лестница, открытый квадрат окна.

— Эй, парень! Вставай! Пришествие проспишь!

В окошке появилось злое, припухшее личико Ведит с растрёпанной причёской тёмно-серого ёжика; кое-где в ней торчали сухие пожелтевшие травинки.

— Давай слезай. Ехать пора.

Головка исчезла, потом появилась вновь — в меня полетел старый башмак, переставший быть обувью лет десять назад.

— И тебе доброе утро, — несколько обескураженно проговорил я, убирая руку от рукояти ножа, куда она метнулась сама собой, и снова выпрямляясь в полный рост. Вот ведь дурная девка!

Ведит слезла вниз, ожесточённо виляя круглой попкой, и пошла в сарай седлать коней. На крыльцо вышла заспанная, помятая мною хозяйка, потянулась, блаженно щурясь ей вслед, на темноту дверного проёма:

— Береги её, солдат. Береги. Она — хорошая.

— Кого — её? — прикинулся я придурком.

— Да ладно уж. Я же вижу, как она на тебя смотрит.

Я захохотал, привлёк к себе хозяйку и жадно присосался к её мягким губам. Она, покорившись на пару мгновений, хлопнула меня по плечам своими крестьянскими ладошками, которыми можно и племенного быка пригнуть, вырываясь:

— Когда же вы, мужики, в войнушку-то наиграетесь?! Сил на вас уже больше никаких нет…

Я всунул в её тёплую ладошку несколько медяков; она сжала их в кулак.

Дорожная романтика

Выезжали молча. Ведит злилась, я забавлялся:

— Как тебе спалось, красотка?

— Я же мышей боюсь, гад! — зашипела она так злобно, что я ничуть не усомнился: будь мы не в пробудившейся деревне, а в чистом поле — порвала бы меня на куски и раскидала. На съедение этим самым жутким полевым мышам.

Завтракали на ходу. Так как еда немного успокоила девчонку, я начал учить её жизни, не приближаясь, однако, к ней на расстояние броска руки. Причём говорил я ей не то, до чего дошёл своим умом, а лишь повторял науку, переданную мне одним бывалым полковником, питавшим ко мне сыновью слабость и часто повторявшим, что хотел бы заполучить меня в постоянное подчинение. Я-то что? — всего лишь пижон городской, захотевший полевой романтики, а полковник являлся выходцем из старой обедневшей дворянской семьи, где в армии служили все мужчины, — от рождения и до самой смерти. Именно ему мы и передавали все сведения, полученные по его же заданиям.

Дворяне в «ночных совах», как правило, не служили. Эта работа — чисто за деньги, для безбашенных сорвиголов, а они были готовы рвать службу за копейку, но лишь бы в «штатных» войсках, за выслугу лет, со смешным понятием чести мундира. Полковник, общаясь с нами по-человечески, даже нам казался служакой не от мира сего. Но даже в «старой гвардии» ни одна шавка не могла тявкнуть вслух про него что-то неуважительное: её «ночные совы» и покромсали бы в лоскуты, втихаря.

— Запомни, студент: для того, чтобы заполучить нужные сведения, не обязательно рисковать и ловить того, кто в курсе всех дел, а потом вытряхивать из него душу. Если у тебя есть время, то нужно просто втираться в доверие к болтунам и дуракам. Они сами тебе всё расскажут, да ещё и вприпрыжку!

Пьянка — самый лучший способ завязать дружбу. Когда прибудем на место — будешь проставляться за знакомство, пока деньжат хватит… Ну, да, конечно, химики не пьют. Я и забыл. Особенно спирты. После рабочего дня, уголовников гоняя по амбарам… Всё, понял, забыли!!!

Ведит убрала стилет обратно в рукав.

— Ты, главное, покажи себя внимательным слушателем. Даже если противно слушать херь всякую. Я ж говорю: будь проще — и люди к тебе потянутся.

Если что-то тебе показалось очень интересным — ни за что не бросайся переспрашивать, выпучив глаза. Почти все лазутчики на этом и погорают. Наоборот, притворись равнодушной. Потом, малость погодя, кинь парочку наводящих вопросов, но не в лоб, не в лоб…

Есть верный способ: ты расскажи всякие ужасы про свой университет — забрось крючок. Если у них что-то наблюдалось похожее — тебе обязательно кто-то с восторгом расскажет о том, что у них, мол, тоже имелся «огненно-химический» факультет, и там творилось такое и вот такое. Может быть, и сейчас ещё творится.

Кстати, ты поняла, куда мы едем? В тот университет Божегории, где работал друг твоего профессора. Только ты будешь у меня не химиком. Или химиком, но не «огненным». Что сможешь преподавать?

— Математику, физику газовую… Химию земли. Это любой химик огня сможет.

— А химики воды у вас есть?.. Ладно, проехали.

Шуток Ведит явно не понимала. То ли детство у неё протекало тяжелое, то ли державники так её доконали, — до полного душевного бесчувствия, то ли работа с отпетыми уголовниками. Или всё сразу.

— Бумагу я тебе сделал. Не подорожная грамота, но для отмазки прокатит — тем более, в другой стране. Этот друг твоего профессора тебя в лицо помнит?

— Едва ли. Он как-то раз приезжал к нам, лет пять назад, но я тогда была ещё студенткой, а он посматривал на девиц постарше…

— Работает, небось, тоже в столичном университете?

— Конечно. В Славограде.

— Плохо. В столицах нам постой и харч дороже обойдётся.

— Только не тащи меня в такой же клоповник!..

— Не, ты же, типа, будешь девушка уважаемая, учёная… Будешь жить там, где тебе скажут.

Ведит помолчала, потом спросила, поигрывая стилетом:

— Тебе очень нравится меня злить, солдат?

Вот те раз! А я ведь даже ни сном, ни духом, безо всякой задней мысли.

— Стоп-стоп-стоп! Будешь жить там, где тебе скажут в университете, а не в доме терпимости. Я вот это имел в виду.

Ведит подняла свои невинные глаза к небу и сказала чистым, ангельским голосом:

— Боже, ты мне обязательно простишь убийство этого Клеста, я это точно знаю. Ну, быть может, не сразу, но всё равно простишь. Обещаю, я не буду его долго мучать.

В успехе нашей миссии я уже не сомневался.

— Да, Пресветлый, — поддержал я игру. — Ты обязательно простишь неразумную девицу, которая постоянно воображает невесть что. Она ж наукой смолоду обижена, обделена разумом.

— И простишь также одного вояку старого: его ж наверняка по голове стукали не один раз. Вот он и воображает себя могучим вепрем, время от времени.

— Да ты!.. Ты!..

Я выхватил плётку. Ведит весело завизжала и пришпорила вмиг ошалевшую Чалку. Я азартно хлестнул конягу и помчал следом, как молоденький новобранец. Ситуация оказалась интересная: наши кони знали седоков буквально пару дней, и у нас ещё не сложилось полного слияния с ними в движениях. Мой боевой опыт сказался: я догнал спутницу через четверть лиги и крепко обхватил за пояс. Ведит сразу сбросила ход, вырвалась:

— Но-но, без рук! Крестьянок будешь лапать!

Ах, да, что это вдруг со мной…

— Я вот просто соломку хотел снять, — я показал Ведит сухую травинку, сдёрнутую с её затылка.

Она суматошно замотала головой, теребя ладошкой волосы, как будто в них змея забралась.

Мой конь, воспользовавшись близостью к Чалке, сразу забросил свою морду ей на гриву, потёрся. Я раздражённо дёрнул повод:

— Ну, ты мне тут ещё давай! Нашёл время…

— А почему ты ему имя ещё не дал?

— Имена у меня закончились. Рыжик, Сивка, Ворон — я их по цвету масти называю или по породе.

— Конь — это ж друг человека. Он всё понимает, только говорить не может. Ему не кличка — ему имя нужно.

Я хмыкнул. У этих благородных — всё не как у людей. Чтобы конь что-то начал понимать — его ж дрессировать нужно, до одури. А после войны он всё забывает, зараза; приходится тратить время на освежение его памяти.

— Правда, лошадка? — вкрадчиво спросила Ведит, лаская Чалку.

Изменница Чалка согласно покивала головой. Вот скотина! Вернусь домой — непременно продам! Сразу на живодёрню.

— Ты имя должен сам придумать. Давай думай… Клёс-с-с-т!

Как будто на вкус моё имя попробовала.

Думать не хотелось. Я сунул в рот соломинку, снятую с головы Ведит, пожевал лениво. Негромко стучали подковы по дороге; солнышко спряталось за белое облако. Если конь — как человек, то свою кличку он должен получить тоже не просто так, а заслужить. Животное не может болтать, не может сгоряча вырвать глаз пальцем пленному при допросе, разозлённое потерей друга при захвате этого пленного, который, к тому же, наглый до жути — один глаз ему явно лишний, тем более — левый. Как же оно свою кличку заслужит???

Наглый коняга опять стал ластиться к Чалке.

— Да куда ж ты лезешь, леший?!

Вот так он и получил своё имя. А мне пришлось-таки в обед заниматься конской случкой. Пока я бегал рысью по бескрайнему полю, намотав поводья Чалки на кулак, пугая из густой травы разноцветных бабочек, заполошно стрекочущих кузнечиков и разных мошек, Ведит приготовила кашу с мясом и грибами, собранными ею тут же, в лесочке, пока костёр разгорался и вода закипала. Костёр, кстати, тоже сама запалила. Женюсь. Не убьют — обязательно женюсь. На ней. К чёрту крестьянок.

Я стреножил наигравшихся коней и рухнул на примятую траву:

— Блин, ну почему у них так всё сложно?! Да я в сечах так не уставал! Даже в тех, которые с погонями…

Чертовка лукаво скосила на меня прищуренный взгляд, выбирая кашу с ложки жемчужными зубками:

— А вам, мужикам, попроще хочется? Раз-раз — и на матрас? А побегать, поухаживать?

Я застонал, утирая горький, едкий пот:

— Ну её, к Нечистому, такую любовь! Одна беготня только… Все кости болят, — старею.

Ведит звонко смеялась; я сердито ворчал, черпая горячую кашу ложкой. Семейная идиллия — кажется, это так у благородных называется? Я пригрелся на нежарком предосеннем солнышке, а в голове само собой рисовалась наша грустная диспозиция.

Итак, уже утром стражам державы, нас опередившим, должно было стать окончательно понятно, что дожидаться нас по столичному тракту — бесполезно. Стало быть, они выслали ещё гонцов — предположительно, в Ангулем и в Армик, так как это — самые крупные города в стороне от тракта и ближайшие к выехавшему на перехват отряду: один — вправо от главной дороги, другой — влево. В них есть свои департаменты Службы безопасности державы, свой штат людей.

Эти державники, получив в руки наши описания, вскочат на коней и рванут в ближайшие крупные сёла. Там есть свои сельские писаря, которые перепишут полученные приметы преступников и отправят мальчишек по деревням, чтобы передать бумажки тамошним старостам.

А в городах, само собой, всех владельцев гостиниц, кабаков, харчевен тоже поднимут на уши. Также известят всех тайных осведомителей, чтобы они приглядывали за местными «малинами» и другими борделями.

Одним словом, будут перекрывать все места кормления и ночлега. Примерно через неделю вдоль границы с Божегорией не останется ни одной деревни, не получившей сообщение о беглецах, и эта смертельно-опасная волна облавы будет двигаться нам навстречу, к столице. Конечно, в глухих местах всякие грозные наказы слушают вполуха и к путникам особо не приглядываются, да очень уж мы парочка колоритная, — даже для военных времён. Вот если бы нам прибиться к какому-нибудь обозу — вроде как мы едем не сами по себе, а с другими людьми, но в стороне от тракта обозники ходят редко: можно нарваться на разбойников или дезертиров, готовых ради жратвы и наживы порешить кого угодно. Дороги тут узкие, с обеих сторон зажатые глухим лесом, — вот как здесь, где мы сейчас едем…

Лесные игры

Раздался хруст, и невысокая ель с шуршанием начала заваливаться поперёк нашего пути. Я натянул поводья, выхватив меч и быстро озираясь. Опять треск, и уже второе дерево валится на дорогу — конечно же, отрезая нам отступление.

— Прячься за мной! — ору я девушке, срывая щит с задней луки седла, но она уже и сама догадалась, жмётся ко мне вместе с Чалкой.

Я отбиваю пару стрел, третью беру на щит так, чтобы не воткнулась и не мешалась. Верчу отчаянно головой; перед глазами мельтешат ветви с листвой, бородатые грязные рожи, орущие что-то отчаянно-весёлое и бегущие к нам, играют солнечные блики на вражеском оружии.

Ёлка завалилась на деревья на противоположной стороне дороги и не достала до земли верхушкой — вот там, лавируя между стволами, мы смогли бы пробиться и оторваться вскачь…

Волна нападавших захлестнула нас, мне перегородили дорогу: здоровенный детина принял удар меча на жердину, удерживая её двумя руками поперёк моего удара; ловкие крепкие руки вырвали Ведит из седла, как тряпичную куклу. Я опять рванул поводья, отчаянно поворачивая назад — и тут мне так шарахнули по спине, что вмиг дух вышибли, а из глаз звёздочки посыпались. Руки бессильно опустились, меч выпал — меня точно так же проворно сдёрнули наземь. Крепко приложившись, я потерял сознание на некоторое время.

Очухался я тоже от удара, только другого — жёсткой ладонью по щеке. Меня два разбойника подхватили под мышки, поставили на ноги, завернув руки за больную спину. Зрение никак не могло сфокусироваться, фигуры врагов раздваивались. Тоже мне, «сова ночная» — завалили как сопливого мальчишку. Конечно, это всё из-за девчонки: мне приходилось отвлекаться на её защиту, а в настоящем бою я бы не думал о том, как сражается товарищ за моей спиной, — он и сам такой же профессионал, за свою шкуру постоит. Но, как говорил полковник, «не ищите себе оправданий — тогда и чужие отмазки вам будут нафиг не нужны». Раз попался — думай, как выкручиваться будешь.

Меня не прибили сразу лишь потому, что живого легче обыскивать и раздевать, нежели труп. Точно: какой-то белобрысый парнишка уже сунулся ко мне хлопать по карманам. Опять-таки, не хотелось разбойникам кровью одежду мою марать. С лежачего только сапоги стягивать хорошо, я вот уже остался босиком.

Ведит держал сзади в обхват сухощавый хмырь с космами седых волос, едва-едва прикрывающими проплешины. Бородёнка у него торчала такая же жидкая, козлиная, а улыбка — смазливая и щербатая, глазки — масленые, смазливые. Грязная крестьянская рубаха без пояса больше похожа на тряпку; у других, впрочем, одежонка выглядела не лучше. Этот бандит, явно бывалый и опасный, уверенной рукой держал у горла Ведит нож.

— Кони — хороши, и деньжата есть! Жирные караси попались.

— Пора бы уж, сколько тут сидим нежрамши…

— Пошарь там ещё…

— Да я уже всё вывернул!

— Мужики, мужики! — противным подстрекательским голоском заблеял разбойник, державший мою аспирантку. — А это ведь девка, ей-ей, девка! Вот сами пощупайте! — и он провёл ладонью вверх-вниз по груди Ведит, не разжимая хватку.

— Чур, я первый! — взвизгнул белобрысый, сразу забыв про мои карманы, кинувшись к Ведит.

— Куда, салага?! — цыкнул на него козлобородый и отмахнулся ножиком, едва не жикнув того по прыщавой харе. — Ты, штоль, тут самый главный? Это тебе не… А-А-А-А-А!!!

Дикий вопль сотряс дрогнувший лес; где-то далеко вспорхнули вспугнутые птицы. Все разбойники невольно застыли на мгновенье, ошарашенно замолкнув…

Я ударил босой пяткой по ступне державшего мою правую руку — тот вскрикнул, ругнулся, поджал ногу, согнувшись и ослабив хватку. Тут же, получив от меня ещё и освобождённым локтем под дых, отвалился. Второй бандит слева ещё удерживал мою руку, а зря: лучше бы ему от меня отойти. Я от души впечатал ему свободным правым кулаком в подбородок, подтянув его левой рукой поудобнее под удар, благо он сам же за неё и держался.

Рывок вперёд, потом влево — попытавшийся напасть на меня справа получил удар ступнёй в живот, хотя я на него вроде бы и не смотрел. Я оказался лицом к лицу с неприятным типом в кожаном доспехе и в шлеме, который замахнулся на меня мечом. Опустившийся наёмник, явно, но не виртуоз, по счастью. Я поднырнул ему под руку, — он проскочил мимо, а от него шарахнулись сразу двое своих, иначе он их срезал бы вместо меня, как коса траву, не в состоянии удержать свою же вложенную силу удара.

Я нарочно не стал делать ему приём с вывихом, чтобы завладеть его оружием, так как уже увидел в траве свой собственный меч, отброшенный бандитами, а я когда-то подбирал его по своей руке, тщательно оценивая балансировку, и ничего другого мне не требовалось. Хотя полковник был прав, говоря, что нужно уметь убивать любым оружием, даже гвоздём — и показал нам как-то раз на обречённом, куда этот гвоздь нужно всаживать. На всякий случай показал, не хвастаясь.

Я на бегу подхватил меч с земли и сразу сделал взмах полукругом — чтобы перестраховаться от внезапного удара и чтобы рука оружие прочувствовала. Кто-то сгоряча замахнулся на меня топором — полный идиот, конечно: я задержался с ним лишь на миг, чтобы, отпихнув обмякшее тело ногой, из его брюха вытащить меч, которое он прошил насквозь, как масло.

Кто-то, бросив родную дубину, сообразительно мчался в лес, сверкая пятками и шумно ломая ветки, как загулявший кабан. А вот детина с жердиной оказался не труслив. Осклабился, успел ещё сказать: «Ну, давай, давай, шустрый! И-и-и-э-э-эх!» Но это выглядело так примитивно и предсказуемо, что я пригнулся, даже не напрягаясь. Боец попался всё-таки не так прост, и легко вернул жердь восьмёркой на обратный удар — я подпрыгнул, сберегая ноги от подсекающего удара по голени, и в прыжке срубил ему башку — из шеи брызнул фонтан крови.

Огляделся. Козлобородый корчился на земле, зажимая руками причинное место; весь подол его рубахи пропитался кровью. Не жилец…

Ведит я не видел, зато слышал шум в лесу на той стороне дороги: крики «стой!», треск, хруст, истеричные обещания порешить и т. п. Бежать туда, сломя голову — только время терять. А голова моя заработала, — чисто, ясно, как и положено в бою, без позорных эмоций, какие я допустил в самом начале схватки. Сейчас главное: не допустить, чтобы наших коней увели и скарб разграбили.

Угнать коней было непросто: дорога ведь перегорожена, а мчаться по лесу вскачь — невозможно: шею сломаешь. Это можно делать лишь возле жилья, где леса разрежены вырубкой и потравой молодняка домашней скотиной. Ну, по крайне мере, не таким пентюхам, как эти, по лесам на конях гонять. Вот и стояли наши лошадки, не убегали, примотанные за поводья к деревьям.

Так, теперь нужно не дать утащить наши дорожные сумки. Убийство здоровяка произвело впечатление: мужички придвинулись поближе к вояке с мечом. Решили толпой отбиться, а нападать уже не торопились. Трое осталось всего. Топор, меч и булава самодельная. Ерунда.

Я вздохнул поглубже и завертелся волчком, выписывая мечом восьмёрки. Группа сразу распалась: разбойники строй удержать не сумели. Распоротый живот, разрубленное кончиком меча горло, а последнего, бывшего наёмника, я просто перефехтовал и проткнул насквозь вместе с кожаным доспехом, под медную бляху на груди.

Шмякнулось последнее тело, откатился шлем с головы убитого.

Я подошёл к козлобородому и безжалостно вырвал из его паха стилет Ведит, который она загнала от души, по самую рукоять. «Женское» оружие сработало как надо. Разбойник заорал, потом завыл тонко, опять зажимая рану, повторяя время от времени «С-с-с-сука! С-с-с-сука!» и больше ничего другого. Он побледнел от кровопотери и обессилел. Я нарочно не стал его добивать: пусть помучается напоследок.

Мужик с распоротым животом сидел, прислонившись к дереву, удерживая кишки перепачканными кровью руками и тихо плакал. Я ткнул его мечом в сердце — его голова склонилась на плечо, а из уголка губ потекла тёмная струйка на грудь.

Чтобы козлобородый не мешал мне слушать, мне пришлось-таки его добить.

Тишина. Полная, тоскливая тишина. Неужели девчонка убежала в самую глубь леса, чтобы повторить свои похождения по чащобам???

Я — один. Опять один. Совсем один, на позабытой богом дороге, где путник — такая редкость, что разбойники совсем отощали.

Фыркнула Чалка. Да, конечно, я знаю, что ты меня не бросишь, а вот я тебя после этой войны — продам. Мне ведь больше лошадь будет не нужна. И не поговоришь с ней, не поругаешься.

Сердце сдавила тоска, хоть волком вой. Чтобы отвлечься от навалившейся пустоты, я побрёл собирать наши распотрошённые сумки.

Сапоги мои оказались на том мужике, которого я же и оглушил кулаком в челюсть: он так и валялся рядом с тем местом, где они с товарищем меня держали за руки, — широко раскинувшись, задрав бороду лопатой в небо. Я мстительно отрубил ему дурную голову, так ударив по открытому горлу, что она покатилась шустрым мячиком, а меч застрял в земле.

Так, белобрысый, стало быть, сбежал. И ещё один головорез гоняется за девчонкой. Где он, этот убежавший? Запросто может из-за дерева пустить стрелу в спину.

Я прошёлся по ближайшим зарослям — никого не видно и не слышно. Нашёл лежавший лук и рядом несколько стрел. Явно крестьянская работа, с таким на настоящую войну идти — только позориться. Но стрелял в меня лучник явно умеючи — в голову целил, одежду мою хотел сохранить непопорченной, и ведь точно целил. Не научи нас полковник стрелы мечом отбивать — хана была бы. Потом оружие своё отложил и на делёж кинулся… Я разрубил тетеву, хлопнувшую, как струна, несколько раз. Кто ж стрелял в меня — белобрысый или другой кто?

Ладно, хождение босиком по лесу мне надоело. Никто не рвался сразиться со мной. Если кто-то и придёт — я всё равно услышу его издали: не могут такие сиволапые ходить по лесам бесшумно.

Я стянул свои сапоги с убитого. Сел, не спеша намотал отброшенные разбойниками портянки, обулся. Свой мешочек-кошель я ношу под доспехом, где для него есть карман, поэтому отобрать его не успели. Но я, конечно, обыскал все трупы и добавил себе ещё несколько монет.

Нашёл свой пояс, нож и ножны. Поднял и повесил щит снова на заднюю луку седла присмиревшего Лешего. Уложил обратно вещи и в свою сумку, и в сумку Ведит, связал их вместе, перекинул через седло Чалки.

Время шло.

У разбойников не было против меня никаких шансов. Девчонка рано или поздно всё равно отвлекла бы их, — хотя бы тем, что они начали бы её заваливать, очередь устанавливать. Удержать меня, несвязанного, таким простакам невозможно, а они меня не связывали, чтобы сначала обыскать и раздеть, а уж потом — убить. Полковник научил нас разным хитрым приёмам; в каждую военную компанию я воевал за его страну и нанимался в «ночные совы», так что виделись мы с ним часто. С таким опытом, от него полученным, я перебил бы и десяток неуклюжих мужиков, но сегодня же требовалось главное — не дать козлобородому достать Ведит ножиком, что задачу усложняло сильно, но не безнадёжно. Ведь над лежачей девчонкой он бы с ножом у горла не стоял, не так ли?

Но строптивая Ведит не стала дожидаться, когда её повалят…

Время шло, а солнце — садилось. Я примерил в руке бандитский нож и метнул его в дерево. Он вонзился, рукоять завибрировала. Баланс — нормальный, в хозяйстве пригодится. Я выдернул нож и начал отвязывать лошадей.

— Эй, солдат, а ты никого не позабыл?

— А я уж обрадовался, что никого спасать больше не надо, — ответил я равнодушно, не оглядываясь.

— Ага, от вас, мужиков, дождёшься помощи. Всё самой нужно делать.

С души как камень свалился. Я читал в детстве такую фразу в книжках, но только сейчас понял, какие такие в душе тяжёлые камни иной раз ворочаются.

Я чувствовал, что девчонка вся взвинчена и вот-вот сорвётся. Сейчас её злить не надо, точно говорю. Ведит устало тащилась ко мне через дорогу, покачиваясь. Я достал флягу, открыл, протянул ей. Девушка жадно присосалась к горлышку, осушив её почти всю, немного пришла в себя.

— Ты… как ты тут?

— Нормально. Ерунда. Мужичьё дурное, я таких ещё столько же уложу. Поклажа цела.

Что я говорю? Я обязан был ей сказать, что без неё чуть от тоски не сдох, за пару-то часов. Мне нужно было ей обещать, что в следующий раз я наплюю на всё барахло, на коней, на деньги и еду, но буду защищать её до последнего вздоха, именно её. Но тогда я был косноязычен и не мог подобрать правильные слова, а городить чепуху — боялся, как-то стыдно казалось, что ли… Господи, ну почему мы в молодости стыдимся острых чувств? — ведь в старости они к нам и не приходят.

— Мне так страшно было… — сказала Ведит, совсем как ребёнок.

— Он… тебя не догнал? — что за дурацкий вопрос я задал: не может простой мужик догнать её в лесу, нипочём не сможет. Но сердце почему-то так и сжимается.

— Нет… Я убежала. А потом возвращалась кружным путём. Я без тебя боюсь…

— Значит, он тоже может вернуться… — я понемногу начал трезветь, беспокойно завертел головой: может быть, в этот момент бандит как раз на нас из кустов смотрит. — Вот что: надо отсюда сваливать, и быстро.

Я впервые взял Ведит за руку и насильно потянул к лошадям. И она не сопротивлялась.

Героев не забывают

Застучали копыта — прочь, прочь отсюда. И вот дорога снова стелется под ноги коням бесконечной лентой. Почти весь день потерян впустую, а для нас потеря времени не менее страшна, чем конная погоня державников. Лошадки наши сегодня вдоволь отдохнули — пускай теперь постараются.

Заночевали мы в лесу, на лежанке из елового лапника, укрывшись моей плащ-палаткой. Девчонка по поводу совместного ночлега не дерзила: её вдруг прошибла трясучка, а потом она бурно зарыдала. Накопленное за день всё-таки вырвалось у неё наружу, как застоявшийся гной из нарыва. Она плакала то истерично, то как малый ребёнок, а я гладил её по ароматным волосам, по плечам, и она не кричала мне «без рук!».

Запоздалая истерика совершенно её измотала: Ведит уснула, как убитая. Мне лежалось хорошо и тепло рядом с ней, но я пересилил себя, встал и прошёл круговым дозором несколько раз: не привлек ли кого плач моего химика? Вроде никого; я снова забрался под плащ, пристроив рядом обнажённый меч, а нож сунув за голенище. Стилет девушки я прятал себе в рукав — она сегодня явно не в состоянии больше воевать, так что шило ей пока ни к чему.

Снова утро, и снова — дорога. Я задумчиво жую сочный стебелёк маровки, Ведит искоса на меня посматривает: то ли ей не нравится моя страсть к этой травке, от которой, кстати, ещё никто не умирал, тогда как курение других трав убивает совершенно точно, хотя и медленно, то ли стыдится вчерашнего. Ой, прямо-таки полный ужас: ночь проспать с мужиком в обнимку, под одним покрывалом — мама родная заругает, за косы оттаскает. К слову, и кос-то никаких у неё нету, — выстрижена девка по-солдатски…

Когда я ходил на войну в компании других наёмников — время шло как-то веселее и незаметнее. Оно понятно: общие интересы, у каждого есть целый ворох воспоминаний — и поучительных, и весёлых. То один что-нибудь расскажет, то другой. Глядишь, в какой-нибудь деревушке винца достанем или пиво — вообще хорошо! А если бывалый балагур среди нас окажется — это ж как благодать Пресветлого: дорогу совсем не замечаешь, только топаешь да рот разеваешь — то от хохота, то от излишнего внимания.

Сейчас же совсем другое дело: Ведит мне рассказывала свои случаи из студенческой жизни, но меня её девичьи откровения совсем не цепляли. Иной раз утомляли даже. Я в ответ не мог ей рассказывать ни скабрезные истории, ни те, где кровь лилась чёрной рекой, но и молчать целую неделю как чурбан не мог тоже. Старался вспоминать старые случаи, где приходилось проявлять разную выдумку, и старался объяснять спутнице, что ей на новом месте знание некоторых хитростей никак не помешает. Заодно в глазах зелёной девчонки ореол моего величия начинал сверкать ослепительным нимбом.

…Как-то раз нас отправили выявлять продовольственные магазины божегорской армии. Наши генералы давно поняли, что глубокая разведка приносит большие плоды, в отличие от обычных дозоров, которые не отрываются от армии дальше, чем на час езды. Если знать, где враги держат запасы, то можно угадывать и направление их отступления. Или направление будущего главного удара. Если армия все свои запасы будет таскать с собой, то неизбежно потеряет мобильность, а при поспешном отступлении просто сделает противнику приятный подарок, — поэтому нужна золотая середина: сколько-то нести с собой, а что-то держать неподалёку.

Эту памятную разведку мы начали сначала по обычной схеме: заходим в дальний тыл противника через дикий лес, не попадаясь никому на глаза, потом выходим на дорогу и не спеша гарцуем на конях в сторону своих. При этом в нашей группе почти все говорили по-божегорски почти без акцента, и нарукавные нашивки у нас красовались такие же, как у наёмников божегорской армии.

Но, оказалось, что в Божегории свободное перемещение наёмников запрещено: обязательно нужно при себе иметь оправдательную бумажку от армейского начальника. Патруль, пытавшийся как-то раз нам это доказать, мы быстро перебили, но ситуация стала критической: нам грозила широкая облава и гибель. Еле-еле ушли, и больше мы так нагло не действовали.

В тот раз мы в обратный путь двигались, в основном, тоже лесом, но прижимаясь к дорогам. Два человека пешком следили за путниками, а остальные ехали в глубине леса и вели их лошадок: предосторожность, чтобы они не начали ржать, почуяв поблизости других коней. Потом мы менялись, встречаясь в условленном месте.

В один из обычных (т. е. изнуряющих) дней над моим ухом послышался возбуждённый свистящий шёпот Кудрявого:

— Клёст, ты видишь то же самое, что и я?

В голосе моего товарища звучали прямо-таки слащавые нотки: как будто матёрый кот увидел открытую крынку жирной сметаны и теперь ходил вокруг, утробно мурлыкая.

— Я вижу, Кудрявый, что нам будет что рассказать папе…

«Папой» бойцы из «ночных сов» называли, конечно же, полковника.

— Как говорил мой брат, работавший в какой-то скучной конторе: «Я уверен, что мой начальник за ТАКОЕ не останется ко мне неблагодарным».

— Ещё бы. Не каждый день видишь обоз в тридцать телег пшена.

— Что-то мне подсказывает, что идут они в большой амбар. В ОЧЕНЬ большой амбар, Клёст. И я клянусь любимой мамой, что ЭТО везут для армии, для божегорской армии…

— Я тоже никогда не видел, чтобы крестьяне везли пшено на продажу под охраной десятка солдат. До этого дня, по крайней мере.

— Вот о чём я и говорю, Клёст: на таком феномене мы обязательно должны поиметь свой интерес… И я даже знаю, где.

— А чего ж тут не знать? Есть тут неподалёку один крупный замок, у которого имеются неплохие стены и большие кладовые.

Мы бегом вернулись к своим, и наш отряд поспешил к заподозренному замку. И точно: в этот же день длинный обоз втянулся в его ворота.

Собственно, работу на этом можно было бы считать законченной, и двигать дальше. Но не успели мы как следует насладиться своей удачей, как из ворот замка выехала громоздкая телега с огромной бочкой, назначение которой угадать оказалось совсем нетрудно. И никакой охраны рядом с ней не маячило, что и неудивительно. А зачем охранять золотаря с его ассенизационной ёмкостью? Нам же для уточняющих сведений сгодится любой житель замка, даже такой…

Мы захватили того фекальных дел мастера и быстро вытряхнули из него всё, что можно. Это оказался плюгавенький мужичок, насквозь пропахший дешёвым вином и мочой. Он и так выглядел сутулым и ходил мелкими шажками, а при нас вообще раскис и мелко трясся. Да, в замке есть большие подземные кладовые для хранения разных злаковых. Да, в последнее время пришло много караванов, и в закрома ссыпали несчётное количество мешков. Да, есть и военная охрана, — на стенах постоянно кто-то дежурит.

— Клёст, ты слышал: он назвал этих убогих «военной охраной». Дядя так шутит. Если человек взял в руки железяку и напялил на голову кастрюлю — это не значит, что он стал военным. Мне мама моя часто говорила: «Сынок, посмотри на себя в зеркало. С такой фигурой лучше всего торговать рыбой. Разве ты военный?» А разве я не похож, мама? — спрашивал я её. «Похож, сынок, но только в темноте, издалека.»

Я ухмылялся: охранники тыловых складов, как правило, боевым искусством владели очень плохо. Те, что мы успели разглядеть на стенах, впечатления не произвели.

Я не стал рассказывать Ведит, что золотаря мы порешили: любой свидетель — это лишний смертельный риск навлечь на себя облаву. Но у девчонки, воспитанной в храме наук, понимание о жизни сложилось, хм, не совсем понятное обычному человеку. Так что пусть не знает всех мелких подробностей.

Перевозчика фекалий ликвидировал Кудрявый: у него имелся великий талант убивать людей ножом, при этом совершенно не пачкаясь кровью. После этого нас вообще ничто не держало, но меня вдруг посетила шальная мысль о том, как мы могли бы сделать мелкую гадость божегорцам. Я высказал её командиру; он почесал затылок и согласился.

Не мешкая, мы навестили деревню недалеко от замка. Наш командир вломился в дом местного старосты и, ухватив его за бороду, стал громко требовать несколько подвод, пустые мешки и мужиков с лопатами. Забитый жизнью староста начал созывать сход. А наши бойцы усиленно ему в этом помогали, ускоряя дело и добрым словом, и пинками — по необходимости. Кому-то и по морде перепало.

Сельчане, видя наш решительный настрой, ворчали, но бунтовать не посмели. В центре деревни довольно быстро собралась кучка мужиков; один из них зажимал половину лица ладонью. Кое-кто почёсывал задницу. Угрюмые лица, уставшие от войн, бесконечных указаний начальства, каждое из которых — самое обязательное. Ну, хотя бы за топоры не схватились — и то ладно.

Наш командир вышел гоголем и зычно гаркнул:

— Значит, так, селяне. Военная ситуация требует, чтобы… — он запнулся, оглядел повнимательнее репы и ряхи, и быстро исправил своё возвышенное воззвание. — Короче, так. Возникла задница, которую треба срочно затыкать. Фельдмаршалу нужно десять подвод и столько же мужиков с мешками и лопатами. Срочно и быстро. Завтра все вернутся назад; с телегами и конями.

— Ага, знаем мы это — «вернутся»! Наших коняшек в первую же очередь загребут с концами! А нам пахать потом как, — опять на бабах, што ле?!

— Ваших коней нам нафиг не нужно! — командир рубанул ладонью, как мечом. — Своих имаем. Ваших доходяг даже в котле не сваришь — одни кости и жилы. Всех вернём — слово даю!

— Хы, слово ваше, наймитское… — это уже кто-то другой вякнул.

— Ты моё слово не трожь! Сказал — верну, значит — верну.

Крестьяне, видя нашу агрессивную торопливость, прониклись патриотическим пониманием, что случилось что-то и правда очень серьёзное, требующее спешной срочности. Староста начал выкрикивать имена, послышались стоны и ругачка сквозь зубы. Наши бойцы кинулись к указанным мужикам и погнали их по дворам — собираться в недальнюю дорогу.

Наш небольшой караван двинулся в путь.

Наши подопечные немного обалдели, когда мы их заставили копать землю, ссыпать её в мешки и грузить на телеги. Но окончательно им стало ясно, что дело — тёмное, когда мы начали скидывать свои воинские доспехи и напяливать простые рубахи, хранившиеся в наших седельных сумках. К тому же, как мы ни пытались говорить по-божегорски, очень скоро даже ребёнку стало бы понятно, что мы такие-то не такие божегорцы. Произношение у нас не то, и обороты речи тоже не такие. Но наши мечи оставались для безоружных селян весомым доводом.

— И вот если из вас какая падла вздумает бежать или кричать громко, клянусь Пресветлым: мы перережем всем глотки, быстро и сразу. Вообще всем. Мы- «ночные совы». Уразумели? — наш прежний командир всегда умел затронуть душевную струнку у любого человека. — Ваше дело маленькое: сказали — едем, сказали — копаем. И всё… И потом топаем назад, домой, — к жёнам и детишкам. Вам ведь домой побыстрее хочется, а?

Во время свой пламенной речи наш командир небрежно крутил мечом восьмёрку, в такт своим словам. Вроде как мух назойливых отпугивал, только шипящий свист вился вокруг него.

— Да что их уговаривать, деревенщину эту? Не хотят быстро копать — и не надо, — сказал Сазан, лениво вытягивая свой меч наполовину. — Мы и сами накопаем. Или хотят?

Мужики сразу очень захотели.

— Вот только не надо делать мне такие лица, — глумился над ними Кудрявый, — как будто мы вас заставляем работать насильно. Вы ж поймите: у вас — свой интерес в этой работе, а у нас — свой. Почему бы хорошим людям и не помочь друг другу? Поверьте, мы бы и сами копали с удовольствием, но нам никак нельзя: вдруг война? — а мы уставши.

Кстати, чем быстрее вы закончите, тем быстрее пойдёте по домам. Или, как говорил мне один мой знакомый охранник в тюрьме: «Раньше сядешь — раньше выйдешь».

Мужики громко молчали в ответ и, не глядя на нас, проворно наполняли мешки, а потом поднимали на телеги, создавая видимость полезного груза.

Когда работа, на взгляд командира, стала достаточной, мы уложили на поводы своё оружие и лёгкие, «одноразовые» щиты, прикрыли их оставшимися мешками, и караван тронулся в путь.

Бочка с фекалиями замыкала обоз; на облучке сидел наш боец, имевший некоторое сходство с покойным золотарём и напяливший его вонючую рубаху. Меня, как автора всей этой наглой затеи, усадили на последнюю крестьянскую телегу — прикрывать захваченное «богатство». Так мы и потопали в замок, оставив своих коней под охраной двух бойцов. Всё же четыре наши лошади тоже отправились в поход: нужно было сохранять видимость правдоподобия, и четыре бойца остались в одежде наёмников, — вроде как охрана обоза. Конечно, наёмники в охране армейского продовольствия — это не совсем обычное дело, но обоз безо всякой охраны — это уже совсем никуда не годилось: война всё же, — кругом шляются голодные разбойники и дезертиры, и даже самый недалёкий тюфяк не поверит, что в такое время кто-то рискнул отправить жратву без защиты.

Мы подошли к замку, когда уже стало смеркаться. Бочка золотаря, узнаваемая издалека, подействовала на охранников крепости успокаивающе:

— Эй, ты, навозник, чо так долго?! — заорали со стены. — На рынок, что ли, ездил, продавать?

На крепостной стене загоготали.

— Э-э-э-э! М-м-м-м-м! — громко и радостно загундел в ответ «золотарь», махая рукой, показывая кожаный мешочек с водой и прихлёбывая из него, запрокинув голову, — т. е. прикрыл лицо от внимательного взгляда, изображая пьяного, сосущего винцо из фляги.

— Опять нажрался, свинья вонючая, — с досадой крикнул кто-то.

— Он ведь сегодня приезжал уже. Забыл что-то, что ли?

Тяжеленные ворота начали потихоньку открываться. Первая телега закатилась с грохотом на мост, потом прошла в распахнутые створы. Потом — другая.

— Чё привезли? — гаркнул кто-то уже внутри крепости.

Наш командир начал что-то объяснять в ответ.

В воротах оказалась уже третья по счёту телега.

Послышался короткий вскрик, потом резкий звон стали.

Схватка началась раньше, чем хотелось бы. Словно ветром сорвало пустые мешки с телег: «совы» хватали оружие, соскакивали с телег и сломя голову мчались в ворота. Скорей, скорей! — нельзя дать врагам опомниться и занять оборону. Я и глазом не успел моргнуть, как остался единственным бойцом за стенами крепости — даже «золотарь», ехавший позади меня, отшвырнул кожаную флягу, схватил меч и кинулся в драку.

Захваченные мужички, правильно оценив ситуацию, брызнули в разные стороны, как зайцы. Я даже выругаться не успел, как все телеги оказались без возниц и седоков. Гоняться за беглецами смысла не имело, — только время зря терять, а их убийство ничем нам уже не помогло бы.

Я начал хватать лошадей под уздцы и злобно, торопливо тянул их прочь с дороги одной рукой (в другой сжимал меч). Напоследок даже по шее хлестал их ладонью, чтобы они не сбавляли ход. Я бегал без щита, а по мне в самом начале успели даже разок стрельнуть со стены.

Осталась последняя телега, стоявшая на мосту. Вправо-влево коняге хода не было — я изо всех сих шарахнул его мечом плашмя по крупу, как будто палкой. Конь взвился на дыбы, перебирая передними ногами, а потом сорвался в бешеный галоп, вломившись в крепость страшным тараном.

Я помчался к телеге с бочкой, вскочил на облучок и тряхнул вожжами:

— ДАВАЙ!

Престарелая кляча-тяжеловоз «дала», сколько могла; кажется, даже её кости гремели не меньше, чем доски мостового настила. Я на миг испугался: мне показалось, что бочку мотает слишком уж сильно, и она сейчас опрокинется вместе со мной и телегой, ломая перила, в опоясывающий замок ров. Эта посудина ростом доходила чуть ли не до шеи взрослого человека — и это только в лежачем положении! Поэтому её желанный «груз» являлся совсем не из лёгких: несомненно, что перила, толщиной в ногу, оказались бы проломлены в одно мгновение, как тростниковые.

Вот и ворота, внутренний двор… Слышу за спиной гулкий удар, лихорадочно оборачиваюсь: это, оказывается, какого-то охранника крепости сбросили с деревянных мостков, проложенных вдоль стены, и он упал спиной на мою бочку, потом скатился наземь. По этим мосткам уже шли наши «совы», сметая оставшихся защитников стен — те оборонялись бестолково, суетливо, неумело, мешая друг другу, и осыпались вниз, как перезревшие яблоки при тряске за ствол.

Трое божегорцев встали плечом к плечу поближе к стене, прикрываясь щитами. Сазан, увидев такое дело, побежал на них, постепенно ускоряясь, и крича на выдохе «А-а-а-а-а-а!», опустошая грудь от воздуха. На него замахнулись, но ударить не успели: плотный, кряжистый Сазан сходу врезался своим щитом в сомкнутые щиты, разбросав защитников, как поставленные стоймя чурбаки. Остановился и быстро ударил лежачего мечом по бедру, как мясник топором, едва не отрубив его ногу напрочь. Сколько помню, он всегда так делал: атаковал до прямого столкновения, и всегда всё заканчивалось одинаково: враг получал тяжёлую рану в ногу, и заканчивал войну.

— Кудрявый! — заорал я. — Где тут кладовые?!

Он, утирая рукавом с разгорячённого лица солёный пот, смешанный с кровью, лишь очумело помотал головой с мутными глазами. Бой уже утихал, и его подмога в схватке стала необязательной, а мне пора уже готовить свою часть…

— Нужно выяснить! Где тут местные прячутся? Пошли их ловить!

Мы вдвоём ворвались внутрь замка, прикрывая друг друга. Кто-то хотел нас ударить в спину из-за угла, но наш тыл всегда прикрывал щит — то мой, то Кудрявого, в порядке очереди, поэтому вражеская сталь лишь глухо бухнула по дереву. Через миг напавший оказался один сразу против двух «сов», и под градом ударов не устоял, быстро получив несколько ран. Мой товарищ, проткнув его мечом насквозь, пришпилил напавшего врага к стене:

— Я вам дико извиняюсь… Моя мама была бы мною недовольна, — прохрипел Кудрявый в лицо пронзённому, — задыхаясь, опёршись одной рукой на рукоять своего меча, а другой — в каменную стенку.

