Анатолий Ключников

Клёст — птица горная

* * *

Пролог: весёленькое начало

Если говорить о себе совершенно честно, то я весьма удачливый сукин сын. Мало кому доводилось служить в отряде особого назначения «ночные совы» и вернуться с войны даже не инвалидом. А потом получить должность в королевском научном городке, за которую платили едва ли не столько же, сколько за «проделки» в рядах «ночных сов», и при этом не требовали рисковать жизнью. И вдобавок взять в жёны самую умную и смелую девушку изо всех ближайших королевств, истоптанных мной вдоль и поперёк, — слава Пресветлому, мне было с кем сравнивать свою супругу, и я твердо могу сказать, что таких больше нет… Хотя, если подумать, та же хозяйка Междуречья — бабёнка ещё та, тоже смелая, и, скорее всего, точно более ушлая, но только в высоких науках ей бывать не доводилось.

Когда я в обеденное время неспешно дефилировал по главной улице нашего окружённого деревянной стеной городка (или посёлка?), в который раз спрашивая себя, почему мне, дураку, так в итоге повезло, то, кажется, всё-таки прогневил Пресветлого своей непомерной гордыней: ну, не любит он, когда люди слишком уж горячо радуются своему счастью. Всё было как будто как всегда, но что-то толкнулось мне в сердце, как обычно бывало, когда для моего отряда начинало пахнуть жареным.

Я бросил взгляд на далёкую сторожевую вышку: часовой не дремал, шевелился и ни малейшего страха не испытывал. Посмотрел направо-налево: нигде ни одного дымка от пожара, ни одного лица, перекошенного страхом. Я шёл как раз по главной площади — там детишки играли в заморскую игру, пинками гоняя набитый тряпками продублённый бычий пузырь: каждая группа игроков жаждала сделать так, чтобы этот комок проскочил между воткнутыми в землю палками на территории соперников. Мальчишки поднимали едкую пыль до небес, в клубах которой человеку взрослому не чихнуть было никак не возможно, но даже сквозь белёсые клубы я безошибочно угадал силуэт своей дочери Меленит, которая ловко перехватывала набитый комок, называемый «мячом», из-под ступней неуклюжих пацанов и гнала его вперёд, как будто даже не глядя себе под ноги, а противники изумлённо таращились на землю, склонив голову едва не до живота, и никак не могли поверить, что мяч вдруг исчез как по волшебству буквально из-под носа. Если солдат во время боя столько же времени будет удивляться, куда подевался противник или его оружие, то с войны он точно живым не вернётся… эх, в моей молодости нас учили другим играм!

В моей избе слегка приоткрыта дверь, а я точно знаю, что моя Лисёнок сейчас на лекции, а створку мы за собой всегда плотно прикрываем. Но ведь охрана спокойна… хотя, кого я обманываю? Если боец прошёл школу особой выучки, то он через нашу городскую бревенчатую стену перелезет не запыхавшись, а наши раззявы и не увидят ничего. Да, теперь уже не только сердце, но и моя задница почувствовала что-то опасное…

Выхватываю полуискривлённый меч с пояса, ногой распахиваю дверь, оставаясь под прикрытием дверного косяка, делая вид, что просто замешкался.

— Эй, кто дома?! — кричу с порога.

— Свои, — несётся добродушный голос из комнаты, как будто смутно знакомый.

В просторных сенцах, в приятной прохладе восседал дяденька весьма колоритной внешности. Седой, патлатый, широкоплечий, в льняной рубахе. Вот только на рубаху его были густо нашиты защитные медные пластины, надраенные до блеска, выдававшие человека военного. Медный доспех хорош лишь для парадов, а у этого ещё он густо изукрашен сложной, явно дорогой чеканкой. Если богатеи ходят в гости, наряжаясь в парчу, кружева, меха и бархат, то подобный наряд могут позволить себе только…

— Привет, Командир! Сто лет тебя не видел и даже не скучал!

— А ты всё такой же хохмач, Клёст! — ухмыльнулся этот головорез и хлопнул меня по плечу.

Кстати, уважаемый читатель, вам на плечо никогда бревно не падало? Нет? Вот и ладно. А я, между прочим, одеваюсь в доспех без наплечников, так как, предполагается, что на улицах нашего городка мне не придётся рубиться на полуторных мечах. В тот день я пожалел, что на мне нет рыцарской брони, которую носили в былые века.

— Налей-ка мне с дороги чего-нибудь хорошего, не могу я больше пить эту воду.