Мы, заглядывая во все комнаты подряд, быстро нашли какую-то молодуху, вытащив её из-под кровати, и поволокли во двор. Баба, сначала утробно вскрикнувшая, внезапно обмякла и лишь таращила на нас свои огромные глазищи.

— Где кладовые? Где пшено хранится? — орал я ей в ухо. — Давай показывай!

Она, не сразу уразумев, что мы хотим от неё совсем не то, на что она рассчитывала, лишь обалдело вертела на нас головой.

— Где пшено, сука?!!! — крикнул я и даже похлопал её по щекам. — Куда пшено выгружали?

Молодуха, всё-таки очнувшись, показала рукой на подвальные отдушины. Ага, понятно. Можно было бы и самим догадаться, но в горячке боя мозги зачастую работают совсем не так, как нужно. Я кинулся в указанном направлении, Кудрявый слегка задержался, галантно отсалютовав окровавленным мечом:

— Пардон, мадам, за наши манеры — мой друг сегодня совсем не в духе…

Да уж, мне никогда не стать таким же красноречивым, как Кудрявый, и таким же солидным, как наш командир. Мне проще сначала по морде врезать, и только потом разговоры разговаривать.

Я подбежал к отдушинам и оглянулся на товарища. Кудрявый поспешал ко мне, а брошенную нами молодуху уже ухватил другой боец, у которого, как я говорил, бывали сдвиги на почве баб:

— Фу ты, да она обделалась, стерва!

Мне было недосуг разбираться, чем там у них всё закончилось, так как меня занимали подвальные отдушины. Они представляли из себя нечто, похожее на горизонтальные жалюзи из деревянных досок, расположенных параллельно друг другу. Каждая верхняя доска наполовину закрывала нижнюю, при этом между ними оставался зазор, куда можно просунуть ребро ладони. Такая конструкция защищала подвал от попадания дождя, даже косого. А зимой не пропускала внутрь холод: на улице стоит трескучий мороз, а в помещении держится тепло, хотя есть неприкрытые щели на улицу. Сквозь них можно даже во двор смотреть, — правда, только сверху вниз. Такая система нужна, чтобы, например, зерно или овощи не задохнулись в замкнутом помещении, но при этом не отсырели и не замёрзли.

Это хорошо, но нам очень мешает…

— Сазан! — крикнул я. — Бери вон ту алебарду и помоги выбить эти створки!

Сазан, зверски улыбнувшись нам окровавленной харей, показывая выбитые зубы, кивнул, схватил указанное оружие и бросился на подмогу. Вскоре мы начали крушить деревянные жалюзи втроём: Сазан — алебардой, а мы с Кудрявым — мечами, выдирая доски. Отдушин оказалось несколько штук — стало быть, подвал разбит на столько же отдельных хранилищ.

По приказу командира к нам подогнали бочку с фекалиями.

— ЗАРАЗА! — я увидел, что труба, торчащая из бочки, оказалась выше уровня отдушин: телега стояла на огромных колёсах, чтобы выдержать немалый вес груза, — поэтому посудина и стала выше отдушин.

— Косой, Лапоть — найдите дверь и тащите её сюда! — приказал наш командир. — Бегом!

Сражение закончилось, поэтому почти все переключились на главную цель налёта. Вскоре притащили дверь, положили её одним концом на карниз отдушины, а другой прижали к низу трубы. Я приподнял чугунную заслонку — из трубы хлынула вонючая жижа, потекла по подставленной двери в подвал. Оставалось только прикинуть, чтобы содержимое ассенизационной бочки распределить по всем окошкам примерно поровну.

Пока мы впятером занимались сливом, остальные «совы» кинулись грабить кухню. Ещё бы: столько дней жить на сухомятке, а тут такие разносолы. Один из них, хохоча, выволок во двор кадушку с опарой и принялся забрасывать в подвал куски дрожжевого теста, уверяя, что так оно будет даже лучше…

Кто-то из божегорцев запалил-таки сигнальный огонь в высокой башне, и изо всех её верхних окон повалил белёсый дым, хорошо видный на синеющем небе. Мы опустошили бочку и поскакали прочь, кто на своих лошадях, а остальные — на тех, которых захватили в замке. Вскоре мы объединились с нашими бойцами, оставшимися с конями, выводя их к замку через лес, и прямо ночью, переодевшись наёмниками на службе у Божегории, рысью помчались по дороге в сторону границы, рискуя сломать в темноте шею на плохо видимой дороге.

Да, было времечко… Есть, что вспомнить и рассказать. Девушка слушала, затаив дыхание, и даже не язвила.

…Кудрявый потом пропал без вести, через несколько лет. Удирали мы как-то раз от погони, ушли, огляделись, — а его среди нас-то и нет. И никогда больше он наниматься в «ночные совы» не приходил.

Навстречу нам с Ведит, наконец-то, попались путники, на телеге. Невысокий мужичок, не из бедняков (лапти сплетены не из верёвок, а из полосок кожи), беспокойно озираясь, окликнул нас, сорвав с головы картуз:

— Здравы будьте, добрые люди! А, говорят, разбойнички тут озоруют, где-то на этой дороге? Ничего такого не видали, не слыхали?

То, что разбойниками можем быть мы сами, ему в голову никак не пришло. И едем мы спокойно, и Ведит, как её ни уродуй, никак на головореза не похожа.

— Нет, отец, — громко ответил я. — Никто нам ничего не говорил, спокойно тут. Никого не видели. Но топор-то держи под рукой, мало ли…

Ведит бросила на меня быстрый взгляд, но сразу же отвернулась.

— А уж это завсегда! — гордо сказал мужик и похлопал справа от себя. — И сын мой за себя постоять смогет! А то! Нынче никак без этого…

Здоровенный детина на телеге туповато оскалился. Хм, два недобитых бандита этим путникам явно не страшны, — всё обойдётся. Женщина, ехавшая с ними, только вздохнула и наложила на себя треугольник-знак Пресветлого: лоб, правое плечо, левое плечо. Небо, земля, вода — стихия для всего живого.

Заехали в очередную деревню, Ротанни. Нихелия воюет многие годы, и я выучил названия почти всех её населённых пунктов, так как бывать приходилось почти везде. Но только в тот день я как будто глядел на неё другими глазами…

Я, конечно, видел, что год от года в деревнях становится всё больше брошенных домов, покосившихся заборов, а в городах — всё больше нищих, просящих подаяние. Всё больше и больше калек: то рук не хватает, то — ног, то хромает человек. Я, разумеется, понимал, что это — следствие постоянных войн, и что мои товарищи, ушедшие с войны из-за тяжёлого ранения, скорее всего, пополнят ряды этих убогих, клянчащих подаяние, которое будут пропивать по-чёрному. Понимал, но никогда больше своих раненых товарищей не встречал, и совесть моя спала крепко. И если погибал кто из моих знакомых сослуживцев — что ж, на то воля Пресветлого: все мы у него будем. Я был пока живой, не инвалид, в милостыне не нуждался, а как там живут другие — да наплевать, они сами о себе должны заботиться. Постоянные войны давали мне постоянные доходы, тогда как другие от войн нищали, беднели, но я их не жалел: каждый выживает, как может.

А вот этот случай с нападением на нас в лесу — он меня как будто встряхнул. Я мог потерять очередного знакомого (знакомую) — вроде бы ничего особенного. В первый раз, что ли? Но почему-то напал тогда на меня страх, муторный страх из-за того, что я вот больше никогда не увижу эту неровную причёску ёжиком, угловатую фигурку, которая то спорит, то язвит, то капризничает, т. е. вроде бы только жить мешает спокойно, и от которой лучше бы избавиться. Я тогда понял: мы не можем жить сами по себе, нам обязательно нужно, чтобы где-то рядом жила родственная душа, которой не всё равно, жив ты или прикончили тебя где-то. И чтобы ради тебя ходил бы по этой земле кто-то такой, чтоб тебе сама мысль о его смерти казалась бы непереносима.

И смотрел я на эту Ротанни совсем другими глазами. Опустели многие дома: наверное, хозяин погиб на войне или не смог удержать хозяйство под тяжестью налогов — ушёл в разбойники, а его семья — подаяние просить. Только раньше я не осознавал, что опустевшие дома — это не только следствие потери доходов, но и горе, горечь потери близкого человека. А ещё я понял, что стал уязвимым: если Ведит исчезнет из моей жизни, то как я потом буду жить: просто есть, пить, спать, воевать, получать за это деньги и тратить их в кабаках — на еду и питьё??? Но, чёрт побери, у меня не появлялось досады из-за этой возникшей уязвимости, и это даже меня не тревожило!

Мы тут совсем не задержались. Деревенька вконец отощала, и ловить нам здесь было нечего. Мы с Ведит выпили по кружке вчерашнего молока, съели по краюхе свежего, пахнущего дымком хлеба, уплетая за обе щёки — и по коням. Седовласый хозяин кряхтел, вздыхал тяжко, то и дело искоса на меня посматривая, а под конец, когда мы уже коней отвязывали — не утерпел и спросил:

— Слышь, паря… А ты у нас часом не бывал, годика эдак три назад?

— Не, отец. Я тут впервой, — соврал я, не моргнув глазом. — Прощевайте!

Когда мы уже выезжали с гостеприимного двора за ворота, наткнулись на улице на какую-то бабу, согнувшуюся под тяжестью коромысла. Едва гляну на меня, она уронила полные вёдра и вскрикнула так, что у меня уши заложило:

— Ой, да что ж это деется, люди добрые?!! Да кого ж вы тут привечаете?!! Ведь это ж главный у них бандит!

Старики на завалинке вскинули на меня глаза, как по команде.

— Да держите его, держите! Не помните, что ли? — они ж тут нас грабили!

Я молча пришпорил Лешего, девушка — Чалку. За околицей оглянулся — Ротанни провожала нас нестройной кучкой мужиков с вилами и косами, задумчиво глядящими нам в след.

— Ну, и что это было, Клёст? — спросила меня Ведит, переводя дух.

— А я знаю, что ли? — я и сам ехал ошарашенный. — Вот ведь злопамятные тут какие! Подумаешь, пару рубах и портки мои ребята тут спёрли… Другим деревням доставалось гораздо круче! Мы ж ведь тут даже никого не убили!

Я оказался обескуражен: удирать на глазах девчонки от нерасторопного мужичья — это ж для настоящего воина полнейший позор. Но рубить простых крестьян в капусту — на это у меня рука ни за что бы не поднялась, — я же вам не отморозок безбашенный. Объяснять соплячке такие тонкости — я не оратор и не политик; язык у меня подвешен плохо. Да и вообще, с какого это вдруг воин что-то должен объяснять женщине??? Если удираем — значит, так надо, и нечего на меня так коситься.

— А если поточнее? — вредная девчонка завелась, — теперь не отвяжется, если не гаркнешь, но я сейчас не имел настроения орать. — Что ещё вы тут натворили?

— Кур, понятное дело, изловили десяток — жрать очень хотелось…

— Давай-давай, договаривай!

— Да девку тут один мой солдат помял насильно. Он у меня вообще был на этом деле свихнутый, а тогда мы совсем одичали, с неделю по лесам скитаясь после разгрома армии, — вот и набросились: кто — на птиц, а он — на девку.

— Да как ты мог! — вскрикнула аспирантка. — Да ты!.. Ты!.. Ты ж командиром был, ты обязан был ЭТО запретить!

Теперь я окончательно одурел. Да, у этих невоенных людей понятия о реальной армии — как у меня в далёком детстве, по первым книжкам. Теперь требовалось как-то помягче сказать об этом моему химику, и чтобы она при этом за свой стилет не схватилась, с её-то горячей головой.

— Понимаешь, студент, — начал я, осторожно подбирая слова, — как бы это тебе объяснить… Есть вещи, которые командир запретить не вправе. Я вёл людей по лесам — и они мне подчинялись, не разбежались по одному. Они мне все верили, что я их выведу и в плен не сдам, так как их никто из плена выкупать не будет, и они сгниют все на каторжных работах ни за грош. И я их вывел.

А тут эта Ротанни попалась на пути. Все солдаты пришли голодные и оборванные, а денег — ни шиша, хрен да маленько. Ты ж пойми, студент, командир — он своим солдатам, да, и бог, и отец, но иногда он что-то не должен замечать… Кто это понял — тот будет командовать долго и счастливо, а кто — нет, тот должен бросать командирство. У вас в столице, в «парадной армии», — там, конечно, всё не так: там командир должен гнобить солдат постоянно, а вот «в полях» — иначе.

Я говорил тогда что-то такое в этом роде; сказал, наверное, тысячи правильных слов.

— Сволочь, ты, Клёст, — сделала вывод Ведит, надулась и молчала до самого вечера.

С этими бабами всегда что-то не так. Хоть дворянка, хоть служанка — обязательно что-нибудь не понравится. Ну и хрен с ними.

Первые слова, которые она произнесла вечером, оказались такие:

— И в какие ещё деревни нам не нужно заезжать?!

— В твоей стране таких мало…

Ведит демонстративно сделала себе лежанку подальше от моей, и зарылась с головой в еловый лапник, как скворогв свою зимнюю берлогу. И даже кашу не варила.

Путешествуйте правильно

На другой день мы (т. е. я, конечно) накупили в дальний путь припасов и тёплое покрывало для девушки, и все деревни начали объезжать стороной, ночуя в лесу. Для быстрого продвижения передвигались всё же по дорогам, и каждый взгляд на нас встречных путников казался мне подозрительным. Но, находясь не в своей родной деревне, никто из крестьян не торопился кричать: «Вот они, — ловите, ловите!»

Однажды я услышал удалённый топот копыт конного отряда, который мчался за нами вслед. Мы с Ведит дружно рванули в лес и переждали. Отряд проскакал военный, не державники, но я, конечно, не стал выяснять: по нашу они пришли душу или торопились по своим каким-то важным делам. После этого случая я изменил тактику: мы ехали на почтительном расстоянии друг от друга; я пытался заметить опасность спереди, а Ведит — сзади. Кто первым замечал что-то опасное — срочно сообщал другому. И для путников мы стали вроде как каждый сам по себе, незнакомцы.

Чем ближе к границе, тем труднее нам становилось. То и дело нам стали встречаться обозы, шедшие в сторону Божегории, т. е. на войну. Обозников наверняка оповестили о ловле преступников, и нам обгонять их стало не с руки — тем более, что там имелись и конные охранники, играть с которыми в догонялки мне решительно не хотелось. А тащились груженные телеги медленно…

Но я нашёл выход.

Мы обгоняли неспешные обозы на полном ходу, почти плечом к плечу; я располагался к телегам, конечно, ближе. При этом я поворачивал голову в сторону Ведит: мы изображали деловую беседу, что-то вроде этого:

— Хозяин! — говорил я как можно громче и с большим почтением. — Надо поспешать. К вечеру как раз успеем.

— Да, опаздывать мне никак нельзя, — отвечала надменная девчонка сварливым голосом злобного начальника химической (или какой там?) лаборатории.

Дело ясное: наёмник сопровождает куда-то молодого, но очень уважаемого человека. Запылившиеся обозники, одуревшие от многодневной монотонной тряски, нас, казалось, вообще не замечали. Охранникам, быть может, и хотелось бы поразмяться на нас, чтобы скрасить серую скуку удручающе медленного пути, но, во-первых, у них всегда есть обычный приказ: на провокации не поддаваться, доверенным грузом не рисковать, а, во-вторых, моё уважительное отношение к спутнику их явно охлаждало: чёрт его знает, на кого наткнёшься — потом своё же начальство загрызёт: почему остановил, какое твоё собачье дело, своих забот, что ли, не хватало? Ведит уже давно бросила свою испохабленную курточку: я купил ей дорожный костюм и плащ, причём бывший хозяин так и не узнал, для кого я их покупаю. Вид у них был, сами понимаете, не то, что провинциальный — откровенно деревенский, но кому какое дело, что уважаемый человек считает нужным одевать в такой дороге? Да хоть пугалом огородным вырядится. Может, так надо?

Таким образом, Ведит сменила свой внешний вид, а обозники видели меня только в профиль.

Мы за неделю озверели; я оброс колючей щетиной, а у девчонки глаза стали как у затравленного волчонка. Лесные ночёвки наш внешний облик никак не улучшали: мы пропахли горьким запахом дыма от костров, и нам никак не удавалось выспаться вдоволь. Всё чаще и чаще мы из придорожных кустов наблюдали на дорогах отряды державников, но, конечно, это объяснялось, в основном, близостью войск и границы — едва ли Ведит удостоят такой чести плотной облавы. Но я не собирался выходить из укрытия и спрашивать у них: «Ребята, а вы тут не нас, часом, ловите, а?» Сами понимаете, наши постоянные шныряния по кустам убивали у нас кучу драгоценного времени, а скорость движения оказалась не та, не та…

По ночам мы укладывались спать на «приличном» расстоянии друг от друга, по разные стороны костра. Вернее, я-то был не против вообще спать под одним моим плащом, но девчонка после нашей ссоры замкнулась, стала как бы чужой. Хорошо хоть ужин делать не отказывалась, дровишки собирала, котелок мыла. Это, скорее всего, ей моя стряпня не нравилась.

Однажды ночью раздался пронзительный девичий визг — меня аж подбросило. В глазах ещё крутились картинки сна, а я уже мечом замахнулся:

— Кто?!. Где?!. А?

— Вон там, вон-вон, смотри! Там глаза светятся!

— Тьфу ты, зараза! — я в сердцах сплюнул. — Это же шнырги! Паскудные твари, конечно, но орать-то зачем?

Но девчонка уже вцепилась в меня мёртвой хваткой, озираясь в диком ужасе. В непроглядной чаще послышалось насмешливое потявкивание, шорох потревоженной листвы. Да, шнырги, малая стайка.

— Они же кусаются!

— Ну, не так, чтобы очень… Трусливые они, мелкие. Питаются падалью, остатками после хищников. Но и раненого могут загрызть запросто, ежели человек — без сознания. Огня боятся, — и я подбросил в подёрнутые седым пеплом угли несколько сухих веток. — Ты что, про шныргов никогда не слышала?

— Слышала…

— Как ты вообще неделю в лесу жила, если шныргов боишься, как мышей? За каким тогда чёртом тебя понесло от некислой кормушки по глухомани скитаться, — с державниками в прятки играть? — я очень сильно изумился и даже разозлился.

— Ну, не думала я тогда про шныргов как-то, и не встречались они мне… — протянула беглая химичка и обиженно замолчала.

Я тяжко вздохнул и бросил ненужный меч возле своего ложа. Женщина, — что ж с неё взять-то? Ей думать вовсе не обязательно. Это МНЕ сейчас за двоих думать надо.

У меня голова и так уже полуседая, а благодаря соседству неуравновешенной девчонки я рискую получить «удар» и навсегда стать лежачим инвалидом, паралитиком. Это если я её не убью, инстинктивно ударив мечом или ножом при самозащите, когда она заорёт благим матом или вцепится в меня, когда я совсем того не ожидаю…

Ведит схватила охапку своего лапника и перетащила поближе ко мне, на мою сторону костра. Легла, накрывшись купленным покрывалом, и притихла. Вот и ладушки: молчаливая и тихая женщина — это спокойствие для мужчины.

Ближе к границе по дороге ехать стало совершенно невозможно: державники (или кто?) охраняли все мосты, выборочно шмоная спутников. Мы наткнулись на военный патруль — я еле-еле отбрехался: наниматься едем. Так все наёмники идут по столичному тракту, а ты что тут делаешь?! — я ж не в основную армию, а по приглашению. Кто пригласил? — да какая вам разница? Ну-ну, зачем же сразу за острые ножики хвататься? — полковник пригласил, тот самый. Теперь ясно? Так что я правильно еду: мне сюда сказано. И не ваше дело. Вы, кстати, сами-то из какого легиона? Северного? Там по-прежнему Кривой командует? — ну, тогда привет ему от Ворона: он меня знает. Вам тоже счастливо отвоевать. (Между прочим, Кривой действительно знает Ворона из «ночных сов». И уже очень давно хочет его повесить. Но в погоню отряд не пошлёт, конечно: командирам легионов такими пустяками заниматься сейчас совсем недосуг. Да и Кривой, на самом деле, вполне разумный вояка, старой закалки — из благородных: такой не будет гонять своих людей за каким-то там Вороном по всей округе. Попсихует только, хе-хе.)

Ведит позади меня свернула в лес; патруль проскакал себе дальше мимо неё. Она снова выехала на Чалке на дорогу, догнала меня, и я принял решение: нам надо идти дальше только лесом.

Когда мы отдалились от дороги на приличное расстояние, Ведит сказала:

— Когда тебя остановили — я так испугалась…

— Конечно, — я призадумался, — если б меня загребли — тебе точно хана. К своей тётке ты уже ни за что не доберёшься, а в Божегорию через границу без меня тебе тоже не попасть: тут войска кругом — плюнуть некуда, и разъезды по всем дорогам.

— Да я ж не о себе подумала… Я за тебя испугалась, — она поджала губы и обиженно отвернулась. — Тебя ведь могли схватить и убить.

На всём белом свете пока ещё никто, кроме моей мамы, за меня не боялся. Каждому человеку надо бояться только за самого себя. Но я этого ей тогда не сказал.

— Давай слезай. Дальше пойдём пешком: так проще будет.

Болезнь

Неприятности в этот день для нас не закончились. Ближе к вечеру зарядил дождичек, и, сами понимаете, не грибной. Вскоре холодная влага пробила зелёную подушку леса, любое касание к веткам обрушивало на нас кружку воды. Костёр я разжёг, но из-за дождя он давал больше едкого дыма, чем огня.

К концу ужина капать перестало, но наш ночлег был безнадёжно испорчен. Сначала мы сушили над углями свои промокшие плащи, потом соображали, как сделать сухое ложе, если все ветки — сырые. Наломанные веники держали над костром, но высушить их до конца у нас терпения не хватило — пришлось покидать их на землю так, как есть. Ложе укрыли плащом Ведит, а укрывались моим.

Вы думаете, что спать в лесу с девушкой под одним покрывалом — это романтично? Увы, не в каждом случае. Мы съёживались в комочек и жались друг к другу; стуча зубами, забывались коротким сном, потом просыпались от того, что один бок замёрз окончательно или от того, что сосед повернулся в другую сторону, меняя бока. Я от холода во сне так сжал зубы, что дёсны заболели; мне снилось даже, как будто я себе их сам выдёргиваю, голыми руками. Я уж и дрова подбрасывал, но это давало лишь временное тепло, на час.

Утром мы встали совсем разбитые, вяло позавтракали и потащились дальше. Робкое солнышко высушивало лес; ближе к обеду стало вполне тепло. Я шёл и рассуждал вслух:

— Да какого же чёрта им приспичило воевать, на зиму глядя? Через пару месяцев уже снег пойдёт, коням подножного корма совсем не будет (Чалка мотнула головой, а Леший — фыркнул), а вся пехота в полях задубеет. Я бы всех этих министров самих отправил сражаться зимой — в кольчугах и железных шлемах… А, может быть, это ваша страна на своё чудо-оружие надеется: да мы их на раз-два горшками закидаем за месяц — и сразу войне конец?

Когда топаешь по лесу, главное — чтобы ноги не переломать или растяжение себе не сделать. Самое обычное дело, если идёшь долго, и внимание притупляется. Тебя никто в чаще лечить не будет, т. е. нужно самому идти к жилью, а как пройти несколько часов по зарослям, если нога повреждена??? Будет тебе большой парадокс, как полковник выражается.

Ведит тащилась, как призрак, и, наверное, меня не слышала. Ну и ладно. Война — это не для женских мозгов.

В обеденное время, едва взглянув на девчонку, я сам постелил ей свой плащ и кашеварил тоже сам. Она, еле-еле поев, рухнула спать, как убитая.

Этот день прошёл бы, как и другие, но ближе к вечеру измученная Ведит запнулась и упала. Поводья она намотала себе на руку — я обернулся на возмущённое ржание Чалки и увидел лежащее тело. «Лишь бы не нога!»- ужаснулся я и, бросившись к девчонке, осторожно перевернул её на спину.

Лихорадочно блестевшие глаза аспирантки беспокойно блуждали взглядом, который уже ничего не видел и никого не узнавал.

— Раствор… Раствор… Нужно удерживать температуру в котле… Обязательно… Если не доложить серы, то получится грязь… Жарко… Жарко… Котёл перегреется… Куда смотрите?!.

Она вся горела и тряслась, как будто так и не согрелась. Время от времени рвалась добавлять какие-то ингредиенты, кого-то ругала за плохую работу, используя слова, от которых покраснел бы даже матёрый каторжанин. Горячка! Всё-таки простудилась, что и не мудрено: сколько ж можно городскому человеку по дремучим лесам ночевать? Тут ещё и дождь этот гадский, хотя на природу обижаться грех: у неё плохой погоды не бывает, и наивно надеяться ближе к осени под дождь не попасть.

Меня тоже начало лихорадить: «Так, её нужно срочно в деревню, к бабке какой. Какая ближайшая? Должна быть Верстек. Скорее, скорее! А как пройти? Судя по солнцу — это там.»

Я из фляги кое-как влил Ведит несколько глотков воды и начал поднимать на лошадь, предварительно сняв с неё седло. Чалка не хотела груз больного человека: я её обругал и привязал к дереву, пообещав, как бог свят, продать на колбасу.

Кое-как мне удалось уложить девушку на конскую спину, покрытую потником, связав поводьями её руки так, чтобы они обхватывали шею Чалки. Ноги Ведит безвольно свесились с боков моей бывшей лошадки. Вот так и пошли; я вёл под уздцы уже двух коней, при этом на Лешем стало два седла.

«Скорее, скорее!»

Наплевав на опасность, я вышел на дорогу, ведущую далеко в сторону от расположения армии, вдоль границы с Божегорией, до которой оставалось только несколько дней пути. Вскочил на Лешего, дал команду Чалке: «За мной!» — и мы тихонько потрусили вперёд.

Нам повезло, крупно повезло: попалась телега, которая тоже шла в Верстек. Мы с возницей уложили «горемычную» (так мужик выразился) на солому, пристроив под голову седло с Чалки, а я рысью помчался вперёд, пришпоривая конягу: нужно было заранее раздобыть где-нибудь знахарку, чтобы она встретила Ведит подготовленной.

Я ворвался на разгорячённом Лешем в деревеньку, вспугнув пару тощих кур (мда, беднота…), начал барабанить в первые же ворота. Мне указали избу местной ведуньи, — я помчался к ней и мигом обо всём договорился. Сам лично бросился дрова и воду в её баню таскать, чтобы всё делалось побыстрее.

Скрюченная годами и жизнью бабка, подозрительно сильно похожая на лесную ведьму, какая жила в моём богатом воображении (жуткие морщины на лице, почти беззубый рот, одетая в тряпьё и на голове скорее не платок, а тряпка неопределённого цвета, повязанная как пиратская бандана, а также амулет на грязной нитке из черепушки птички или мелкого грызуна), начала в бане, пока я занимался растопкой, колдовать со своими травами, что-то бормоча себе под крючковатый нос. Я невольно на неё косился: бабкин бред казался мне совершенно бессвязным, и она в моих глазах в тот момент не очень-то отличалась от бредившей Ведит. Есть такие травки, от которых человек совсем дурным становится — уж не нанюхалась ли моя целительница подобной дряни? Почему-то я совершенно уверился, что этой старушке ничего не стоит закусить стакан самогонки грибочком, от которого у обычных людей начинаются правдоподобные миражи и видения, а у такой бабки обязательно откроется связь с астралом, где её сам Пресветлый (или Нечистый) будет лично консультировать по врачебным вопросам. Кстати, она сейчас, быть может, как раз такой сушёный грибок и ищет…

Но, раз уж бабка не учит меня воевать, то я не буду учить её лекарскому делу.

Я, которому случалось многими часами сидеть в засадах, в тот день оказался совершенно не в силах ждать ни минуты. Снова уселся на коня и помчался встречать телегу с Ведит.

Бородатый мужик в застиранной рубахе, без картуза, неспешно погонял свою лошадку. (Мда, это тебе не графская карета, которая выдерживает и бешеную гонку — крестьянская телега на больших скоростях за полчаса разваливается.) Ведит, укрытая своим плащом, лежала совсем бледной и горячей. Чалка, привязанная за поводья к задку телеги, при виде меня радостно заржала, кивая. Неужели и правда думала, что я её на колбасу отдал?

— Как она?..

— Так в себя ж ни разу и не пришла… Кажись, Нечистый её в ад тянет: всё про какие-то котлы горячие говорила и серу, — и возница торопливо осенил себя знаком Пресветлого.

Я был почти невменяемым. Мужик что-то спрашивал, я заученно отвечал: барышня едет в Божегорию, меня наняли в охрану. Почему такой риск, накануне войны? — а кто ж его знает: у благородных свои причуды.

Так мы потихоньку и добрались до деревеньки. Я сам отнёс Ведит в баню на руках, положил на полку — потом ведунья меня выгнала. Там пряно пахло сухими травами, аж в горле першило от горечи с хвойным привкусом; бабка что-то уже наколдовала, пока я отсутствовал: на полу стояли миски с разными настойками.

Я зашёл в убогий домишко знахарки, который от бани не очень и отличался. Тот же запах сушёных трав, повсюду стоят склянки разных форм и размеров. Грязь, как в свинарнике: стара уже бабка хозяйство одной содержать. Но при этом — ни одного таракана. Точно, ведьма, и «слово знает».

Ждал я в избушке несколько часов. Чтобы не изводить себя мыслями, вышел во двор и принялся рубить дрова, кем-то уже распиленные чурки. Наверное, соседи или пациенты помогают старухе… Наконец знахарка вернулась:

— Помоги, соколик, девицу в дом донести.

Я принёс Ведит, накрытую тряпкой, и уложил на печку.

— Как она, жить будет?

— Будет, соколик, будет. И ребёночка вашего родит, не сбросит, и потом ещё кучу тебе нарожает.

— Какого ещё ребёночка?..

— А ты не знаешь, что ль? — карга хитро глянула на меня, повернув свой клюв набок. — Не сказала, значит… Через восемь месяцев у неё обязательно ребёночек будет.

Меня словно ножом в сердце ударили; в глазах потемнело. Моё нервное напряжение лопнуло натянутой струной, и ноги подкосились, как ватные: я рухнул на почерневшую от времени лавку.

— Эко вы, мужики, слабые, — ехидно проскрипела старая ведьма, трясясь от беззвучного смеха. — Вам про ребёночка скажи — и вы сразу хлоп в обморок. Дело-то житейское. Или это первенец у тебя?

Я покорно кивнул. Что-то врать и выдумывать сил уже никаких не имелось: голова стала пустой и ничего не соображала. Бабка поняла меня по-своему, но тоже правильно: набулькала из бутыли, заткнутой гнилой пробкой, вонючего, мутного самогона, подкрашенного травами, давшими ему жёлтый цвет, целую глиняную кружку и протянула мне. Грибочка, правда, не предложила. Я молча замахнул кружку одним залпом, без закуски — у меня аж дыхание остановилось, а голова сама собой замоталась вправо-влево. И всё. Больше я ничего не помню.

Проснулся я под утро, от пронзительного женского крика на улице. Вскочил: крик вырвался явно не весёлый, такие бывают только при нападениях. Окошко робко серело утренним рассветом, но зарева пожаров не видно. Я как рухнул, так даже свою куртку с защитными пластинами не снял, то есть встал полностью одетый. Осталось только схватить меч (щит остался в сарае с лошадьми, вот гадство!) и выскочить во двор.

По деревне носились мужики явно злобного вида. Меня увидели через плетень — и вот ко мне уже мчится озверевший бандит, целясь в меня окровавленной рогатиной. Зря он так: на холодную голову мог и понять, что наёмник не является лёгкой добычей. Осталось только сделать шаг вправо, уворачиваясь от удара, ухватить рогатину левой рукой и дёрнуть к себе и назад, за спину, ускоряя мужика ещё больше, и выставить меч остриём вперёд. Бандит с разбегу насадился на лезвие, прошившее его насквозь через живот. Я отпихнул его ногой и помчался в сарай.

Щит я забросил за спину: когда воюешь в одиночку, и не в поле, то в первую очередь нужно прикрывать свой тыл. Я озверел: да что ж это такое, а? Ведит при смерти, ещё, оказывается, и беременна, я злой с похмелья, а тут свора дураков будит поутру, выспаться не даёт!

Выбежал на улицу, огляделся. Во дворе напротив — детский плач и женские крики. Я бросился туда, разминая руку вращением меча вкруговую, и сходу ударил первого же бандита лезвием по затылку — только брызнуло. Безвольное тело свалилось с распластанной на земле женщины.

Потом пошла карусель.

Я носился по деревне, как угорелый: рубил, отмахивался, орудуя и мечом, и ножом, за кем-то гнался. Раньше я бы просто вскочил на коня и рванул отсюда побыстрее и подальше, но сейчас за моей спиной лежала больная девчонка, которую я никак не мог бросить, ни за что. Оставалось только в одиночку воевать с целой бандой.

Моя война ободрила местных: они схватились за топоры и вилы, пользуясь тем, что разбойники отвлеклись на меня. Вокруг меня стали появляться вооружённые мужики. Стало легче.

Вскоре всё было кончено. Кто не удрал — того забили.

Вот ведь шакалы: в таком нищем краю караулить прохожих на дороге — только время зря терять. Лучше сразу напасть и обчистить деревню: тогда улов тебя прокормит, — ну, хотя бы малость. Нападавших насчитывалось гораздо больше, чем тех, что напали на нас с Ведит в лесу, но они разбежались по разным дворам. Всё равно: если бы крестьяне не разозлились, то разбойники меня, несомненно, в конце-концов, просто задавили бы массой. Как всегда, испуг пришёл ко мне уже после боя, когда я приостыл. Но, даже успокоившись, я со злой обречённостью и досадой понял, что никуда бы не сбежал, даже если бы точно знал, сколько бандитов на нас напало: так и рубился бы, пока сил хватало, не оглядываясь на местных.

Я подошёл к колодцу и жадно отпил из пахнущего тиной ведра, поднимая его обеими руками, проливая на себя потоки воды, стекающие наземь ручейками, красными от чужой крови… От ледяной воды заломило зубы, но голова стала проясняться от похмелья и боевого азарта. Солнце встало и начало несмело пригревать.

Верстек мы покинули удивительно быстро, через три дня: бабка нам попалась, несомненно, из волшебниц. Ведит румянилась прямо на глазах и оставаться дольше решительно не желала. Я успел за эти дни подогнать ведунье возок дров, и сам всё переколол. И бельё сам всё выстирал — и наше, кострами пропахшее, и бабкино, вонявшее старостью — лишь бы руки оставались заняты.

В день отъезда нас навестил местный староста, мужик солидный и степенный. Вошёл, снял картуз, осенил себя знаком Пресветлого, присел на лавку. Прокашлялся:

— Ты, этого… Спасибо тебе огромное, от всей нашей общины, — и выложил на стол мешок со съестными припасами, который до этого неловко теребил в руках. — Деньгами мы не богаты — времена не те, — ну, так благодарим, как можем.

— Я ж ведь не только вас — я и себя спасал.

— Это да, это конечно. Но только ты — человек наёмный, за свои военные труды должен оплату получать, какую-никакую.

Он помолчал.

— И, потом… Мы тут с мужиками посоветовались и решили вас властям не сдавать, потому как это ж было бы не по-божески. Не по совести.

— Нас? Властям? За что? — я изумился.

— Приказ есть: задержать наёмника и с ним девицу, у которой руки испачканы. У твоей девки — пятна на ладонях, которые не смываются.

Я изумился ещё раз: ух ты, даже в такую забытую дыру оповещение сделали!

— Ну, отец, тогда это я вам спасибо говорить должен, а не вы — мне.

— Значит, в расчёте, — подытожил староста, напялил картуз и, решительно встав с лавки, шагнул к двери.

Пора было уезжать. Я оставил бабке серебрушку.

Нас провожали только мальчишки, до околицы, восторженно что-то вереща; я не слушал и лишь рассеянно им кивал.

У границы

Лошадки тихонько трусили, я задумчиво жевал стебелёк моровки. В груди разлилась какая-то холодная пустота. Нет, ну что такое я себе воображал, а? Что девица из благородных замуж за меня пойдёт? — нет, разумеется, не выйдет. Тем более, что мы в дороге постоянно цапались по пустякам. У нас, конечно, случались и весёлые моменты, но ведь подурачиться можно и с княгиней, и с графиней (а то!), но замуж такую вовек не возьмёшь: не твоя ровня.

Опять-таки, она — образованная, а я — так себе: читать-писать кое-как умею — и слава богу. У них, дворян, всё не как у людей: они же сперва лямуры-тужуры крутят, а потом только женятся. Я ж ведь не мог поверить, что перезревшая девица никогда ни в кого не влюблялась, и любовью ни с кем не занималась, ведь правда? А уж если влюблялась, то, конечно, не в бродягу, а в равного себе по общественному положению. А, раз так, то куды же я лезу к благородной девице со своими чувствами и планами дурацкими о женитьбе, о своём доме? Слава богу, что я ей ни в чём таком не признавался, ни единым словом- не успел, а то вот позорище-то стало бы командиру отряда сов, на старости лет…

— Ты какой-то не такой, Клёст. Что случилось? Все дни ходишь смурной, — спросила меня Ведит, когда мы уже отъехали от деревни на приличное расстояние.

— Послушай, студент, сколько раз я тебе говорил, что я должен знать ВСЁ. И даже объяснял, что это нужно для выживания, — я тяжко вздохнул, раздражённый. — Но почему-то каждый день я узнаю всё новые и новые подробности. Когда это кончится?

— Ты это о чём? — чертовка рисовалась самим обаянием и недоумением.

— О беременности твоей, — ляпнул я в сердцах.

Ведит дёрнула поводья — Чалка ошарашенно всхрапнула и сбилась с шага; Леший на неё покосился.

— Ты!.. Да ты!.. Что ты выдумываешь?!

— Бабка так сказала, — меня обескуражила такая яркая вспышка эмоций, не пойми, чем вызванная. — Ты ещё скажи, что не знаешь, откуда дети бывают. Или скажешь, что знахарка врёт?

Девица раскрыла пошире рот, чтобы крикнуть что-то ещё злое, но её как будто заклинило. Несколько секунд она яростно жгла меня взглядом, который стал вдруг затухать; ротик закрылся. Последовал бурный взрыв эмоций: Ведит разревелась, как деревенская девчонка, прикрывая глаза ладонями, и размазывая руками слёзы, сильно вздрагивая от каждого приступа. Чалка, у которой она бросила поводья, покорно стояла, переступая с ноги на ногу, лишь изредка дёргая кожей и помахивая хвостом, отпугивая приставучих насекомых.

Я подождал, пока девица успокоится.

— Ты что, не знала?

Ведит, задыхаясь от удушья, лишь помотала головой. Я молчал. А, собственно, что я мог сказать? Это всё было не моё дело.

Я встряхнул поводья — Леший осторожно пошёл вперёд. Чалка, немного подумав, потрусила за нами следом.

— Он работал моим помощником в лаборатории в замке… Он — хороший парень. Нас никуда не выпускали, нам было скучно — вот и… Мы могли бы пожениться, остаться в замке и жить как другие, семейные. Я, когда всё поняла, рассказала ему, а он испугался, стал что-то мямлить: мол, у него невеста осталась в городе, и он так не может… Вот я и решила сбежать.

— Ты же химик, ты могла бы настойку какую-нибудь сделать… Ну, чтобы ребёнка не завелось.

Она мгновенно стала прежней и огрызнулась язвительно:

— Я, вообще-то, химик по огневой части, а не по этой самой!

— Вот и не надо было заниматься этим самым, если не понимаешь ни хрена!

Нет, эта женская логика меня с ума сведёт. Если залетела, то, разумеется, нужно срочно сбегать из охраняемого державниками замка и стать врагом всей страны, чтобы тебя искали повсюду, даже в этом богом забытом Верстеке. А то ведь начальству признаваться стыдно: заругают, засмеют. А ты, солдат, переживай за неё, защищай…

А, ну его: на девчонок злиться — всё равно как на плохую погоду. Не факт вообще, что она мне правду рассказала про отца ребёнка: обычно люди врут, как дышат.

Чтобы не искушать судьбу, я опять свернул в лес.

Всего лишь одна ночёвка — и вот она, Божегория: виднеется на противоположном берегу Роганы. И даже видно, как синеют вершины её далёких гор. Только вот сущий пустячок: ширина реки — двести локтей, а вода уже не летняя. И глубина такая, что всадника накроет по маковку уже локтей через тридцать. Девчонка только-только с кровати встала после жестокой простуды, и посылать её сейчас в холодную реку — да уж лучше сразу убить на месте, чтобы без мучений.

Мой прежний опыт хождения по этим местам говорил: если для переправы через Рогану нужна лодка, то её нужно пойти и украсть в Ветдорвине — рыбацкой деревушке выше по течению. Лодка — не лошадь, за её кражу смертная казнь не полагается. Штраф там, битьё плетьми — это да, но казнить — ни боже мой. Решено: едем.

Возле реки лес стоял не такой густой, поэтому мы довольно легко ехали верхами. Через несколько часов пути мы уже прибыли на место.

— Слушай сюда, студент. Жди меня здесь. Деревня отсюда менее, чем в полчаса ходу. Я вернусь на лодке. Если через два часа меня не будет — уходи, да и поможет тебе Пресветлый.

— Ты что, меня одну бросаешь? — запаниковала моя беглянка. — И как же я буду одна?..

— Ну, в лесу ты не заблудишься, — это точно, и не пропадёшь. В обратной стороне, менее дня пути, есть мост через реку. Конечно, сейчас его охраняют с обоих сторон, но ты уж что-нибудь придумай…

— Сволочь ты, Клёст!

— Да уж какой есть! Но я пока не прощаюсь. Запомни: два часа. Солнышко будет во-о-о-н в той точке.

— Фи, — презрительно скривила губки «девица от науки» и демонстративно отвернулась.

— Вот и договорились, — я резко привлёк её к себе и поцеловал в лобик. — Будь умницей и не тыкай своим ножиком всех подряд. Сначала хотя бы спроси: чо надо?

Она резко отпихнула меня:

— Иди давай, вояка… Пока самого не ткнула.

И отвернулась, изо всех сил пряча улыбку, которая пыталась прорваться сквозь её плотно сжатые губы, забавно их выгибая.

Новая покупка

Я шёл легко, как на крыльях, разве что не насвистывал, как зелёный мальчишка. Нет, ну что я делаю, а? Какого чёрта полез целоваться? Ну, поцеловал — и что? — она теперь замуж за меня пойдёт или будет хотя бы любовью со мной заниматься, «от скуки», как в тайном замке? Ага, щас! — конечно, нет: не пойдёт и не будет. Да и я сам ТАК не хочу. А чего ж я тогда такой весёлый?

А вот просто у меня сейчас хорошее настроение. Имею право. Успею ещё погрустить: целая война впереди.

Показалась Ветдорвине.

Забитые окна, покосившиеся заборы, глухое запустение… Вот те раз.

Я пошёл вдоль реки. От каждой избы шли свои дощатые мостки, на которых можно и бельё постирать, и лодку пришвартовать. Задняя калитка, тропинка, мостки — и так от каждого двора. Только тропинки позарастали, а некоторые мостки вообще обрушены. Лодок, разумеется, нет.

Мда, бесконечная война крепко доконала местных рыбаков. Не получается у них хорошей жизни на пограничной реке…

Ура, лодка! Она стояла по другую сторону мостков, и я её сразу и не заметил.

Вёсел, конечно же, в ней не лежало, а без них в нашей ситуации совсем никак. Я прошёл сквозь калитку и направился вглубь двора. Собачья будка стоит пустой, и это неудивительно: когда ты живёшь в деревне один, то собака тебе не нужна совершенно: от озверевших бандитов и безбашенных вояк она не спасёт — наоборот, её лай их притянет, а если псина будет злобствовать, то незваные гости озлобятся ещё хуже. В голодные годы и собачий рот — лишний.

— Эй, хозяин!

Тишина. Нигде нет трубного дымка: ни у дома, ни из коптильни. Но ароматный запах копчёной рыбы, казалось, впитался во все стены и даже в землю; я поперхнулся слюной.

— Есть тут кто живой?!!

Молчание. Но нехорошее какое-то, тревожное.

Я перекинул щит со спины в левую руку, вытащил меч. Остриём подцепил приоткрытую дверь и распахнул.

— Эй, ау!!!

Нигде никакого движения.

Сквозь дверной проём видна часть сарая — там никого. Никакому хозяину не нужно, чтобы в его дворовых постройках стояла кромешная темень: там ведь днём бывает нужно и поработать, и что-то искать. Поэтому в них делают слуховые оконца для дневного света — вот я и видел коптильню насквозь и не боялся, что глаза будут долго к темноте привыкать.

Я прикрыл левую сторону головы щитом и проскользнул в левую часть двери, правой рукой делая защитный оборот лезвием меча снизу вверх — как полковник учил. И точно: на лезвие обрушился топор, который я, продолжая движение рукой, отвёл за свою спину, подныривая под удар.

— Кха-а-а-а! — выдохнул от всей души ударивший меня.

Лезвие топора-колуна косо бухнуло в земляной пол.

— Бхум! — поперхнулся напавший, отброшенный ударом голенищем моего сапога выше его живота. Мужик отлетел в одну сторону, топор — в другую.

Я быстро огляделся: больше никого. Упавший — самый обычный деревенский мужичок, в простой рубахе и верёвочных лаптях.

— Хозяин, тебя что, сосной по башке пришибло? Или пьян?

Мужичок вдруг мелко затрясся в сопливом плаче, наматывая слёзы на грязный кулак:

— А чо… Да уж чо… Грабь, давай бери, что хошь… Убей, да, убей, если сильный такой. Мочи больше никакой на вас нет, бандюки окаянные… Мужика ограбить каждый теперь могет…

Собственно, хозяин был уже в годах, — седовласый такой дедок с клочковатой бородкой, которая так же дрожала в такт его всхлипам.

Я вложил меч в ножны и закинул щит за спину:

— Тьфу ты, пакость какая. Я не грабить тебя пришёл, а купить твою лодку с вёслами.

— А мне как без лодки — помирать? Убей уж сразу тогда!

— От пары серебрушек ещё никто не помирал, — я кинул ему две монеты в подол рубахи, зная, что на эти деньги он сможет себе получить две лодки минимум. И счастливый продавец ему ещё споёт и спляшет на сдачу. Впрочем, война сильно меняет цены, так что, возможно, на две и не хватит.

Умирающий дедок поразительно ловко сховал брошенные монеты, как их и не было.

— Вёсла давай! — потребовал я.

— А это чичас, а это я мигом! — хозяин быстро вскочил и потрусил вглубь сарая, как будто забыв про боль в ушибленной груди.

Там послышался стук и бряк, и услужливый дедок вынес мне пару вёсел:

— А вот, пожалуйте, господин хороший…

Я срезал с верёвочки своим ножом три рыбины покрупнее: истекающих жирком, пахнущих душистым дымом, которые вялились с очищенным и распяленным щепкой брюхом.

— Ещё и рыбу вот возьму. Давай тряпицу. А то уж больно у тебя, отец, харя довольная…

Переправа

Я неумело грёб — лодочка рыскала вправо-влево. Так как шторма-урагана на Рогане сроду не бывало, то такое плавание мне ничем не грозило. Лишь бы с берега какого на мне не начали бы тренироваться в стрельбе из лука. Я вёл посудину по середине реки — так мне и течение помогало, и до берега подальше: салага может и не попасть.

Вот живут же люди — да хоть тот же старый рыбак. Семью свою сплавил в более спокойные места, а сам потихоньку рыбным промыслом занимается в одиночку. Накоптит-навялит охапку, пригонит возок — и к своим, на продажу. Само собой, все лодки, какие бросили ушедшие соседи — все его, и ничего ему покупать не нужно взамен проданной. Считай, в каждом дворе и в каждом сарае есть подобное корыто. Целый флот. Ну, штук пять у него точно есть.

Я с первой же секунды не сомневался: этот старый хмырь хотел меня убить. Сначала убедился, что за моей спиной никого нет, потом взял колун и притаился для подлого удара. Кожаный доспех, боевой нож, меч и неплохой щит — целое богатство, за которое я отдал гораздо больше, чем есть сейчас монет в моём кошеле. Да, и кошель ещё в придачу. И кожаные сапоги. Убил бы, — и даже имени не спросил для отпущения грехов. Детишек ведь своих ему нужно кормить. Знаем таких хозяйственных.

Знал, но убивать его не стал. Пускай свою семью обеспечивает. Я не злопамятный, а полуседой рыбак мне не соперник. Надеюсь, хотя бы одно ребро я ему всё же сломал.

Ведит вышла из леса и призывно помахала рукой. Я причалил к берегу.

— Я не стану спрашивать, сколько дворов ты вырезал ради этого старого корыта, — проворковала вредная девица.

Если её детишки будут такие же, то мама дорогая…

— А я и скрывать не буду: никого не тронул. Хотя одного старого сморчка и следовало бы… хотя бы проучить. Но мне один умный человек давно запретил селян трогать. Так и говорил: «Не трожь фекалию — и запаха потом не будет; поверь мне.»

— О-о-о-о-о, копчёный лещ! Какой огромный, жирный! Солдат, я тебя люблю! — с восторгом взвизгнула девчонка, глядя на рыбину жадными глазами, однако, ко мне не приближаясь ни на шаг.

— Не пристало красной девице вкушать еду мужицкую, — сказал я назидательно, но немного обескураженно. — Откуда у благородной химички такие простые, народные вкусы?

— Да я раньше рыбу особо и не любила. А вот сейчас увидала — и страсть как захотелось. Такая аппетитная! Наверное, я совсем одичала, по лесам таскаясь… — ответила она мне в тон, игриво, не сводя, между тем, сияющих глаз с обречённых лещей.

Ага, знаем мы таких девиц, которых вдруг на солёненькое тянет, — ни с того, ни с сего. Но вслух я, конечно, ей этого не сказал: тоже учёный. И потом, жалко мне, что ли этих паршивых лещей? Я их и взял только из принципа.

Мы спустились вниз по течению — как можно дальше от того места, где меня дожидалась Ведит. Я плыл на лодке, куда мы переложили дорожные сумки, а она вела коней под уздцы вдоль берега.

Наконец, я выбрал подходящее место для переправы: на той стороне разлёгся пологий берег, и наши кони легко выйдут. Привязал нос лодки верёвкой к поводьям Чалки (кобылы всё же более спокойные, чем кони), разделся догола и повёл лошадей в воду. Ведит уселась в лодку и взялась за вёсла — как умела.

А-а-а-а-а-а, водичка-то прохладная! В такой и судорогу можно получить. Вот поэтому я крепко держался за обоих лошадок сразу.

Мы молчали: нам не нужны случайные свидетели ни на том берегу, ни на этом. Боевые лошади плыли смело и уверенно; Ведит, благодаря фалу, тоже не могла от нас оторваться, хотя боковое течение и сносило нас в сторону. Плыли с комфортом, как сказали бы благородные господа.

Добрались. Я вышел на берег, вытянул лодку, чтобы девушка ноги не мочила. Кони отряхались, беспощадно разбрызгивая стекающую с них воду; Ведит пискнула и прикрылась руками от фонтана ледяных капелек, отворачиваясь.

— А ну, стоять!!! Ни с места! — рявкнул кто-то сзади.

И вот уже слышен шумный топот ног, и на нас набрасывается ватага. Мне сходу упёрлась какая-то железяка в голую спину; Ведит испуганно вскрикнула.

Заросли подходили слишком близко к берегу, поэтому нападавшим потребовалось секунда, чтобы выскочить на нас незамеченными. Плеск речной воды заглушал лесные звуки, и я не мог вовремя засечь засаду. Когда я тянул лодку, моё тело оказалось откинуто назад, ноги увязли в мокрой земле, поэтому броситься к оружию я не мог.

— Руки, руки поднять!!! Кому говорю?! Живо! — это уже другой голос, торжествующий.

И тут же в спину мне тычется что-то ещё, тоже острое. Плохо. Очень плохо.

Я поднял руки. Ведит, глядя на меня — тоже. Её грубо схватили и потащили на сушу.

— Полегче, ребята! — сказал я, не опуская рук, а только жестикулируя пальцами. — Девка-то на сносях. Потом сами будете отвечать: она — не из простых.

— А ну, молчать! — этот явно командирский голос прозвучал позади меня, и мне снова ткнули в спину, пару раз. — Вы — шпионы, и нам плевать, кто тут из вас девка, а кто — беременный.

Остальные тупо заржали, подавленные авторитетом.

Я огляделся. Тьфу ты, зараза, — народное ополчение: трое плюс начальник. Молодые крестьяне, судя по всему — охотники. Вооружены охотничьими ножами; у одного за плечами висит лук. Что-то вроде передового дозора, секрета. Должны оповещать «кого надо» о всяких таких необычайных событиях. А эти, наглые, решили сами пленников взять, прославиться. Но их главный — явно бывалый вояка; наверное, ветеран в отставке. Рука у него — уверенная, голос — тоже.

Нас брали нахрапом, пытаясь подавить волю к сопротивлению на корню. Орали громко, — в ухо, тыкали железом. На меня это уже не действовало, а вот моя химичка запаниковала, задёргалась. Слава богу, не стала рыпаться.

Командир дозора решил морально нас дожать:

— А ну, на колени, падлы! Руки за спину!

Что ж, раз велят — надо делать. Я покорно и быстро опустился на колени, и, упав ничком, откатился брёвнышком в сторону. Хоть их командир и бывалый, но пришпилить меня сходу не сумел: тут и не каждому молодому такое под силу, — сделать молниеносный укол.

Я поджал колени к груди и сходу вскочил на ноги, при очередном обороте. Их начальник рот не разевал — сходу ткнул меня остриём своего меча, целясь в сердце. Я, не сдвигая ступни, повернулся боком влево, отклонился — меч прошёл мимо.

Враг быстро вернул меч назад и нанёс новый удар, целясь уже в центр живота, чтоб наверняка — я шагнул вправо и прижал его лезвие локтем к левому боку, ухватив кистью левой руки запястье его правой, сжимавшей меч.

Всё, капкан. Правая моя рука свободна — я бью противника в челюсть, — только зубы клацнули. Потом — в под дых. И ещё — коленом в пах. Так как я держу его левой рукой, то он не отлетает от ударов, а лишь болтается, как соломенное чучело.

Кто-то спешит на помощь своему командиру. Я разжимаю свою левую руку и толкаю безвольное тело ему навстречу — получается заминка. Меч избитого врага остался прижатым к моему левому боку — я хватаю правой рукой его рукоять, отпускаю локтём левой лезвие и, отступив шаг назад, делаю взмах сверху вниз с оттяжкой к себе.

Новый противник пытался проткнуть меня ножом в выпаде, но его нож оказался короче моего меча: я разрубил ему шею до половины и распорол горло. Хрип, фонтан крови — и к моим ногам падает тело, дёргается в предсмертных конвульсиях.

Я крутанул пару раз кистью правой руки, привыкая к балансировке чужого оружия. Шагнул вперёд и чиркнул остриём по горлу лежащего почти без чувств скрюченного командира дозора.

— А-а-а-а, мама! — вдруг заревел по-детски один из дозорных и, бросив нож, кинулся бежать, неуклюже плюхая своими лаптями.

Я кинул ему вдогонку отобранный меч и только потом подумал, что оставаться без оружия в драке — это не хорошо, это очень опасно. Меч воткнулся убегающему в спину; он захлебнулся воздухом и рухнул ничком в грязь.

— Не подходи!.. Я зарежу её! Не подходи!..

Остался последний. Он удерживал Ведит, судорожно прижимая её к себе и держа нож у её горла. Хм, что-то определённо знакомое…

— Спокойно, парень! — сказал я, твёрдо глядя ему в глаза, как учил нас полковник. — Всё в порядке. Я не трону тебя — ты не тронешь её.

Я развёл пустые руки в стороны и начал очень медленно приближаться к ним.

— Стой! Стой! Стой, где стоишь! — истошно вскрикивал парнишка, покачивая ножом возле самой кожи моей химички.

— Спокойно, спокойно, — уговаривал я его, приближаясь мелкими шажками. — Хорошо, убей меня. Ты убьёшь меня, понял? Видишь — я сам к тебе подхожу. Только её не трогай. Вот сюда меня ударь, по горлу. Я даже голову поверну, чтобы тебе удобнее было…

— Не подходи! Не подходи! — орал пацан, теряя последний рассудок.

Понятно: он никогда никого не убивал, просто «записался на войну», чтобы потом перед девками форсить. Ведит ему — как живой щит. Он и её-то боится убивать. Но, если что-то сделать не так, то запросто ей горло располосует, по дури.

— Ну, давай, режь меня сюда, — я даже шею вытянул в его сторону.

— А-а-а-а! — он, зажмурив глаза, отмахнулся от меня ножом, но всё-таки целясь по моему горлу.

Ты всё понял, мой читатель.

— О-о-о-о-о!!!! — это уже вырвался его утробный вой на остатках дыхания.

На этот раз Ведит не стала убегать, а исступленно нанесла ещё несколько ударов стилетом в пах и живот державшего её. Несчастный скорчился и рухнул в воду, булькая и корчась.

— А тебе понравилось убивать, студент… — сказал я задумчиво, глядя на тело, пускающее по воде пузыри и пятна крови.

Ведит, дрожа, смотрела на свой окровавленный стилет. Потом кое-как разжала сведённые судорогой пальцы — нож упал ей под ноги. Она задыхалась, но не могла ни заплакать, ни заорать. Пришлось обнять её и крепко прижать к груди, поглаживая по дрожащей спине — такой тёплой, покорной и почти родной.

Как-то я не сразу сообразил, что обнимаю её совершенно голый… И она тоже не сразу. Потом над тихой рекой прокатилось эхо звонкой пощёчины. И это бил не я.

Божегория

Мы торопливо заметали следы своей переправы. Я стаскивал трупы за ноги подальше от реки, потом зашёл в воду по грудь и оттолкнул лодку как можно сильнее, чтобы она отошла поближе к середине течения. Голым, разумеется: не хватало мне одежду кровью пачкать. Девушка в это время забрасывала мертвецов ветками.

Ведит порыскала в прибрежных зарослях и нашла котомку с небольшим запасом харчей и трутом для костра, распотрошила её. Я нашёл у каждого покойника по паре медяков — не иначе, собирались мужики после смены отмечать боевое дежурство.

Всё. Нужно бежать отсюда, что есть духу. Дозорных хватятся в течение полусуток и начнут искать. Сделают облаву: прочешут лес, и нам в эти сети попадать совершенно не нужно. А если найдут трупы, то будут и дороги перекрывать. Скорее всего, следующая смена и найдёт, когда будет прогуливаться вдоль Роганы туда-сюда. По запаху.

Да, плохо началось наше знакомство с Божегорией… Не дай бог, ещё кто-то крики слышал: тогда под облаву попадём совершенно точно.

Лихорадочно напялив одежду на своё холодное тело, я ухватил Лешего и потащил вглубь леса. Ведит поспешала за мной. Дорога, нам нужно на дорогу — а по ней рвануть галопом, что есть духу, пока лошадки пеной не покроются.

Ближайшие районы Божегории я тоже представлял. И сам хаживал, и на карте видел. Так что направление движения выбирал не наугад, а кратчайшее. Но, так как надвигалась ночь, нам пришлось остановиться, и на дорогу мы выбрались только на следующий день.

Как бы не хотелось нам побыстрее добраться до столицы, но приходилось маскироваться: сначала один из нас пускал коня вскачь во весь опор, потом переходил на ровный шаг и дожидался другого, который пускал коня в галоп. Это мы делали только тогда, когда нас никто не видел. Поэтому любой встречный видел не более одного мчащегося всадника: сначала одного, потом — другого, как будто они друг с другом не знакомы. Мы даже в кабаки и в корчму заходили порознь, садились за разные столы, ночевали в разных комнатах и платили каждый сам за себя.

Я вдруг поймал себя на мысли, что мы с Ведит понимаем друг друга с полуслова и даже с одного взгляда. Ведь там, на Рогане, она молча смогла дать мне понять, что хочет провернуть ту же штуку, что сработала с разбойниками: нужно было только на пару секунд отвлечь нож от её горла. Коснулась левого рукава правой рукой, стрельнула глазами — и мне всё стало ясно. Даже в «ночных совах» полнейшего понимания удавалось достичь не всегда, хотя полковник специально обучал нас общим знакам руками.

В одном кабаке кто-то из буйных пьяниц хотел затеять с ней ссору, приняв за простоватого паренька. Ведит взглядом остановила моё порывистое движение в её сторону, и мгновенно погасила назревающий конфликт: безо всякой драки и порчи мебели-посуды, и даже без мордобоя. Оказывается, у любого человека можно разбудить в его душе благостное миролюбие, причём даже без насилия: достаточно прижать острие стилета к его кадыку и дружелюбно улыбнуться.

Но это всё мелочи.

Главное: мы всё-таки добрались до столицы Божегории, Торгобора. Похоже, в пограничье местные мужики не раскачались сделать настоящую облаву из-за пропажи «народного дозора» (или слишком поздно взялись), а в глубине страны нас никто и не искал. Перед войной в столицу обычно идут толпы разного народа, — вот и мы так прошли.

Устроились в дешёвенькой гостинице, почти корчме. Цены тут: мама дорогая, но ничего другого я и не ожидал. Вот поэтому и потопал в первый же день продавать Лешего скупщику коней для армии.

Этот скупщик как будто родился для своей профессии: лицом очень уж был похож на представителя одной известной народности, издревле промышлявшей конокрадством. Волосы — иссиня-чёрные, жесткие, свиваются в тугие колечки на голове и в бороде. Такие же жгучие чёрные глаза и широкая, открытая улыбка на дружелюбном лице. Только вот зубы у него мелькали слишком отвратные: то гнилые, то сколотые, то выбитые.

Чёрная рубаха, расстёгнутая у ворота и обнажавшая не менее кучерявую волосню на груди, чёрные штаны. Широкий кожаный пояс, на котором висит нож в ножнах с тонкой чеканкой по черни. И кожаные сапоги, не лапти. За голенищем — конская плётка. Эх, не повесили его вовремя, в молодости…

— Хороший конь у тебя, мой дорогой, только заморен дорогой дальней. Так и быть, дам тебе…

И он назвал сумму в четверть стоимости мирного времени. У меня отпала челюсть от такой наглости.

— Да ты ж Пресветлого побойся. Я-то знаю, сколько вам казна даёт за каждого конягу.

— Если знаешь, то иди в эту казну, — обиделся покупатель. — Пусть она тебе и даст, сколько хочешь.

Сильно пахло конским навозом. Наш разговор подслушали помощники скупщика, стоявшие в стороне, и откровенно заржали.

Мне продавать Лешего в открытую не хотелось. Наёмник, который перед войной не покупает коня, а, наоборот, продаёт — это очень подозрительно. Зачем мне так светиться?

— Вот и пойду! — я демонстративно ухватил коня под уздцы и начал разворачивать. Торговец оценил его бабки, познавшие уход за счёт казны в пользу стражей державы, склонил голову, прищурился:

— Ай, какой горячий, да? Ну, ладно накину ещё чуток, раз деньги солдату очень нужны. От себя отрываю, да. Мне же ваших коней кормить-лечить надо, пока я их сдам — а на какие шиши, а? Только ради солдата добавляю, за свой счёт.

Ага, конечно, от сердца последнее оторвал. Но в целом получалось неплохо, на месяц скромной житухи вполне хватало, а задерживаться долее я не планировал.

Я получил деньги и отдал поводья. Седло продал ещё раньше, за несколько монет, но я за это не тужил, так как скупщик лошадей вообще не дал бы ни гроша: не его это товар, — он не сёдлами должен армию обеспечивать.

Я торопливо отвернулся, не отвечая на недоумённый взгляд Лешего, вопросительно заржавшего: мол, ты куда, хозяин? — и потопал назад налегке. Скупщик за моей спиной цокал языком; послышались одобрительные шлепки ладонью по конскому боку.

Вечерело. Завтра у нас будет тяжёлый день.

Приём на работу

Я не совсем ещё законченный вояка и понимаю, что у «невоенных» людей есть свои правила. Если девица идёт устраиваться на работу в университет, то она не должна быть одета, как беглая каторжница, или в крестьянскую дорожную одежду. Ей нужно деловое платье, типа того, какие чиновники носят сюртуки. Чтобы её приняли, как свою.

Так как в девичьих платьях я не разбираюсь ни бум-бум, то Ведит всё покупала сама — я стоял на улице и даже в лавки не заходил. Она притащила в гостиницу кучу свёртков, и немедленно потребовала, чтобы я убрался вон, в свою комнату. Я с радостью подчинился, так как за время покупок окончательно обезножил, и все мои кости ныли.

Я зашёл к ней на следующее утро, — к тому времени, к какому мы условились сделать визит. Я вымылся, выбрился, оделся в чистое, при мече и с неразлучным ножом у пояса, в липовых лёгких ножнах.

Ведит выскочила из комнаты: оживлённая, энергичная, с сумочкой из льняной ткани, висевшей у неё на локтевом сгибе. У меня отпала челюсть, — второй раз за два дня.

Абитуриентку никто бы не узнал! Это был совсем не тот измученный зверёк, который таскался со мной по дремучим лесам и спал возле дымных костров. Это явилась БАРЫШНЯ — элегантная, самоуверенная, с живыми умными глазками, подчернёнными по контуру. Её губки стали сочно-красного цвета, и на лице тоже были заметны следы лёгкой косметики.

Ведит подобрала себе платье тёмно-кофейного цвета. Шляпку с короткими изогнутыми полями она кокетливо сдвинула набок; на ней сияла медная заколка в форме бабочки. Коричневый матерчатый пояс, прошитый золотистой нитью, был завязан бантиком на пояснице. На груди также красовалась заколка: белый цветок, скрученный из полосок ткани.

— Ну, как я тебе, солдат? — спросила Ведит игривым голосом и сделала, красуясь, оборот на месте, расставив руки. Подол платья, отороченный скромными кружевами, не успел прикрыть её ноги, запаздывая, и я увидел кожаные туфельки и голые лодыжки.

Платье снова опустилось, и в мои глаза вперился весёлый, озорной взгляд.

— Сойдёт, я думаю… — только и смог выдавить я.

Девчонка засмеялась и легко засеменила к выходу. Я потопал за ней.

Ведит ловко уселась боком на Чалку, а я, взяв кобылку под уздцы, пошёл по улицам в университет.

Местная цитадель науки не смотрелась так подавляюще-величественно, как в столице Нихелии, но занимала тоже большую площадь. Её чугунная ограда не провоцировала жгучего желания бросаться её перелазить: прутья сделали высокими и оканчивались они пиками, украшенными вычурными «листочками»-завитушками, которые будут цепляться за штаны.

Страж ворот, дедок явно из военных, без монеты открывать никак не хотел, а я не желал втягиваться в ссору на виду у девушки и портить ей хорошее настроение. Привязав лошадку недалеко от сторожки, мы двинулись в административный корпус.

Ректор оказался импозантным мужчиной с густой полуседой шевелюрой, в чёрном сюртуке, встретившим нас подчёркнуто-приветливо:

— Чем могу быть Вам полезен, барышня?

Наёмник в его глазах представлялся как бы необходимой частью антуража, не более того. Вроде как табуретка у стола с яствами. Смотрел ректор исключительно и только на девушку.

Ведит вытащила из сумочки бумагу, стоившей жизни одному человеку и прошедшую с нами бесконечные леса и поля, протянула ему:

— Я хочу работать у вас преподавателем. Вот, пожалуйста, посмотрите…

Ректор привстал и взял лист пергамента. Я заметил, что его правый карман безнадёжно испачкан мелом, хотя видны следы старательной очистки. Понятно: из бывших преподавателей, не залётный чинодрал.

Также было невозможно не заметить прямую уверенную осанку. Хотя его нос ни большой, ни крючковатый, а брови — тяжёлые и кустистые, я про него всё равно сказал бы: «у него орлиный профиль», так как слишком уж высоко себя держит. Кожа лица — сухая, туго обтягивает скулы без единой морщинки. Тёмно-фиолетовый шейный платок, белая рубашка. Ходячий пример для новобранцев.

Мужчина взял со стола, покрытого плотным зелёным бархатом, маленькую лупу за шнурок, зажал её глазными мышцами и углубился в чтение:

— Так… Так… Так. Аспирант. Химия. Очень хорошо. Преподаватели нам нужны: у нас своих не хватает — большую группу забрали на… — он осёкся, словно сам себя за горло перехватил, сделал паузу. — Приходится даже старшекурсников привлекать. Да…

Он вынул лупу и положил её вместе с бумагой на стол.

— Однако, Вы, барышня, как ни крути, приехали к нам из страны, с которой, скорее всего, вскоре будет война. Официально она уже объявлена. Что же, позвольте спросить, привело Вас в наши края в ТАКОЕ время?

— Так папенька пожелал, — оттарабанила девушка заученную фразу. — Он нанял несколько наёмников для моей охраны — дошёл только один.

Может быть, когда-нибудь настанут времена чёрного цинизма, когда нанимать несколько крепких вооружённых мужиков для охраны девицы в дальнем пути станет совершенно невозможным по правилам приличия, но сейчас пока, слава Пресветлому, ни мне, ни ректору такая версия дикой не кажется. Ни один уважающий себя наёмник не позарится на девичью честь, даже если ему очень хочется: его ж потом свои же сотоварищи зарежут. Интересы клиента — превыше всего.

— У Вашего папеньки, как я понял, большие проблемы в Нихелии? Или у Вас лично? Поймите меня правильно, барышня: войны начинаются и заканчиваются, а нам не нужны проблемы с преступниками.

Ведит потупила глазки, залитые бездонным несчастьем:

— Меня, действительно, могут признать врагом моей же страны. За мной начал волочиться офицер из Стражи державы, а я ему отказала… Он был настойчив, начал угрожать, и при этом не собирался жениться! Разве это справедливо?! — всхлипнула беглая химичка и закрыла глазки ладошками. — Я не знаю: быть может, он про меня что-то уже выдумал, и меня объявили в розыск, как каторжанку! Он грозился, что именно это и сделает! И я совсем не знаю, что там сейчас с папенькой!

Ведит вытащила из сумочки платочек и промокнула горькие слёзки. Ректор молчал. Кремень мужик. Сразу видно, что видал в жизни всякое. Меня ж самого потянуло посочувствовать на эту смесь жуткой правды и наглой выдумки, хотя я всё прекрасно знал. Ну, надеюсь, что знал очень многое…

— Хорошо, — сказал, наконец, хозяин кабинета. — Я возьму Вас в университет. — Язык вы знаете вполне прилично, и преподавать, надеюсь, сможете. Я сам лично прослежу.

Он взял со стола бронзовый колокольчик и потряс его. Вошла дежурная по приёмной: сухая и строгая, одетая в чёрное, как в траур.

— Позовите Светлицу.

Та молча кивнула и удалилась.

Через некоторое время вошла румяная, жизнерадостная толстушка, одетая как преподаватель. То, что нам и надо.

— Светлица, будь любезна, проводи госпожу Брагу в корпус для проживающих. Пусть ей там выделят комнату. Она будет у нас новым преподавателем; завтра и решим, чему именно она будет учить наших оболтусов.

Толстушка, поедавшая ректора глазами, сразу переключила внимание на Ведит, широко ей улыбнулась, сразу ухватив за локоток:

— Давайте-давайте, идите за мной. Меня Светлицей зовут, я тут кастеляншей работаю, почти вся хозяйственная часть на мне.

Ведит послушно шла за ней, озираясь вокруг с любопытством. Она напоминала мне рыбку, которой волею судеб пришлось долго пробыть на берегу, а потом её забросило назад в речку, в её родную стихию. А я в этой стихии оказался совсем чужой, лишний — как ботинок, оказавшийся на дне, мимо которого проплывают стаи мальков (студенты весело рванулись на долгожданную перемену) и солидные рыбины-преподаватели.

Я отправился на Чалке назад в гостиницу и привёз вещи Ведит. Мы с ней перебросились взглядом: да, встреча будет на условленном месте и в условленное время.

Мужское слово

Я дожидался Ведит возле торговой лавки, где она платье покупала.

Я понимал решение ректора: он быстро распознает, является ли девушка учёным человеком или нет. Если да, то, значит, хотя бы половина из её рассказа — правда, и он сможет заткнуть ею одну из своих дыр, появившихся — зуб даю! — из-за того, что местные «тайные» службы забрали его учёных мужей изобретать «адские смеси». Если нет, то он выгонит её взашей, сразу позабыв всё, что она ему наговорила.

Но, так как я абсолютно уверен, что девчонка вполне справится с преподаванием, то и ректор будет ею доволен. Вторая часть её рассказа ему, если разобраться, вообще не нужна. Это пускай «кому надо» разбираются: человеку из другой страны, который решил поселиться постоянно, никак не избежать разговора со всяким «стражами» всех мастей (или у кого как их называют?).

Ведит опаздывала.

Меня всё глубже и глубже начинала засасывать уже знакомая пустота. Она не придёт. Зачем ей ЭТО нужно??? — она в безопасности, будет заниматься любимым делом; ей, между прочим, ещё и ребёнка рожать. Рисковать ей сейчас никакого смысла не имеет.

Если бы я имел дело со студентом-мальчишкой, то тогда, да, я бы мог его и шантажировать рассказать «кому надо» и про огненную химию, и про то, что он шпионить на меня согласился. Если бы… Но запугивать Ведит я не стану ни за что и никогда, даже за большие деньги. Поэтому мой шпионский план летит ко всем чертям.

Значит, мне остаётся только топать в обратную дорогу?

Прохожие спешили по своим делам: кто с корзинкой, кто — налегке. Кто-то весело болтал, кто-то шёл хмурым и молчаливым. Лишь я бесцельно слонялся туда-сюда.

Рубашку вот новую купил, с расшитым пояском. Я выгляжу как работяга: даже нож хранится за голенищем и не виден. Ну, наверное, на простого мужика я всё-таки чем-то не похож: некоторые прохожие косятся. То ли работяги тут в сапогах не ходят, то ли рожа у меня слишком наглая. Да наплевать — не их это забота, как я одет.

— Привет, солдат! А чего это ты так вырядился?

Я вздрогнул. Вот чёрт, никак к её выходкам не привыкну…

— Как — «так»? — буркнул я вместо «здрасти».

— Такие пояса обычно подвязывают, когда свататься идут.

— Вот сволочь!.. — это я вспомнил суетливого продавца, уверявшего меня, что с таким шикарным поясом я парень хоть куда. Прибить бы этого гада.

— Кто сволочь?

— Да так, есть тут один… Ладно, хрен с ним.

Разговор начался как-то не так, не так…

Я замялся; Ведит подхватила меня за правый локоть и развернула по ходу уличного движения. Меня словно молния шарахнула: а она ведь никогда вот так интимно за меня не держалась, — не считая, конечно, ночёвок в обнимку в холодном лесу под общим покрывалом, которые ничего не значили. Это меня и вовсе обескуражило.

Хм, надо же: вот я иду под ручку с девицей, и мы оба трезвые. Когда такое случалось со мной в последний раз?.. И ведь как-то необычно, волнующе — как будто впервые.

— Да что с тобой, Клёст?

— Я… Всё в порядке. Комнату себе подобрал, только тебе не нужно знать — где. А у тебя как? Устроилась?

— Всё просто прекрасно! Мне досталась такая шикарная комната! Светлица мне разом всё выболтала: что местные стражи забрали всех, кто к «огненной» химии имел хоть какое-то отношение: пару профессоров, всех кандидатов и даже аспирантов. Так что в жилом корпусе с десяток комнат враз освободилось. Всё так, как ты и говорил: только слушай и ахай — и дурочка сама тебе всё выложит, как на тарелочке! Она ж мне всех забранных химиков поимённо перечислила!

— Вот и хорошо, — я сделал глубокий вдох, как будто разом выбивая из себя пыль бесконечных дорог и жар ночных костров. — Давай, живи, работай, изобретай. И обязательно сделай когда-нибудь мгновенное огниво, а то я уже замудохался кремниевыми щёлкать… Обещаешь? Чтоб такое, чтобы загоралось и в снег, и в дождь, — с одного раза. Только пока свои «огненные» таланты не раскрывай, а то заберут тебя вместе со всеми, за компанию, во второй раз — и хрен ты сбежишь: тут горы кругом, а леса — мало.

Я, кажется, говорил что-то ещё весёлое и бодрое. Не помню сейчас уже всего: помню только, что шли мы вот так с ней под ручку по улочкам столицы, и никому до нас не было никакого дела, а нам до них — тем более. И такая мне, читатель, тогда жуткая грусть сердце сдавила — никак не рассказать. А я шёл, шутил, давал какие-то мудрые советы о том, как ей получше устроить здесь свою жизнь…

Ведит молчала. Я тоже замолчал, делая неспешные шаги — лишь бы продлить подольше очарование этого дня.

— Солдат, ты меня бросаешь? — и голос её дрогнул.

Тьфу ты. Довёл, устроил — а она ещё и недовольная. Я же не нянька ей, в конце-концов, и у меня своя личная жизнь ещё вся впереди. Или это она из-за беременности своей такая капризная?

Я остановился:

— Понимаешь, нам никак нельзя тут встречаться: это будет очень подозрительно. Я же простой наёмник: довёл, передал — до свидания. Нас же «стражи» сразу в оборот возьмут, почему мы встречаемся, — тем более, что ты — химик. Так что давай прощаться…

Она продолжала молчать. Я вдруг начал чувствовать, что в чём-то неправ. Не удержался, обхватил её милое, несчастное личико ладонями:

— Я не хочу с тобой расставаться! Я бы с тобой жил до самой смерти! Только с тобой, понимаешь? Но сейчас не могу. Мне нужно сначала устроить свою жизнь так, чтобы иметь заработок без хождений на всякие войны, а потом уже приводить хозяйку в дом. У меня и дома-то этого сейчас ещё нет.

Я опять наговорил ещё больше совершенно правильных и умных вещей. Она безучастно смотрела сквозь меня.

— Ты меня слышишь?

Ведит подняла глаза, заполненные глубокой болью:

— Ты меня бросаешь. Мы никогда больше не увидимся.

Нет, ну вы видали, а?! Бросаю я… Как будто она когда-то была моей! Как же можно бросить то, что не твоё??? Неужели у неё от её положения совсем ум зашёл за разум?

Я опустил руки. Кажется, я наговорил такого, чего никогда не сказал бы даже по пьянке. «Только с тобой», «до самой смерти» — эк меня прорвало-то… Что это со мной?

— Если не увидимся — значит, на то воля Пресветлого. Но я своё мужское слово сказал. Обещаю: как устроюсь — обязательно приеду и заберу тебя в свою страну. Ты мне веришь?

Она всё молчала. Я взял её за тёплые плечи, слегка встряхнул. Она резко крутанулась, вырвалась и зашагала прочь, не оглядываясь. Я тоже развернулся и зашагал домой.

Быстро сгущались сумерки; благодатное лето заканчивалось. Возле калитки я остановился, со злостью сорвал с себя дурацкий поясок, скомкал и швырнул на пыльную землю. Когда я закрывал за собой засов, то увидел, что безучастный босяк, до этого тупо сидевший на улице, откинувшись спиной на покосившийся соседский забор, суетливо вскочил, мелко засеменил в мою сторону, подхватил брошенный пояс и принялся торопливо запихивать его двумя руками за пазуху.

Светская беседа

Я зашёл в рабочий кабинет посла своей страны в Божегории.

За солидным столом, на котором возлежало мраморное пресс-папье рядом с бронзовой чернильницей, восседал мужчина приятной внешности: манжеты с пышными кружевами, шейный платок с вычурной вышивкой, да и сам камзол вышит позолотой и украшен орденами с драгоценными камнями. Холёная бородка и усы. Белые, ухоженные руки, тяжкого труда не знавшие. Даже взгляд — и тот какой-то приятный: хоть сейчас подавай его к чаю как десертное пирожное. Лицо моей державы, мда.

— Проходите ближе, прошу Вас, — и последовал мягкий приглашающий жест рукой. — Не каждый день видишь знаменитого Клеста…

Я приподнял правую бровь: на приём я записался под своим настоящим именем, а не под кличкой, само собой. Хозяин мягко засмеялся грудным голосом, и я почему-то сразу уверился, что сей фрукт предпочитает, скажем так, не совсем привычные любовные утехи.

— Ну, что Вы, право, — сказал посол, отсмеявшись. — Неужели Вы думаете, что человек, прослуживший командиром отряда «ночных сов» несколько лет, будет неизвестен в международной дипломатии? К тому же, Вы весьма и весьма себя зарекомендовали на этой должности; у Вас, сударь мой, прямо-таки врождённый талант делать такие забавные пакости, что потом целые армии на неделю становятся парализованными. А такие факты для дипломатов очень любопытны. Как жаль, что Вы отказываетесь служить в армии родной для Вас страны…

Я невольно покосился на бронзовую птицу, которая сидела, нахохлившись, в углу стола, недовольно кося на меня одним глазом. Хм, а ведь это, кажется, сова. Смотрит так, что становится невольно не по себе: как будто внимательно слушает. Фу ты, наваждение какое-то…

— Господин посол, у меня для Вас конфиденциальная информация, не предназначенная для посторонних ушей. Нас не могут подслушать?

— Для такого рода разговоров у нас есть особое помещение, — маска прекраснодушия слетела, тон посла стал сух и деловит. — Прошу за мной.

Он встал и, не оглядываясь, вышел в боковую дверь. Я последовал за ним.

Хозяин, не сбавляя шага, сделал приглашающий жест — и вот уже появляется расторопный служака с закрытым горящим фонарём и услужливо гремит медными ключами, открывая внутренний замок и проскакивая впереди нас, как тень. Мы начали спуск в посольский подвал по каменным ступенькам.

Воздух там стоял сухой и свежий. Разумеется, тут не пыточные камеры, а хранилище вина и продуктов. Посольство всё же, а не тюрьма для оборванцев. Служака, услужливо прогибаясь, открыл ещё одну дверь, вошёл в комнатушку без окон, зажёг для нас несколько толстых свечей и с поклоном удалился.

В том помещении расположился простой сосновый стол в чернильных и винных пятнах, несколько тяжёлых стульев. Посол взял себе один, уселся грациозно, закинув ногу на ногу, и кивнул мне на другой:

— Ну, так что Вы хотели мне сообщить, любезный?

Я выложил ему всё, что знал: в двух странах готовится выпуск страшного оружия нового типа. В Нихелии в замке какого-то маркиза на берегу моря наклепали запаса эдак на 50 тыс. смертей, не меньше. В Божегории вот столько-то «огненных» химиков забрали на такие же секретные работы; накопленный объём — неизвестен, но успехи тут едва ли хуже, чем в Нихелии.

Я описал и принцип действия этого оружия, со слов Ведит. И даже про неудачный нихельский опыт метания горшков без баллист, используя только силу огненной тяги. Посол слушал очень внимательно, без небрежения: похоже, магия моего имени заставила его принимать мои слова всерьёз. Он только изредка постукивал кончиками пальцев, унизанных перстнями, по непокрытой столешнице простого столика в «особой» комнате, в такт своим мыслям. Драгоценные камни его перстней под ровным светом ярких, некоптящих свечей бросали разноцветные блики по стенам.

— Да, да, это всё очень интересно, — подвёл он итог моего рассказа. — Но в политике, друг мой, зачастую очень важно бывает правильно поставить на победу той или иной стороны. Это звучит цинично, но такова уж правда нашей жизни. Кто же заготовил «адских смесей» больше: Божегория или Нихелия? Чьё оружие будет разить более эффективно? Знай я ответы на эти вопросы — цена вашего открытия значительно возросла бы.

— Ваша светлость, я прекрасно знаю расценки за подобную информацию и желал бы получить свои деньги прямо сейчас, — сколько есть — пусть столько и будет. Я не жадный.

— Прямо сейчас — не получится, — возразил собеседник. — Мы будем перепроверять Ваши сведения: и про Нихелию, и про Божегорию. Вы должны оставить мне свои письменные показания: рано или поздно, они лягут на стол нашего Казначейства с резолюцией об оплате — если там достаточно достоверная информация. Большие деньги, друг мой, требуют большой бюрократии, знаете ли.

Я, вообще-то, послу в друзья не набивался, но затевать свару по такому пустяку не стал:

— Хорошо, давайте бумагу и чернила…

В этой же комнате я изложил на принесённых листах всё то, о чём недавно рассказывал.

— И всё же, — продолжил хозяин, укладывая исписанные мною бумажки стопочкой, — моё предложение остаётся в силе. Если вы за пару недель сможете сообщить мне о том, сколько нового оружия заимела Божегория, то ваша награда от этого непременно увеличится. Причём, может вполне статься, ЗНАЧИТЕЛЬНО увеличится.

Посол склонил голову набок, терпеливо ожидая моего ответа.

— Это нереальный срок, — возразил я. — За это время можно успеть только завербовать несколько помощников, но и то без уверенности, что они будут знать хоть что-то про химию, не говоря уже об «огненной». Даже не будет гарантии, что они не полные ослы и способны дать хоть что-то полезное. Если Ваш опыт — совсем другой, то тогда приведите мне примеры. У меня вот такие представления о жизни.

Посол опять стал наигрывать что-то костяшками пальцев. Наконец он сделал решительный аккорд по стопке бумаг (пумп!) и сказал:

— Хорошо, я дам вам в помощь своего старого проверенного агента — исключительно из уважения к вашей славе. Вы не ребёнок и должны прекрасно понимать, что его провал по Вашей вине перечеркнёт Ваш возможный заработок навсегда, — если Вам повезёт ускользнуть из Божегории. Вы согласны на такое условие?

И опять этот мягкий, дружелюбный взгляд — хоть к чаю его подавай вместо десерта. Который у понимающего читается так: «Если ты провалишь моего человека, то и на родину тебе возврат навсегда заказан.»

Наверное, в глубине души я всё же искал повод тут задержаться …

— Согласен, господин посол.

«Проводник»

Нужно ли говорить, что к загадочному агенту я шёл, как прыщавый подросток на первое свидание, — со страшным волнением?

Вот и искомая лечебная лавка; уже в пяти шагах от солидных дверей каменного дома ощущается пряный запах лекарств. Хм, заведение явно уважаемого человека — мой же боевой опыт навязывал мне образ эдакого ханыги с бегающими глазками, семенящего перед тобой на полусогнутых.

Я вошёл в светлое помещение под звон дверного бронзового колокольчика.

К прилавку вышел парнишка с обычным «чем можем Вам помочь, сударь?»

— Хозяина позови.

Мой властный тон не давал возможности для дискуссий: паренёк кинулся назад. Через некоторое время появился аптекарь-агент. Я, конечно, невольно сравнивал и его самого, и его заведение с тем, что видел в Верстеке, где знахарка пользовала Ведит, и понимал, что никакое сравнение невозможно.

В той деревеньке покосился убогий домишко с не менее убогой банькой — тут же в каменном здании располагалась солидная лавка. Там девчонку лечила старая карга, скрюченная жизнью — а тут за прилавком стоял стройный мужчина с лёгкой благородной сединой на висках, с уверенным взором светлых глаз. Бородка клинышком, усики: классический портрет «доброго доктора». Бабка хранила свои снадобья в немыслимых крынках и банках — тут в шкафах со стеклянными дверцами чинно стояли прозрачные стеклянные сосуды. И кругом безупречная чистота.

Но запах, запах! Определённое сходство, безусловно, имелось. Т. е., конфетки практически одни и те же, только фантики — разные. Как говорится: кому как повезло устроиться, тот так и живёт…

Мда, такой агент стоит явно не пару медяков… Не удивительно, что наш посол так переживает за его драгоценную шкуру.

— Я к вам от Лебедя, прихворнул он чуток. Всё то же самое.

Даже бровью не повёл, и взгляд ничуть не изменился. Как будто бы ничем и никому не обязан. Такого фрукта мне, пожалуй, никогда не завербовать. Мой предел — алкаши непросыхающие и гниды всякие.

— Прошу Вас, проходите за мной.

Я опять пошёл по незнакомым комнатам, как недавно в посольстве. Только никто аптекарю не услуживал, и все двери он открывал своей рукой.

Мы закрылись с ним в его рабочем кабинете.

— Слушаю Вас, молодой человек.