Неряшливые усы Командира и правда выглядели жалко, намоченные водой из глиняного трехведерного кувшина, стоявшего в сенцах с деревянным ковшиком. Я провел гостя в дом, усадил за дубовый стол, слазил в погреб за вином.

Кружка за кружкой мы вспоминали былые дела, постепенно подбираясь к нынешним временам. Но я ни на грош не подкупался такой идиллической пасторалью: моё седалище зудело всё сильнее и сильнее.

— Я вот что пришёл-то… — сказал Командир, щуря свои раскосые глаза так, что складки на его коричневом лице сделались ещё сильнее. — Знаешь такого Лебедя?

Мне очень хотелось брякнуть, что мужчин с непонятными сексуальными вкусами я не знаю и знать не желаю, но тогда я невольно выдал бы себя знанием тонкого нюанса натуры нашего прославленного государственного деятеля, и спалился бы вмиг. Моя малая заминка и бегающие глазки вызвали у собеседника усмешку:

— Ага, вижу, что пересекался. И даже не буду спрашивать, по каким таким интересам.

Это был и вовсе удар ниже пояса. Я судорожно сглотнул.

— Так вот. Есть у него такая идея: выкрасть одного шибко учёного человека из другой страны и доставить, так сказать, пред светлые очи «того, кого надо». Дело, надо сказать, совершенно дохлое, и за него может взяться только такой же совершенно полный идиот. И тут я сразу же о тебе подумал…

Да, знаем: эта шутка давно бородатая. Командир, между тем, казалось, вообще не заметил своего словесного курьёза и задумчиво так вперил взгляд в потолок, словно оценивая прочность потолочных балок. С одной из них на него внимательно посмотрел наш домашний кот, преспокойно там спавший.

— А Лебедь, конечно же, с тобой согласился, — съязвил я.

— Нет, он вообще ни о ком конкретно не говорил. Сказал только, что наёмники на такое дело не пойдут ни за какие сладкие коврижки, сотрудники из Державной службы безопасности — тоже, так как они не настолько отмороженные, как наёмники: если такой попадёт в лапы к своим коллегам в той стране — это же с ним там ТАКОЕ сделают, и в придачу ещё будет дипломатический скандал, для покрытия которого таких лебедей целая стая нужна, и чтобы все прожарены были до хрустящей корочки, и лежали на серебряном подносе. Среди наших «волков» остались одни лишь бойцы, а для такого дела много думать надо. Я, конечно, думал дать тебе таких парочку для поддержки, но ты же в нихельских «совах» работал — не будет у вас доверия друг к другу: ты же вроде как иностранец. А, если тебя схватят, то с нас и взятки гладки: Нихелия, мол, это всё придумала… Вот и выходит, что ты — самый лучший вариант.

Дураки всегда найдутся

— И вот зачем мне всё это надо? — спросил я вежливо так.

Ну, как вежливо… строго согласно солдатского походного этикета, придраться невозможно.

Командир крякнул, глянул уважительно и даже усы вытер. Кот, оценив силу моего слова, свесил свою морду вниз, тоже усатую.

— Оно, конечно, с одной стороны, никакого тебе интереса в этом и нет. Но, ежели с другой, то ты ведь знаешь, что у нас совсем недавно произошло престолонаследие, а новый король на днях издал Высочайший Указ: всем, кто служил в иностранных войсках, сделать поражение в правах, — за исключением тех, у кого есть большие заслуги перед Отечеством. Всех таких (или «не таких»?) будут изгонять с государственной службы со свистом. Со дня на день чистка и до вас дойдёт. И что тогда? — правильно: турнут тебя с твоего тёпленького местечка. Тебя потом даже в городскую стражу не возьмут: это ведь тоже работа с оплатой из королевской казны. Одна тебе остаётся дорога — в армию, причем только в солдаты, так как ты, извини меня, не дворянин, и выслуги армейской у тебя нет ни шиша. Солдатом начинал, а в самый последний раз и вовсе служил в обозе.

— Я в тот раз, между прочим, защитил стратегически важный замок! В Междуречье. Родина могла бы учесть это.

— Ха, сынок, тот замок защищал барон ле Трюнгвуд: об этом сейчас говорят всем детишкам со школьной скамьи! Это он — герой той войны, а ты был простой обозник.

— Не простой я был обозник, а командир обоза. А этот барон растерял почти весь свой полк, пока добрался до замка, — буркнул я. — Тоже мне, великий полководец. Если и великий, то палковводец: всех служанок в замке доконал приставаниями, а с хозяйкой замка спал всё же не он, а я.