— У меня к Вам есть вопрос, который, возможно, покажется Вам немного странным… Мне бы очень хотелось знать, где в Божегории можно построить большую лабораторию, которая бы выпускала изделия «огненной химии» в огромных (подчеркну: ОГРОМНЫХ!) количествах. Речь идёт, собственно, о создании химической мануфактуры. И построить её так скрытно, чтобы как можно меньше людей знали, что такая вообще существует.

Аптекарь округлил глаза и потеребил пальцем бородку:

— Боюсь, молодой человек, что в ТАКОМ вопросе никак не смогу быть Вам полезным. Лебедь, похоже, несколько неверно оценивает мои возможности. Я ведь не столько химик, сколько лекарь, хотя, признаюсь (Вы же и так наверняка в курсе!), что в далёкой молодости имел честь окончить химический факультет Божегорского университета… Но по «химии земли», а не по «огненной».

Я молчал, но демонстративно оставался сидеть на месте.

— Моя специальность — болячки «больших людей», женские болезни их жён и подруг. Такие… м-м-м… деликатные знания в нужный момент известному Вам Лебедю бывали очень даже полезны. Но, голубчик, я же никогда не думал о том, где у нас в стране можно химические предприятия строить! Насколько мне известно, их всего-то несколько штук, и выпускают они известь, краски, лекарства для армии, т. е. продукцию «земляной» химии, но уж никак не «огненной».

Его интонация стала уже откровенно-намекающей «а не пора ли Вам домой?».

— Я уточню свой вопрос. Где у вас можно добывать серу и фосфор в больших количествах? А также «земляное масло»? Известь ту же самую?

Пока мы с Ведит таскались по лесам, я из любопытства всё-таки выведал у неё кое-что об ингредиентах для «адских смесей» и теперь накидал собеседнику умные вопросы.

Хозяин умолк, подумал, потом приподнялся, подошёл не спеша к шкафу, открыл дверцу, звякнул стеклом:

— На такие вопросы я Вам сходу не отвечу. Тут подумать надо…

«Думали» мы основательно. Уговорили несколько бутылок отличного вина (я такое пробовал раз в несколько лет, не чаще). Если вкратце, то суть нашего разговора состояла в следующем.

Аптекарь знал, что вулканические кратерные озёра Божегории богаты сероносными илами, из которых получают опалитовую серную руду. Лично ему сера тоже требовалась, для изготовления лекарств для лечения воспалительных заболеваний — отсюда и нужные знания.

Известняки и «земляное масло» в местных горах тоже не являлись редкостью.

А вот фосфор получается из апатитов в результате их взаимодействия с каменным углём и кремнезёмом при очень и очень высоких температурах. Раньше его получали примитивно: сначала человеческую мочу отстаивали в течение нескольких дней, пока не исчезнет неприятный запах, а затем кипятили до клейкого состояния. Нагревая эту пасту до высоких температур и доводя до появления пузырьков, после нескольких часов интенсивных кипячений получали крупицы белого воскоподобного вещества, которое очень ярко горело и к тому же мерцало в темноте. Но обеспечить целую армию таким способом очень трудно. Это ж солдаты в мирное время только и будут заниматься тем, что мочиться в вёдра, а потом рубить дрова для костров. И что такая армия потом навоюет? — так, смех один.

Впрочем, сухая «адская смесь» и сейчас изготовляется на основе старого доброго фекального способа. Для начала процесса кучи из смеси навоза (и других перегнивающих компонентов) с известняком и прочим известняковым материалом с прослойками из соломы или хвороста накрывались дерном для удерживания образующихся газов. При гниении навоза образовывался аммиак, который, накапливаясь в прослойках из соломы, превращался в азотную кислоту.

Я с изумлением узнал, что аптекарь, кроме травяных настоек, использует для лечения и соли фосфора: с известью — для улучшения роста детишек, без извести — для снятия усталости, неврозов и переутомления взрослых людей. («Ну-ну, знаем мы эти надуманные болезни богатеев про чрезмерную усталость… Лишь бы деньги бухнуть, а потом хвастаться друг перед другом, сколько на здоровье золота потрачено.»)

В конце-концов, гостеприимный хозяин назвал примерную область, где могла быть эта чёртова лаборатория: все нужные месторождения располагались в относительной близости. В этом районе располагалось несколько фамильных замков, но я про себя на первое место поставил тот, который принадлежал королю Божегории: Его Величество в эту горную глушь, наверное, ни разу в жизни не совался и не собирается, а для такого дела вполне может один замок и пожертвовать, и не нужно законного владельца потеснять/выгонять.

Я, слегка качаясь, вышел из аптеки, прижимая к груди пахучий шёлковый мешочек с каким-то порошком. Завтра нужно снова собираться в путь.

Туда и обратно

Чалка застоялась и поэтому, довольная, трусила по дороге весьма резво. Я в разведку оделся обычным горожанином, не имевшим ничего, кроме ножа, и чувствовал себя словно голым.

Дорога, петляя, поднималась всё выше и выше, оставив позади возделанные поля. Я попал в край сосновых лесов, становившихся всё более редкими; камней же видел всё больше и больше. Стада коров на равнине сменили отары овец, пасшихся даже на крутых горных склонах; виднелись и чёрные фигурки пастухов с плащ-палатками из тонкого войлока на плечах и в бараньих шапках.

Хотя в этих краях я ни разу не бывал, но благодаря войнам карту Божегории выучил наизусть и в подсказках почти не нуждался. Доехал до места за пару дней без приключений, что читателю может и не понравится, но выдумывать я их всё равно не буду: совесть не позволяет. Если получить приключение в чужой стране, то тут уж у тебя останется только одна цель — поскорее унести оттуда ноги.

Привязав Чалку, я издали занялся наблюдением за воротами королевского замка. Никакой романтики и острых ощущений: просто весь день нужно пялиться в одну точку, — хоть лёжа, хоть стоя, хоть сидя. А я два дня так просидел, с перерывом на еду и сон, конечно. И ночевал тут же, под соснами, безо всякого комфорта. Вода не являялась проблемой: никто ведь не будет строить дворец или замок там, где нет источника — вот и я пил из той же горной речки, шумно гремевшей среди камней. Только лошадь поить было трудно: сначала нужно подогреть котелок, иначе ледяная вода убьет её наповал, а она его выпивала за один дух — давай беги другой подогревай.

Я видел, как в замок привезли десяток бочонков с чёрными пятнами — явно земляное масло: кому нужно столько дёгтя??? А ещё в ворота въехало пять возков с соломой, которая для корма скотине не годится (разве что ну в очень голодное время), а королю почивать на ней совсем невместно. Думаю, что и его прислуга ночует вовсе не на соломе. Т. е., в замок везли то, что там для обычной королевской жизни совсем не нужно.

И ко всему этому — постоянно дымящие трубы на его территории. Я никогда не видел, чтобы над «дворянскими гнёздами» клубилось бы столько дыма, да ещё зачастую с нездоровым оттенком, — как будто там жгут ненужный хлам или дрянные дрова, причём с утра до вечера.

На третий день я выследил телегу, вывозившую мусор, до самой свалки и невольно присвистнул. Что обычно жилой дом выбрасывает на помойку? Глиняные черепки, недоеденную тухлую еду, гнилые овощи и очистки. Ну, труп дохлого домашнего животного вполне может быть. А я увидел разноцветные горы явно химических отходов! Очень-очень интересный такой домишко у Его Величества в Божегории…

Едва-едва дождавшись, пока угрюмый мусоровоз отбудет восвояси, я бросился замерять размеры отходов. Исходил вдоль и поперёк, морщась от неароматных запахов, и зубря про себя цифры полученных размеров. Ещё бы пробы мусора взять с собой из разных точек, но не стал: наглеть не надо.

Собственно, делать тут было больше решительно нечего, кроме как любоваться горными пейзажами. Я, довольный жизнью и собой, весело зашагал к Чалке.

Возле неё стоял весёлый горец. Колоритный такой: затасканный и засаленный сатиновый чёрный архалык, перехваченный поясом из полоски кожи, на котором закреплён непременный кинжал в чехле из почернённого серебра тонкой чеканки. Как и у приснопамятного божегорского скупщика лошадей, он имел такие же чёрные практичные штаны и кожаные сапоги. Чёрные яркие глаза, чёрная борода — стандартный набор. Расслабленная поза, держит Чалку за поводья, гладит по морде, а она, проститутка эдакая, даже же мяукнула: эй, хозяин, тут чужак рядом, он тебе знаком или как? Всё-таки баба — она баба и есть: когда рядом появляется эдакий ценитель женской красоты — она тает и совершенно теряет голову со всем своим недалёким умишком. А уж если такой фрукт даст ей кусочек сахара — и вовсе делай с ней всё, что хочешь. И это ведь БОЕВАЯ лошадь! В безжалостных рубках побывавшая…

Всё-таки правду люди говорят: горцы слово особое знают, по которому им любая лошадь сразу подчиняется, и идёт за ними тихо и покорно. Впрочем, эдакое слово и конокрады (пардон, теперь они честные скупщики коней для армии Его Величества) знают тоже, хотя их народность живёт совсем не в горах и предпочитает совсем другую музыку и пляски.

— Ай, хорошая у тебя лошадка, дарагой, давно себе такой хачу! Почём продашь, э? — балшие дэньги дам, да…

Я, не дожидаясь окончания его отвлекающей болтовни, волком зыркнул взглядом вправо-влево. Так и есть: на меня из-за деревьев бесшумно бросились сразу двое. Ещё бы миг промедления — и они вцепились бы в меня, как голодные волки. А так я успел на полуобороте согнуть свою левую руку в локте и отвести тянувшиеся ко мне руки влево, и потом правой впечатать встречный удар прямо в лицо нападавшего. Получилось очень неплохо: будь горец полегче весом — я бы увидел взлёт его пяток выше головы, а так он просто брыкнулся навзничь, звучно хлопнушись спиной и затылком о землю и раскинув руки-ноги буквой Х.

Второй воин резко затормозил, выхватил кинжал и начал водить им вправо-влево, не торопясь бросаться вновь. Значит, хотят взять живым — я крутанулся на месте, оценивая ситуацию. Так и есть, ничего хорошего: со всех сторон ко мне бегут чёрные фигуры, — хотят завалить толпой. Как, ну как я мог прозевать, что меня так плотно обложили со всех сторон?! Ведь я и сам о методах маскировки знаю не понаслышке, и как обнаруживать слежку в лесу — тоже знаю. Неужели им и впрямь родные горы помогают?

Я бросился бежать. Разумеется, один из напавших кинулся мне навстречу, но я сходу пнул его под коленку, и он, скрючившись, завалился на бок, прижимая ушибленную ногу руками к телу. Меня уже ухватил другой — я воспользовался его фигурой, чтобы, оттолкнувшись ногами от земли, ударить ступнями в грудь набегавшему сзади — тот, поперхнувшись воздухом, тоже шмякнулся, — почти так же, как самый первый. Чтобы освободиться от вцепившегося в меня, я просто ткнул его пальцами в нужные точки и, легко вырвавшись из вмиг ослабевших объятий, кинулся дальше.

Но кто-то рыбкой метнулся мне вслед, обхватив мои ноги в полёте, я и с размаху рухнул ничком. Тут же меня умело оседлали и, заломив назад руки, принялись торопливо вязать. Я, вдавленный в землю массой людей, еле-еле дышал, и уже ничего не мог поделать.

Меня, лежачего и связанного, успели несколько раз пнуть ногами, пока повелительный гортанный голос не прекратил это злобное избиение. Начались разговоры на незнакомом мне языке, сначала радостные и возбуждённые, а потом явно начался спор, в котором победил тот воин, что встречал меня возле Чалки: он говорил что-то убедительное, причём длинными предложениями, не срываясь на крики и усиленную жестикуляцию. К тому же, многие спорщики сразу же его поддержали, и даже чему-то оказались весьма рады.

Этот горец, похоже, являлся в этой ватаге самым главным, так как отдал какое-то указание, которое сразу же выполнили: меня подхватили под локти, рывком поставили на ноги и поволокли к Чалке. Кто-то сзади набросил мне мешок на голову — я попытался стряхнуть его, отчаянно крутанув плечами и головой, но меня ткнули в спину, и я перестал рыпаться.

Меня усадили верхом, да так ловко, что я ни за что бы не поверил, что связанного мужика, которому, вдобавок, ничего не видно, можно вот так лихо посадить в седло. Правда, сидел я задом наперёд, но это, скорее всего, являлось намеренным умыслом моих врагов, чтобы создать мне наибольшие неудобства.

Итак, начался мой путь в плен.

Так как я ничего не видел, то мог лишь по звукам догадываться, что вокруг происходит. Ветки деревьев то и дело хлопали меня по затылку, так что я постоянно нагибался, но, так как в такой позе ехать было мучительно трудно, то постепенно снова выпрямлялся в седле — и, получив новый удар по голове, снова запоздало начинал пригибаться. Сначала горцы шли рядом, ведя Чалку под уздцы, потом стали усаживаться на своих коней: послышались характерные тихие хеканья, шлепки по конской коже, краткие команды; несколько лошадок фыркнули, недовольные новой попутчицей-чужачкой.

Я, конечно, ожидал, что меня отвезут в королевский замок да и сдадут там за награду. Однако, время шло, а стук копыт по настилу подъёмного моста всё никак не раздавался. Между тем, мы, в конце-концов, всё же выехали на дорогу: подковы зацокали по камням, тогда как раньше лесной мох глушил все звуки конского топота. И по затылку я перестал получать, само собой, а то у меня уже в голове шум стоял и звон, и тошнота начиналась.

Наши кони то взбирались на кручи, и я откидывался назад, к чалкиной шее, то осторожно спускались вниз — в это время слышался звук осыпающихся камешков из-под копыт. Где-то внизу шумела горная река, и тянуло прохладой, и я чисто физически ощущал неимоверные глубины пропастей, мимо которых мы проезжали. Похоже, моей кобылке достаточно было одного неверного шага, чтобы мы с ней ухнулись со страшной высоты, и я внутренне весь поджимался, готовясь соскочить наземь в любое мгновение. Или эта близость смерти являлась лишь плодом моего богатого воображения как человека, ранее в горах ни разу не бывавшего??? Почему-то мной завладела уверенность, что вокруг нас только одни камни, и нет никакого леса: всё-таки от леса воздух идёт не такой, тем более — от соснового, в котором я просидел больше двух дней.

Горцы оказались неболтливыми, и за всю дорогу не обронили ни слова. Поэтому мне было совсем невозможно понять: опасен наш путь или вполне зауряден?

Светило солнышко, пригревая то левый бок, то грудь. Я попытался оценить своё состояние: болели костяшки пальцев на правой руке после удара по вражескому лицу, но это ерунда; болели ушибленные рёбра, а потроха в моём животе на каждый шаг Чалки отзывались болевым ударом, казалось, в самую глубь души. Лишь бы не отбили что-нибудь, а то знавал я случаи, когда люди запросто отдавали Пресветлому свою жизнь из-за побоев, на первый взгляд как будто бы не смертельных. Рёбра, наверное, и так имеют несколько переломов, а если меня продолжат избивать, то мне будет и вовсе плохо.

Нет сомнений: мне не сбежать. В горах лошадь пройдёт не везде, а там, где есть тропы, меня, конечно же, перехватят. Да и где они, эти тропы??? — я же здешних гор совсем не знаю. Уйти пешком, вслепую, я вообще шансов не имею, так как горцы, прекрасно зная местность, перехватят меня, как королевские конные охотники загнанного лиса. Тем более — пришибленного.

Если меня не убьют, то сделают рабом. В горах перенос тяжестей, сами понимаете, имеет свои особенности подъёмов на высоту, и пленник обречён до одури таскать наверх дрова, воду и другие грузы, — какие укажут. Долбать тупой мотыгой каменистую землю. Что-то невесело… Как-то не так я ожидал закончить свои дни — в окружении людей, пропахших бараньим салом, овчиной и чесноком (кстати, вонь от них даже сквозь ткань мешка пробивается!), что-то гогочущих меж собой на своём диком языке.

У меня с детства неспособность к усидчивому, кропотливому труду, — поэтому я и не стал ни ремесленником, ни чиновником. А рабский труд — он именно такой: одуряюще однообразный, длительный по времени, да к тому же ещё и физически тяжёлый. При этом утомлённого раба норовят ещё и ударить для оживления или просто для срыва злости, и отдыха давать поменьше. И ни кабаков тебе, ни девиц. Да я же сдохну тут через год! Если не от непосильной работы, то от тоски — это совершенно точно…

Цокали лошади по камням, и молчали горцы. Я обратил внимание: у них при верховой езде никакая железяка не звякнула. Да, я их всех бы в «ночные совы» взял, без раздумий.

Я лихорадочно пытался освежить свои знания о горцах. В Божегорской армии они составляли не самую заметную часть, причём служили только в кавалерии и только в составе своих национальных подразделений. Атака лавины горцев всегда являлась неприятной вещью, особенно для пехоты: они пронзительно визжат, выделывают впечатляющие фигуры владения мечом, а их кони в бою показывают такой же бешеный нрав, как и их хозяева: лягаются, кусаются, бьют копытом почём зря. На бывших пахарей, сидевших верхом только на родимой печке, это, знаете ли, производит неизгладимое впечатление.

Так, а как они с пленными обращаются? Я слышал, что, если в горячке после боя сразу не прирежут, то берут на выкуп, как все. Деньги — они и в самых высоких горах деньги, всем всегда нужны. А вот если выкупа нет, то остаёшься ты в их горах рабом навсегда…

Конечно, я бы мог написать письмо домой, и мой брат достал бы из потайной заначки мои деньжата, кровные в самом прямом смысле слова. Да только тогда мечты о собственном доме придётся позабыть навсегда: я ведь не смогу воевать ещё столько же, сколько уже провоевал, — здоровья не хватит. Жалко же отдавать дикарям всё то, что честно заработано за долгое время. И подыхать в дальней чужбине неохота тоже.

Я вдруг вспомнил, что меня повязали практически в двух шагах от замка Его Величества их короля. Как честные верноподданные, горцы обязаны были сдать меня в этот же замок, безо всякой канители. Собственно, я именно этого и ожидал, а меня повезли в какие-то неведомые дали. Неужели труд раба стоит дороже премии Его Величества??? Творилось что-то совершенно непонятное, в котором мне, похоже, отвели роль бессловесной пешки. Ладно, пора бросать фантазии и дожидаться от неприятеля, пока он сам не раскроет свои планы. А вот потом уже можно будет думать, что этим задумкам можно противопоставить…

Кстати, а как горцы своих пленников кормят? А то я с утра ничего не ел. Свежий горный воздух аппетит зверски нагоняет, между прочим, да и душевные переживания тоже этому способствуют очень сильно.

Мы въехали в селение: стали слышны возбуждённые крики мальчишек. Кто-то дёрнул меня за ногу, но послышался гортанный окрик — и от меня сразу отвязались.

Меня стащили с лошади и куда-то поволокли. Потом надавили на затылок, заставляя пригнуться, провели ещё несколько шагов, насильно усадили и сорвали, наконец-то, с моей многострадальной головы вонючий, грязный мешок. Руки, однако, развязывать не стали, а они начали уже порядком затекать. Из-за быстрой посадки меня опять шибануло болью по всему телу; я промычал, закусив губу. Горцы презрительно что-то прокаркали, скривились и отступили, оставив за моей спиной явного головореза с яростными глазами. У них самых беспощадных и лихих воинов «джигитами» называют — похоже, мою охрану поручили как раз такому.

Я огляделся.

Меня усадили, оказывается, на засаленную войлочную кошму, которая покрывала весь пол в сакле. Хижина оказалась каменной, но без штукатурки и даже без выравнивания стен: просто налепили грубые, неотёсанные камни один на один, скрепив глиняным раствором — и всё. Стены стали черны от многолетней копоти, а окна ничем не прикрывались: наверное, нет тут ни слюды, ни шкур полупрозрачных. Небось, их зимой кошмой затыкают, — и вполне довольны.

В углу был сложен очаг, который за многие годы стал чернее стен. В его большом зеве висел грозный закопчённый котёл. Приторно пахло застарелой овчиной и бараниной, и этот запах не могли перебороть даже крупные пучки разных сушёных трав, развешанных по стене.

Саклю построили не прямоугольной, как обычные дома, какие я видел до этого. Её углы оказались закруглённые, т. е. она сама по себе походила на огромный такой каменный котёл, в котором варилась жизнь. Такие круглые жилища, говорят, делают и жители самых северных областей: чтобы домашнее тепло лучше хранилось. Ну, а ещё при этом из-за угла напасть очень трудно, так как нет их, углов-то этих.

В центре сакли расстилался ковёр, гораздо более чистый, чем вся кошма. Возле него сидел на коленях, не шевелясь, дряхлый старик с закрытыми глазами, склонив подбородок так, что его седая клочковатая борода упиралась в грудь. Спит он, что ли? Старец восседал, получается, как раз напротив меня, с папахой на голове и в архалыке, хотя по сакле расплывался тёплый воздух. За его спиной на стене висел узкий длинный меч — горцы любят орудовать именно такими, облегчёнными. Серебряная чеканка украшала все его ножны, от гарды до самого конца, а такое богатое оружие уж что-нибудь, да значило. Тем более, что я заметил вкрапления зелёных камушков, и не удивился бы, если они оказались бы изумрудами, а не простым малахитом или змеевиком. Почему-то у меня сложилась необъяснимая уверенность, что меч со стены давно никто не снимал… Интересно, у них что, оружие при жизни детям не передают, что ли, или престарелый хозяин не имеет сыновей? Вот такие, вроде бы не имеющие значения, мысли сами по себе лезли мне в голову: всё-таки полковник крепко меня выдрессировал делать непременные выводы изо всего, что я вижу в окружении врагов.

Один за другим подходили солидные мужчины и усаживались вокруг торжественного ковра. Я говорю «солидные» весьма условно, так как «в низинах» при их виде любой тамошний житель скривится бы презрительно или испуганно: они заходили в папахах, со страшными квадратными бородами, воняющие потом и овчиной, с кинжалами у пояса. Чувствительные барышни и вовсе в обморок попадали бы при виде таких джигитов. Но, так как я родился не барышней, то обращал внимание не на запах, а на их уверенные взгляды, ножны с серебряной чеканкой и кожаные пояса явно ремесленной работы, а не паршивой самоделки из полоски кожи. У них архалыки не были затасканными до дыр и выглядели вполне терпимо.

У большинства вошедших серебро покрывало не только кинжалы, но и легло сединой на их бороды и виски. Однако, до сидевшего старика возрастом никто из них явно не дотягивал. Хотя тот и сидел, как пень, не обращая никакого внимания на вошедших, — тем не менее, в их позах ощущалась определённая почтительность к хозяину сакли. Все прибывшие гости никаких разговоров не начинали, хотя расположились на ковре вполне вольготно и вертели головой, окидывая меня оценивающими взглядами. Я, как ни старался, не мог узнать среди вошедших никого из тех, кто меня пленил, кроме того, что пытался мне зубы заговаривать, стоя возле Чалки. Причём, он оказался явно пониже «званием», так как сел не в общий круг возле ковра, а на кошме, как и я, от меня недалеко. Стало быть, из моих «знакомых» в сакле остался только он, да ещё второй головорез, стоявший за моей спиной, — если только он не подошёл ко мне уже в селении.

Вдруг послышался хруст сломанного дерева. Я невольно заозирался, и только потом сообразил, что это старик сказал только одно слово, подняв свою голову с блеклыми глазами. Уважаемые гости, как по команде, замерли, склонившись, сложив руки крест-накрест на груди так, что пальцы оказались возле плеч. Потом выпрямились, положив ладони на колени.

Старик сказал ещё что-то.

— Как твоё имя? — как ни странно, пленивший меня говорил на вполне приличном божегорском языке, без дурацкого наигранного акцента. Пожалуй, даже лучше меня.

— Вепрь, — ответил я равнодушно.

Старик вновь что-то прохрустел.

— Ты врёшь, шнырга и сын шнырги! — злорадно оповестил меня толмач. — Наш вождь умеет распознавать проклятых лгунов!

Я пожал плечами: подумаешь, великое искусство. Я и сам кое-что умею, так как полковник мне дал несколько уроков такого распознавания.

Между тем вождь о чём-то заговорил с командирами. Похоже, отдал им инициативу допроса, так как снова умолк и, склонив голову, ушёл в свою нирвану, а вопросы мне задавали уже другие люди, из пришедших:

— Что ты делал возле королевского замка?

— Гулял. Дышал свежим воздухом. Врачи сказали, что горный воздух для здоровья очень полезен.

— Издеваешься, шнырга?!!

— А разве в том лесу гулять запрещено?

— Ты кто такой? Те не божегорец. И на нихельца тоже не похож.

— Я — просто человек.

— Ты — вонючий шнырга! Ты — шпион!

— Зачем же спрашиваете, раз и сами всё знаете?

— Кто тебя послал?

— Да никто. Я сам пришёл, — и ведь ни слова тут я не соврал, чем, похоже, обозлил своих врагов до предела. Конечно, за шпиона больше платят, а за одиночку, который сам по себе таскается по горам, много ли премии отвалят? Так, на горбушку хлеба. Из-за этого не имело смысла тащить меня к чёрту на кулички и беспокоить шибко занятого вождя допросами.

Интересно, когда меня начнут бить? Ну, чтобы я назвал себя нихельским шпионом, и меня можно было бы со спокойной совестью продать Его Величеству по сходной цене? До чего же в этом году у меня война плохой получается: получаю то от обыкновенных разбойников, то от дикарей каких-то, а денежек — ни даже паршивой погнутой монетки не перепало, пока что одни только удары получаю.

— Ты врёшь! Ты всё врёшь! Ну, ничего, мы научим тебя любить правду, вонючий шнырга…

И что это они запахом меня попрекают? От самих, можно подумать, разит только одними фиалками. Ну, сейчас начнётся…

Один из горцев что-то решительно сказал, подняв руку ладонью к зрителям. Пару мгновений длилась тишина, которая взорвалась (эко мне словечко-то «химическое» прилипло…) бурным водопадом горячих слов и, похоже, весьма возмущённых. Возмущались горцы явно не мной, а тем, кто это сказал. Сказавший, между тем, сначала отмалчивался, а потом снова упрямо бросил несколько слов, похожих по звучанию на те, первые. Наверное, повторил свою фразу, причём уже повышенным тоном. Джигиты стали всплёскивать руками, как облапошенные на рынке бабы, и, как будто бы, стали готовы даже схватиться за ножи.

Опять послышался хруст сломанного дерева.

Все разом замолчали, а те, что успели вскочить на ноги, послушно плюхнулись на ковёр, повторив жест скрещения рук на груди.

На этот раз старик даже не стал поднимать взгляд. Похоже, и глаза не открывал. Он начал что-то говорить, причём его текст по звучанию очень сильно напоминал пересказ какой-нибудь старой сказки или баллады, как будто уважаемый дедушка назидательно втирает своим малолетним внукам что-то очень и очень важное из истории родного края. Тем не менее, гости очень даже уважительно внимали рассказчику и покорно помалкивали, склонив головы — у нас даже дети зачастую так родителей не слушаются, как слушали эти воины немощного старика.

— Гракхо? — послышался итоговый вопрос-хруст. Ну, вождь сказал что-то вроде такого.

— Гракхо! — покорно отвечали джигиты в один голос, вновь подняв ладони с колен на плечи.

Старик замолчал. Тот гость, что внёс сумятицу в уважаемое собрание, поднялся на ноги, подошёл ко мне, вынул кинжал.

«Это он что, зарезать меня предлагал, как собаку, что ли, не требуя премии?»- метнулась у меня паническая мысль. Подошедший, между тем, быстро разрезал мои путы и кивнул мне на выход:

— Пошли за мной. Я сказал, что ты — мой гость, и тебя теперь никто не имеет права тронуть, пока не убьёт меня.

Я послушно поплёлся за ним следом, опасливо покосившись на сидевших горцев, но они даже не пошелохнулись.

Мы вышли на улицу. Я невольно присвистнул: поселение очень сильно смахивало на самую настоящую крепость, да ещё какую! Его обнесли каменной стеной высотой с человека, чтобы можно было стрелять из лука, стоя в полный рост. Стену эту, правда, выложили без раствора, да только никто же не затащит в такие крутые горы ни стенобойные орудия, ни требушеты, никакая армия: их тут невозможно использовать, — а руками такое заграждение всё равно не опрокинешь. В основании уложили крупные камни (кто и как их только тащил!), а к верхней кромке толщина защиты уменьшалась, т. е. в разрезе стена выглядела бы как трапеция. Она казалась очень старой, так как зазоры меж камнями забились от времени пылью, превратившейся в землю, в которую давно вцепились корнями упрямые травы, рождаясь и умирая между этих валунов и плитняка. Кроме того, сами камни покрылись жёлто-зелёными пятнами мха, казавшегося их древней бородой.

Дома в селении тоже выстроили из всевозможных размеров плитняка. Те, что победнее, также строились без раствора, просто подбирались камни подходящего размера и подгонялись поплотнее друг к другу. Получалась эдакая каменная мозаика. Вот только размеры жилищ не впечатляли: мне невольно хотелось назвать их конурками. Оно и понятно: это сколько ж требовалось потратить сил и времени, чтобы, перебирая камушки, выкладывать их с минимальными зазорами? А если при этом ещё и общую стену строить?

Селение, похоже, постоянно расширялось, и поэтому горцы строили новый защитный пояс. Старые строения оставались уже внутри крепости, и их разбирали на постройку новых. Оставались невысокие каменные парапеты, местами служившие границей для разделения земельных участков разных хозяев, а то и просто шедшие вдоль улицы. По ним прыгали мальчишки, играя в войнушку.

Я прикинул количество жилищ, т. е. и возможное количество жителей, потом оценил объём всех каменных кладок, — и крепостной стены, и домов, затем разделил мысленно строительный объём на примерное число проживающих: получалось, что муравьи, по сравнению с местными жителями, — сущие бездельники. Правда, внешняя стена, как было видно, уже давнишняя, да и строили её, скорее всего, в течение жизни нескольких поколений, но, всё же, поворочать тяжести горцам пришлось немало. Небось, и рабы им усиленно «помогали»…

Мне опять стало хуже. Затекшие от пут руки, ставшие сине-багровыми, стали постепенно расходиться, и меня начало ломать такой страшной болью, что аж искры из глаз сыпались. Я, шагая боком вперёд, старался ступать осторожнее, оберегая отбитое пинками тело, и выглядел довольно комично. А теперь стал ещё и руки свои к телу прижимать, рожи корчить всяческие, выгибаясь в разные стороны. Мальчишки, шедшие за нами по пятам, что-то издевательски верещали вслед, явно дразня и нарываясь, но мне было не до них.

Мы зашли в дом моего покровителя. Он что-то сказал, и молодая женщина, лицо которой оказалось закрытым снизу чёрной тканью, бросилась хлопотать по хозяйству.

— Садись, — он кивнул мне на кошму.

Я сел на пол и огляделся. Если в доме вождя после прихода всех гостей стало тесновато, то тут они уместились бы только плечом к плечу. Никаких ковров не видно, а у вождя они висели и на стенах тоже. Тут же они завешаны самой обычной кошмой. Само жилище поделено на несколько частей свисающим пологом, вместо стен. Эта занавесь представляла собой плотную цветастую ткань, пропахшую дымом и неистребимым запахом овчины.

Я начал приглядываться к хозяину. Горец как горец: поджарый, носатый, в архалыке и папахе. Он тоже присел на кошму, но не на колени, а скрестив ноги перед собой. Затем устало снял папаху и отложил рядом с собой.

— Кудрявый??! Ну, ты… даёшь…

Я был потрясён. Уж на что война отбила у меня острые чувства, но тут произошло такое… Просто слов не находилось, пропали все разом. Я прочистил горло:

— Хм, мда. Никогда не привыкну к твоим исчезновениям. И к появлениям теперь тоже привыкать придётся… Ты нахрена такую бороду себе отпустил?

— Гость сначала должен вкусить угощение хозяина, — назидательно сказал мне, своему командиру, этот сын не пойми уже какого народа.

Что ж, хорошая традиция: моё брюхо уже откровенно урчало. Женщина поставила нам по большой чашке с горячим бараньим бульоном, в котором плавали кусочки крутого теста и накрошенной пахучей травки. Мясо подала почему-то на отдельной тарелке и тоже обсыпанным травяной приправой.

Я, по незнанию, жадно черпанул вроде бы негорячую жидкость, паром не клубящуюся, укрытую плёнкой прозрачного, спокойного жира, и едва не заорал: обжёг язык. Потом уже осторожно, обдувая, черпал вкусный бульон поданной деревянной ложкой, жевал варёное тесто, прихватывал куски баранины с тарелки.

Вполне так недурственная еда у Кудрявого. Походная жизнь научила нас довольствоваться тем, что есть, и мы чего только не перепробовали. Главным мясным блюдом на войне оставалась конина: после боя всегда остаются раненые и покалеченные лошади, которых добивают и пускают в армейские котлы, так что мы все не имеем предрассудков, каких животных можно кушать, а каких — нельзя. Так что никакой бараниной меня никогда не смутишь.

После обеда желудок сразу успокоился и настроил меня на благодушный лад. Даже боли как будто уменьшились.

— Кучеряво ты устроился, Кудрявый… — начал я неизбежную беседу.

— Не жалуюсь, — тот был, как всегда, скромен, если ему перепадало что-то жирненькое.

— И как вот всё это, — я обвёл рукой себя, — прикажете понимать?

— Меня в тот день горцы в плен взяли и в свои горы привезли. Лошадь подстрелили, зараза такая. Поставили тут на рабские работы, требовали, чтобы я письмо о выкупе домой написал.

— А ты что?

— Да, вот так сяду и начну писать: «Дорогая мама, я пошёл на войну, чтобы побольше заработать, поэтому высылай мне все свои сбережения: я в плен попал.» Уж лучше сразу со скалы спрыгнуть.

— И вот это, — я опять обвёл рукой вокруг себя, — тебе дали за большие успехи в рабском труде? И на совет старейшин пригласили из чувства глубокого уважения?

Кудрявый самодовольно улыбнулся:

— Жить надо уметь, командир…

— Уж научи, как, будь любезен!

— Надо их веру принимать. Для начала. Потом сделать что-нибудь полезное. Я вот тут, в горах, три клана успел помирить, парламентёром ходил по их сёлам, с вождями договаривался. Несколько раз мне глотку перерезать собирались, — но ничего, отбрехался. Так что уважаемым человеком стал, жену вот получил, детей завёл…

— Ух, ты! А, это… как тут свататься, и вообще?..

— Да так же. Помирил их с соседним кланом, а потом мне вдруг объявляют: «Давай бери себе жену за свои такие успехи. У нас вдова молодая есть: муж ей нужен, чтобы кормить, содержать, помогать по хозяйству.» Отказываться было невозможно, так как этим я оскорбил бы вождя, а оно мне совсем ни к чему.

— А убежать не думал?

— Конечно, думал. Но за мной постоянно присматривали, даже когда веру их принял. Хрен тут от них убежишь: они ж свои горы как свои пять пальцев знают, а у меня до свадьбы и коня-то не имелось. А потом женился, и привык как-то, два пацана родилось. У жены до меня ещё и своя дочка родилась, от первого мужа — вот так и живём теперь. Я уже несколько раз за Божегорию ходил воевать: и на коня заработал, и лавку свою в столице открыл: мы там вино продаём, которое делают в разных поселениях, — даже из тех, с которыми раньше враждовали. А также виноград сушёный, вяленую конину и ещё кое-что, по мелочи… — Кудрявый снова улыбнулся, довольный собой. — Здешний народ — простой такой: им бы лишь мечами махать, и до меня никому не пришло в голову торговлю в столице организовать, а я теперь им сделал источник дохода. Конечно, от этой лавки, в основном, выручку вожди имеют и используют так, как сами считают нужным, но и мне на кусок лепёшки хватает, — и он мне подмигнул многозначительно. — Я думал и продажу коней организовать, да только тут, такое дело, травы очень мало: одни только камни кругом, и поэтому поголовье скота никак не увеличишь, только в расходах увязнешь. Виноград — другое дело: он растёт на таких склонах, где даже овец пасти трудно.

Услужливая молодая женщина поднесла нам пиалы с кислым молочным напитком, который Кудрявый с удовольствием начал прихлёбывать:

— Пей, командир: после баранины через полчаса обязательно надо кумыс пить, чтобы желудок нормально работал.

Я прихлебнул: кислятина. Но, раз положено, — сделал несколько глотков.

— Если ты ловкий такой, то что же у себя дома торговлю не организовал?

— А на какие шиши, командир? Я же младший в семье: отцу старший брат помогать начал — он и все дела под себя утянул. Отец мой жив ещё, наверное, так что сколько ж мне ещё дожидаться раздела наследства? А тут мне для начала деньги, можно сказать, всем миром собирали: сумел я убедить того, кого нужно… Но, если бы прогорел, то мне бы точно башку срубили, как пить дать. Здесь с этим строго: чуть что не так — голову с плеч долой. Зато охрана у моей лавки такая, что вся шпана её за лигу обходит.

— Слушай, а почему тебе разрешили взять меня с собой? Ведь не хотели же? И что такого им вождь сказал?

— Он сказал: если джигит сказал своё слово, то мы все должны уважать его решение. Мы не можем убивать наших воинов за свои решения, иначе будет разлад и хаос, а потом — всеобщая гибель. Примерно так.

— Да-а-а-а, умный дедушка попался…

Вечером мы, ради встречи, выпили пару кувшинов вина, которое Кудрявый в столице продавал. Уложили меня спать в комнате с детьми.

Утром я оседлал возвращённую мне Чалку и тронулся в обратный путь. Кудрявый провожал меня до королевского тракта. Быть может, мы накануне ехали какой-то другой дорогой, но только я не увидел ни обрывов, ни реки, шум которой вчера слышал вполне явственно. Мы молчали. Говорить, собственно, было не о чем. Конечно же, я ни полсловом не обмолвился своему бывшему подчинённому, за каким таким лешим меня понесло к королевскому замку, затерявшемуся в местах, известных лишь Нечистому, а он тактично не спрашивал, помня о дисциплине и субординации. У них тут, однако, очень странные понятия о патриотизме и служении Его Величеству. Ведь только деревенский простачок мог бы поверить, что возле королевского замка совершенно случайно оказался конный наёмник, которому вдруг захотелось привязать кобылу и погулять по природе, и поэтому его следует отпустить восвояси. Конечно, такого любителя гор нужно непременно доставить «куда надо» и вытрясти из него всю душу. Но, вот, поди ж ты, один джигит сказал: «Он мой гость!»- и всё, пойманный сразу становится неприкосновенным, которого никому нельзя трогать и который может топать на все четыре стороны. Что он делал, зачем, какие такие последствия могут быть — всё становится неважным.

Мы созерцали снежные вершины гор. Один раз остановились возле родника с пронзительно холодной водой и напились. Пожалуй, ради такой красоты имело смысл и остаться, но я всё-таки в душе человек городской, и сельская идиллия, тем более — горная, не по мне. Зимой тут наверняка ветра ещё те…

И вот он, королевский тракт. Я еду один. Мы попрощались с Кудрявым, похлопали друг друга по плечам, и едва ли теперь снова встретимся. Я ничего ему не рассказал не только о цели своего путешествия, но и о Ведит, даже намёком. У меня наша с ней длительная поездка породила непонятные мне пока чувства, и, опасаясь их растерять, я не желал болтать о них направо-налево. К тому же, у меня закрепилась уверенность, что девушке, в её положении, сейчас вовсе не нужны новые приключения, и лучше ей отсидеться в спокойном месте, где есть и заработок, и бесплатный ночлег.

А вот как оно будет потом — я и сам не знаю. Мне, для начала, нужно ещё на родину как-нибудь добраться. Пока я дома обустроюсь, пока то, да сё, да пока нынешний конфликт (война?) завершится — слишком много воды утечёт. Как знать, может этот безжалостный поток времени смоет и мои чувства, а в чувства девушек я вообще не особо-то и верил. Поэтому мне не то, что Кудрявому — даже себе-то сказать было нечего. Да и не те у нас с ним сложились отношения, чтобы выкладывать друг другу самое сокровенное. То, что он не забыл понятия вечного братства тех, кто служил в «ночных совах», — уже хорошо. Вот тот же Сазан: даже если бы у него имелся приказ о моём задержании — уверен: в этом случае он бы меня просто «не узнал». И я, в свою очередь, никогда не стал бы его убивать, даже при силовом прорыве из столицы.

На дорогу мне навстречу выехали два горца. Я сразу узнал «зазывалу», пытавшегося вчера меня отвлечь, и поэтому резко обернулся назад. Ага, и кто бы сомневался: там из леса выехали ещё трое, причём у одного вся левая сторона лица представляла собой багрово-синий кровоподтёк. Это, стало быть, тот, которого я в той вчерашней стычке кулаком приложил.

Я подчёркнуто-неторопливо отвёл Чалку к обочине:

— Так, в чём дело? Я же гость вашего джигита.

— Ай-ай, зачэм так гаварыш? — опять начал глумиться Зазывала, натягивая «горский» акцент. — Ты уже нэ гость. Ты уже путник.

Ах, вот оно что… Закон суров, но лазейку-то всегда найти можно. И ведь верно, не поспоришь: я уже не в гостях.

Я неторопливо вытащил метательные ножи. Кажется, горцы не поняли, что это — не простые ножики колбасу резать, а опасное оружие ближнего боя.

— У вас и так много вдов. Зачем вам ещё пять? — спросил я спокойным, рассудительным голосом. — Или вы все неженатые?

Послышался дружный шелест выхваченных мечей. Один всадник снял с плеча аркан. Этот для меня сейчас самый опасный враг.

— Зачэм так гаварыш, дарагой? Зачем вдов? Сдавайся давай. Мы нэ будем тебя бить, слово даю.

Воины между тем постепенно приблизились, прикрываясь щитами. Но арканщик скакал без щита — и тут же словил мой нож в открытую грудь. Ну да, зачем нам доспехи, они же только лишняя тяжесть. Хрипя и задыхаясь, неудачливый арканщик стал валиться наземь, ухватив вонзившийся нож за рукоятку.

Оставшиеся быстро опомнились, приподняли щиты, закрывая даже головы, и судорожно пришпорили коней. Получилась не лавинная атака, а бестолковый навал. Я тоже стронул Чалку в сторону тех, кто располагался ближе ко мне, к Зазывале, и всадил второй нож в шею коня его товарища, вырвавшегося вперёд. Животное всхрапнуло, шарахнулось, а горец, не ожидавший внезапного рывка в сторону не раз проверенного коня, потерял ориентир и не смог нанести мне удар, так как его пронесло немного правее меня, чем требовалось для атаки. Зато я, выхватив меч, успел ударить его кончиком по затылку, а потом, возвратным движением, отвести меч Зазывалы, мчавшегося с левой от меня стороны.

Я ещё и ещё раз дал шпор Чалке, вырываясь на простор дороги, оставляя Зазывалу позади. На меня налетели сразу двое, обходя с двух сторон. Я переложил меч в левую руку, отбил удар одного воина, а второму — тому, который явился с синяком, — метнул нож в живот, так как он, замахиваясь на меня, полностью открылся, отведя щит.

Никаких чудес: в «ночных совах» мы в свободное время не пухли от безделья, а непрерывно тренировались. Как всадник должен располагать свои ножи, чтобы, оказавшись один против нескольких врагов, метать их один за другим? Меня бывалые бойцы этому научили, и вот сейчас я этой наукой вовсю пользовался.

Итак, мясорубка ещё не началась как следует, а уже трое врагов вышли из боя. Зазывала, развернувшись, правильно оценил ситуацию и удержал своего последнего горячего друга, что-то прокричав ему на своём языке.

— Стой, стой! — крикнул он уже мне, забыв про акцент. — Мы тебя не видели, ты нас не видел, понятно?

— И что, потом мне в спину ударите из засады?

— Зачем так говоришь? Мы не шнырги какие, мы в спину никогда не бьём.

— А как же кровная месть?

— Какая месть? За смерть в честном бою никто у нас не мстит никогда.

Что ж, горцы, надо признать, обладали и особой мудростью. Видя, что ситуация становится безнадёжной, что стенку врагов никак не проломить, и поэтому бой превращается в тупое избиение до последнего человека с обеих сторон, они не менее дружно бросали поле брани и уносились прочь. Но при этом горцы трусами не были: если напали на них, а не они сами, то в этом случае их воины стояли до последнего живого и спину не показывали.

Я тронулся дальше в путь, опасливо оглядываясь назад. Но Зазывала с последним уцелевшим уже хлопотали возле своих товарищей и на меня не обращали никакого внимания.

Душевные разговоры

Вернулся я в столицу только под вечер и без сил завалился спать, оставив Чалку необмытой: только седло кое-как снял и корма задал. Но, едва моя голова коснулась подушки, как в дом с шумом и грохотом вломилась толпа:

— Бросай меч! Бросай, кому сказал!!!

Да что ж это такое, в самом-то деле… Ни работу человеку сделать не дают, ни после работы заслуженно отдохнуть.

Я, пружиной выброшенный с кровати, стоял «в чём мать родила», сжимая меч, поводя им из стороны в сторону и пытаясь спросонья сослепу разобраться, что здесь, чёрт подери, происходит. В комнатке оказалось полным-полно народу: хозяйка дома в одной ночной рубашке, с растрёпанными волосами и ополоумевшими глазами, и стражники — на меня смотрело несколько копий, угрожающе покачивая стальными наконечниками, едва-едва не задевая остриё моего меча. Горели чадные факелы, заливая дом оранжевым светом, из-за которого по стенам метались дрожащие тени, хотя никто особо и не двигался.

«Эдак избу спалят, дурни, а виноват, конечно, буду я.»

Убедившись, что в доме находятся служителя закона, я сразу бросил оружие на пол. Не дурак я играть в войнушку с такими: это ж вопиющая уголовщина, а я человек честный, скрывать мне нечего и божегорскими властями сопротивляться не намерен.

Мне сразу кинулись заламывать и вязать руки, предварительно врезав под дых, чтобы я нагнулся в нужную позицию. Аж в глазах потемнело, и сознание едва удержалось. Хозяйка, видимо, не привычная с таким картинам, невольно охнула, как будто бы именно ей саданули, а не мне.

А у них тут всё не по-детски, надо признать. Серьёзный подход к делу! Хорошо, хоть не по тестикулам. Не успело моё тело отойти от побоев горячих горных парней, практически головорезов, как мне стали вкатывать от имени закона. Что-то я давненько не припомню, чтобы меня в течение одного года вот так волтузили чуть ли не каждый день… Расскажи про такое кому из наёмников — так ведь засмеют.

— Эй, ребята, а полегче нельзя? Я ж не брыкаюсь.

Их начальник подошёл и врезал мне по лицу. Во рту появился вкус солёной крови, а один зуб оказался выбит. В мотнувшейся голове зазвенело.

Эх, совсем по-глупому зуб потерял! Это ж не первый мой выбитый… Эдак скоро к приличным девушкам свататься не подойдёшь — на смех поднимут: как старикашка беззубый.

— Вот и не брыкайся, — услышал я как сквозь туман уверенный, солидный такой голос, практически без издевательской интонации. — Тащите его на улицу, красавчика.

Меня мешком выволокли во двор и затолкали в тюремную карету — огромный чёрный несуразный ящик, к которому по недоразумению приделали огромные колёса. На дверце, которую за мной с силой захлопнули, оказалось оконце с металлической решёткой.

Пока меня тащили и грузили — по пути успели несколько раз пнуть, как будто бы я в эту карету никак не помещался. Я напоследок и головой успел долбануться. Мы ещё даже в дорогу не тронулись, а у меня уже болела половина всего тела.

«Мда, тут за чужое здоровье особо не переживают…»

— Давай трогай!

Невидимый для меня кучер щёлкнул кнутом, колымага дёрнулась, и я ушиб колено об лавку, вернее, выступ в форме узкой лежанки, под которой не имелось свободного пространства. Для кровати её сделали узковатой, для ступеньки — широковатой, для лавки — низковатой. А вот ногу в потьмах зашибить — самое то.

Я, связанный, кое-как уселся на эту скамью, которая всю дорогу била меня по заднице. На крестьянской телеге хоть сено есть, а тут — ничего, кроме затхлого запаха.

Интересно, на чём меня спалили? Раскрыто убийство народного дозора? Горцы всё-таки решили заработать (или смыть свой позор? отомстить?) и сдали меня замковой страже? И то, и другое? — хотя для смертной казни или пожизненной каторги вполне хватит любого события. Буду вот помогать божегорцам адские смеси делать, в том же самом замке, куда так сам упорно стремился. Хотя нет: Ведит говорила, что у них мужчин с уголовным прошлым к работам никогда не привлекали, и даже на порог не допускали, — только уголовниц. Но такие порядки установились в Нихелии, а тут вполне могут оказаться другие соображения. Мужик ведь чисто физически может больше наворочать, нежели женщина. Ладно, гадать пока бесполезно, подождём, что мне тут скажут.

Карета остановилась, и меня бесцеремонно выволокли наружу: открыли дверцу, схватили за локоть и рванули к себе. Этот рывок в моих рёбрах отозвался прондительной болью, и я чуть не вскрикнул. Сволочи, неужели нельзя было вежливо попросить выйти? — да куда бы я делся, вышел бы сам. Правда, мы и сами с пленными особо не рассусоливали… Темнота стояла — хоть глаз выколи, но, несомненно, мы заехали не в гостиничный двор. Опять меня подхватили и потащили — так я и пешком ходить разучусь, при таком-то обращении.

Каменное здание мрачного вида. Тёмные коридоры, неподвижные часовые. Кабинет с неровно горящим факелом, начальник за грязным столом. Невелика, видать, птица, — и это для меня первая приятная неожиданность: ведь чем выше начальник «стражи» — тем хуже тебе будет.

Хозяин кабинета порывисто вскочил. Нестарый, — лет 30, левая щека обезображена глубоким шрамом, и даже часть левого уха отрублена. Но какие у него глаза… Я таких даже у самых отмороженных убийц не видел. В них отражались отблески факела, и создавалось впечатление, что они мерцают дьявольским огнём из преисподней. А в остальном ничего особенного: форменный китель, отдалённо напоминающий те, какие красовались на страже, меня повязавшей, но только явно выдающий старшего по званию. Какие-то цацки на груди — то ли награды, то ли знаки различия; в полутьме не разобрать.

— А кто это к нам пришёл? Да это же сам господин Клёст залетел в наши края! — а голос у него такой ласковый, никак с бешеным взглядом не сочетается.

Охрана охотно заржала, поддерживая плоскую шутку. Ну, раз «здрасьте» не говорят, — то представляться, значит, не нужно. Вот только факт, что меня раскрыли наизнанку, оказался для меня неприятным сюрпризом. Я внутренне поджался.

Начальник, между тем, аж руки потирал от удовольствия, прохаживаясь вокруг меня, как паук вокруг влипшей в паутину бессильной мухи. А ведь, действительно, он чем-то на него похож… Наверное, тем, что производил такое же устрашающее и одновременно брезгливое впечатление?

— Сам Клёст, командир «ночных сов», да во время войны, да сразу к нам в столицу! Это какую же такую гадость вы тут нам устраиваете, а?

— Никакую. Я в эту войну никому не нанимался, у меня нет подписанного контракта. И не собираюсь, кстати.

— Давай, давай, заливай мне!

Но всё же запнулся стражник на секунду, запнулся. И интонация в его голосе чуть изменилась. Одно дело: командира «сов» повязать во время войны, хапнуть за это огромную премию и совсем другое — верноподданного державы, с которой есть торговые отношения. За такой фортель можно и место потерять, если дело до огласки и скандала дойдёт.

— Контракта нет, а оружие — есть!

— А кто без оружия во время войны ходит? — я пожал плечами.

— И гулял ты неделю, конечно, чтобы только свежим горным воздухом подышать?

— А это у вас запрещено?

— Вопросами отвечаешь, как этот… Ладно. Не таких видали. А зачем вообще к нам в страну приехал? Цель визита? На такой вопрос обязан отвечать любой иностранец!

— Может, и должен. Только не в таком кабинете и не под таким конвоем. Вызвали бы по-хорошему да спросили: зачем приехал, на сколько дней?

— Нет, Клёст, не угадал ты. Если ты попал в эту комнату, то, считай, тебя уже пригласили, и очень серьёзно пригласили. Приглашение от городской стражи — это так, ерунда, пустая формальность. А вот если ты стоишь здесь, то отвечать должен так, как будто бы сам Его Величество, король Божегории, тебя спрашивает. Или даже сам Пресветлый. Такие у нас официальные полномочия, понял? Ты что, короля нашего не уважаешь, а, Клёст?

Я молчал. Начальника страны уважать, безусловно, нужно. Но только не разных хмырей, воображающих себя равными с самим Пресветлым.

— Не споришь — и это правильно. Повторяю вопрос: так зачем ты приехал в Божегорию?

— Сопровождал одну девицу, за плату.

— Вы посмотрите: знаменитый Клёст нанимается девиц сопровождать! А мы, убогие, должны, конечно, этому верить? Да, ребята?

«Ребята» опять заржали. Похоже, командир дал им какой-то знак, так как меня больно ткнули под рёбра. Я перекосился и процедил сквозь оставшиеся пока зубы:

— Так ведь зарабатывать как-то надо. Какая разница, кто и за что платит?

— И кто ж эта красна девица такая? Хоть бы одним глазком на неё глянуть!

— Были такие желающие — поглядеть на неё. И не только поглядеть. Но сейчас их уже нет. Плохая, оказывается, примета — на неё любоваться.

Начальник подошёл и врезал мне кулаком в живот лично сам:

— Шутник, значит. Шутки мы любим. Так где, говоришь, её можно найти?

— Мне платили, чтобы я её довёл, а не рассказывал всяким козлам, где её искать.

Ещё два удара в живот. Блин, а ведь очень больно, однако… Лупит, сволочь, умеючи. И на том спасибо, что хотя бы бьёт не по зубам. Наверное, боится руку зашибить или в крови перепачкаться.

— Слушай сюда, сова ты ночная. Филин, что ли? Твой отряд видишь, что с моим лицом сделал? Едва не сдох я тогда. Так что у меня к тебе счёт особый будет. Я постараюсь сделать так, чтобы ты, филин (или клёст?), пел у меня, как соловей по весне. И что за девицу сюда привёл, и куда отлучался на неделю. Понял? Не слышу!

Я бы запросто мог садануть его ногой: хоть между ног, хоть в живот. Но пока что я играю роль примерного иностранца, которого тиранят местные зарвавшиеся негодяи и который совсем не знает, как делаются такие ужасные вещи.

— В камеру его! Завтра потолкуем. Не к спеху, времени ещё впереди много.

«Разумеется, не в королевские покои…»

Меня опять схватили и поволокли. Справедливости ради скажу, что после таких лечебных процедур, которые ко мне применили в течение последних двух дней, я идти сам уже не мог. По крайней мере, с такой скоростью, с какой меня тащили.

Охранники спустились вниз — мои ступни бились обо все ступеньки. Когда мне разрезали пеньковые путы, то я был уже никакой и представлял из себя жалкое зрелище.

Пинок под зад — я влетаю в тёмную камеру и плюхаюсь на каменный пол. Сведённые судорогой руки не смогли смягчить падение. Я, сжав оставшиеся зубы, растирал затёкшие от верёвок запястья.

Грохнуло окошко для подачи пищи — мне швырнули мою рубаху и штаны. Я ведь на допросе стоял совершенно голый: как с кровати подняли, — в таком виде связали и притащили, одеться не дали — боялись, гады.

Я кое-как напялил одежду и завалился спать на деревянный топчан без подстилки. Да и не надо её: в камере и так невыносимо воняло застойной мочой, и любая подстилка пахла бы так, что ты сам её выбросишь.

Я никогда раньше не влипал так безнадёжно. Тюрьма Службы безопасности — это вам, господа, не крестьянский сарай: тут ни подкоп не сделать, ни через крышу не уйдёшь. И если уж ты загремел в ТАКУЮ тюрьму — считай, что выпал из жизни навсегда. Не любят ни в какой стране выпускать на волю врагов державы или хотя бы даже просто сомнительных типов. Никак, понимаешь, у стражей державы душа к этому не лежит. Так и норовят вкатать тебе смертный приговор или, к своему глубочайшему сожалению, будут вынуждены послать тебя на бессрочную каторгу, — в дикие, холодные северные земли на добычу каменного угля. Или на жаркий юг, — собирать хлопок, даже в полдень, когда все местные аборигены спят себе в тенёчке. Это уж у какой страны какая каторга — северная или южная, но жизнь тебе малиной не покажется ни там, ни там. Вот ведь какая она, моя удача: «горного» рабства удалось избежать только лишь для того, чтобы затем попасть в тюрьму Службы безопасности и мечтать отделаться каторгой.

Но самое главное: стражи державы дотошны донельзя: так и норовят у всех, кому довелось к ним попасть, всю душу наизнанку вывернуть. И делают это такими методами, что мама дорогая. Полковник нас обучал, в том числе, очень интересным, изобретательным приёмам пыток для быстрых допросов. Мы понимали, что он, аристократ в десятом поколении, ТАКОЕ выдумать сам не мог: у него мозги совсем другие. Спрашивали: а кто ж это такой выдумщик-затейник? Он мрачно отмолчался, и нам стало совершенно понятно — КТО.

И вот теперь я имел все шансы испытать на себе всякие приёмы выбивания горькой правды божегорскими «державниками». Однако, этот полученный опыт мне потом применять не придётся, — совершенно точно. Пытать меня будут медленно, со вкусом, так как времени у моих палачей — воз и маленькая тележка. Если из меня выжмут хоть полслова о том, что я ошивался возле королевского замка — всё, ни о какой каторге мне можно не мечтать… Или ОНИ уже знают, что я там маячил, и теперь хотят только смачных подробностей?

Вот так, думая и гадая, я и проворочался всю ночь на обтёртом топчане.

Проснулся я совершенно разбитый, причём, увы, в самом что ни на есть прямом смысле слова. Любое движение аукалось болью — не там, так в другой части тела. Кое-как съев тюремный завтрак, я стал дожидаться новых допросов и настоящих пыток, положенных согласно местным обычаям. Вчера от меня, конечно, никаких ответов и не ждали, а просто отлупцевали для души, вполсилы — впредь на будущее, для моего же понимания ситуации, что завтра будет ещё хуже.

Время шло, а про меня как будто забыли. В камере никто больше не сидел, поговорить совершенно не с кем, на улицу погулять не выйдешь, а из-за этого ожидание превращалось в дополнительную муку. Приходилось слышать, как одичавшие от одиночества заключённые начинали подкармливать крыс и разговаривали с ними, и постепенно ко мне приходило понимание такого образа жизни: тут от глухой тоски на стенку полезешь, если с крысой общего языка не найдёшь. Я уже было решил, что в первый день мне дадут отоспаться, но ближе к вечеру всё-таки за мной пришли. Двое крепко ухватили меня под руки, третий сзади кольнул остриём копья — иди. Я потопал босиком по холодному каменному полу: мои сапоги мне не вернули.

Пришли мы в тот же самый кабинет. Светило солнце, настенный факел умер, и комната стала не такой мистически-ужасной, какой казалась ночью. В комнате стояли люди, и ощущалось чисто физически, что её хозяин ведёт себя совсем не так, как вчера. Он казался прямо-таки живым воплощением вежливости и формальной корректности — эдакий образец для подражания. Никаких паучьих манер, стройный и подтянутый. Да он ли это? И кто его гости?

Меня как будто стукнуло, сжалось сердце, и дыхание перехватило: в комнате стояла Ведит. Немного опомнившись от шока, я огляделся и снова изумился: рядом с ней стоял наш посол в Божегории, тоже весь такой официальный и петушиная грудь колесом, наградами сверкающая.

Ведит бросилась ко мне и уже начала поднимать руки, чтобы повиснуть на моей шее, но в последний миг всё-таки сдержалась и только чинно взяла меня за рукав, оглянувшись на хозяина кабинете:

— Да, господин Вожек, это он.

«Эх! Вот ведь дура-девка!»- только и успел подумать я с отчаянием, но тут слово взял посол (он же Лебедь), высокопарно отчеканив:

— Господа, я от имени своей страны вынужден сделать заявление о недопустимости подобного зверского обращения с её верноподданными, которым не предъявлено пока никакого обвинения!

А вчерашний начальник стал что-то совсем не разговорчив… Ага, понятно: он оказался не единственный божегорец в этих стенах — тут стоял и другой чин, причём, судя по его брюшку и бороде, рангом повыше этого безухого палача. Этот самый чин выглядел настолько надутым и замкнутым, что казалось невероятным: почему он никак не лопнет, разбрызгивая злобную слюну и громы с молниями?

— Я… от имени Службыбезопасности Божегории… приношу свои извинения, — выдавил, наконец-то, этот «большой начальник». — Наши сотрудники вчера излишне переусердствовали при задержании, и понесут ВПОЛНЕ заслуженное показание.

Он зачем-то одёрнул свой мундир, как будто наш посол являлся для него большим авторитетом, и сделал короткий, сухой кивок. «Вчерашний сотрудник» при этом аж зубы сжал от едва сдерживаемой злости и необходимости помалкивать, видя, как расшаркивается его командир и услышав про это самое «вполне заслуженное».

Ну, вот это уже гораздо лучше. Как в приличных домах столичного города. А то, понимаешь, сразу «соловьём будешь петь» и драться больно. Это же очень обидно: у меня зубы не растут, как полевая трава: сорвал стебелёк, а через неделю другой вырос. В следующий раз умнее будет: Клёст не дурак влезать в осиное гнездо безо всякой «легенды», а просто так, по настроению. А вот местный следователь — явный остолоп: ему надо было бы не торопиться меня хватать, а сначала установить слежку и выяснить: куда я отлучался и зачем. И только потом руки мне выкручивать, — когда есть конкретное обвинение. Этот же хотел сделать всё наоборот: сначала меня посадить, чтобы не исчез, и только потом всё разнюхать. Никогда нельзя горячиться, — ни в бою, ни в мирной жизни. Это точно.

Потом начальник Службы безопасности ушёл, а надувшийся хозяин кабинета злобно скрипел пером, записывая показания Ведит: да, именно этот человек сопровождал её в Божегорию и переправил через реку гораздо выше Ветдорвине (если говорить точнее, то за сутки до убийства «речного патруля», к которому мы, получается, никакого отношения не имели). Его нанял её папенька, а она этого наёмника раньше и знать не знала (надо будет обязательно на этого папеньку посмотреть как-нибудь).

Пока «страж» пыхтел, а Ведит — щебетала, Лебедь задумчиво восседал на стуле, который вчера тут не стоял, и меня в упор не узнавал, — как будто видел первый раз в жизни:

— Господин Вожек, у Вас есть конкретные обвинения в адрес этого господина? Нет? Тогда с Вашего согласия я возьму его под своё личное покровительство — впредь до предъявления Вами реальных доказательств.

Ещё бы он был несогласным: посол мог пожаловаться королю — и тогда ему точно крышка, за рукоприкладство к иностранцу. И за горячность.

Мы втроём пошли на выход. Ведит буквально повисла у меня на руке, как будто боялась оторваться. И, чёрт побери, это оказалось так приятно! Ну, по крайней мере, ощущалось гораздо лучше, чем валяться на тюремных нарах и дожидаться крыс.

Как жить дальше?

Мы приехали в посольство в карете, обитой бархатом. Я, обутый в домашние войлочные туфли, хромая, кое-как доковылял в знакомый мне уже подвал; девушка меня поддерживала и что-то ворковала — я ничего не понимал и ничего из её слов не запомнил: голова ни хрена не соображала.

Посол оказался всё-таки человеком с понятиями, и к нам в подвал знакомый мне по прошлому визиту лакей принёс бутылку вина, три бокала и вазу с фруктами. Мы чокнулись за успех, Ведит и посол жеманно пригубили, а я осушил свою «чару» жадным залпом, как будто кружку солдатского пойла. Немного полегчало.

Суть дела вкратце оказалась вот в чём.

Ведит несколько раз вызывали на допросы в Службу безопасности: всё пытались докопаться, подловить на чём-то, постоянно переспрашивали: где шли, как прошли, куда подевался её провожатый? Упоминали такие преступления, о которых мы и знать-то ничего не знали, а про убийство крестьянской засады почему-то вопросов не прозвучало. Спрашивали, правда, о том, не пытались ли нас остановить после переправы? — нет, никого мы не видели. Ведит проявила себя знатной лицедейкой и врала, как дышала. (Интересно, какие отчёты она стряпала о работе своей лаборатории?)

Вот и сегодня её опять вызывали на беседу, причём, олухи, сами же и сказали, что будет опознание её проводника. Ведит, умничка, сразу же помчалась к послу моей страны и слёзно его умоляла меня защитить. Лебедь, не будучи глупцом, сразу сообразил, о ком идёт речь и с готовностью составил ей компанию.

И вот я здесь, в здании родного посольства.

Боль ушибов сглаживается, окружающий мир становится мягче. Я выпил ещё, но совсем немного, два бокала — как раз столько, чтобы окружающий мир слегка размазался и смягчился, чтобы в душе лопнула струна запредельного напряжения последних дней и дала дорогу чему-то искреннему и чистому.

Ведит о чём-то ворковала; я её понимал, но мгновенно забывал, что она сказала только что. Отвечал ей и свои ответы забывал тоже. Наши пальцы как-то незаметно для нас сплелись вместе, и мы общались уже не столько словами, сколько теплом своих тел.

И пропало для нас всё. Лебедь сидел рядом с нами, но тактично помалкивал; кажется, он оказался весьма удивлён и озадачен. Пламя свечей держалось прямо и освещало ровно столько, сколько нам вдвоём хотелось. Огоньки отражались в глубине её глаз — я смотрел на них и сам погружался в этот омут. Время, кажется, остановилось: мы всё говорили и говорили — уверен, это сыпалась какая-то бессмысленная чепуха, но нам было так хорошо сидеть рядом и касаться друг друга, что ни время, ни смысл разговора никакого значения не имели.

Как-то само собой наши лица потихоньку сблизились; сначала мы легонько щекотали друг друга носами, потом наши губы осторожно соприкоснулись. Мы замерли, привыкая к новым ощущениям, потом жадно впились друг в друга. Посол неслышно удалился; я заметил это краем глаза как само собой разумеющееся. Мы, вскочив со стульев, слились в одном объятии и одном поцелуе; всё остальное перестало существовать. Я гладил её тёплую, податливую спину и бока — она тихо, счастливо смеялась. Я подхватил девушку на руки и, прижав к себе, тихо ходил по комнате кругами, слегка покачивая…

— Молодые люди! Всё, пора по домам.

Хоть и сказал посол это жестокие слова своим привычным бархатным голосом, но во мне проснулась вдруг такая глубокая досада, что, ей богу, захотелось ему врезать по его слащавой морде с дипломатической улыбочкой. Чтобы у нас зубов сразу стало поровну.

Когда-то кто-то сказал мне, что всё хорошее очень быстро заканчивается. Что ж, не нам спорить с мудростью древних.

— Барышня, Вас проводят, — Лебедь кивнул на сопровождавшего его невзрачного молчавшего субъекта, который, судя по его внешнему виду, без сомнений зарежет и родную маму, — если, конечно, начальство так повелит.

Ведит, которую я опустил на пол, порывисто прижалась ко мне, всплакнула. Тут уже я сам решительно отстранил её и передал на попечение молчаливому, тоже, как и посол, державшему подсвечник. Не люблю я этих бабских слёз.

Мы с Лебедем наблюдали, как эти двое поднимаются наверх, отбрасывая длинные блуждающие тени. Они вышли — и словно что-то тоже вышло из моей груди, враз опустевшей, вслед за ней. Неужели я её никогда не увижу?

— Ну-с, дорогой мой, вам тоже пора баиньки. Вас проводят до опочивальни. И не высовывайте носа за порог посольства, если Вам дорога ваша жизнь хотя бы на медный грошик. Уверяю Вас: ни к чему это…

Проснулся я в доме посла, на мягких перинах и подушках. Только открыл глаза — а мне симпатичная барышня в белом передничке завтрак в постельку несёт. Только поел — входит доктор из местных, божегорец, — и давай меня ароматными мазями разными натирать по всему телу, ровно свиной окорок заморскими специями, перед посадкой в томную печку. Да чтоб я всегда так жил! Ей-ей, тут поневоле выздоровеешь, от такого-то обращения!

Чтобы не вспоминать вчерашнее свидание, я пытался полностью занять свои руки и голову. Нарисовал на выданном мне листе бумаги контуры мусорной кучи в королевском замке, высоты и размеры в разных точках указал, и даже отметил, в каком месте какого цвета отходов замечено больше. Посол глубокомысленно покивал, повертел лист с моим замысловатым художеством туда-сюда, отложил:

— Окончательный анализ смогут дать только учёные. Но, конечно, понятно, что и в Божегории дело с «адскими смесями» поставлено на широкую ногу. Вам, мой друг, как я вчера говорил, выходить из посольства нельзя ни в коем случае, как и вашей подруге — посещать нас. Она на этот счёт уже проинструктирована.

Я дёрнулся: её что, убили?!! Лебедь неверно истолковал мой порыв:

— Ну, ну, молодой человек, нельзя же принимать всё так близко к сердцу! Тем более, что Вы не такой уж и молодой… Придётся потерпеть несколько месяцев. Вы не можете жить в этом доме бесконечно; мы Вас отправим инкогнито на родину. Ваша подруга, если захочет, также сможет получить вид на жительство в нашей стране. Нам будут очень нужны химики с её ОСОБЕННЫМИ знаниями, тем более в свете последних событий, Вам известных. Мы же не должны отставать в данном направлении в своём развитии от других стран.

— То есть, вы закатаете её в какой-нибудь дикий угол, снова тайно варить «адские смеси»? И чтобы она при этом никогда и ни с кем не общалась?

Посол поморщился, как будто увидел грязное пятно на белоснежной скатерти:

— Фи, мой друг, зачем такой пафос? Уж поверьте: ей будут созданы все условия для работы, и, если нужно, Вы будете всегда с ней рядом.

— В этом же диком скворожьем углу, под замком?

— Ха-ха-ха! — да, именно вот так, три раза, Лебедь сказал «ха». — Зачем Вы заранее пытаетесь рисовать будущее в таких мрачных тонах, которое ещё далеко от нас и никем не гарантировано, даже Пресветлым?

Он взял меня под локоть лёгким, почти невесомым захватом своих изнеженных пальцев:

— Совсем не факт, что нам удастся тайно переправить Вас домой. Совсем не факт, что эта барышня захочет поехать в нашу страну. (Да, женское сердце не склонно к привязанностям при разлуке в несколько месяцев, увы.) Совсем не факт, что, если она и захочет, то это получится устроить, так как, уверен, за неё тут будут держаться всеми силами. Так зачем же переживать о том, что через год Вам придётся жить в фактической ссылке, в местах отдалённых? Давайте же сначала проживём этот год, а там будет видно.

Проклятый дипломат был прав, тысячу раз прав. Не нужно так переживать.

Отправили меня восвояси быстро, через несколько дней. Тайный выход из посольства оказался настолько банален, что я даже возмутился в душе: отчего это Лебедь допускал, что такое будет невозможно? Меня усадили в огромный сундук, закрыли на висячий замок и под видом дипломатической почты отнесли на корабль. И всё: «отдать концы, поднять якорь, полный вперёд!»

Торговый корабль сначала ушёл подальше в море, а потом проследовал мимо Нихелии. Военные корабли ведь держатся поближе к берегу: если нужно порт заблокировать или десант высадить, а ловить врагов далеко в море — это занятие скучное и малоприбыльное, — только время убивать. Так что самый большой вред для моего здоровья принесла только морская болезнь и смертная скука, которую я убивал упражнениями: на проклятой посудине и выпивки-то на всех не хватало.

Мда, занятно я в этом году сходил на войну: вернулся без оружия, без доспехов, без щита и коня, в чужой одежде, с жалкой щепотью монет, выданных мне на дорогу в официальном порядке. Угостил, называется, студента пивом…

Была у меня, правда, с собой ещё бумага от посла с намёком, что я достоин некоторого вознаграждения, — по ней я получу что-то типа разового пособия. Этот листок я сдал в министерстве внутренних дел, в канцелярию, где мне тамошний невзрачный чиновник буркнул «ждите…».

И я дождался…

За мной прискакали аж сразу два гонца, ведя на поводу свободного коня. Раз тебя вежливо приглашают пройти в министерство взмыленные посыльные при полном параде и при оружии — значит, надо идти.

Я жил от столицы недалеко — мы за сутки добрались. Я пытался разговорить своих провожатых, но они только тупо мычали «ничего не знаем, нам сказали — доставить, значит — доставить», и я махнул на них рукой.

Меня едва ли не под ручки провели до высоченной двери с огромными бронзовыми вензелями, возле которой с обеих сторон стояло по неподвижному часовому с парадными алебардами. Как только мы получили разрешение — меня сопроводили вовнутрь и оставили наедине с министром иностранных дел.

Скажу честно: министр меня разочаровал. По моим понятиям, человек на высокой должности должен выглядеть максимально импозантно. Чтобы любой, едва на него глянув, сразу бы сказал: вот ведь, сразу видно, — МИНИСТР! Лицо государства! На его мундире обязательно должны быть золотые аксельбанты и ордена размером с чайное блюдце, — и чтобы вот с такенными брильянтами…

Взять хотя бы нашего посла в Божегории. Тот даже внутри посольства ходит в крахмальных кружевах, в перстнях, с большим орденом на шее и золотом расшитый — и это среди своих.

А тут за столом сидит сухой пенёк в тёмно-сером сюртуке, с плотно сжатыми губами. На груди — маленький серебряный треугольник (знак Пресветлого), в вершины которого вделаны мелкие опалы — это орден Сильного духом. Людям военным это говорит о многом, но на гражданских эти дешёвые камушки, которые раздают полевым командирам, впечатления обычно не производят. И я их понимаю.

Министр поднял на меня свой насупленный взгляд:

— Что ж, очень приятно видеть такого известного в ойкумене человека, — но в его голосе проскальзывал скрипучий сарказм. — Который сподобился, наконец, и для своей родины сделать большое полезное дело…

Он выжидательно замолчал. Я тоже рот не открывал, так как он никаких вопросов мне не задал, а вступать в базарный спор о том, какие возможности мне моя страна давала, а какие — нет, чтобы ей большую пользу приносить, я с МИНИСТРОМ не собирался.

Вообще, разговаривать с министром с глазу на глаз мне не по чину. Какую бы великую тайну я не выведал — для общения со мной найдутся чинуши пониже рангом. Что же мне он хочет сказать?

— Я вас вызвал, молодой человек, вот по какому вопросу. Его Величеству поступило требование из Нихелии о выдаче некоего наёмника Клеста, верноподданного Его Величества, который обвиняется Стражей Нихельской Державы в двух преступлениях: убийстве служащего столичного университета и сотрудника Стражи Державы. Убийство является тяжким уголовным преступлением, а двойное убийство, да ещё, в том числе, и защитника государства — это, знаете, ли, уже слишком… Это вообще беспредел какой-то!

Я приподнял правую бровь:

— Брешут, Ваше сиятельство. Просто хотят отомстить за то, что Клёст раскрыл их тайну создания «адских смесей» и беглеца из секретной лаборатории в Божегорию переправил. Никаких убийств от руки Клеста никто не видел и видеть не мог.

— Я так и думал, — сказал министр, не меняя выражения лица. Наверное, не смог: жёлтая кожа к черепу присохла намертво. — Мы самым тщательным образом проверили личность этого Клеста. К буйству он не склонен, общественных наказаний не получал, невозвращённых долгов не имеет. Все отзываются о нём только положительно…

Министр помолчал. Потом продолжил, глядя мне прямо в глаза:

— У нас хорошие отношения с Нихелией. Но нам не хочется выдавать ей верноподданного Его Величества, который в личной жизни является примером для других и который оказал ОЧЕНЬ большую услугу государству и лично Его Величеству…

— Вот и я так думаю, Ваше сиятельство! — с воодушевлением поддержал его я. — Ну её, Нихелию эту! А Клёст ещё может и пригодиться, — мало ли что.

— Что ж, придётся нам отказать Нихелии ввиду того, что местоположение Клеста нам в данное время неизвестно. Но и он в будущем должен жить так, чтобы мы не разочаровались в своём решении. И чтобы поменьше вращался в тех кругах, где для общения клички используются… А Вы можете идти, молодой человек. Если понадобитесь — будете оповещены.

Ну вот, и никакой мне благодарности — вся слава Клесту досталась. Хотя иной человек на моём месте прыгал бы от счастья, что министра внутренних дел видел — и жив остался, и на каторгу далёкую не загремел.

Чтобы не одуреть и не раскваситься, я устроился на службу в городскую стражу, вопреки своим правилам. Хотя какая у нас стража: два десятка мужичков, старавшихся отлынить поелику возможно да их начальник, усатый толстый дядька, из бывших вояк. Мне же было, что называется, некуда силу девать: когда я не был занят, мысли о беглой химичке врывались в мою голову, разрушая мозги не хуже палицы. Поэтому я охотно ходил на ночные дежурства, цапался с хулиганьём и ворами, вызывая изумление и у них, и у стражников. С такими замашками мне карьера, конечно, никак не светила, но я за это, сами понимаете, не убивался. По мне хоть весь город разграбь — плакать не стану, но, если попался под меня — всё, хорошего не жди: хотя бы пинок, но от меня обязательно получишь, и мне плевать, сколько вы там начальнику стражи отстёгиваете: я же вас насмерть не убиваю, не так ли?

Моя логика всем казалась непонятной, — я оказался чужим и для стражи, и для ворья. (Хотя со стражниками я бухал в кабаке вполне исправно и безотказно: это тоже издавна сложился такой проверенный способ убить время. При этом я как бы не замечал, что стражники платили не всегда.) Только горожане со мной приветливо раскланивались, улыбаясь заискивающе. Да наплевать.

Опять на войну?

В один из самых обычных, незапоминающихся дней меня вызвал сам начальник городской стражи. Я заявился, безо всякого смущения поставил своё копьё в угол его кабинета, подошёл и молча уставился на пригласившего: чего надо? Тот кивнул, пожевал губами, а потом и удивил меня сверху до низу:

— Тут, значит, дело такое… Поступил приказ: нужно срочно выдвигаться к границе и быть готовыми к военным действиям. От нашего города требуют выставить трёх конных ратников из состава городской стражи. Пойдёшь ты, Гном и Гвоздь. Главным, само собой будешь ты. Вот тебе записка: пойдёте с ней на конюшню и выберите там себе трёх коней. Вот тебе ещё бумажка: зайдёшь потом к казначею и возьмёшь «полевые» на месяц, на троих.

Он встал и подошёл к карте нашего уезда, висевшей на стене за его спиной:

— Сначала нужно заехать вот в это село: там вы возьмёте ещё охранников. Будете сопровождать тринадцать телег до самой границы. Эти телеги с провиантом прибудут туда из разных деревень нашего уезда. Всё уже давным-давно известно: из какой сколько чего положено поставлять в армию в случае войны, так что должно быть именно тринадцать телег, не ошибёшься. Всё понятно?

Мне непонятным представлялось только одно: как я дошёл до жизни такой, что отправляюсь на войну в качестве обозного конвоира??? Я, командир «ночных сов»! Между тем, сей факт встал передо мной совершенно неоспоримым: у меня есть подписанный годовой договор на службу в городской страже, и, стало быть, моя страна в течение года может располагать мной, как ей заблагорассудится, при этом выплачивая жалование обычного стражника, безо всяких там премиальных, — только с надбавкой на подъёмные и полевые суточные.

— Мне непонятно, зачем такая спешка? Ещё даже и снег не выпал. Если нужно угробить мужиков, то лучше подождать ещё недельку, чтобы уж наверняка, — ответил я издевательским тоном.

Наш начальник почесал пятернёй затылок, хмыкнул:

— Да, я тоже никогда в жизни не видел, чтобы война начиналась поздней осенью… Но тут уже не мы виноваты: есть сведения, что армия Нихелии ускоренным маршем движется к нашей границе. Похоже, с божегорцами они быстренько примирились, а до зимы хотят от нас отхватить кусок пожирнее…

Я только рот раскрыл: вот так новость! Мы с Нихелией не воевали лет эдак десять; я как раз за этот срок успел себе в «ночных совах» карьеру сделать. Скорее всего, извечные противники, заимев «адское» оружие, решили войну друг против друга не начинать, а отхапать у соседей, оглушённых этим оружием, участки получше да и уйти на зимние квартиры. Но я, конечно, не бросился объяснять начальнику, чем нам угрожает близкая война с Нихелией. Во-первых, не факт, что её армия вообще дойдёт до нашей границы, а не встанет на зимовку, распустив наёмников. Во-вторых, даже если Нихелия начнёт войну, то совсем не обязательно с «чёртовыми горшками». Но лично я в войну с Нихелией никак не верил, поэтому ничего своему начальнику и не сказал, — только взял записку и список грузов, которые мы должны сопроводить, и распихал по карманам.

Гном в тот день дежурил возле рынка, а Гвоздь вообще имел выходной. Я торопливо шёл к рыночным воротам, используя копьё как посох, и мой озабоченный вид невольно притягивал взгляд прохожих: обычно на моём лице читалась только смертная тоска или непроходившая скука. По крайней мере, никто не видел, чтобы я вот так использовал копьё при ходьбе: обычно я носил его на плече.

Гном с напарником о чём-то базарили с какой-то бабкой. Я хлопнул его по плечу:

— Давай со мной. Приказ командира.

— А чо такое?

— Потом узнаешь. Не здесь.

Гном пожал своими широченными плечами и поплёлся за мной.

Вот если бы Вы, дорогой мой читатель, служили бы начальником городской стражи и получили приказ отправить трёх человек в дальний путь, — кого бы Вы выбрали? Правильно: самого неудобного и самых бесполезных. Вот и наш командир не растерялся. А я теперь, за свои гроши, обязан буду охранять важные грузы и за этими обормотами ещё приглядывать.

Гном был невысок ростом и невероятно пузат. Одним словом, гном — он и есть гном. С такой грузной комплекцией он не мог гоняться за уличными воришками, а вот драки разнимать — самое то. Пожалуй, даже слишком то: после его задушевных ударов драчуны запросто могли остаться вечными калеками, т. е. происходил большой убыток государевой казне, при хронической нехватке в нашей несчастной стране мужских рабочих рук. Конечно, Гном когда-то воевал в нашей армии, — не наёмником, простым солдатом, но получил отставку и с годами начал быстро расти вширь. Кажется, чем шире становился, тем больше пил пива, а, если по пьянке почему-то злился, то сам становился страшнее любого бандита, хотя обычно казался простым таким мужичком, беззлобным. Плохо, что Гном совершенно растерял навыки «работы» с оружием.

Гвоздь же являлся совершенной противоположностью Гнома: высокий и худой. В жару предпочитал носить шлем с широкими полями, чем, собственно, и заработал себе такую кличку. Гном имел бороду, а Гвоздь — брился, оставляя себе только усики, стоявшие домиком. Лень родилась раньше его; даже доспехи свои он напяливал кое-как. Предпочитал кое-что «не замечать», чтобы не портить себе и людям настроение, а вот такое отношение к работе нашему командиру почему-то не нравилось… Такой стражник — что он есть, что его совсем нет — невелика разница: только место занимает и оружие носит, а деньги ему плати, как настоящему служивому.

Мы с Гномом подошли к его невзрачному домику. Я пнул несколько раз ногой покосившиеся воротца, пяткой: заполошно залаяла дворовая шавка.

— Чаво надо? — из дома вышел хозяин в грязной рубахе и почесал пузо.

— Пусть твоя баба тебя в дорогу собирает! — крикнул я ему. — Жратвы бери побольше! Завтра мы втроём из города уходим, надолго. Давай топай за нами: коней будем выбирать. Оружие с собой не бери. Это — приказ начальника! Быстро давай! Дел сегодня много…

Гвоздь чертыхнулся, сплюнул, потопал в дом. Заголосила невидимая для нас хозяйка, как по покойнику. Стражник вскоре вышел, кое-как расправляя доспехи, бросил за спину: «Не реви!» и открыл калитку.

Я знал, что людей надо готовить к сражениям задолго до того, как они попадут на поле битвы. Всё, что было пока в моих силах: держать этих двоих на коротком поводке. Поэтому я нарочно шёл по улице широким шагом и покрикивал на своих спутников. Гном быстро запыхался и начал ронять крупные капли пота, а Гвоздь, не отягчённый никаким оружием, только мрачно сопел, когда я их поторапливал.

Начинали сбываться мои самые страшные кошмары: я становился командиром в «обычной» армии, принимал ответственность за жизнь людей, воевать не умевших, да ещё и за сохранность государственного имущества. При этом жалование моё оставалось совсем не то, что у армейского офицера…

Вы, уважаемый читатель, наверное, думаете, что кони, которых страна содержит лично для себя, должны быть лучшими из лучших? Увы, не знаете Вы нашей жизни. Ну, скажите на милость, на кой нужны породистые скакуны в провинциальном городке, хоть и не до конца забытом Пресветлым, но всё же не столичном??? У нас тут нет таких длинных улиц, чтобы пускать по ним конные патрули. Нет и войск. Как я говорил, вся наша местная армия — два десятка мужиков, припухших от спокойной жизни. А лошади нужны, в основном, для почтовой службы. Конечно, гонцу со срочным поручением хороший скакун никак не помешает, да только сколько их бывает, этих срочных поручений? — раз-два, и обчёлся. За десять лет. Не оправдается содержание ТАКОГО коня: на эти деньги можно платить жалование трём-четырём писакам, не меньше. Ничего, доедет гонец и на кляче: не барин.

Подошли к городской конюшне. Я постучал.

Вышел небритый мужик в чёрном фартуке, с запахом застарелого перегара. Я протянул ему бумагу:

— Коней, троих, сегодня же.

Мужик вальяжно мотнул головой в сторону ворот: заходите. Мы ступили в полутёмное помещение.

Судя по запаху, тут располагался свинарник, а не конюшня. Я, изумлённый, топал по земле, засыпанной мусором вперемежку с фекалиями, вертел головой, выискивая нужное животное. В одном стойле работала — о ужас, неслыханное дело! — утруждённая баба, с трудом разгибаясь, чтобы отбросить вилами очередную порцию конского навоза. В кормушках я заметил остатки такой еды, что отпали все сомнения: тут несчастных животных не только содержали, но и кормили так, как свиней.

Мда, воевать за Родину, оказывается, вовсе не такое простое дело…

В нашей конюшне содержалось всего-то пяток лошадей, так что выбирать было особо нечего. Увидев битюга-тяжеловоза, на котором у нас вывозили всё то, что золотари вычерпывали из уборных, как городских, так и личных, и сравнив его размеры с фигурой Гнома, я, не колеблясь, показал на него пальцем сопровождавшему нас мужику:

— Вот этого выводи.

— Дык ведь оно же… самим нужен.

— Быстро давай! — я прикрикнул. — Я не на прогулку иду, и торговаться с тобой не собираюсь!

Так как нам давали только по одной лошади, без заводных, то я не собирался дожидаться того момента, когда Гном продавит спину «обычной» коняге, и мы, как дураки, будем таращиться на него, пешего, в таких местах, где кони табунами не пасутся, и думать: то ли бросать его одного, то ли самим сесть с ним рядом.

Гвоздь выбрал себе коня сам. Я лишь мельком глянул на его выбор: ладно, лучшего тут всё равно не найти.

В пристрое, насыщенном запахом старой кожи и железа, мы потом выбирали себе войлочные потники, уздечки и сёдла. Я, вздыхая, перебирал изделия криворуких мастеров, созданные по принципу «зато дёшево». И кони измаются, и нам нелегко будет. Но, так как я после похода по двум странам остался гол, как сокол, то приходилось довольствоваться тем, что дают.

Гвоздь, слава Пресветлому, верхом ездить умел, поэтому оседлал выбранного коня сам. Коняга, заморенный жизнью, уныло позволял ему делать всё, что нужно, и не сопротивлялся. Моя кляча вела себя точно так же. Битюг для Гнома оказался мерином, так что и его я оседлал без проблем.

А вот усадить Гнома оказалось делом не простым. Тяжеловоз стоял себе смирно, да только вот вояка наш оказался не таким проворным всадником, каким слыл драчуном. Сначала мы с Гвоздем и старым мастером потешались над его плачевными попытками, но, когда нам это надоело, стали его подсаживать. Сначала Гвоздь по моей команде, тужась, пытался поднять ногу товарища, потом уже подошёл и я — никак, зараза такая, не получалось! Всё-таки мы нашли способ быстрой посадки, но, выходило, что из-за этого вояки у меня минимум ещё два человека будут заняты тем, что будут усаживать его в седло! А вдруг будет боевая тревога? — тогда как?

Подслеповатый мастер помог нам подогнать упряжь, поколдовав шилом и кривой толстой иглой. Я осмотрел все подковы и глубоко вздохнул: в том селе, куда мы направлялись, нужно будет обязательно перековать всех наших выбранных коней.

Мы оставили коней до утра в городской конюшне и разошлись кто куда: стражники — собирать манатки в дорогу, я — за деньгами к казначею, в ратушу.

Казначея я знал сызмальства: мы с ним учились в одном классе и даже когда-то дрались на равных. Один раз, помнится, — из-за Хельки. Мы тогда совсем ещё салагами бегали, и даже не очень догадывались, зачем оно, женское внимание, собственно, нужно. И вот теперь он стал отец солидного семейства, облысел, скрючился от конторской работы, занимаясь бесконечным пересчётом сундуков с медяками и серебрушками. Зато жизнью не рискует и инвалидом не станет. Спроси любую мать, какую работу она предпочтёт своему сыну, и она ответит: чтобы в тепле и при деньгах.

Казначей располагался в комнатушке и выдавал монеты только сквозь зарешеченное окошко. Случись налёт «лихих людей» — он в ней запросто отсидится, пока подмога не придёт: его дверь, обитая железом, изнутри запиралась на пудовый засов. Странная работа: вроде ты вольный человек, а целый день сидишь за чугунной решёткой и каменными стенами.

Я просунул в оконце вторую бумагу и свой заплечный мешок:

— Давай, отсыпай лопатой. Да возьми поширше.

— Тут конкретная сумма указана, я не могу выдать больше, чем положено, — сварливым голосом отозвался счетовод, за прошедшие годы напрочь растерявший чувство юмора.

Он сидел и звякал монетами, а я — скучал. Эта подвальная крыса (казна хранилась ниже уровня земли) даже не спросил, в какую такую меня отправляют дорогу: ведь не зарплату же я получал. Ну и чёрт с ним, — не больно-то и хотелось с ним общаться…

В эту ночь я переночевал у Хельки. Я когда-то очень давно с ней, того, «дружил», и не только сейчас, когда она стала мамашей…

У неё в избе жили двое её детишек, мирно спящих себе по кроваткам, а я даже не знал: был ли у неё когда-нибудь муж, или все её дети — прижитые блудом? Не знал, и даже не спросил. Не хотелось мне прикипать к ней душой: прошла былая юношеская страсть, и разговоры с ней как-то не клеились. У неё — свои проблемы: нет мужика в доме, а постоянно нужно что-то чинить, большие цены, малая зарплата и вечно голодные сорванцы, а у меня — свои: сходил на войну, растерял всё, что имел, и ничего не заработал, — кроме ушибов. Вот и в тот день (вернее, ночь) ни слова я ей не сказал, что меня отправляют куда-то, но она как нутром почувствовала и всё пыталась выяснить, что же происходит.

А я и сам ничего не знал. В войну я не верил: думал, что возврат нихельской армии на зимние квартиры наши паникёры приняли за изменение её военных планов, или решили на всякий случай перестраховаться. Если наша армия не стала бить в спину Нихелии, когда она стояла против Божегории, и даже наши наёмники беспрепятственно отправились на, казалось, неизбежную войну между этими странами, то сейчас-то, имея моё донесение о новом оружии, куда рваться-то, да ещё и на близкую зиму глядя?

Постой-постой, а что же это такое получается, а? Наши наёмники, выходит, оказались вдали от родины, и помочь ей никак не смогут: не успеют. Более того: Нихелии ничего не стоит захватить их в плен, на своей-то земле. Те, кто ушёл в Божегорию, — тем более помочь нам не смогут, но уже по географическим причинам. Наша армия сильно пострадала от недавних войн с другими соседями, из-за чего женский труд начал кое-где вытеснять исконно мужской. (Ещё пара таких войн — и у нас бабы станут работать дворниками, парикмахерами, писарями и казначеями. На почте вон уже некоторые работают, однако.) Если по нашей армии долбануть сейчас чудо-оружием, то нам тогда совсем кранты, наверное. Хоть у нас с Нихелией и мир, и выгодная торговля, но ведь у неё есть давнишние претензии на некоторые наши земли, где, кстати, есть, в том числе, и приснопамятный замок, давний хозяин которого являлся другом детства деда нынешнего нашего короля. Может быть, это и правда были когда-то нихельские земли, — как знать?

Наверное, я как-то не так дёрнулся, и чуткая Хелька сразу же спросила:

— Да что с тобой сегодня такое?! Куда ж тебя посылают, — скажи ты, наконец! Только душу всю мою выматываешь. Тебе что, всё равно, что я за тебя переживаю и мучаюсь?

— Зачем тебе за меня переживать? — я хмыкнул. — Найди себе мужа, который по свету не таскается, да и живи с ним. Меня ведь или убьют, или покалечат когда-нибудь. Тут хоть переживай, хоть нет — а одно из двух непременно случится.

— Дурак ты! — она обиделась и резко отвернулась. Потом всё же повернулась обратно:

— Никогда так нельзя говорить: иначе непременно так оно и будет. Ты должен думать только о хорошем — тогда у тебя будет всё хорошо. Я знаю: именно так это и бывает. Вот ты себе дом хочешь купить — неужели никогда не мечтал об этом? Вот просто так собираешься взять и купить? Без мечты? Может, он тебе и не нужен совсем?

Я молчал, смущённый такими разговорами. Если Пресветлый решит, то будет тебе и дом, и жизнь долгая. Не решит — не будет. А мечтать-то об этом зачем? Ну, попросить Пресветлого, конечно, можно. Как говорится: проси быка — глядишь, курицу и получишь. А мечтать молча никакого толку не будет.

Хотя, как оно сказать… Я ведь у Пресветлого дом никогда не просил, ни вслух, ни мысленно. У меня нет столько наглости, чтобы он мне, мелкой букашке, такие ценности отваливал за просто так. Никаких дел во славу Его я не совершил, и даже жертвовал сущие гроши, а он мне — дом, и тем более без моей личной просьбы??? Да с какой стати?! Мне не верилось, что ОН свои дары раздаёт безрассудно, по нелогичной прихоти.

Стало быть, мечтал я про свой дом втихаря — и вот теперь имею много шансов на то, чтобы его, наконец-то, получить. Вроде как с Хелькиной идеей сходится… Да только я сначала командиром отряда «сов» сделался, награды большие получать начал, и лишь потом купить дом получил возможность. Мечтать — не вредно, но без карьеры, однако, ничего не получишь… Кстати, и дома-то у меня пока нет.

— Мечты, мечты, — буркнул я. — Спи, давай. Завтра вставать надо рано.

— Глупый ты ещё, — вздохнула Хелька, погладив меня по щеке и потеребив чёлку. У неё из уголков глаз уже сбегали змейки начинающихся морщин, а озорные веснушки стали превращаться в старческие пигментные пятна. И некоторые волоски засеребрились… Только ресницы оставались такими же длинными, хотя и поредели: она так забавно ими моргает…

— Зато пока живой, — ответил я.

Утром мы втроём вновь встретились у здания конюшни, но уже в полном вооружении и с набитыми под завязку котомками. Мои спутники, о дальних дорогах не помышлявшие, выглядели уныло. Я решил их встряхнуть:

— Слушай сюда, пехота, — начал я. — Прошу запомнить, аки молитву за хлеб насущный: я для вас теперь и отец, и Бог, и все мои указания вы должны исполнять так, как для себя. Быстро и без раздумий. Только в этом случае у вас будет шанс вернуться домой живыми. Вы ЖИТЬ хотите или как?

В ответ пришло понурое молчание. Ссориться со мной они не хотели: боялись моих умений.

— А за неисполнение моих приказов при выполнении ВОЕННОГО поручения, на которое нас отправляют, я буду карать так, как позволяет мне закон ВОЕННОГО времени. Это понятно? — и я слегка прикоснулся к рукояти меча.

Они покивали в знак согласия.

— Отвечайте «так точно!», мать вашу! — гаркнул я, включая роль «плохого капрала». — Вас что, на службе этому никогда не учили?!

Конечно, учили, но на службе в малом городе и в малом коллективе отношения между начальниками и подчинёнными неизбежно скатываются к шаблону невоенных.

Я быстро ткнул обоих остриём напряжённой ладони в живот. Они скорчили рожи:

— Так точно, понятно!

— Понятно!

— Вот и хорошо, что понятно. Седлать коней!

Мы выехали из города, положив копья поперёк седла. Гвоздь и Гном держались позади.

Путешествие в компании с недовольными мужиками шло не так весело, как с вредной химичкой. К тому же было холодно, небо заволокло малоподвижными грязно-серыми тучками, плачущими короткими дождиками. Пролитая вода уже не высыхала, оставаясь на дороге мутными лужицами с вязкой грязью. Не стрекотали насекомые в полях; леса тоже стояли молчаливыми. Под корнями могучих деревьев ещё можно было кое-как наскрести сухой мусор, так что промозглой ночью мы обогревались костром. Гвоздь и Гном послушно подкладывали сырые дровишки, что смогли наломать, а я назначил им поочерёдное ночное дежурство, чтобы не расслаблялись. Перед рассветом, однако, дымящий огонь поддерживал уже я сам, а мои бойцы дрыхли, прижавшись друг к другу, как малые дети, и даже обнялись.

Озябшие и невыспавшиеся, мы к полудню кое-как добрались до указанного села. Я, боле-мене привычный к походным неудобствам, чувствовал себя бодро, только позёвывал, а вот мои спутники представляли собой жалкое зрелище, то ёжась, то клюя носом. Наши лошадки тоже оказались не в восторге от ночёвки в осеннем лесу и от кормёжки пожухлой травой и топали, уныло кивая головами. Гвоздь попытался что-то гундеть, но я злобно на него цыкнул, и оставшийся путь мы проделали в полном молчании: Гвоздь и Гном — в обиженном, а я — в безразличном.

Мы заехали во двор местного старосты. Свирепо залаяли две здоровущие собаки, брызгая голодной слюной; Гвоздь и Гном невольно придержали своих испугавшихся коней, оказавшись за моей спиной. Из построек вышел степенный хозяин, окинул нас оценивающим взглядом:

— Вы кто ж такие будете?

Я протянул ему верительную грамоту:

— Из города. Охрана обоза.

Он понимающе кивнул, взял и не спеша прочёл мою бумагу, колупнул задумчиво сургучную печать:

— Понятно. Давно вас ждём.

Я и без него знал, что давно: начальник городской стражи королевский приказ получил отнюдь не позавчера, но не торопился высылать своих людей: нечего им тут на халяву крестьянские харчи жрать, дожидаясь, когда соберётся весь обоз. Пусть лучше в городе хоть что-то полезное делают. Да и городских жителей не стоило баламутить раньше времени подготовкой к войне. Поэтому нас и послали в самый последний момент: завтра весь собравшийся обоз уже должен выйти в путь.

Я соскочил на землю, не выпуская поводьев, чтобы лошадь из-за собак не нервничала:

— Где нам располагаться?

— Дык, у меня же. Сёдла оставьте вон в том сарае; конюшня — рядом. Ночевать твои ратники будут с моими батраками, а ты давай ко мне в дом.

Я огляделся. Да, мужик жил богато. Его дом больше походил на хутор, да и стоял на отшибе, опасаясь пожаров. Все постройки представляли собой единый комплекс сооружений под одной крышей, примыкавший к хозяйскому дому, т. е. имелась возможность зайти в любой сарай, не одеваясь, даже зимой и в ливень. Как оказалось, в отхожее место тоже шёл отдельный коридор, выстроенный из плетёной лозы: староста, несомненно, жил с барским комфортом, словно граф какой-нибудь!

Имелся и добротный колодец, вырытый зажиточным хозяином прямо во дворе для личных нужд, чтобы не таскаться за водой к колодцу общественному, в село. Оно и понятно: когда у тебя столько скотины, то уже невозможно её поить-кормить, если под рукой нет воды в изобилии — обязательно свой собственный колодец нужен.

— Гвоздь, Гном — расседлайте коней и отведите к кузнецу. Пусть поменяет ВСЕ подковы, да без халтуры. Я потом сам всё проверю и ему заплачу, по совести.

В лесу я свою лошадь сам седлал и рассёдлывал, по-солдатски, не чинясь, но тут, при чужих людях, так делать ни в коем случае нельзя: у них должен быть пиетет перед «начальством из города». Так что пусть мои орлы летают за троих.

Гвоздь, вспоминая, КАК Гном в лесу седлал своего мерина, направляемый моими дружескими тычками, закатил глаза и горестно вздохнул. Гном же спешился раньше него и торопливо зашагал к указанному сараю, быстро сообразив, что теперь Гвоздю, а не ему, придётся вести двух лошадей и потом их рассёдлывать. Ленивый Гвоздь тут явно дал маху.

Я поднялся по крыльцу, отметив про себя, что у старосты даже тут придраться не к чему: все ступень оказались плотно подогнанными, не гнилыми, не скрипучими. Казалось, у него тут всё делалось, как по королевскому заказу, и даже собачьи будки поражали своей основательностью, как будто бы их построили для житья людей, а не животных!

Вошли в дом; ко мне подошла молодуха и с поклоном вручила чашу с горячим глинтвейном, стрельнув озорными глазками и хихикнув. Я с изумлением покосился на добродушного хозяина: да когда ж он успел знак-то подать, чтобы напиток изготовили?!

Пить было, вообще-то, рановато: время-то ещё только обеденное, но продрогшему человеку лучше об этом не рассуждать. Как только мои ладони ощутили живительное тепло чаши, я с жадностью припал к горячему напитку:

— Вот уж спасибо огромное! Не ожидал…

Староста довольно хмыкнул:

— Ну, по бедности нашей вин заморских не предлагаю, но чем можем — угощаем… Извольте супчику с дороги похлебать, гороховый: у меня работники сегодня земляной орех копают, а он, гороховый, — самое то для тяжёлой работы, и с дороги тоже хорошо идёт.

Суп оказался и вправду «бедняцким», сваренным на обрезанных говяжьих костях: содрать к них зубами хотя бы кусочек мяса оказалось непростой боевой задачей. Но зато сам костный бульон оказался жирным, насыщенным, приправленный тушёным с морковью луком. И горошины друг за другом по тарелке не гонялись, так что я с одной порции вполне насытился и окончательно прогрелся, — даже лоб и шея вспотели, тем более, что после глинтвейна.

— Спасибо, хозяин. Покажи-ка мне обозников… Надо хотя бы познакомиться с ними до завтра.

Я остался стоять на крыльце, чтобы возвышаться над дворовой площадью. К нему стали подтягиваться обознички: ездовые и охранники. Я невольно упал духом: получалось, что мы трое оказались единственными ратниками. Остальная охрана представляла из себя странное сборище людей, вооружённых рогатинами (ну, на них хотя бы надели стальные наконечники, т. е. такой штукой человека убить всё-таки можно), топорами и одним ржавым мечом, неумело наточенным, тогда как лезвие требовало ещё и правки.

— А что, мужики, про щиты никто никогда не слышал, что ли? И на все деревни ни одного доспеха не нашлось, — хотя бы дедовского?

Мой окрик сбил разговоры, мужики стали-таки мне внимать. Но ответа не последовало.

— Ну?! Вы, мать ети, куда ж собирались-то: на базар или на войну?!!

— А чо? От ражбойного люда отбиваться очень даже сподручно, а от войска мы никак не отобьёмся: хошь в доспехах, хошь со щитами, — ответил мне, прищурившись, солидный дедок, стоявший в первых рядах, но взятый явно возничим, а не воином. — Так зачем же нам лишний груз тащщить-то?

Так, дурака валять начали… Но, как бы там оно ни было, назад домой их уже не отправить, да и с настоящим оружием в руках они всё равно в солдат не превратятся. Я тоскливо осмотрел свой небольшой «отряд» ещё раз и безнадёжно махнул рукой:

— Разойдись! Завтра выступаем!

Господи, Пресветлый, не дай нам попасть на войну настоящую! Сколько раз воевать ходил — никогда такого у тебя не просил, а вот теперь прошу: не за себя — за дураков этих лапотных!

Я наложил на себя знак Пресветлого, изображая, однако, самоуверенного полководца, осеняющего себя порядка ради.

Вечером я нашёл местного кузнеца и сам лично проверил его работу, у всех трёх наших коней. Поставленные им подковы держались нормально, не шатались, придраться было не к чему: хороший мастер дело делал. Я расплатился с ним из наших общих подорожных, взял свою кобылку и вернулся к старосте, отправив своих спутников забрать из кузни своих коней.

Поужинали мы опять за счёт старосты. Его подёнщики с моими подчинёнными доедали гороховый суп, а меня побаловали пирогами с рыбой. Предлагали и выпить, но я отказался: завтра же предстояла дорога, а не праздное безделье. Вечером мы втроём парились у хлебосольного старосты в бане: я должен был быть уверен, что Гвоздь с Гномом после ночёвки в сыром лесу не подхватят насморк какой-нибудь.

Переночевали кто где. Я — в доме у старосты, а Гвоздь с Гномом — в других домах, тоже в тепле.

Утром начались дорожные хлопоты.

Я, похаживая по просторному двору, смотрел, как озабоченные мужики торопливо таскают мешки на подводы, запрягают лошадей. Староста, оказывается, все пришедшие телеги велел разгружать в свой амбар, сберегая грузы от дождей, а вот теперь его же подённые батраки сохранённые мешки выносили и укладывали обратно на подводы, заботливо укрывая их соломой и мешковиной: а вдруг мы по пути под дождик попадём? Золотой человек, одно слово: на таких страна и держится.

Я сосчитал все телеги. Ну вот, началось…

— Мне сказали, что будет 13 телег. Я вижу только 11. Где ещё две? — спросил гостеприимного хозяина.

Староста смутился, поскрёб натруженной пятернёй свою раздвоенную бороду, хмыкнул, взявшись левой рукой за простой верёвочный поясок:

— Дык тут, понимаешь, такое дело… Из Вудриверы как раз две телеги и не пришли…

— Почему?

— Да какой там с них и взять-то? Когда-то деревня стояла огромная, ага, да только вся вышла. То с войны мало кто придёт, то неурожай у них — половина людишек с голодухи по другим местам разбежалась, то мор непонятный — глядь, а осталось-то там лишь пять дворов, да и все те только с одними стариками! А по распорядку с них так и положено телега овса и телега гречки, как в лучшие времена, и никто в вашем городе пересматривать планы не собирается. А как с них стребовать эти две телеги? — это всё равно, что сразу сказать: давай помирай! Причём эти две — это ведь только на первый раз, а, затянись война, то уже нам всем положено втрое поставки увеличить! Где ж там потом с них взять шесть телег да с пяти-то дворов?.. Э-э-э-э-х! — староста тоскливо махнул рукой.

— Гвоздь, Гном, — быстро ко мне! Так, взять его! — и я указал на старосту.

Команда «взять!» подействовала на них, как «фас!» на бывалую учёную собаку. Что-то такое родное им сразу вспомнилось, и они аж посветлели оба, помолодели и мигом завернули руки за спину опешившему старосте.

Во дворе сразу всё замерло, остановилось. И местные батраки, и пришлые обозники изумлённо уставились на меня, разинув рты. Какой-то растяпа уронил ведро в колодец, и грохот его падения буквально бил по ушам, — как будто каменная скала осыпалась огромными обломками в глубокое ущелье, а плеск пролитой воды напоминал шум водопада щебня.

— Так, ты и ты, — я указал пальцем на двух «своих» обозников, которые помоложе. — Давайте в сарай, тащите верёвку подлиннее. Я там видел моток на стене — вот его и возьмите.

Мужички, терзаемые любопытством, притащили требуемое, показали мне.

— Хорошо. Давайте вяжите узел и забрасывайте вот через эту перекладину ворот.

Они вмиг побледнели и попятились. Глубокий вздох тихого ужаса прокатился по двору; кто-то торопливо осенил себя знаком Пресветлого. Даже лошади, кажется, присмирели.

— Руки у вас отсохли, что ли! — крикнул я нарочито громко и вызывающе. — Или не делали такого никогда? Давай сюда!

Я вырвал у мужичка моток, быстро скрутил на нём узел-удавку, вернул обратно:

— Давай забрасывай! Гвоздь, Гном, — тащите его к воротам!

— Не-е-е-э! Не-е-е-е-э! — заблеял староста, упираясь пятками, но бывалым стражам, даже самым непутёвым, ничего не стоило преодолеть его сопротивление: они просто потащили его волоком, не обращая ровным счётом никакого внимания ни на мычание схваченного, ни на реакцию толпы.

Такие уверенные действия невольно заставили и мужичка поторопиться с заданным поручением: вскоре сделанная мною петля свешивалась с воротной перекладины, пугающе покачиваясь.

У старосты глаза полезли на лоб, а рот скривило мучительной щелью. Я подошёл к нему, забросил свободную петлю ему на шею. Обозник, державший другой конец верёвки, сразу уронил его в ужасе, как будто он стал вдруг раскалённым, но я ничего ему не сказал — просто отпихнул в грудь и сам взялся двумя руками.

— За что?.. За что?.. — прохрипел староста, как будто бы удавка уже перехватила его горло, и ему стало трудно говорить.

— За невыполнение поручений Его Величества в военное время, — ответил я. — За нехватку в обозе двух груженных телег. Есть тебе что сказать напоследок? А?

— Будут… телеги… — процедил догадливый староста сквозь зубы.

— Через час. И чтобы нагружены были доверху, как для себя. Гвоздь, Гном, — отпустите его. А верёвочку эту возьмите с собой. Очень, оказывается, удобная вещь: в хозяйстве наверняка пригодится.

Из-за такой вот непредвиденной задержки мы тронулись в путь с опозданием, которое необходимо было наверстать. Я рассадил охрану равномерно по всему обозу, из-за чего некоторые мои новые подопечные оказались на телегах «чужих» деревень. Гвоздя поставил во главе каравана, так как тут он маячил бы у всех на виду, и сачковать ему придётся труднее. Гнома, соответственно, — в хвост обоза. Сам я двигался от хвоста к голове, еле-еле обгоняя ползущие подводы, и, поравнявшись с Гвоздем, останавливался, поджидая, когда весь обоз пройдёт мимо, и я снова встречусь с Гномом. Вот таким нехитрым методом я получал возможность постоянно присматривать за каждой телегой в течение всего пути. Поэтому никто из охраны не мог незаметно ни винца пососать, ни вздремнуть часок.

Жалко, очень жалко, что эти дурни вышли на войну без щитов. Засада с лучниками их мигом всех перестреляет, — даже чирикнуть не успеют. Но, с другой стороны, я во время войн никогда не видел, чтобы невоенная охрана тыловых обозов прикрывалась щитами, — ни в какой стране, так что упрекать мне мужиков, собственно, и не в чем. Другое дело, что тринадцать телег, являвшихся лакомым кусочком для ватаги голодных разбойников и позволивших бы им лечь на зимовку без глубокой печали, ехали себе безо всякого воинского прикрытия. То ли в заумных планах, составленных в высоких канцеляриях, воинское сопровождение не предусматривалась, то ли конкретно мой караван оказался таким несчастливым, и его прикрыть не успели, но факт есть факт: груженые телеги тащатся по лесной дороге, а их защищают только «полтора человека». Причём дата нашего отъезда изменена быть никак не может: пятнадцатый день со дня получения королевского приказа о выступлении в поход. И как хочешь: ни днём позже. Если даже нас кто-то и спешит защитить, — мы не можем сидеть и его дожидаться. У нас свои планы…

Послышался протяжный хруст падающего дерева. Ну вот, накаркал. На ночлег ещё встать не успели.

Я уже в самый первый день похода понял, что моя лошадь для боевой схватки совершенно непригодна. Не учили её воинскому делу — что ж тут поделать-то??? Если коняга свою молодость посвятил почтовой службе, то как же в преклонные годы потребовать от него лихой прыти? Я иллюзий на этот счёт никаких не питал: моя кляча — это совсем не Чалка (как там она, без меня-то?). Но ведь никто же не требовал от меня участия в отчаянных сшибках, погонях, разведке, да я и сам такого не ожидал. И вот пришлось…

Так, рывок за поводья — морду вправо! Наклон, полуоборот — и щит со спины переходит в левую руку. Не стоять! — я даю шпоры, моя кляча дёргается вперёд.

— А-а-а-а-а-а!!! — из леса выскакивает первый, самый наглый и, стало быть, опасный разбойник, — мчится на меня, свирепо тараща глаза и корча самые зверские, по его простым понятиям, рожи.

Я сразу же вижу: мечом крутит умело, сам одет в доспех, но без щита. Понятно: на крестьян воевать шёл. Тогда лови вот такую штуку — и я оправил своё копьё ему в грудь. Оно пробило его насквозь и отбросило назад; я увидел мелькнувшую пятку порядком истоптанного сапога, а напавший сразу захлебнулся своим криком.

Нельзя, нельзя задерживаться ни на миг! Моё копьё ещё летело, а я уже соскакивал с лошади, отталкиваясь освободившейся правой рукой от её шеи и вырвав из стремян обе ноги одновременно: имея ТАКУЮ клячу, врага лучше встречать пешим. Приземление; смягчаю удар ступней о землю лёгким полуприседанием, распрямляюсь, выхватываю меч, разворачиваюсь вправо.

На меня бегут сразу двое, с рогатинами. Да, мою бедную конягу они бы завалили на раз-два, а я оказался бы в плотной свалке. Но теперь у них уже так легко отвоевать не получится: я сам срываюсь им навстречу, отражаю левую рогатину щитом, а правую — мечом. В два шага я оказался за их спинами, при этом успев достать правого кончиком меча: ударом наотмашь по незащищённому затылку. Тут же делаю разворот вслед мечу, пользуясь тем, что он силой свой массы потянул меня назад, и вторым ударом убиваю левого напавшего, по шее лезвием, благо он задержал шаг и начал разворачиваться ко мне, вместо того, чтобы улепётывать вперёд во все лопатки, не оглядываясь. Всё-таки с рогатиной на меня ходить — это гиблое дело: я же не скворог вам какой-нибудь.

— А-а-а-а-а-а!!! — а это уже наш Гном вошёл в боевой азарт, причём, будучи трезв, аки воробушек.

Он меня удивил! Как и я, Гном поторопился спешиться, но его успели ранить: щека оказалась окровавленной. Видимо, эта обидная рана и довела его до бешенства: он, рассвирепев, ударил ранившего его кулаком по морде, а потом пригвоздил лежачего копьём, как жука иголкой. После этого вырвал одной рукой копьё (а это, поверьте мне, вовсе не так просто, как кажется), и попёр напролом, орудуя им, как боевым шестом. На моих глазах он ударил одного из разбойников тупым концом в живот, приподнял над головой, как копну сена вилами и перебросил себе за спину, да так далеко, что бандит долетел аж до леса. Пожалуй, я зря считал, что нас «полтора человека» — озлобленный Гном один стоил десятерых! И ведь виртуозом он не являлся: просто лупцевал всех от души направо-налево, нанося либо удар древком по голове, либо делая врагу рану остриём копья, как ножом, но никто ничего не мог противопоставить его тактике! Мечом Гнома было не достать, а его копьё оказалось толстым, и одним махом перерубить его не удавалось, — тем более, что Гном старался отводить удары, а не пытаться их выдержать.

Появился противник со щитом, опасный для Гнома — этого я отвлёк на себя. Свои седые волосы он заплел в маленькие косички, что делало его уязвимым, если бы драка дошла до рукопашной: такую вызывающую роскошь могли позволить себе только опытные бойцы, полностью уверенные в себе. Ведь за эту косичку удобно ухватить… Но мой враг явно не собирался допускать мои ладони к своей голове, и орудовал мечом легко, кружась вокруг меня, как в танце. Вот ведь чёрт, не простых разбойников принесло сегодня на нашу голову, а явных наёмников. А, раз так, то, значит, их кто-то на нас навёл: наёмники не будут сидеть в лесу, нападая на всех путников подряд — они идут только на конкретную цель, достаточно для них заманчивую.

Патлатый отнял у меня слишком много времени. Рубиться с ним можно было хоть до темна, пока у одного из нас щит не развалится или меч не переломится. Я бросился бежать к телегам, разбойник-наёмник — за мной.

Так, шаг, ещё шаг — и я заскакиваю на самый верх подводы, искоса наблюдая за преследователем, стоя к нему спиной. Он добежал и с азартным вожделением, оскалившись, со всего плеча махнул мечом, перерубая мне ноги. Я подпрыгнул и, сделав кульбит через его голову назад, за его спину, ткнул его сзади в поясницу. Он застыл в полуобороте, так и не успев встать ко мне лицом к лицу; хриплый клёкот досады вырвался из его груди. Я вырвал меч и отрубил ему голову.

Мой бывший учитель фехтования говорил мне: если ошеломил врага — значит, убил. Никакой неожиданный фортель противника не должен вызвать у тебя изумление и хотя бы мимолётное замешательство: нужно быть постоянно в движении. Патлатого мой обратный прыжок с уходом от удара удивил, и он растерялся, не готовый к подобной акробатике. Поэтому и погиб. Теперь будет в лучшем мире оправдываться перед знакомыми, что, мол, обозники не должны так прыгать…

Гном навёл ужас на тех, кто напал на хвост обоза; мне оставалось только отогнать разбойников от его головы. Я заскочил на другую подводу и ударил сзади мечом бандита, увлечённо ковырявшего соломенное покрытие груза:

— Ну, кому ещё пожрать хочется! Подходи по одному!

Кто-то кинулся ко мне, замахиваясь — я пнул его сапогом в лицо, соскакивая наземь. Затем рубанул упавшего мечом по бедру: вот пусть теперь воюет, как сможет.

Как я говорил, среди напавших щитов почти ни у кого не оказалось. Раненый мной в ногу щит имел, но уже не имел желания продолжать. Те, кто пришли с топорами и рогатинами, быстро охладели к драке и кинулись наутёк. Наёмники, затравленно переглянувшись меж собой, тоже стали пятиться к лесу:

— Уходим!.. Уходим!..

И бросились врассыпную.

Наш Гвоздь, припёртый вместе с лошадью к поваленному поперёк дороги дереву, отчаянно отмахивался копьём. На его счастье, на дерево никто сзади не залез и горло ему не перерезал. А спереди пешие разбойники достать его не смогли: почему-то к Гвоздю никто с рогатиной так и не подошёл; наверное, из-за меня. Мечи и топоры против копья оказались коротковаты. Покружив вокруг нашего конного стражника, два бандита тоже бросились бежать, догоняя товарищей.

Всё закончилось быстро: я даже испугаться по-настоящему не успел и не вспотел. Начал озираться: все возничие лежали под телегами, как я их и учил, но среди них, оказывается, прилёг кто-то и из охраны. Наверное, чтобы тем не скучно было. Я, ругаясь, начал пинками их выколачивать на свет божий.

Бандиты, раненые Гномом, корчились кто где. Разошедшийся стражник рвался порешить их до конца, но я обхватил его сзади:

— Стой, ты! Надо же всех допросить! А вы, лодыри, чего стоите, яйца чешете?! Быстро давайте хватайте их! Мне, что ли, всё за вас делать?!

Сконфуженные охранники вмиг осмелели, когда надобность в сражении отпала, и принялись с показным усердием бить и вязать раненых пленников, вымещая на них мои пинки. Я только сплюнул.

Один из охранников впал в ступор. Это бывает, особенно в первом бою. Его всего свело судорогой, он угрожающе отмахивался топором, хотя никто на него уже не нападал, и всё никак не мог остановиться. Парнишка оказался молодой, зелёный, вот и не справился с чувствами. Но зато, молодец, прятаться не полез, — в отличие от своих более старших товарищей. Я обхватил сзади и его, сжав до хруста костей:

— Ну-ну, пацан, угомонись ты! Всё, всё кончено! Отставить, я сказал! Вот так… Бросай топор: своих порубишь.

Вот так и ходил по полю боя взад-вперёд: кото-то успокаивал, а кому-то втык давал. Четверо охранников и двое возничих убито, один возница ранен, стрелой. Я, когда щит перебрасывал, тоже свист возле уха слышал. Стоял бы неподвижно — словил бы родимую в голову. Да, легко, очень легко мы отделались. Наверное, вражеские лучники растерялись, когда мои мужики посыпались наземь, едва услышав предсмертный хруст падающего дерева, и поэтому сделали много промахов. Обычные ж крестьяне так бы и сидели на возках, рот разинув, заманчивыми мишенями для стрел.

Но зато разбойники в атаке оказались не промах… Одного моего охранника убили стрелой, но зато остальных троих, что называется, на мелкие куски порубили. Как хоть парнишка этот живой остался? — не иначе, топором махал со страху, как пчёлка крыльями. Как знать, если бы ещё и эти двое трусов под возами не отлежались, — остался бы я тогда совсем без охраны, с одним уцелевшим пареньком и двумя своими сотоварищами по прошлой городской службе…

— Во, смотрите, — начал бахвалиться Гвоздь, показывая свой щит с двумя торчавшими из него стрелами. — Чуть не порешили, сволочи.

— А в меня попали, — угрюмо пробасил Гном, зажимая щёку. — Больно как, зараза. Саднит.

— Иди к мужикам: у них от ран мазь есть. Пусть перевяжут.

— Ага, — и Гном, зажав щёку как при зубной боли, потопал к обозу.

— Э, да у тебя в щите стрела торчит! Ты в спину не ранен? — это уже я крикнул ему вслед.

— Где? — Гном снял свой щит и поставил на землю. — Вот зараза! Насквозь доску пробила. А я-то думаю: что там в спину колет, — заноза, что ли? Блин, рубашку порвал.

— У тебя там и кровь на спине, — подсказал я. — Давай тоже на перевязку.

— Да? Точно: кровь, — и Гном с досадой посмотрел на свои испачканные красным пальцы, которыми только что чесал себе между лопаток.

Я послал несколько возниц и уцелевшего охранника в лес, чтобы не проморгать повторное нападение. Сам же взялся допрашивать двух схваченных бандитов.

Они лежали, раненые и связанные, на обочине.

— Вы откуда такие взялись? — спросил я того, кто выглядел храбрее.

Тот сплюнул. Я рубанул его мечом по колену — он взвыл и скорчился.

— Вы откуда такие взялись? — спросил я второго.

— Мы… эта,…- тот испуганно стал извиваться, как будто я уже замахивался. — Из Вудриверы.

Почему я не был удивлён?

— Кто вам сообщил про наш обоз?

— Так эта… гонец прибыл…

— Что за гонец, откуда?

Мало-помалу, пленник рассказал всё. Да, из того самого села, откуда мы вышли с обозом, прискакал гонец и сообщил дату нашей отправки. А Вудривера — вовсе не такое уж и забытое место. Если Пресветлый его и забыл, то Нечистый помнил очень хорошо. Фактически, эта деревенька превратилась в пиратскую гавань, где «капитаном» стал — кто бы вы думали? — конечно, родной брат нашего хлебосольного сельского старосты. Там, в заброшенных домах, жили дезертиры, беглые преступники и всякий сброд. Жили, как ни странно, и «обычные» жители: запуганные и не смевшие никуда выезжать, чтобы их оставшихся родных не прикончили. Но их, и правда, осталось мало: всего-то семь домов.

Одним словом, Вудривера превратилась в одну большую «малину», где стоял и свой кабак, в котором имелись и азартные игры, и продажные девки, жившие тут постоянно. А наш обоз, значит, предназначался ей для кормления… Нет, ну живут же люди, а?! — как у Пресветлого за пазухой. Готов поспорить, что и последнюю перепись населения там прошли без проблем. Ну, ничего, благодать для них закончилась. А со старостой я постараюсь рассчитаться лично сам.

Пока мы с разбойниками болтали по душам, мои мужички азартно добили оставшихся раненых бандитов, с которыми разговаривать было невозможно из-за их тяжёлых ран. Ведь могут же, когда захотят, а в селе такими скромными чистоплюями прикидывались, что как будто бы и обыкновенную петлю им сделать не по силам. Эх, люди!

«Песенника», что просветил меня на счёт Вудриверы, я пощадил: убил сам лично, быстро и безболезненно. А второго, упёртого, заставил добить парнишку из охраны: пусть вкус крови ощутит и настоящим бойцом станет, безжалостным. Так у него будет больше шансов дожить до тихой старости.

На наше счастье, пока мы стояли и зализывали полученные раны, появился конный военный патруль. Я, как человек бывалый, не стал выделывать всяческие позы типа «да где ж вы раньше шлялись?», «да куда ж вы смотрите?», а просто вкратце изложил десятнику ситуацию. Он кивнул и принял решение сопровождать нас до следующего населённого пункта, где нам могли дать другую охрану.

Переночевать нам пришлось тут же. Мужики по моей команде составили телеги вкруговую, разожгли костры и принялись варить похлёбку.

Унылые будни военного времени

Пока мы добрались до указанной нам цели, я проклял всё на свете. Не по нутру мне медленно тащиться. К тому же, у крестьянского транспорта, тем более гружёного, в дальней дороге постоянно что-то ломается: то ось соскочит, то колесо разойдётся, то сама телега развалится. Ей-богу, армия должна иметь свои собственные телеги, — надёжные, как графские кареты. А так мы были вынуждены то и дело останавливаться; мужики неспешно принимались за работу, используя те же самые топоры, какие взяли для охраны. Гвоздь и Гном садились дуться в кости, а мне впору было на дерево лезть от удручающего безделья.

Чтобы не одуреть, я принялся обучать обозников ратному делу. Уцелевшего паренька из охраны я назвал Пчёлкой, вручил ему меч, взятый трофеем от убитого разбойника, и начал показывать простейшие приёмы обороны и нападения. Пчёлка, действительно, размахивал мечом очень-очень быстро, панически, как будто пытался создать около себя сплошную стену свистящей стали. Хотя современные мечи и легки, в отличие от старинных, «двуручных», но ведь не настолько же, как дамский веер: паренёк неизбежно раскрывался, не успевая сделать обратную отмашку, и замирал, видя перед своим длинным носом кончик моего меча.

Ставил я в пару и свободных от работы возниц помоложе, но они оказались безнадёжными: ни азарта, ни желания, ни способностей. Но, пока у нас не имелось никаких других защитников, требовалось натаскивать и этих, чтобы хотя бы погибли не в первую же минуту боя.

Становилось всё холоднее; каждый день брызгал дождик, и совсем не грибной, а осенний. Я перестал считать шлем-тарелку Гвоздя дурацкой штукой: вода стекала с неё ему за спину, а не за шиворот. Моя же плащ-палатка голову от сырости не спасала: промокала насквозь.

Ночевали мы все, разумеется, под телегами. Такую надёжную крышу на ночь «в полях» мне приходилось до этого иметь не часто, а теперь я вполне её оценил. Изредка нам удавалось проводить ночь и в сараях, — если удавалось добраться до деревни засветло.

День ото дня наш обоз становился длиннее. К нам присоединялись караваны из других сёл, со своими проблемами и горе-вояками. По счастью, в их состав входили и такие стражники, как Гвоздь или Гном, — со штатной экипировкой, конные. Отряду разбойников такой обоз стал уже не по зубам.

Я мечтал, наконец, избавиться от тяжести ответственности, но не тут-то было. Из тех людей, что присоединялись к нам по пути, никто не имел сколь-нибудь значимого звания и был рад-радёхонек сам отпихнуть от себя проблемы управления. Всё же я заставил двоих стать моими заместителями «по авангарду» и «по арьегарду», как я их высокопарно назвал, и кое-чему они меня всё же научили. Например, если произошла поломка, нужно непременно всех мужиков с этой телеги отлупцевать по мордасам, и тогда в будущем количество остановок станет сокращаться. Странная математика, но работала вполне исправно.

Когда же я повстречал достойного обозного командира, то оказалось, что я ему подчиняться никак не смогу: у него самого караван оказался свыше ста телег, а доводить общее количество до двухсот никак нельзя: не положено. К тому же, он вёз в армию не продовольствие, а амуницию. Мы с ним в тот вечер напились некисло, «за скорую победу», и весь следующий день я «проболел», лёжа на возу.

А при подходе к цели назначения начались вполне ожидаемые чудеса. В одной деревне мне говорят: завтра быть там-то и поступить в полное распоряжение. Прибываем, поступаем. Получаем приказ: а вот завтра быть там-то и разгрузиться. Хорошо, идём туда. Там нас встречают с круглыми глазами: да откуда ж вы такие свалились-то, тут уже три дня как никого нет! — ушли. Куда? — да вон туда! Следуем туда, куда нам указали пальцем. Натыкаемся на воинское начальство. Молодцы, говорят, спасибо, да только у нас тут разгружаться негде. Давайте топайте в графский замок: там места много и защита в виде крепостных стен. А где ж этот замок треклятый? — да недалече, завтра к вечеру как раз там и будете… Тамошний граф заодно командует тыловым обеспечением.

Так как я знал про организацию и снабжение в нихельской армии не понаслышке, то такие лишние мытарства ввели меня в глухую тоску: пожалуй, Нихелия и впрямь может получить быструю победу до наступления зимы, пока мы таскаемся туда-сюда.

А вот теперь, уважаемый читатель, догадайтесь: в какой такой замок меня забросила капризная судьба под самый конец военной карьеры? Правильно: в тот самый, из которого я спасал «принцесс» из лап ужасного дракона в виде нихельского гарнизона. За неделю пути я отрастил щетину, пропах горьким дымом костров и озлобился, как чёрт. Сидел верхом на казённой кляче, вооружённый казённым оружием. Только доспехи новые, за свои деньги купленные. Мда, на прекрасного принца я не походил даже в темноте.

Впрочем, какой я нынче принц? Сколько лет прошло с тех пор… Те «принцессы» уже замужем давно, конечно, и детишек имеют. И живут не здесь, а с мужьями. Старый хозяин ведь дружил с детства с ДЕДУШКОЙ нынешнего нашего молодого короля — он или умер, или стал совсем дряхлым стариком. Значит, никто в этом замке меня не узнает и не вспомнит, — даже если назовусь.

Мой обоз потихоньку втянулся в гостеприимно распахнутые ворота. Я спешился, озираясь.

— Это, стало быть, Вы командир данного отряда? — послышался уверенный, но с оттенком слащавости голос (я сразу же вспомнил Лебедя).

Навстречу мне вышагивал стройный мужчина с франтоватыми усиками, в широкополой шляпе с тремя перьями: два красных и белое. Ладонью левой руки он придерживал меч.

«Ого! А этот господин тоже, того… не последний человек в нашей стране.»

Ну, и пошутил: «отряда»! Сборище сиволапых мужиков и полусотни стражников, для поддержания порядка в городах нафиг не нужных, как мои Гвоздь с Гномом, — это ещё не отряд. Но я, конечно, вслух ничего не сказал.

Господин подошёл, отвесил короткий поклон, не снимая шляпы. Понятно: перед мужичьём обнажать голову — не лучшее занятие. Я, в свою очередь, тоже кивнул и прижал правый кулак к левому плечу:

— Приказано разгрузиться у вас и ждать дальнейших указаний.

— Да какие уж у нас указания? Открывайте ставни и выгружайте прямо в окна первого этажа!

Я невольно поджал губы, чтобы не присвистнуть: замок оказался не готов к приёму больших партий грузов, поэтому заботливый хозяин, ничтоже сомневаясь, приспособил первый этаж под склад для мешков.

Граф представился мне и спросил:

— А с кем я имею честь?…

— Просто Клёст. Зовите меня Клёст.

— О-о-о-о-о! — он округлил свои и без того большие глаза. — Сам Клёст?!! Тот самый? Из «ночных сов»?

— Да, — нехотя буркнул я, уже заранее проклиная всё на свете.

— Очень, очень хорошо! — воскликнул граф. — Мне дозарезу нужен человек с опытом армейского снабжения!

— Тогда Вы ошиблись, — буркнул я. — Мой опыт как раз противоположный. Я, знаете ли, наоборот, — очень часто мешал заниматься армейским снабжением.

— Поверьте, это как раз то, что нужно. Если Вы знаете, как вредить, то, безусловно, сможете придумать и защиту от вредительства.

Я вяло попытался отбрыкаться, но хозяин настойчиво напирал:

— И не спорьте: я-то знаю, что говорю, — и он решительно взял меня за рукав.

«Родственник Лебедю, не иначе. Или у них в высшем свете у всех принято так обращаться?»- я невольно покосился на ладонь графа.

Загорелая, сильная: не похож…

— Подумайте сами, — хозяин повлёк меня за собой в неспешную прогулку. — Доставка до склада — это только полдела. Нужно довезти продовольствие до армии, до конкретных частей. А по пути могут повстречаться те же «совы», например. И потом, кроме Вас, тут вообще нет ни одного толкового командира. В лучшем случае — люди, и на страже порядка не проявившие, скажем так, особых талантов. А нужен именно военный человек, и не последний. Я давно сделал запрос командующему, и он обещал выслать своего офицера.

Последнюю фразу граф добавил торопливо, заглянув мне в глаза, как бы пытаясь меня убедить, что я тут долго всё равно не задержусь: вот через день-два приедет «тот самый» офицер, и я могу отправляться на все четыре стороны, — куда угодно.

Собственно, а куда мне спешить??? На постылую службу? Чего ради? Я всё-таки имел душу боевого коня, которого возбуждают звуки недальнего боя, чахнувшего на гражданской службе от глухой тоски. Нельзя, никак нельзя такому коню скучать в городской тиши! Мой новый начальник не походил на безмозглого дуролома: сработаемся…

И я, стукнув себя кулаком в грудь в знак подчинения, побежал командовать разгрузкой. Убедившись, что работа закипела, пошёл на встречу с местным дворецким.

Тот оказался грузным дядькой, хорошо смотревшимся бы в роли сельского старосты. Я и кличку его заранее узнал у дворового мальчишки — Кабан. Да, похож. И глазки такие маленькие, оценивающие: нельзя ли пырнуть тебя клыками половчее?

Вопросов у меня насчитывалось пока только три: где буду ночевать, где кухня и кто из охраны склада самый негодный человечишко? С каждым караваном приходила своя охрана, кого-то оставляли сторожить накопленное продовольствие, а кого-то оправляли домой. Я решил, что нужно держать под рукой «своих» людей, испытанных дорогой, но, так как войска много не бывает, то нужно усилить свой отряд за счёт местных. Тем более, что среди «своих» выявилось несколько таких лоботрясов, что упаси Боже воевать с ними плечом к плечу.

Кабан, настороженно поведя глазами, исчерпывающе кратко выложил мне «список лиц», для дальнейшего пребывания в сих стенах нежелательных.

В этот вечер он потом нашёл меня в комнате, которую сам же мне и показал, и передал церемонное приглашение на ужин. Я, кое-как побрившись и умывшись из шайки с тёплой водой, вздохнул и поплёлся в обеденную залу.

Большая комната, оформленная в «рыцарском» стиле, со свечами на подвесных бронзовых люстрах, с длинным столом в форме буквы «Т» и тяжёлыми стульями с чрезмерно высокими прямыми спинками — я бы сказал, что обстановка была «как у всех приличных людей». Хозяин восседал, разумеется, во главе стола, его супруга — по левую руку. Два мальчика и девочка скромно притулились на первых местах поближе к родителям, а на противоположной от них стороне сидели также трое, явно офицеры. Я, не колеблясь, сел к командирам четвёртым.

Граф оделся по-простому, в серый камзол. Никаких пышных тебе воротников и манжетов. Офицеры, и тем более я, тоже не сверкали официальным золотом и наградами. Что ж, тем лучше: все на равных.

— Господа! — хозяин помпезно поднял свой бокал. — Разрешите вам представить вашего нового товарища. Я назову его просто Клёст, так как под этим именем он известен гораздо больше…

По сумрачным лицам офицеров оказалось невозможным понять, знакомо им моё имя или нет. Я представлялся им, конечно, опасным конкурентом на их тёплых, насиженных местах, и они пока не знали, чего от меня можно ждать. Поэтому они подняли свои медные кубки без особого энтузиазма, формально, без азарта стоя чокаясь со мной.

Я заметил, что хозяйка, до этого пристально смотревшая лишь в свою фарфоровую тарелку с порцией, которой не накормишь и сытого цыплёнка, подняла на меня взгляд, но тут же поспешно снова опустила длинные ресницы, как будто обжегшись. Я невольно смутился и замешкался, чокаясь с новыми товарищами, но всё-таки выдавил из себя широкую улыбку до ушей, стараясь, тем не менее, не выпячивать нехватку зубов.

Мы с ней, стало быть, знакомы? Но где и, главное, каким образом? Вот уж чего-чего, а мне не хотелось бы, чтобы она оказалась из числа моих былых «военных» подружек, которой посчастливилось выскочить замуж за графа. Эдак ещё окажется, что я — папаша одного из этих отпрысков… Я невольно посмотрел на самого старшего паренька: нет, вроде бы на меня не похож.

— Господин Клёст будет лично руководить охраной обозов, — начал пояснять хозяин. — Наш замок загружен под завязку — нужно как можно быстрее развозить грузы по армейским частям, а у нас пока что это плохо получается: не хватает людей и командиров для охраны караванов.

Мало-помалу, мы разговорились, расслабленные отличным вином. Выяснилось, что тут создана система кругооборота: караваны доставляют грузы, и некоторые стражники и возницы остаются в замке: потом они сопровождают телеги уже до армейских частей. После этого кого-то тоже отпускают назад, домой, а другие идут во второй обоз. Или даже в третий. Похоже, в замке осели постоянные жильцы, предпочитавшие стабильное пропитание за казённый счёт, нежели прозябание по родимым деревням; по крайней мере, некоторые лица офицерам уже примелькались. Никакого «бумажного» учёта типа «прибыл — убыл» нет: всё решается либо желанием мужиков, либо окриком командиров — поэтому неизвестно, кто и сколько раз успел «сходить в армию».

— Завтра же, Клёст, Вы отправитесь с очередным обозом в пехотную часть на самую границу, — сообщил мне слегка захмелевший граф. — И я еду с Вами: мне обязательно нужно встретиться с командующим и уточнить реальное положение дел со снабжением…

Ну, надо — так надо.

Поутру мы проводили всех «лишних сторожей», уезжавших весело, под завистливыми взглядами оставшихся. Начиналась рутинная служба, где нет места геройству, а, случись какой подвиг — никто и не узнает: все поэты воспевают только прославленных генералов и былинных богатырей, к снабжению никакого отношения не имеющих.

Сумрачные мужики деловито погрузили телеги, подготовив очередной караван. Я расставил охрану, и мы тронулись в недальний путь: я ещё смолоду знал, что тут до границы — рукой подать.

Конь графа оказался под стать своему хозяину: тоже какой-то франтоватый, и на клячу мою фривольно поглядывал, норовя положить свою морду ей на гриву, скотина эдакая. Меня так и подмывало врезать ему кулаком в ухо, но я стеснялся своего начальника. Моя лошадка брезгливо фыркала на такие ухаживания.

— Когда я бывал тут много лет назад, то у здешнего хозяина, сыновей, кажется не было… — начал я издалека. — Вы этот замок купили, граф?

— Нет, нет, не покупал. Вы правы: сыновей он не имел. Этот замок — приданое моей жены: она была младшей дочерью моего покойного тестя.

«Ах, вот оно что! Значит, я когда-то катал его жену на лошадке… Хм, надо же: она меня узнала! А вот я ни за что бы не догадался, что это та самая пигалица.»

— Она ни за что не хочет его покидать, — жаловался между тем граф. — У меня и свой замок есть — не чета этому. Но ей хочется самой заниматься сельским хозяйством и общаться с местным крестьянским быдлом. В стране таких чудачек, как она, и пяти не наберётся. Ей кажется, что, оставь она все дела на управляющего, — всё непременно развалится на мелкие куски.

— Так ведь они ж воровать норовят, — глубокомысленно изрёк я, ни хрена земляным трудом никогда не занимавшийся.

— Ну, так что теперь? — мой спутник даже поводья бросил, чтобы развести руками, на которых красовались кожаные краги. — Все воруют. Нужно только почаще их тормошить, отлупцевать разок-другой, чтобы окончательно совесть не потеряли — и всё будет нормально. И им хватит, и тебе прибыль будет.

— Тут красиво, — и я широко отмахнул рукой в сторону. — Девчонки красивое любят.

— Это да, безусловно, — он кивнул. — Но и в моём родовом гнезде неплохо: ландшафтная архитектура, скульптуры, фонтан. Однако, она совсем к этому равнодушна. Есть люди, которые никак не могут оторваться от родных мест, прямо-таки болеть начинают — вот и моя супруга, увы, из их числа…

Мы помолчали, слушая цокот копыт своих лошадей.

— Самое паршивое во всём этом то, что на эти земли издавна претендует Нихелия, — снова заговорил граф, раздосадованный. — Быть может, когда-то они и в самом деле принадлежали ей. Но, когда моя жена была ещё ребёнком, — уже в те годы никто и не помнил, чтобы тут бывали нихельские владыки. А эти нихельцы тогда захватили замок, взяли его хозяина в заложники, похозяйничали несколько месяцев — моя жена до сих пор всякие ужасы помнит и мне многое чего рассказала…

Я поперхнулся: она что, сболтнула ему о нашем побеге из нихельского плена?!

— Да, говорила, как они тут всё вино выжрали и девок местных заваливали, где ни попадя. Мебель старинную переломали. Настоящий хозяин ТАК себя никогда не ведёт!

Собственно, весь этот сыр-бор идёт как раз из-за этой, с Вашего позволения, красоты, — в его голосе зазвучал сарказм. — Тут же междуречье и заливные луга: трава вырастает чуть ли не по грудь, жирная: я такой никогда в других местах не видал. Одна река называется Рогана: её низовье проходит по границе Нихелии с Божегорией, а тут она разделяет нашу страну и Нихелию. Другая и не река вовсе, а так, речушка: её и курица вброд перейдёт. Но весной, когда тает снег, они широко по равнине разливаются и мешают сухопутному сообщению. Эта речушка несколько вёрст идёт параллельно (экое слово-то научное граф выкопал!) Рогане, а возле нашего замка делает поворот и в неё впадает.

Так вот, Нихелия как раз и мечтает отхапать этот плодородный кусок: в этом случае пограничной рекой станет уже не Рогана, а эта речушка. Наш замок в этом случае окажется на нихельской стороне, да ещё и станет пограничной крепостью!

Я глубокомысленно кивнул: да, губа у нихельцев — не дура. Этот маленький клочок земли захватить одним махом можно запросто, а тут тебе и зима.

Мы обменялись с графом парочкой забавных историй о девицах. В их числе он мне поведал, как ему супруга рассказала, давно уже, тот самый случай, когда её и старшую сестру спас от нихельского плена рыцарь на прекрасном скакуне:

— Представляете: пробрался в замок и выкрал их обеих из-под носа стражников. Сказки какие-то… Она ж ребёнком была, вот и сочинила себе романтическую историю, чтобы подружки завидовали.

Я смолчал. Конечно, сказки: в реальности никакой романтики не наблюдалось — мы еле-еле ноги тогда унесли. Промокли и перепачкались, как поросята.

Вот так, перебрасываясь байками, весёлыми и не очень, мы и добрались до расположения армии.

Пока мои мужики разгружались, я оценил ситуацию: Рогана в этом месте протекала мелководной и не очень широкой; пожалуй, конница её форсирует минут за пять. На нашем берегу, в некотором отдалении от воды, выстроили заграждения, напоминавшие козлы для распилки дров, только гораздо длиннее, и на множестве опор. В брёвна всадили деревянные колышки, смотревшие в сторону Нихелии. Лихой всадник, быть может, и мог бы рискнуть перепрыгнуть такой «козел» — лишь бы конь брюхом никакой колышек не задел, но от реки до заграждений расстояние для разгона оставили маловатым. Разумеется, заставить конную лаву перескакивать этот «забор» — чистейшее безумие. «Козлы» стояли не поодиночке, а скреплёнными между собой, и я видел два полных ряда таких заграждений, а третий — достраивался.

Я уважительно хмыкнул: «забор» тянулся от одного конца горизонта до другого. Так как междуречье строительными лесами было небогато — так, ерунда: кое-где рос ивняк вдоль речек, мужикам для домашнего хозяйства еле-еле хватало, — то ровные жердины, получается, везли издалека. Пограничное заграждение, кроме всего прочего, ещё и обмазали какой-то дрянью для защиты от гниения и вредительских поджогов. К слову, эту хитроумную покраску изобрели, как я слышал, именно «огненные» химики. Таким образом, «забор» получился солидный и недешёвый. В мирное время его объезжали постоянные патрули погранстражи, а сейчас тут расположилась целая армия.

А что на нихельской стороне?

А там к Рогане прижимался чахлый лесок, восходящий почти до вершины невысокого холма. Никакого движения на том берегу не видно. И это всё, что наблюдалось с нашей стороны. Плохо: в таком лесу можно скрытно собрать несколько полков для внезапного удара. Разведка нужна постоянная… Ну, это теперь не моя забота, пусть у других душа болит. Да и не получится теперь внезапности, с таким-то заграждением.

Мы расположились на обед. Мужики, мокрые от пота в тот нежаркий день, жадно уплетали сытную, мясную кашу, приготовленную в полковых закопчённых котлах. Нас рассадили по двум центуриям, и мои обозники распались на две группы, сидящие поодаль. Граф исчез; впрочем, он предупреждал меня, что у него тут много важных дел, и обратно он вернётся только с завтрашним обозом.

— Да, житуха сейчас — ничаво, — философствовал Гном, облизывая ложку и не замечая крошки на бороде. — Вот в молодости нас в армии так не кормили. Брюхо частенько с голодухи подводило.

Я кивнул, припоминая не самые сытые годы своей воинской службы. Гвоздь уныло молчал: он сравнивать ни с чем не мог, а романтика полевой кухни его не зажигала. Я втайне злорадствовал: пусть похлебает вместе с нами, крыса тыловая. Конечно же, его не отправили назад домой чисто из-за моей вредности.

— Винца бы сейчас, — разочарованно вякнул Гвоздь. — Каша с чаем — это издевательство. Вот у старосты было самое то: и кормёжка, и выпивкой не обидел. И бабы в том селе были нормальные — только мигни. А в этом графском дворце они дикие какие-то, шарахаются.

— Это точно, — Гном кивнул, отставляя котелок, который во время еды прижимал левой рукой к своему брюху, и облизывая пальцы. — А ты в селе ночевал, значит, у этой, ну, той…

— СМОТРИТЕ!!! — заорал кто-то, тыча пальцем в небо.

Мы все трое невольно задрали подбородки по указанному направлению и увидели величественное зрелище: из-за нихельского холма в небесную серость выпорхнула стая тяжёлых копий. Они взмыли вверх, — каждая строго по своей траектории, не пересекаясь. Всё выглядело настолько красиво, насколько и глупо: такими копьями нужно бить в упор по наступающей коннице или по осаждающей замок толпе, а зачем пытаться обстреливать рассосредоточенную пехоту на большой площади навесным способом??? Ведь уклониться от такого копья сможет даже самый нерасторопный тюфяк: нужно лишь отследить направление падения и сделать шаг в сторону — и всё. Каждое древко на фоне неба виднелось очень отчётливо: ведь не ночь же, и туч нет. Так какого же чёрта?..

И тут до меня дошло…

Словно огрели по темечку, да так, что все мелочи навсегда впечатались мне в память: серое осеннее небо, наш разговор втроём, крошки каши на доспехах, жучок полз по рукаву Гвоздя. И эти копья, вспорхнувшие из-за холма в осенние небеса, обогнавшие запоздалые, негромкие шумы хлопков невидимых нам баллист.

— … да вашу же мать! — вырвалось из моей груди бесполезное уже откровение. — ЛОЖИСЬ!

Я схватил за плечи Гнома и, опрокинув его наземь, вдавил его задницу сапогом поглубже.

— ЛОЖИСЬ! ЛОЖИСЬ!

Гном, ценивший своё здоровье не меньше меня, отбросив непустой котелок, проворно рухнул ничком, доверяя моему боевому опыту.

А я бегал среди своих обозников, орал им в упор, толкал их, сбивал подсечками, делая как можно более страшное лицо. Охранники обоза, служившие в армии, привыкшие к слепому повиновению, оказались более расторопными, а вот мужики-возницы явно тупили. Я с тоской смотрел на солдат, вскочивших и стоявших к нам спиной, пялясь в серое небо, прикрывая глаза ладошкой. Многие видели мою беготню, но лишь изумлённо таращились.

Между тем копья, потеряв начальную скорость, стали неумолимо клониться к земле, — на поле, занятое нашей армией. Собственно, правильнее назвать их толстыми, длинными стрелами, так как они имели жёсткое оперение, — не только заднее, но и боковое, для равновесия в дальнем полёте. Когда я увидел, что их толщина больше обычной, то пропали все сомнения: на нас летели облегчённые копья, начинённые адскими смесями. И без стальных наконечников.

Убедившись в последний момент, что никакой из этих нихельских подарков не воткнётся мне в зад, я бросился наземь, головой в сторону от реки.

Послышались резкие хлопки. Я успел услышать, как надо мной с визгом пронеслась пригоршня убийственного железа, а потом уже не слышал ничего. Вот теперь-то я до конца понял все рассказы Ведит про «воздушную волну» и «взрывы» и про то, как такая волна может убить человека. Когда погружаешься в глубину реки, то вода начинает постепенно всё сильнее давить на твое тело и закупоривает уши. А тут меня как будто мгновенно окунули в бездну: уши заткнуло воздушными пробками, и дыхание сорвалось. Я лишь грудью ощущал безжалостные удары по несчастной земле и прикидывал, когда будет самый последний, когда же закончится этот жуткий ад.

Наконец, земные содрогания прекратились. Я кое-как встал на карачки и огляделся. По траве стелился горький, белый химический дым, скрывая подробности, но картина всё равно вырисовывалась плачевная: почти все лежат, а те, кто начал подниматься, имели жалкий вид. Я поднялся во весь рост и понял, в чём дело: меня затошнило, голова закружилась, и я пошёл, как пьяный, никак не в силах удерживать равновесие. Голову словно ватой закупорили; я разевал рот, глотая рваный воздух, как воду, ковырял пальцами в ушах — бесполезно: слух оставался плохой.

Я видел убитых: в них не торчали стрелы или обломки оружия, у них не имелось рубленых ран, но, тем не менее, они лежали мертвыми, безо всякого сомнения. Если у крестьян на рубахах свежие пятна крови выделялись вполне отчётливо — как будто их беззащитные тела кто-то яростно истыкал шилом, — то у воинов «лишние» дырки на доспехах разглядеть очень сложно.

Я впервые увидел раненого, у которого шла кровь из носа и ушей — для меня это было в диковинку. Ошеломлённый воин сидел на коленях, качаясь, как часовой маятник, прижав ладони к щекам, и тихо, на одной ноте, ныл себе под нос.

Я разыскал вставшего Гнома и, бессильно повиснув у него на плече, закричал прямо ему в ухо, думая, что он тоже оглохший:

— Гном, давай собирай всех наших и двигайте к обозу. Ни одного раненого не оставлять. Ты понял?

Я зыркнул взглядом на вскочившего Гвоздя:

— И чтобы никто не драпал, сломя голову! Будем уезжать на своих телегах, а не пешком. Ты понял меня, Гном?!

— Да понял, понял я, командир. Зачем орать-то? Я и так хорошо слышу. Вот только в ляжку мелочь какая-то попала, зараза, — и он почесал ногу ниже задницы.

— Гвоздь, и чтобы без паники! Если кто-то будет что-то орать или бежать — бей по морде со всей дури! Понял?

— Так точно, понял, — неохотно и боязливо кивнул тот.

Я боялся, что именно Гвоздь, на войне не бывавший, будет паниковать и бежать — вот поэтому и дал ему такое поручение: осаждать трусов.

У меня давным-давно появилось знание, что обозникам на поле боя делать решительно нечего. Вот потому я и начал поспешную эвакуацию нашего разгруженного каравана, не дожидаясь никаких генеральских приказов и не нуждаясь в них. Мне поручили обоз — что ж, я должен отчитаться за количество вернувшихся телег, лошадей и людей, а не командовать войсками. К тому же, я чувствовал себя так, что едва ли смог вдохновить хотя бы десяток солдат. Вон кто-то блеванул — и меня мутило сильно.

Я, дав указание своим спутникам, поспешал ко второй нашей группе обозников. Пока я торопливо перебирал непослушными ногами, имел возможность оценить потери армии. Как ни странно, но урон оказался невелик. Подавляющее большинство солдат выглядели вполне здоровыми и бодрыми, двигались естественно — не то, что я, — и только ошарашенно переглядывались между собой.

А нихельцы бросились в наступление: из леса вырвалась группа конных и помчалась через Рогану, взметая хрустальные водяные брызги выше головы. Между тем, с нашей стороны не наблюдалось никакого внятного ответа: не слышались лающие, направляющие окрики команд, никто не строил десятки и центурии, и только несколько лучников по личной инициативе вырвались поближе к заграждениям и открыли беспорядочную стрельбу, которой можно было отпугнуть разве что стайку бродячих дворняжек.

Эх, не родился я полководцем! Даже в самые отчаянные минуты во мне не просыпался дух, позволивший бы взять в руки управление армией. Сотня — вот мой предел, а в тот день меня ещё и оглушило. Поэтому я мог лишь наблюдать за боем со стороны, бессильный повлиять на что-либо. Но, в целом, всё казалось понятным: если я хотя бы понаслышке представлял, как будет действовать новое оружие, то все остальные люди оказались к ТАКОМУ решительно не готовы и впали в ступор, — даже бывалые вояки. Да неужели моё сообщение до армии не довели, идиоты?!! Или нарочно не доводили, по каким-то своим высоким соображениям?..

Я, спотыкаясь, кое-как добрался до расположения второй группы обозников. Сразу же заметил, что крестьян-то и не видно.

— Где мужики?! — заорал я на старшего этой группы, Клеща, и свои же слова в моей голове звучали глухо, как будто издалека.

— Там… — он неуверенно махнул рукой. — Сразу же драпанули…

— Переловить! Доставить к обозу! Головой отвечаешь! Понял?

— Ага…

— Не «агакай» — не в деревне! — и я ткнул его пальцем в бок.

— Понял, так точно! — он сморщился, прикусив губу.

— Раненые есть!

— Есть. И двое убитых.

— Раненых доставить тоже к обозу.

— Понял! Так точно, понял!

— Выполняй!

Он стукнул себя кулаком по левому плечу и бросился к своим:

— Ты, ты, вот вы, и вы трое — тащите раненых к обозу. Остальные — за мной!

Опять хлопок! Я лихорадочно заозирался и увидел, что взрыв произошёл на первой линии укреплений, а атаковавшие нас всадники мчатся назад, через реку, да так, как будто сам Нечистый гонится за их грешными душами.

«Вот чёрт, это же „ночные совы“»…

Хлопки зазвучали снова и снова, а под «козлами» стали взметаться облачка густого белого дыма, да такие, что шипастые жердины вырывало и подбрасывало, ломая, высоко вверх, и они потом, кувыркаясь, рушились с небес на убегавших наших лучников. Некоторые обломки долетали аж до первых позиций нашей армии.

Взрывы смолкли, и, наконец-то, зазвучали злые команды, а бойцы начали занимать свои позиции, готовясь к сражению. Из леса вырвался ещё один отряд нихельской конницы и опять помчался через реку, но для его встречи начали выстраивать наших лучников. Казалось, армия очнулась от потрясения и сейчас начнёт драться по-настоящему, но тут из-за холма опять вылетела стая «копий»…

Я понял, что сражение проиграно. Мы готовились к неподвижной обороне, но против ТАКОГО оружия она бесполезна: пехоту в чистом поле перебьют, как куропаток, а она врага даже в лицо не увидит.

«И я даже знаю, КТО именно сделал нам такие подарки…»

Я, пригнувшись, бежал к коновязи, больше не оглядываясь, слушая новые хлопки и крики внезапной боли. Где-то рядом то и дело свистело, хотя никаких стрел, само собой, не пролетало. Такая невидимая смерть угнетала душу ужасом, а руки-ноги сковало, и они не слушались, как чужие.

Добежал.

Точно: несколько мужиков отвязывали рвавшихся запряжённых коней, а один уже успел освободить конягу и, встав в телеге во весь рост, готовился огреть его для первого рывка. Я подскочил к нему сзади и молча сбросил наземь; мужик уже в полёте беспомощно махнул плёткой в пустоту.

— А ну, стоять! Стоять, сукины дети! — я с шуршащим шелестом выхватил свой меч.

Мужики меня узнали и смутились. Но один из них начал заполошно орать:

— А чо стоять, а чо стоять-то?!! Трисподня пала с небес — точно так деды и говорили! Спасаться надо! Душу свою спасать!

Я ударил мечом плашмя по предплечью этого свято верующего. Он вскрикнул, зажал ушиб и заткнулся.

— Коней успокойте, морды сермяжные. Быстро!

Лошади, не менее людей перепуганные взрывами, нервничали, подрагивая всей кожей, дёргались, храпели. Эти трусы, вместо того, чтобы утихомирить несчастных животных, стали отвязывать своих личных и пытались удрать. Я приказал лошадей не распрягать, чтобы не терять время после обеда и сразу отправиться в обратный путь — их так и привязали вместе с пустыми телегами. И вот три подводы оказались поломаны сильными конями, которые рвались вправо-влево наиболее яростно, а выломанные оглобли, мотаясь вместе с ними, хлестали соседних лошадей, добавляя им боли и страха. На этих-то буйных животных я и указал мужикам кончиком меча — они послушно повисли на поводьях, пригибая конские морды к земле и успокаивающе хекая.

А где же охрана нашего обоза? Один, вижу, «помогал» крестьянам коней освобождать, а остальные? Попадутся — перевешаю мерзавцев! Сам лично, и не побрезгую!

Стали подходить мои обозники. Некоторых раненых тащили за руки и ноги, как носилки — это плохой способ, и в дороге их ещё трясти будет, так что едва ли довезём живыми. Но выбирать не приходилось.

— О, Пчёлка, живой! Оружие не потерял? Нет? Надо же… Ну, садись, — возничим будешь, — и я одобрительно хлопнул паренька по плечу.

Кто-то зажимал руку, кто-то хромал. Стоны, ругательства. Начали рассаживать раненых, отвязывать коней. Появились первые дезертиры, пытались примазаться — мы их гнали взашей.

— Командир, давай ехать! Чего ждать-то?

— Клеща нет.

— Да где ж его теперь искать-то?! Смотри, какая там каша начинается! Ехать нужно!

— Поучи меня давай… Зубы, что ли, есть лишние?

Слава Пресветлому — Клещ всё-таки нашёлся. Молодец. Он с товарищами гнал тычками копий несколько мужиков. Поехали!

Обратная дорога, как нетрудно догадаться, стала для нас настоящим кошмаром. Отступающая армия стала нас обгонять — даже пехота! Это потому, что мы возвращались по принципу «никого не бросать», и остановка любой телеги означала остановку всего каравана. По пути нам стали попадаться ослабевшие раненые, сидевшие, а то и лежавшие на обочине: сгоряча протопали, сколько смогли, а потом рухнули, обессилев. По моему приказу останавливались, подбирали этих бедолаг, перевязывали, как могли — вот поэтому и тащились еле-еле.

Один раз нам помешала отступавшая конница, бесцеремонно отжавшая пехоту: получился затор, как весной на реке, на бобровой плотине. Крики, ругань, удары. Если даже мне стало казаться, что мы попали в преисподнюю, то что же мерещилось простым мужикам, крестьянам??? Войска шли безо всякого порядка, дезертиры вперемешку с отступающими частями, и сам чёрт не разобрался бы, кто из них кто!

Чтобы моё «войско» не раскисло, я всех измучил вопросами: кого не хватает, почему? Всю охрану я разбивал по пять человек, — каждая пятёрка отвечала за конкретные повозки и их возниц, а командир пятёрки отвечал за своих четверых подчинённых. Таким образом, спрос можно потребовать за любого человека, но, как оказалось, спрашивать не с кого: пропало девять человек, и невозможно определить, сбежали они, погибли или что? «Он рядом со мной сидел, а потом исчез куда-то», «он к возкам впереди меня бежал» — и всё, потерялся. Ещё троих мы бросили: «он лежал в крови, не двигался — кажись, убило».

Мой извечный кошмар всё-таки стал явью: потеряли двенадцать подданных Его Величества, а сказать-то и нечего. Ну, только разве то, что у нас было много неслуживших, а армия впервые в истории попала под действие ТАКОГО оружия. Но, если припомнить, какие кирпичные лица я видел в военных судах, то едва ли их разжалобит подобное объяснение…

Я стыдил провинившихся, хвалил тех, кто никого не потерял — не давал подчинённым погрязнуть в мрачных раздумьях о том, что мы и войну, скорее всего, проиграем, не имея таких же адских игрушек. Шедшие по дороге то и дело пугливо задирали головы, боясь увидеть в небе очередную тучу смертельных «копий»; стоит только одному глянуть вверх, как все, словно по команде, смотрят вслед за ним, осеняя себя знаком Пресветлого. А когда случился затор на дороге — люди чуть с ума не посходили; командиры глотки сорвали, пытаясь удержать подчинённых. Вам, уважаемый читатель, не случалось видеть, как стая перелётных птиц, поспешавшая в тёплые края и вырвавшаяся из-за кромки леса на чистоту неба, доводила армию до ужаса? — вот, а я такое видел!

Мне вспомнилось, как я выколачивал из старосты две телеги, и меня затрясло нервным смехом: сегодня мы подарили нихельцам целый караван за здорово живёшь, а также то, что было привезено до нас, и ещё чёрт знает сколько всяких трофеев. Ради чего тогда устроил я то представление? — чтобы врагам побольше досталось? Ехавшие рядом опасливо на меня покосились: уж не сбрендил ли их командир? Пришлось срочно брать себя в руки и успокоиться.

У нас по дороге умерло ещё несколько человек, своих и чужих. Их похоронили вечером, перед сном. Да, мы так и не успели добраться до замка до ночи и переночевали в дороге, а утром притащились, измученные и голодные. Я валился с ног, но слух, хвала Пресветлому, ко мне полностью вернулся, и грех мне было роптать.

Едва зайдя за ворота, я понял, что в замке появились новые лица, военные, — какие-то отставшие, наверняка дезертиры. Впрочем, многие из них щеголяли в свежих перевязках; судя по тому, как суетились женщины, у нас есть и лежачие.

Я заезжал, разумеется, последним. Отдав приказ освободить и накормить лошадей, я уже было собрался идти требовать завтрак для всех пришедших, как вдруг мне в спину ударил женский просительный окрик:

— Капитан!

Хм, формально капитаном я не был, и три пуговицы на воротнике не носил (мы их за белый цвет «звёздами» называем). Хотя, с другой стороны, командир отряда «ночных сов»…

— Капитан!

Я оглянулся. Передо мной стояла графиня, одетая в простое серое платье и повязанная в крестьянскую косыночку. Большие глаза, длинные ресницы, решительно поджатые губки. Руки, испачканные кровью, теребят передничек. На щеке, возле лба, тоже кровь: похоже, утирала пот тыльной стороной ладошки.

— Капитан, всё так плохо?

— Война, Принцесса, — я пожал плечами. — Бывает всякое…

— Замок будет захвачен?

— Чёрта с два! Пока не сдохну — не будет здесь ни одного нихельца!

Я говорил то, что и должен был сказать боевой офицер. Кажется, она прекрасно это понимала, но эти мои слова ей очень-очень требовались для духовной поддержки. Она устала, я это видел, а ей ещё нужно вдохновлять всех жильцов замка на оборонительные работы и уход за ранеными.

Она кивнула, удовлетворённая, и собралась уже идти, но я её остановил:

— Почему у нас посторонние?

— Ну… — она смутилась. — Это не чужие. Прибыл барон ле Трюнгвуд — он друг мужа и нашей семьи. Он ранен. А с ним его отряд.

— Поговорить мне с ним надо. Пусть граф и все офицеры соберутся в гостиной: есть, что обсудить.

— А мужа в замке нет. Он должен был приехать сегодня, но пока не прибыл.

— Хорошо, пусть соберутся те, кто есть…

Я перехватил горбушку хлеба и пришёл на собрание злой и голодный:

— Господа, дело дрянь: Нихелия применила против нас новое оружие…

Я рассказал им о принципе действия «чёртовых трубок» и «котлов» и даже кое-что о производстве адских смесей: мне накидали разные вопросы, поэтому пришлось выкладывать то, что знал. Офицеры приуныли; барон тоже оказался смущён. У него левая рука держалась на перевязи, но выглядел этот статный и мускулистый мужчина вполне бодрым. Скорее всего, просто словил одну мелкую железяку из трубки и поэтому крови мало потерял. На труса не похож.

— Барон, почему Вы здесь? — задал я прямой вопрос. — Где армия?

Он смутился, но не сильно:

— В армии — бардак полнейший. Отступление началось не пойми как: в кого эти чёртовы копья не попали — ушли первыми, а мы простояли шесть залпов. ШЕСТЬ! Я думал, что тут мне и амба. Потом уже сам лично приказал трубить отход. Послал гонца найти командующего — гонец так и не вернулся. Никаких приказов нам так и не передали. Все разбегаются, как крысы.

В конце-концов, я приказал идти к этому замку, так как он имеет стратегическое значение, и командующий, если не кретин, должен это понимать и защищать его всеми силами. У меня был под рукой целый полк, а дошла едва ли сотня. Кругом паникёры и дезертиры. Я своей рукой троих зарубил, — и никакого толку.

Дошли мы ночью — а тут, кроме нас, никого и нет. Нам что теперь, с одними бабами оборону держать?!

— Ещё времени навалом — быть может, армия и подойдёт, — предположил я.

— А-а-а! — барон обречённо махнул здоровой рукой и отвернулся.

Мне, как ни удивительно, стало спокойнее. Во-первых, в замке появился начальник, выше меня по воинскому званию, и обороной командовать будет он. И он не трус, не сбежавший подлец. Во-вторых, моя потеря двенадцати человек никого интересовать не будет, так как у других эти проблемы оказались куда как хуже, чем мои. По сравнению с тем же бароном я, можно сказать, привёл почти всех своих.

Гном лежал в зале для танцев, вместе с другими бедолагами. Нога у него, конечно, распухла, но, хвала Пресветлому, не загноилась: мази у нас хорошие. Местный коновал вытащил ему из бедра железяку, которую он мне с гордостью вручил. Я внимательно её осмотрел: типичная штамповка, причём, гады, сделали так, чтобы края представляли собой неровную, шипастую кромку. Эдакий крохотный металлический ежик-пирамидка: какой стороной в тебя не попадёт — мясо обязательно порвёт.

Этого «ёжика» я показал офицерам замка на очередном совещании: дежурившие на стенах будут для «чёртовых трубок» практически неуязвимы, но вот при обороне шляться по двору без дела нужно строго-настрого запретить: их мигом нашпигует, как праздничный пирог ягодами.

Пока что вся оборона заключалась в несении круглосуточного дежурства на крепостных стенах. Я не поленился и отыскал на стороне, обращённой к речке, проржавевший стилет, так и торчавший среди камней: когда-то он послужил нам одной из ступенек для входа в замок. Сейчас, наверное, он не выдержит и вес малого ребёнка, но я упорно тыкал в него носом всех дежурных стражников, объясняя, как неприятель может проникнуть внутрь. И себе уважения прибавил, и мужиков настропалил: не будут рот разевать по ночам.

Запасов еды у нас имелось, сами понимаете, с избытком, на половину армии, и потайной источник воды работал вполне исправно. Вот только вместо наших войск под стены подступили нихельцы, причём уже к вечеру того дня, когда вернулся мой караван. Быстро они, однако…

Сначала вокруг нас ошивалась конница, но на следующий день стала подтягиваться пехота и обложила нас по всем правилам. Своих войск мы не замечали, граф пропал без вести, а врагов становилось всё больше и больше. Нам принесли предложение почётной капитуляции, но спесивый барон ответил гордым отказом. Как мы будем обороняться против войска, имея половину гарнизона, состоящую из бывших городских стражников, припухших от хорошей жизни, я решительно не понимал, но и сдаваться в плен к нихельцам мне не улыбалось совершенно. Сами понимаете — почему.

Графиня заманила-таки меня в свои покои. Я лежал на графском ложе, задумчиво глядя на рисунки на расписном потолке, а она пальчиком крутила кудряшки из волосков на моей груди и проводила какие-то замысловатые узоры.

— Зачем тебе это нужно, Принцесса? — спросил я. — Наверняка же кто-то проболтается графу.

— Ты не понимаешь, — ответила она серьёзно. — Я ждала тебя столько лет. Понимала, что никогда тебя больше не увижу, но всё равно ждала. Я заглядывала в лица всех военных, пытаясь узнать тебя. Из года в год, из года в год. И вот ты сам пришёл ко мне. Так неужели ты думаешь, что я испугаюсь болтовни какой-то дворни?

Мда, а Принцесса-то, кажется, того, с приветом… Одержимая. Ещё, не дай Бог, совсем свихнётся от своих фантазий — вот мне этого как раз и не хватало, ко всем проблемам.

— Тут ведь не только дворня — тут и барон ходит этот…

Она засмеялась лёгким, шелестящим смехом:

— Этот замок спасёшь именно ты, Капитан, но уж никак не этот барон. Я знаю.

Ну, точно, одержимая.

— Почему — я? Что я такого смогу сделать, против целой армии?

— Я пока не знаю, — она снова что-то принялась на мне рисовать. — Но непременно сделаешь. Не сомневайся — именно так и будет.

На другой день я увидел, что противник вдалеке строит требушеты. Но у них форма казалась какой-то не такой, не привычной. Гвоздь поднес мне обзорную трубу: точно, что-то не так… Но что?

Ответ пришёл быстро: я не видел рядом с ними метательных камней. Возле станков выгружали ящики, строили для них навесы — с валунами такие предосторожности совершенно ни к чему.

«Ну, вот он и пришёл… этот, как его… конец.»

Мне вдруг стало неловко перед этим разгильдяем Гвоздём: он обречён тут погибнуть или попадёт в плен, загремит на каторгу. А у него, в отличие от меня, есть жена и дети. Я лишил их надёжного кормильца, пытаясь сделать солдата из обычного обывателя, что невозможно в принципе. Зачем??? Ради Родины? А она-то что выиграет, потеряв ещё одного мужика безо всякого великого смысла?

Значит, нихельцы собираются долбать стены «адскими котлами». Удар, разбивается колба с чем-то вроде «негасимого огня», мгновенный взрыв смеси…

Так, стоп, стоп! «Негасимый огонь». Чем он может нам помочь?

Я сунул трубу в руки оторопевшего Гвоздя и опрометью кинулся в лазарет. Еле-еле различив Принцессу среди таких же серых женщин, занятых уходом за ранеными, я склонился над её бархатным ушком, наполовину скрытым белой косынкой, и прошептал:

— Графиня, срочное дело. У вас в замке есть «негасимый огонь»?

Хорошенький вопрос для молоденькой женщины, нечего сказать: если защитники крепости используют такое оружие, то, в случае успешного штурма, они рискуют тем, что разозлённые победители перебьют их всех поголовно. Страшная это штука: когда разбивается горшок, то хранящаяся в нём смесь возгорается сама, да так, что никакая вода её не погасит. Единственное спасение — срезать и сорвать горящие доспехи, иначе воин рискует получить ожоги с обгоранием до костей. Так что чувства нападавших понять вполне можно.

Кроме того, наш замок уже успели обложить таким войском, что никаких горшков не хватит, чтобы его закидать…

Однако, графиня не стала ни о чём меня спрашивать, а решительно повлекла за собой. По пути прихватила закрытый фонарь, выпросила здоровенный медный ключ у мажордома и повела в подвальную темноту по осклизлым ступенькам.

Остановились мы перед дубовой дверью, обитой толстыми медными, позеленевшими от сырости полосами: такую не стыдно ставить и на городские ворота! Я взял протянутый мне ключ, провернул во внутреннем замке и распахнул тяжёлую створку: пахнуло спёртым запахом плесени.

Принцесса подсветила мне, и я ахнул: на полках, сделанных из чугунных прутьев, стояли сотни, если не тысячи, горшков! Мать честна´я, если всё это полыхнёт — нас же поджарит всех, как в печке!

Мои сдавленные звуки заставили графиню давать объяснения:

— После захвата замка нихельцами мой отец поклялся, что никогда больше не допустит, чтобы тут хозяйничали чужаки. Мы же с сестрой подросли, и он ужасался, что мы в следующий раз окажемся их… м-м-м… вожделенной добычей. «Пусть тут всё сгорит дотла, пусть лучше все погибнут!»- вот так он говорил. Этот запас делался многие годы, до самой его смерти…

— Да, Принцесса, — я отёр со лба крупные капли пота, вызванные, очевидно, подвальным холодом, — с твоим отцом явно не было скучно. Ведь если бы работники уронили хотя бы один горшок…

— Капитан, я тебе верю. Теперь ведь ты спасёшь нас, правда? — и чертовка коснулась своей ладонью моей.

— М-м-м-м-м, да, с таким запасом можно идти даже в пекло к Нечистому — и ему тоже мало не покажется…

Я срочно кинулся собирать добровольцев: требовалось десятка полтора. Я прямо и честно сказал, что дело — чрезвычайно рискованное, и живыми вернутся не все. Но без этой вылазки мы обречены на неминуемое поражение, безо всяких сомнений: нас расстреляют разрывными горшками, а стены старого замка будут разрушены, да так, что обстрел из «копий- чёртовых молний» покажется всем безобидным дождиком.

Конечно, желающих поквитаться с неприятелем нашлось с избытком: людям не хотелось больше оставаться живыми мишенями, бессильными что-либо сделать в ответ.

Я принялся за подготовку отобранных. Каждый из нас получил заплечный мешок для переноски горшка с «негасимым огнём». Я лично сам проверил, чтобы доспехи у всех были плотно затянуты, и никакие железяки не гремели при ходьбе. Каждого добровольца я испытал в бое на мечах и отсеял самых неловких. В моём отряде после всех проверок оказался лишь один стражник — тот самый Пчёлка, который, как я надеялся, из-за своего невысокого роста и быстрого бега имел много шансов остаться в живых. Мои уроки оказались не напрасны: он уже неплохо владел мечом, удивив даже бывалых солдат. Все остальные подобрались из воинов барона.

Этой же ночью мы знакомым мне потайным ходом выбрались из крепости и пошли по колено в реке, прикрытые прибрежными ивами. Я опасался, что в узком лазе кто-то нечаянно грохнет свой горшок, но воины, мною запуганные, прошли очень аккуратно. От ледяной осенней воды стало сводить икры ног, и невольно закрадывался страх, что мы на берегу станем неуклюжими черепахами.

Как и в прошлый раз, мои подопечные сделали большой полукруг. Только в этот день требовалось выйти не в любое место, а именно к позициям требушетов. По обе стороны речки рыскали вражеские конные дозоры, поэтому, волей-неволей, нам пришлось идти по речушке, скрытыми ивняком, и молить Пресветлого, чтобы никого не принесло попить водички в перерыве между снами. Пару раз я молча, знаком, останавливал свой отряд и выползал на поле поглядеть, куда нас занесло.

И вот, наконец, мы дошли. Я тихо, метательными ножами, снял ближних часовых, и мы бросились в молчаливую атаку. Послышались крики ужаса тех, кто сидел возле тлеющих костров, начали вскакивать спящие и получать от нас внезапные удары по голове. Вперёд, вперёд! Все требушеты мы заранее поделили между собой, так что неразберихи в той вылазке было мало.

Одним движением сорвать мешок с плеч, ухватить за лямку и со всего размаха хрястнуть им по штабелю с ящиками. Бешеный огонь сам вырвется из мешковины и прилипнет к сухой упаковочной древесине. Кто-то заорал, попав под раскалённые брызги, покатился по земле. Красно-чёрные огненные пятна «негасимого огня» стали слепить нас в предрассветном мраке, словно кипящий расплавленный металл.

Тут, вблизи, я поневоле изумился размерам боезапаса для требушетов: штабели ящиков возвышались в два моих роста. Если я правильно оценил дорожные рассказы Ведит, то таким объёмом можно, пожалуй, срыть всю стену вокруг нашей столицы, да ещё и этот замок до самого фундамента. Куда им столько? Или они всё-таки не такие эффективные, и рушат не шибко страшнее обычных каменных глыб?

Я, конечно же, выбрал для себя самую дальнюю от реки цель, чтобы иметь возможность проверить «работу» всех моих подчинённых. И оказался в первых рядах среди тех, кто схватился с подбегающей подмогой. Мой меч оказался очень кстати, поумерив пыл нихельцев, увидевших, как трое из их рядов оказались на земле, не успев нанести ни одного удара. Они отступили, готовя строй поплотнее.

Я подхватил с земли мешок, который наш убитый воин так и не смог донести до ящиков, швырнул его на штабель и ещё сверху рубанул мечом:

— Уходим! Все назад!

Собственно, дело было сделано: все штабели полыхали, но бойцам оказалось трудно оторваться от проснувшихся нихельцев, наседавших со всех сторон. Я, как мог, помогал своим, нанося удары врагам сзади, а ноги уже несли меня к реке — прочь, прочь отсюда! Теперь каждый из нас оставался сам за себя: дело — сделано, а путь к отступлению лежал единственный, и ошибиться никак не возможно. Всё это я сказал перед выходом: сбор после «дела» — в замке, и никого не ждём: мы не сможем сделать «правильный» отход с прикрытием арьегарда, так как у нас просто нет людей для этого.

Я видел, что из моего отряда несколько человек бегут к речке, и видел также, что среди нихельцев нашлось тоже много сообразительных, улепётывающих прочь от сотворённых нами пожаров не менее поспешно. Я с разбега вломился в заросли ивняка, расталкивая «плакучие» ветви, не разбирая дороги.

Жахнуло так, что земля покачнулась! Я с размаху хлопнулся в ледяную речку, ощутив, как надо мной прошёл огненный ураган, а вода стала вязкой, как сметана. Взрывы гремели один за другим так, что я едва-едва успевал их осознавать по отдельности. Дно речушки вздыбилось: я увидел, как родилась и пошла поперечная пенистая волна против течения, от берега до берега, слегка приподняв моё тело, и постепенно сойдя на нет чуть дальше. В речку посыпался мусор сорванных листьев и сбитых сухих веточек, упали несколько птиц, сметённых воздушной волной вместе с их сорванными гнёздами — они забились в конвульсиях, шлёпая крыльями по воде и ещё не понимая, что уже мертвы. Ивняк заслонил меня от взрыва, а вот им не повезло…

Столбы ревущего пламени взметнулись ввысь, в небеса, и как! Я отчётливо их видел, так как опалённые ивы не смогли их скрыть: яростный огонь вырос во много крат выше любого дерева. Где-то там, на невообразимой высоте, шапки чёрного дыма стали закручиваться по краям, вовнутрь, становясь плоскими и похожими на шляпки тонконогих великанских грибов, и эти шляпки выдавливало выше, выше, выше, — как будто кто-то стремился упереть их в небесную твердь и пробить её насквозь. Леденящий ужас пробил меня насквозь, до самых пяток, как зелёного новобранца перед первым боем: эти огненные столбы нужно немедленно остановить, разорвать, не дать им проткнуть небо, но как?! Я бы и руками готов был их ухватить, если б не понимал, что это бесполезно.

«И падёт огонь, и потекут реки вспять, и станет ночь светлее дня, и птицы небесные падут, и придёт конец всему живому на земле, на небе и в воде.» — припомнились мне слова пророчества конца света. И это сделал я??!

Я уверился, что взрывы прогремели слишком уж сильные и разорвали ткань между двумя мирами: нашим миром и миром потусторонним, и в этот разрыв устремляются все демоны Нечистого, а то и он сам лично. Слышалось дьявольское гудение — огонь не мог так гудеть, даже лесной пожар, и от этого гула дрожало всё тело изнутри, — как колокол, по которому саданули кувалдой. Сначала не хватало воздуха, как будто меня занесло высоко в горы, но потом всё же ветер, устремившийся к месту взрывов, принёс облегчение.

У Вас, уважаемый читатель, никогда не возникало чувства, что Вы сделали то, что нельзя было делать ни в коем случае? Нет, лучше так: представьте, что Вы нечаянно сделали что-то такое, из-за чего погибнет весь ваш мир, и Вы уже не в силах повернуть всё вспять, и никто не в силах. Представили? А теперь скажите, какое у Вас будет чувство от сознания того, что из-за Вас, именно из-за Вас погибнут все, вообще все, да так, что и представить страшно, — потеряв свою ДУШУ, которую с хохотом проглотят отвратительные создания? А я это пережил…

Гул взрывов смолк, и быстро потемнело. У «грибов» ножки истончились и рассыпались дымом; их «шляпки» остались неподвижно висеть на высоте, яростно скручивая свои края, но всё медленнее, теряя силу и не получая снизу новой. Стали слышны крики и стоны; сквозь листву ивняка с шорохом посыпались одиночные обломки ящиков, навесов, крошки земли, шлёпаясь в речку.

Я, шатаясь, поплёлся в замок, шумно плюхая, безразличный ко всему. Никто меня не остановил; я постучал в потайную дверь, которую распахнули и втянули меня вовнутрь. Кто-то что-то кричал мне в ухо, но я их слова не разбирал. Мне поднесли чашу вина — я выпил его тупо, до дна, не различая вкуса, как воду. Меня раздели и уложили в лазарете, и я впал в забытьё.

Проспал два дня, и поднялся, ощущая себя разбитым. Оказывается, мои виски стали седыми.

На совещании выяснилось, что из моего отряда никто назад так и не вернулся:

— Да, никто, — смущённо кашлянул в кулак барон. — Так ведь там бабахнуло, что мы вообще не думали, что хотя бы один кто вернётся. Ветер аж до стен дошёл.

Барон выражался, как заправский земледелец, не имея ни капли дворянского лоска. Видать, на светских раутах бывал не часто, занимаясь то войной, то скотиной:

— Там убитых и раненых потом полдня вывозили, а все требушеты разломало к чертям собачьим. Эти сволочи два дня ходят, как в воду опущенные, и не ржут больше, как кони. Заткнулись.

— Они могут котёл ночью втихаря к стене поднести и взорвать.

— Понимаем, не дети. Всю ночь стража дежурит, вниз смотрит, а лучники наготове. Факелы иногда бросаем. Но пока спокойно, тьфу-тьфу, — чтоб не сглазить, — ответил барон самодовольно.

— Я, кажется, впустил к нам нечистую силу… — пробормотал я, не в силах держать всё в себе.

Барон и офицеры удивлённо на меня уставились, но, видимо, сделали скидку на моё очередное оглушение и, не задав уточняющих вопросов, как будто забыли мои слова.

— Тут, значит, такое дело… — начал барон издалека. — Я приказал горшки с «негасимым огнём» на стены вынести, чтобы в любой момент в ход пустить, если полезут. Раз они такою дрянь против нас применяют, то и мы, извините, не можем сидеть, рот разинув. Письмо соответствующе стрелой им послали — пускай осознают, стало быть, поглубже весь ракурс разреза.

Офицеры одобрительно оживились; я молчал, равнодушный. Эх, Пчёлка! Вся твоя короткая жизнь оказалась лишь для того, чтобы получить у меня за неделю некоторые уроки владения мечом, а эта неделя учёбы — ради одного удара горшком по ящикам. Успел ты там ударить или нет?..

Мы все вышли на парапет стены, и я сам лично убедился, что в лагере нихельцев царит уныние. По крайней мере, не ощущалось деловитого возбуждения и азартной подготовки к штурму.

Дальнейшие события описывать подробно нет смысла. Наша армия атаковала нихельскую, вынудив её снова отойти за Рогану. Нихельцы в суматохе потеряли батарею баллист для запуска «чёртовых трубок», вместе с боеприпасами. Причиной такого провала оказалась, в том числе, и неудача со штурмом замка, приведшая к потери стратегических требушетов. Вместо того, чтобы выстраивать оборону вдоль новой границы, наш противник остановился, имея перед собой неприятный факт: наш замок не собирается стать опорой их рубежа. Из-за этого батарея баллист, переправленная через Рогану, оказалась не под защитой крепостных стен, а в чистом поле, да и другие войска смешались из-за рухнувших планов.

В наши руки попали не только баллисты, но и несколько человек обслуги, которые под страхом смерти сделали несколько залпов по нихельским войскам. Как жаль, что такое веселье прошло мимо меня! Да и остальные вояки замка сильно досадовали, разве что рубашки на себе не рвали от переизбытка чувств, что им не удалось увидеть ТАКОЕ хотя бы одним глазком, хоть бы одно попадание!

Я постепенно возвращался в былую форму и оттаивал израненной душой. Да, так и получилось, что именно я оказался спасителем замка, и, заодно, всего междуречья. Графиня горячо меня поблагодарила… ну, как умела: страстно.

— А если твой муж вернётся и узнает — что тогда? — спросил я, когда мы вместе с ней отдыхали на широкой кровати после бурных утех.

— Где же он, муж этот? Когда нихельцы захватили замок, мой отец оставался с нами до самого окончания всех ужасов.

— Может, он убит? Или не смог вовремя пробиться в замок.

— Если погиб, то уже ничто не имеет значения. Если жив и вернётся — что ж, он должен понять, что я вручила настоящему герою достойную награду. На мне держалось всё хозяйство во время осады.

— Ну, может, и поймёт… Тебе виднее.

— Ты знаешь, что я самая счастливая девочка на свете? — спросила она, показывая загадочную улыбку своих губок-бантиков.

— М-м-м-м?

— Сколько у нас в королевстве принцесс, которых бы спасали из замка, а потом спасли ещё раз, уже в замке? А?

— Ну… мало, надо полагать.

Она захихикала, словно и не была мамой троих дворянских детей, а всего лишь озорной служанкой, затащившей в кровать простодушного конюха, и снова начала рисовать пальчиком на моей голой груди непонятные узоры.

— Когда я расскажу всё своей сестре — она умрёт от зависти.

— И про ЭТО… тоже расскажешь?

— Конечно! Вот именно про ЭТО — в первую очередь! Прекрасная принцесса благодарит своего принца-спасителя.

Странно: вообще-то мне казалось, что такими вещами должны хвалиться мужчины, а не женщины, тем более — дамы из высшего света. Оказывается, я не всё знал об этой жизни…

— Я не принц, Принцесса. Я — просто Клёст.

Она стала серьёзной, приподнялась повыше и медленно, значительно провела кончиком пальца сначала по ребру моего носа, потом по жёсткой щетине на верхней губе:

— Запомни, Капитан: для меня ты навсегда останешься ПРИНЦЕМ, самым лучшим в мире принцем. И этого уже ничто не изменит, даже если вся земля перевернётся вверх дном. Тебе понятно это, глупый? — и графиня слегка постучала пальчиком мне по лбу, по небольшому старому шраму от давней царапины.

— Мне всё понятно, Принцесса, — послушно ответил я.

Мда, барышня неизлечимо одержима. Но ведь не жениться же мне на ней, в самом-то деле. А покувыркаться с ней очень даже забавно и приятно, вроде как и в самом деле себя молоденьким принцем ощущаешь.

На другой день мы все видели, как нихельцы сворачивают лагерь и поспешно уходят. Мужиками овладело веселье: кто-то прыгал на парапете, показывая врагам различные неприличные жесты и даже оголённые части тела, кто-то обнимался и даже целовался; крестьяне, не чаявшие выбраться живыми и не пленными, плакали в обнимку друг с другом, размазывая сопли по бородам. Слава богу, Гном был ещё не в том состоянии, чтобы скакать по зубцам крепости, а то ведь мог сделать очень неприличную картину…

Вечером, когда поле перед замком изрядно опустело, нам вынесли вина из графских погребов, и веселье продолжалось до упада. Играли две дудочки и струнная дорба, и народ устроил весёлые пляски вокруг костра, разведённого прямо посреди двора, для ночного освещения. Дурачились малые ребятишки, плясал покрасневший замшелый дедок, белый, как лунь, скрипевший негнувшимися костями; плясали и мы с графиней, ухватившись локтями, разгорячённые старым, густым вином, а потом жадно и страстно целовались в каких-то тёмных коридорах и, конечно, закончив веселье в знакомой кровати так, как и многие парочки в тот радостный день.

До утра вино закончилось, а похмелье — началось. К обеду появился сам хозяин, — жив-здоров, не раненый, только осунувшийся и усталый. Он-то и поведал нам все тонкости этой войны: как и в прошлую, нихельцы оказались под угрозой быть отрезанными от родины. Снабжение их армии отстало, оставшись за Роганой, не сумев выдержать скорость переброски на другую войну почти через всю страну, а в междуречье награбить у крестьян было особо нечего: у них и так изъяли многие запасы, осевшие в нашем замке.

Нихельцы прорвали в нескольких местах линию пограничных заграждений, но всю-то её не уничтожили и теперь рисковали оказаться прижатыми к реке именно там, где она оставалась целой, или к густым зарослям ивняка на берегу. Одним словом, получалась знатная мышеловка, а настроение их командования дополнительно подорвали потери требушетов и батареи баллист. «Волки» доложили, что вражеская армия начала поспешно отступать назад, за Рогану.

Вечером я зашёл к графу и попросил увольнения. Он хмуро кивнул, не поднимая на меня взгляда, и сказал, что подорожную бумагу мне передадут при отъезде.

С графиней я не прощался.

Граф отпустил меня, сами понимаете, безо всякой награды за спасение его замка. Если прикинуть, то, получается, признательность его супруги обошлась мне в такую кругленькую сумму, что можно было оплатить услуги не менее тридцати гулящих девиц. Как минимум. Кажется, я снова оказался недалёким простофилей в этих краях. Мда, прямо хоть и не ходи сюда: никакой выгоды…

Из крепости отпустили большую группу обрадованных мужиков и стражников, в основном, из нашего дистрикта. Ехали весело, говорили громко; я отказался от командования и вручил Гному и Гвоздю их проездные деньги, одним разом. Они их быстро пропили, а потом клянчили у меня на опохмел; я ругался и гнал их взашей. Нет, ну что за люди, а? — ехать верхом не может, лежит, как барин, на телеге (привязанный к задку мерин послушно тащится вослед), стонет на каждой попавшейся кочке, а как кабак увидит — мчится к нему быстрее, чем конь на водопой!

Осень хозяйничала вовсю, поливая нас холодными дождиками каждый день; телеги стали вязнуть, даже пустые. Но мужики готовы были тащить их хоть на руках — лишь бы домой, да скорее к жене под бочок. И поломки чинились подозрительно быстро…

А однажды утром нас спросонья ослепил первый снег. Стояла оглушающая тишина, и кругом всё казалось таким чистым-чистым, что я, наконец-то, поверил, что обошлось, и разрывы «чёртовых котлов» никого в наш мир не впустили. Ну, по крайней мере, не в том количестве, чтобы делать нам конец света.

Я глубоко вздохнул: морозный воздух заполнил грудь, изо рта вырвались клубы пара. Ладно, будем жить дальше.

Мы вернулись в город героями: дежурные стражники махали нам сорванными шлемами, начиная от самых крепостных ворот. Начальник городской стражи сразу поскучнел, взял мою подорожную, бросил на стол, не читая, и отпустил меня кивком головы:

— На службу завтра — как всегда.

— В селе, куда нас послали на сбор, староста — покрыватель разбойников. Разобраться бы надо с одной деревенькой, Вудриверой…

— Разобрались уже, — буркнул начальник. — Две центурии прибыли на эти разборки. Да уж: там оказалось такое, что не приведи Господь. Потом мне голову морочили — куда смотрел, как допустил? А я-то что? — у меня там гарнизона нет, и никогда не держали. Пусть бургомистр и отвечает, что его подчинённые вытворяют…

— А староста?

— Забрали в кандалах, вместе со всеми, в столицу. Местному суду не доверяют — этим субъектом большие люди заинтересовались. Теперь туда надо другого толкового человека подбирать. Жаль, если хозяйство его растащат. Вот так-то, — такие дела.

Жаль… А я-то надеялся на очередное развлечение. Но конный патруль, предупреждённый мной, сообщил «куда надо», и вопрос с Вудриверой порешался без моего участия.

Встреча в Нихелии

Я некоторое время жил себе тихо и смирно, как того пожелал мне когда-то сам министр внутренних дел, а потом мне пришла премия за мои услуги в раскрытии танй создания адского оружия. ЗОЛОТОМ! Чтобы дотащить свою награду до дома, телегу нанимать, увы, не пришлось, но, тем не менее, сумму мне отгрузили значительную. Мне за такие деньги три года воевать нужно, причём не в пехоте, а командиром отряда «ночных сов», в котором расценки гораздо выше!

Всё-таки окупилось мне это последнее хождение…

Итак, наступило время покупать дом, согласно моих давних планов. Да только вот душа к этой покупке никак не лежала, и руки опускались. Вот куплю я его — надо ж будет сразу хозяйку туда приводить. А это значит, нужно выбросить из головы беглую аспирантку, наш путь в Божегорию, забыть наши дурачества и перепалки. Отрезать прошлое. Зажить добропорядочным мещанином. В жёны взять надо, конечно, бабу поумнее и порасторопнее, — вот ту же Хельку, например. Даже жутко как-то.

В конце-концов, я решил съездить в гости к отцу Ведит. Где они жили, — девчонка мне по дороге подробно рассказала: скучно ей оказалось просто молча ехать. Я был ему нет никто, но не прогонит же он человека, который несёт ему весточку от родной дочери? Эта встреча должна была подтолкнуть меня к определённому решению — и будь что будет.

Что ж, нашлась достойная цель, и нет причин торчать дома, как волк в клетке. Купил я себе новую лошадку и собрался снова в Нихелию.

Границу пересёк по кружной, «крестьянской» дороге, которая шла по деревням, и до нихельской столицы по ней добираться и далеко, и нелегко. Наёмники по ней, понятно, никогда и не ходили; невзрачный мостик через пограничную Рогану даже не охранялся. («Вообще они там от радости расслабились, что ли?») Более того: даже путников не ней встретить оказалось непросто, а если и встречался кто, так это крестьяне, которых не то, чтобы грабить — даже взглянуть на них жалко: одеты почти что в лохмотья, за изнурёнными тяжёлой работой и несытной кормёжкой лошадками тащатся хлипкие полупустые телеги.

Скоро, кстати, колёсный ход закончится: земля уже подморожена, и зима всё смелее и смелее засевает землю белой крупой. Леса стоят чёрные и голые; на остановках я расстилаю на земле скворогову шкуру: у этого крупного лесного хищника мех очень тёплый — даже в снегу спать можно, в его шкуру завернувшись.

Ночевал я в нихельских деревнях почти безбоязненно: во-первых, с момента начала моего розыска прошло несколько месяцев, и, если кто и получал указание о моём задержании, то уже и забыл о нём под ворохом новых приказов, а, во-вторых, ловить меня должны в области где-то между столицей и Божегорией, но никак не в этих далёких краях. Так что путешествовал я, одетый как простой горожанин, только с одним длинным ножом, не привлекая особого внимания. Хотя война моей страны с Нихелией закончилась только что, никакой злости к себе от местных жителей я не ощущал: видать, не больно-то и хотелось нихельцам завладеть этим междуречьем, а само нападение на нас они воспринимали как акт «высокой политики», к их мелким повседневным хлопотам никакого отношения не имеющий, — только добавляющий новых проблем, забот и горя.

В городке (или очень большом селе), где родилась и жила в детстве Ведит, я спросил у пожилой женщины, не похожей на болтушку, «где проживает мой старый друг Брага, — сто лет его не видел?» Она показала мне рукой, и я вежливо ей поклонился. Я не случайно выбрал именно такую собеседницу: к отцу Ведит наверняка заходили стражи державы, и его могли даже арестовать — я же не знаю всех тонкостей обращения в Нихелии с родственниками неблагонадёжных. Мужчинам свойственно анализировать, сопоставлять, искать подвохи — женщины в этом смысле более простые создания. К тому же, в них меньше жестокости и страстной жажды немедленно «сообщить кому надо». Сделай ряху попроще, улыбнись женщине открыто — и спрашивай, что хочешь.

Я подошёл к указанному дому и тихонько сказал «ого!» Домик хоть и небольшой, но зато каменный, а это, уважаемый читатель, что-нибудь, да значит. Впрочем, я никак не ожидал, что отец Ведит будет простым ремесленником или ещё каким мастеровым: не та у девушки порода, не та… Но иметь ТАКОЕ жильё не по чину и мелкому конторскому работнику. Поднимай выше.

Никто не будет держать в доме засаду несколько месяцев, поэтому я почти безбоязненно и внешне как будто совершенно расслабленно постучал к крепкие дубовые ворота.

Залаяла собака. Стукнула дверь, послышался одобряющий окрик, тяжёлые шаги — и в воротной створке открылось окошко, показалось лицо нестарой женщины, явно экономки:

— Вам кого?

— Хозяин дома? Кроман Брага?

— А кто его спрашивает?

— Скажите — старый знакомый пришёл, привет от Лисёнка передать.

Только родной отец называл Ведит лисёнком, и только без посторонних: вообще-то, девчонкам в Нихелии (да и у нас тоже) давать клички не принято, — вот и осталась она в узком кругу семьи, для своих.

Окошко захлопнулось, и женщина зашаркала в дом.

Через некоторое время послышался шум, мужские уверенные шаги, удивлённый гавк пса на такую молодецкую резвость хозяина, грохот железного засова — и створка распахнулась настежь. В проёме стоял мужчина, ещё стройный и уверенный, но уже с чертами житейской усталости на лице, сединой на висках, горькой складкой возле губ, первыми морщинами, мешками под глазами. Солидная жилетка-душегрейка в клеточку, войлочные домашние туфли — как был, так и сорвался. Но усиленно пытается себя сдерживать при посторонних.

Властным взглядом он походил на ректора из Божегории, но домашняя одежда его внешний вид сильно портила. Однако, благородная кровь определённо сказывалась. И, конечно, ощущалось сходство с Ведит — меня даже в сердце кольнуло.

— Ты от Лисёнка?

Я кивнул.

— Проходи, — он отступил и показал взглядом во двор. — Верна, принеси нам с гостем кувшинчик из винной кладовки. Тот самый — ну, ты знаешь…

Я завёл лошадь внутрь и повёл в сарай, куда хозяин, опять-таки молча, указал глазами. Я наполнился такой самоуверенностью, что мигом снял с неё седло и потник и отложил рядом со стойлом. Вдруг переночевать придётся, ведь Брага прямо говорил про кувшинчик? А где один — там и другой-третий…

Мы сидели в большой комнате с камином. На стенах висело самое разнообразное оружие, оленьи рога, а на полу валялась незатёртая ещё скворогова шкура. Мне всё быстро стало понятно уже после первой кружки:

— Она жива?

— Да.

— Она в безопасности?

— Как за спиной самого Пресветлого.

— Ну, и слава Ему! Я только это и хотел знать… Я тут егерем служу, давно уже. Жена моя померла, детишки тоже перемёрли — один Лисёнок и остался. Я её с собой в леса брал, когда подросла — как ей дома одной сидеть, без мамки? Мы с ней все здешние чащобы вдоль и поперёк исходили, я обучал её повадкам всех зверей — вот и получилась она у меня мальчишкой. Хоть костёр разожжёт, хоть кролика свежует. Сколько раз летом с ней в лесу ночевали — и не сосчитать. Когда побольше выросла — обучил я её верхом ездить.

А потом учиться её захотелось, к наукам потянуло. Что ж, деньжат мне на оплату её учёбы хватало: не бедствовали мы. Я ведь и одним лесом могу прокормиться, мне много не надо — вот своё содержание я ей и отдавал…

Брага замолчал, разлил по глиняным кружкам ещё. На столе стояла деревянная миска мяса с вертела — да уж, егерь голодать не будет, это уж точно.

— Она сейчас в Божегории, преподаёт в Славоградском университете. У неё через несколько месяцев ребёнок родится, так что ты скоро будешь дедушкой, — сказал я после того, как мы выпили.

По щеке Браги скатилась одна слезинка, он даже утирать её не стал. Он почему-то мне верил, каждому слову, хотя видел первый раз в жизни. Я ему рассказывал, как мы познакомились, как пробирались в Божегорию (про то, как Ведит простудилась, я умолчал), а он слушал, попивал вино, изредка закусывая мясом.

— Дедушка, значит… — сказал Брага задумчиво. — Вот ведь как, а? И кто же отец ребёнка, не ты ли часом, парень?

— Нет. Она сказала, что это постарался её помощник в секретной лаборатории.

Мы пили ещё и ещё. Стало темнеть; Верна принесла медные подсвечники. Мы при разговоре усиленно жестикулировали — неровные огоньки дешёвых свечей трепетали, и по стенам метались призрачные тени от ветвистых рогов.

— Меня державники сразу забрали, как только она сбежала. Я и понятия не имел, чем она там занимается, и ничего им не сказал, даже если бы и хотел. Меня не били, но и не выпускали. Думал — всё, пропал с концами. Но обошлось, отпустили. Когда домой вернулся, мне соседи рассказали, что в доме целый месяц засада сидела, но потом убрали её.

Да, сразу видно, что отца пытались морально сломить и доконать. Но молодец мужик, не поддался. Хотя, если бы взялись за него всерьёз — то сделали бы инвалидом малахольным, запросто.

Я рассказал свою биографию, кружка за кружкой. Отец Ведит — свою: он тоже воевал когда-то, но потом местный лорд предложил ему должность помощника егеря — и он повесил оружие на стенку. Через несколько лет старый егерь умер — Кроман выкупил его дом и поселился в нём.

— А когда умру я — тут будет жить новый егерь. Ведит живёт в другой стране и уже не вернётся, живых детей больше нет, а другие родственники тоже не бросят свои насиженные места, чтобы перебраться в этот скворогов угол…

— Отец, я хочу взять Ведит в жёны. Но я не знаю, согласится ли она.

Захмелевший Кроман Брага внимательно посмотрел на меня, склонив голову к плечу:

— А ты у неё согласие спрашивал?

— Да, я звал её в жёны!

— А она?

Я запнулся. После моего признания мы сразу же поссорились, а потом, в посольстве, вроде помирились, но я уже не спрашивал… Тьфу ты.

— Не знаю… Я буду звать её к себе.

— Ты смотри, парень… Не обижай её. У неё ведь и нет никого на этом свете. Сюда ей возвращаться никак нельзя. Есть тётка за границей, но не в Божегории.

— Я люблю её, отец. Мне без неё очень плохо. Как будто не хватает чего-то…

— Вот и мне её не хватает…

Подготовка к свадьбе

Вернувшись из Нихелии, я сразу же купил себе домик на окраине. Не каменный, но добротный, не гнилой, просторный, — насколько это возможно в нашем городишке.

Некоторое время у меня ушло на разные хлопоты: привести там всё в порядок, самому туда жить перебраться. Едва переночевав одну ночь, я сразу же кинулся писать письмо в Божегорию. Приезжай: дом — есть, жить можно.

Когда письмо уже ушло, я хлопнул себя по лбу: это ж надо быть таким идиотом! «Приезжай! Дом есть.» Значит, девица, прочтя такое послание, должна сразу же бросить насиженное место в столичном университете и помчаться с РЕБЁНКОМ в другую страну, где у будущего мужа нет больших доходов, зато есть большой шанс получить ножом от шпаны, а сама сможет работать только учителькой в местной школе и отвешивать подзатыльники нашим сопливым оболтусам. Кстати, а что из того, что есть дом? Есть место, где можно покувыркаться пару раз — и всё??? Я же в письме ей стать женой так и не предложил.

Ой, дура-а-а-ак…

Я сломя голову помчался в нашу местную управу, к Хельке, которая, в том числе, и почтой заведовала. Что делать: мужиков совсем мало стало — приходится боле-мене шустрых девок в конторские кресла сажать. Ещё десяток лет повоюем — Хелька, глядишь, и мэром станет. Ну, по крайней мере, будет сидеть в городской ратуше, а не здесь. Глядишь, мне и зачтётся…

— Хелька! — едва отдышавшись, спросил я. — Я письмо несколько дней назад приносил — где оно?!!

— Привет! — выкатила она на меня свои глазищи и ресницами похлопала. — А где «здрасти»?

— Здрасти-здрасти… Письмо где?!

— Так ушло оно, два дня как ушло. Ты бы ещё через месяц спросил!

— Блин, надо другое написать… — вырвалось у меня.

— Ты не торопись: следующая отправка как раз через месяц и будет. Опять чего-нибудь забудешь.

В её голосе звучала явная насмешка и скрытое раздражение, что сегодня я с ней не флиртовал, как в прошлый раз, когда письмо принёс.

Я попрощался и пошёл домой, чувствуя спиной хелькин раздосадованный взгляд.

На следующий же день я поехал верхом в столицу, — прицениться к её домам. Обескураженный, я быстро понял, что, продав свой купленный новый дом и добавив оставшиеся деньги, я тут смогу приобрести лишь только «три ступеньки для крыльца». Разумеется, я не спрашивал цену хибарок в нищенском районе — Ведит скорее умрёт, чем туда жить переедет. Вернее, я сам не хочу, чтобы она там жила: не для проживания уважаемых химиков такие места.

Немного поразмыслив, я сделал вывод, что в такой ситуации без помощи «большого человека» мне никак не обойтись. И поэтому пришёл на приём к министру внутренних дел «по делу государственной важности»: так я, не моргнув глазом, и зарегистрировался у его секретаря.

Министр встретил меня всё в том же сером сюртуке и таким же желчным взглядом, что и в прошлый раз:

— Ну, и чем я могу быть Вам полезен?

Я начал перед ним распинаться в том смысле, что, на самом деле, полезным могу быть как раз я сам. Мол, могу посодействовать приезду в нашу страну женщины-химика, которая работала в секретной «огненно-химической» лаборатории Нихелии и знает множество секретов: и государственных, и химических. А химия нынче — ого-го! — вещь для страны весьма нужная, так как её в войне начали использовать — и есть свежий, «почти вчерашний», пример такого использования, когда нихельцы нас били издалека, а мы только глазами хлопали — можете и сами уточнить все подробности. Но только с одним условием: чтобы ей было позволено выйти за меня замуж и жить вместе со мной. И не под замком, так как в этом уже нет жестокой необходимости: у всех стран появилось понятие, что может сделать химия огня, — государственная тайна свой смысл безвозвратно потеряла.

Министр молчал, не меняя выражения лица. Лишь бы его удар не хватил от такой наглости…

— Напишите бумагу-запрос о вызове своей невесты и зайдите ко мне через три-четыре месяца. Там посмотрим… Секретарь вам поможет составить такой вызов.

Ну, спасибо и на этом, что сразу в шею не вытолкали. Значит, через полгодика можно ещё раз заглянуть.

Потянулось бесконечное время…

Я в калейдоскопе похожих дней собачьей службы и мутного пьянства потерял счёт времени и даже начал сомневаться: а имеет ли мне смысл снова ехать к министру внутренних дел? За столько времени меня, пожалуй, и позабыли — кто займётся моими личными проблемами? Но в один из дней начинавшейся весны Хелька, глядя на меня странным взглядом, вручила мне письмо из министерства: мне назначена встреча.

Что ж, министр сказал — приезжай, значит — надо ехать.

Я вручил полученное письмо нашему начальнику городской стражи и поехал в столицу по быстро просыхающим дорогам на своей лошади. Сердце стучало то бешено, то неровно, как у мальчишки. Что меня ждало? — быть может, даже и арест с выдачей в Нихелию. Хотя нет, — для этого за мной сами бы приехали и повязали прямо в городе…

— Ну-с, молодой человек, — министр показал пальцем на бумажки на его столе, — ситуация для Вас складывается весьма благоприятно. За Вас хлопочет наш посол в Божегории. Уж и не знаю, чем Вы так ему потрафили, — он презрительно поджал губы, — но тем не менее…

Понятно: бывший «полевой» командир терпеть не может паркетных хлыщей вообще и Лебедя в частности, — не иначе, подозревая его, как и я, в противоестественных увлечениях.

— В настоящее время дано формальное согласие госпожи Ведит Брага о принятии нашего подданства, и она в моём министерстве уже зарегистрирована как верноподданная Его Величества. Кроме того, получено согласие из Божегории о переезде госпожи Брага в нашу страну.

— И где она будет у нас жить?

— Жить она будет, по милостивому разрешению Его Величества, в новом поселении нашей Королевской Академии наук. Также Его Величеством разрешён брак девицы Ведит Брага с любым верноподданным нашего государства, по её усмотрению.

— А вот как ЭТО прикажете понимать?! — я аж взвился на дыбы, чего со мной давненько не случалось. — Это кто же этот такой «любой»?

— Любой, — сухо продолжил министр, сделав нажим голосом. — Любой, кроме Клеста, конечно. Этого человека как бы нет сейчас в нашем государстве. Но под своим настоящим именем Вы можете попытать своё счастье — на общих основаниях.

Кажется, в уголок губ этого сухого пенька заползла язвительная улыбка. Или только показалось?

ЭПИЛОГ

Вот заканчивается очередное лето. Я стою на причале и вглядываюсь вдаль. Несколько дней я прожил в портовой гостинице, каждый раз выскакивая на берег, когда служитель на первом этаже бил в медный колокол и возвещал: «Парус на горизонте!»

Да, действительно, парус. Который медленно, мучительно медленно подходит к пристани. Корабль уже рядом; я слышу крики боцмана, и как бьётся волна о корабельный борт. Я чувствую запах морской тины. Я не вижу на палубе пассажиров, только матросов, которые носятся, как угорелые, увязывая спущенные паруса.

Швартовый конец уже подан; на пристани служители изо всех сил тянут брошенный фал, подводя судно к причалу. И вот он, лёгкий стук: портовики торопливо наматывают конец на береговой пал, намертво швартуя судно.

Когда закрепили носовой и кормовой, на пристань с корабля со стуком опустили сходни. Появляются пассажиры, с нервным, торопливым облегчением ступая на твёрдую землю. Я судорожно шарю взглядом по палубе: наконец появляется и Ведит. Юнга услужливо тащит за ней два дорожных баула.

Только это совсем не та бойкая аспирантка, острая на язычок. По сходням осторожно ступает степенная леди, держащая на руках драгоценный кулёчек с ребёнком. Я замешкался: в своих мечтах я планировал сходу подхватить её на руки, прижать к себе, закрутить, но, оказывается, это сейчас невозможно: у неё же ребёнок на руках. И она вся такая солидная… Ведит округлилась, похорошела; теперь я чувствовал себя студентом-недоучкой рядом со строгой преподавательницей. Ноги словно вросли в доски настила, и язык словно парализовало.

— Эй, солдат! У вас тут принято помогать дамам или как?

Горло перехватило; я с трудом проглотил комок и кое-как смог вздохнуть:

— Я очень скучал без тебя… аспирант.

……………………….

Мы поселились с Ведит в «научном городке» — эдаком «селе на свежем воздухе», созданном «для развития наук» указом Его Величества и огороженном высокой бревенчатой стеной — новенькой, с ещё невыветрившимся запахом сосновой смолы. Меня назначили там начальником стражи, т. е. мне вменялось надзирать, чтобы «случайные путники» не заходили в наши ворота и чтобы «местные жители» не выносили за пределы всё, что сами считали нужным.

Ведит рассказала мне некоторые подробности. Получив моё письмо, она, как и я предположил, долго и громко потешалась: «давай приезжай, дом есть». Но приятно удивилась, что я её не забыл и звал замуж через страны и границы. Однако, имелся и такой момент: все ближайшие потенциальные учёные женихи, узрев растущий живот новенькой химички, враз к ней охладели и поддерживали исключительно ровные, деловые отношения. Жизнь на этом, конечно, не кончалась, но у Ведит не было в Божегории ни друзей, ни даже знакомых, чтобы, вращаясь среди них, найти себе мужа. Божегория также страдала от нехватки мужчин, и чужестранке, не знающей обычаев и не освоившей местного менталитета, ничего в ближайшие годы не светило. Это Ведит как-то не вдохновляло, и она решила, что лучше уж иметь мужа-засранца в провинции, чем ходить незамужней в столице.

Конечно, она снова пошла к Лебедю. Этот прожжённый пройдоха как раз к тому времени вышел из тюрьмы, где сидел заложником начавшейся войны с нашей страной, и в каковую его препроводил лично тот самый «служитель безопасности», из цепких лап которого он когда-то вырвал меня. Небось, и в камеру упёк ту же самую, где я переночевал.

«Отсидка» никак не повлияла на изысканные манеры Лебедя. Он жеманно выразил удивление, что его скромную обитель посетило такое дивное создание, хотя, клянусь, цель визита отчаянной химички понял ещё с порога, едва она его переступила. Когда же Ведит показала моё письмо и попросила предоставить ей подданство моей страны, он начал деланно восхищаться её решительностью и мужеством.

Он принял прошение, и потянулись недели ожидания.

Родилась маленькая Меленит. Ведит пришлось очень туго: её не выгоняли из университета, но без преподавания и жалования не платили. В этот период Светлица очень сильно ей помогла: сама урывками помогала нянчится с крошкой и посылала в помощь свободных служительниц.

В Божегории так никто и не узнал, что она изучала «химию огня»: Ведит изо всех сил поддерживала в окружающих уверенность, что до ужаса боится даже искры от кресала. Вот и отпустили её, связанную грудным ребёнком, легко и без особого сожаления…

Я продал свой дом и позаботился, чтобы нам с Ведит срубили в этом поселении другую избу, побольше. Лес вокруг посёлка тоже передали в собственность Академии наук, и ответственность за его сохранность также повесили на меня, так что с брёвнами для жилья проблем у нас не имелось. Но должность смотрителя леса, вообще-то, предполагает не только рубку того, что тебе нравится или не нравится, а сохранение угодий от браконьеров и дураков. Я взвыл под грузом разных неприятных нюансов и бросился писать прошение о предоставлении подданства Кроману Браге с согласием взять его на полное своё содержание. Пусть поможет и научит, пока совсем не постарел. Заодно пускай внучку нянчит.

Венчали нас в храме Пресветлого, выстроенного в этом же поселении. Пришли только наши сослуживцы, — больше некому, но нам это не казалось таким важным.

Ведит вся сияла. Свадебное платье изумрудно-зелёного цвета очень ей шло: даже я это признал, от женской моды человек далёкий. «Подружки», одетые, как и полагается, в небесно-голубое, весело щебетали рядом с ней.

Я невольно оглядел всех пришедших, благо времени хватало. Надо же: вроде бы серьёзные люди, всякие там лаборантки-аспирантки, а хихикают так же, как деревенские девчонки. Парни тоже хороши: несколько лиц уже светятся малиновым цветом от выпитого спиртного, хохочут, а некоторые хулигански тычут друзей втихаря — те свирепо и недоумённо крутят головой, пытаясь угадать виновника. Химики — что ж с них взять-то? — невоенные люди, сразу видно. Солдаты и наёмники, даже вдрызг пьяные, по-детски так не дурачатся: не тычут, а сразу в морду приносят — открыто и от души.

На пороге храма появился служитель Пресветлого, облачённый в позолоченную мантию, и возвестил, воздев руки:

— Ступайте в храм божий, дети Его. Он ждёт вас.

Мы послушно пошли нестройной толпой в распахнутые двери. Впереди шли мы с Ведит, взявшись за руки: я — в чёрном камзоле, изображая «землю, родителя», Ведит в зелёном — «трава и деревья, рождение», «подружки» — «небеса». У порога остановились, подняли глаза на символ Пресветлого на крыше и, как и полагается, сотворили знак: я поднял свободную левую руку, Ведит — правую, а служитель, глядя на нас, тоже правую. Затем опустил руку, кивнул, приглашая, повернулся и вошёл вовнутрь, — мы зашагали следом.

Двери за нами закрылись, и возбуждённые гости остались топтаться за порогом.

Мы под ручку прошли к алтарю. Я посмотрел на свою спутницу: на её лице застыла лёгкая полуулыбка, а в глубине глаз отражалось пламя восковых свечей.

— Дети Пресветлого, — начал служитель, обращаясь к нам, и я перевёл взгляд на него. — По своей ли воле вы пришли в этот дом божий?

— Да, — отвечали мы.

— Согласны ли вы жить вместе, пока Пресветлый не призовёт вас?

Он всё задавал и задавал обязательные вопросы, на которые мы давали ответы то хором, то по одному. Спросил он и о том, от кого рождена Меленит, и буду ли я любить этого ребёнка, как родного, и вести по жизни, наставляя на путь истинный? Наконец, священник набросил нам на шею голубую ленточку, концы которой мы взяли в руки, осенил нас знаком Пресветлого и сказал:

— Ступайте отсюда в мир вместе вдвоём, как и пришли сюда вместе…

Мы вышли во двор. Бывали единичные случаи, когда служитель Пресветлого по какой-либо причине принимал решение не скреплять узы брака, так что стоявшие за дверями могли только гадать о том, что творится внутри: не возникает ли сомнений у священника и не нужны ли нам подсказки. Хотя, если ты сам не знаешь, что отвечать, то никакие подсказки тебе не помогут.

Наш выход с ленточкой на шее вызвал бурю восторга. На нас сразу посыпались зёрна белого гороха, — символа богатства, изображающего жемчуг. Жениха, то есть меня, утянули изображать перст судьбы: окружили ухмыляющимися холостыми парнями, а женатый раскрутил меня внутри этого круга, завязав предварительно глаза. Я, как и полагалось, сделал потом несколько шагов вправо и влево, чтобы уклониться от курса, на который направил меня ведущий, и самому выбрать себе «жертву», прошёл вперёд, слепо шаря руками и слушая притворные крики ужаса, пока не наткнулся на «несчастного», не имевшего права уворачиваться. Что ж, ближайший кандидат на обручальную церемонию — это он. От перста судьбы не убежишь.

В это же самое время незамужние девушки и женщины подходили к Ведит и целовали оставшуюся у неё на шее голубую ленточку, если, конечно, желали выйти замуж.

«Проигравший» неудачник, попавший под «перст судьбы», как и полагалось, «с горя» выхлестал полкувшина вина, и ближе к концу веселья перестал держаться на ногах. Варварский обычай, что и говорить: мужик и так судьбой обижен, а в него ещё спиртное вливают, чтобы вообще рухнул под праздничный стол.

Через год после венчания мы съездили в гости к моей младшей сестре. Это была наша первая с Ведит совместная семейная поездка. После обеда мы все высыпали во двор: стояла жара, и сидеть в душных комнатах стало невыносимо. Женщины ушли болтать в другую сторонку; я искоса наблюдал, как они там щебетали и пересмеивались; Ведит изредка поглаживала свой маленький ещё животик, показывая сестре на него глазами и улыбаясь. Свояк курил, слегка поддатый, как и я.

— Во, посмотри, — он показал мне флакончик, полностью скрывавшийся в его широкой руке.

Стянул плотную крышку (она скрывала хлопковый фитилёк, торчащий изнутри), зажал её другой рукой, и чиркнул донышком по стенке флакона снизу вверх, к фитилю. Брызнуло несколько весёлых искорок: на стенке и сверху на крышечке оказались вделаны кусочки кремния. Фитилёк вдруг полыхнул — его окружил ровный огонёк пламени, как у восковой свечки. Свояк держал флакон — огонёк не дёргался, так и горел себе, пуская в небо тоненькую чёрную струйку дыма.

— Видал? — похвастался он. — С одного раза зажигается. Ну, редко когда с двух-трёх раз. Уже почти месяц прикуриваю, а оно всё загорается и загорается…

Я улыбался, кивал, наслаждаясь летним теплом. Мы стояли без рубах.

«Я дома. Я вернулся.»

Конец

Content

Ключников Анатолий
Учебник по химии

ПРОЛОГ: кто я есть такой

Принцессы, принцы и замки

Нежданный попутчик

Тайны замка возле моря

Цена бумажки

Начало длинного пути

Романтика дорог

Баня — это наше всё

Дорожная романтика

Лесные игры

Героев не забывают

Путешествуйте правильно

Болезнь

У границы

Новая покупка

Переправа

Божегория

Приём на работу

Мужское слово

Светская беседа

«Проводник»

Туда и обратно

Душевные разговоры

Как жить дальше?

Опять на войну?

Унылые будни военного времени

Встреча в Нихелии

Подготовка к свадьбе

ЭПИЛОГ