— А вот про это детишкам точно рассказывать не будут, и тебе в зачет не поставят, — Командир поднял палец весьма многозначительно. — Вот и подумай.

— Я так думаю, что дураки всегда найдутся. Только без меня. Извини, Командир. Бывай здоров.

— Ну-ну… не прощаюсь! А для службы простым солдатом ты, Клёст, извини меня, уже староват. Не грузчиком же тебе работать? Скажу прямо: если сумеешь провернуть такое дело — тебя во всех правах восстановили бы, так как Его Величество в указе особую оговорку сделал: «За особые заслуги перед Отечеством в правах восстанавливать и прежние измены в вину не ставить.»

«Или прирежут втихаря, чтобы не разболтал про такое дело. Это будет куда как вернее.» — подумал я про себя, но вслух ничего не сказал.

Наверное, в моих глазах всё-таки отобразилась ехидная ирония. Командир склонил голову на бок, насколько это позволяла его могучая шея, и добавил:

— А кончать тебя особого смысла тоже нет. Этого ученого привезут сюда же, заставят работать на нас, и будешь его охранять. Уверен, что в той же должности. Болтать направо-налево тут некому: у вас тут любой жилец и без тебя может наговорить столько, что мама дорогая. Если бы ты был трепло, то это уже давно стало понятно «кому надо», и не жил бы ты тут. Если бы вообще жил… так что давай, подумай. Бывай здоров!

И ушёл. Дверью не хлопал.

Я грустно посмотрел наверх:

— Что, Усатый, прижимают нас к стенке?

— Мя-а-о, — жалобно подтвердил кот, глядя на меня своими буркалами.

— Вот и я так думаю…

Распахнулась дверь, и в избу ввалились мои детишки: Меленит и Вепратит. Чудные всё-таки у этих нихельцев имена, звучат не по-нашему. Но раньше я об этом как-то не думал: в нашей стране тоже имена всякие встречаются, а тут меня как будто по лбу кто-то невидимый щёлкнул моим нихельским прошлым: что, понятно тебе?.. сразу стало как-то муторно, сердце сжалось.

А дети бегали такие счастливые, раскрасневшиеся, сияя глазёнками… стали за рубаху дёргать:

— Папа, папа!

Время пошло дальше своим чередом. Да, слова Командира полностью подтвердились: мне пришлось поиметь беседу с двумя весьма неприятными субъектами, оказавшими честь нашему городку своим посещением. Потом меня вызывал к себе наш Академик, имевший щёки, свисавшие едва не до плеч, короткие толстые пальцы. Он этими пальцами водил туда-сюда, изображая свою полную беспомощность, покорность обстоятельствам и выражал всяческую признательность. Впрочем, от него ничего не зависело, так как я подчинялся другим структурам, а этот растолстевший боров просто пытался удовлетворить своё любопытство: за что меня отстраняют, и зачем нужна подобная срочность? Дядька он был неплохой, но изливать ему душу я смысла не видел: снимают меня согласно букве Высочайшего Указа, былых заслуг перед страной не признают, — даже факт спасения целой городской казны и мытарства с опасным грузом по неспокойным дорогам: это, мол, было ещё до начала моей службы в Нихелии, а сам ты в это время числился в штрафном десятке, и это наказание оказалось должным образом не закрыто, поскольку никто никаких бумаг на закрытие того дела не подавал.

Академику, я, конечно, не говорил, что, разозлившись, я спросил у тех двоих «безопасников»:

— А кто бы подал бумагу на закрытие моего дела? Кто его открыл — того после захвата города повесили. Нашу армию тогда разгромили вдребезги, где её офицеры — никто не знает. Кто бы за меня бросился хлопотать?

— Вы сами обязаны были подать высочайшее прошение, — проскрипел один из тех. — Каждый борется сам за себя. Найти свидетелей, предоставить показания…

Эх! «Найти свидетелей!» Малёк и сам был штрафником, к тому же погиб давным-давно, Солнышко осталась со своим дядей в другом городе, если не переехала жить в другой, — например, выйдя замуж — вот и все мои свидетели. Мог ли подумать тогда я, молодой балбес, что бухгалтерию нужно закрывать вовремя?

По всему выходило, что правды никак не найти, и я становился как бы неполноценным верноподданным. Вот если бы наш научный городок враги брали штурмом, а я тот штурм отбил бы — вот тогда бы да, мне всё простили. На мой вопрос о том, откуда бы взяться тем окаянным врагам в количестве, подходящем для штурма, и как бы я смог победить свору матёрых вояк, имея в подчинении только десяток человек городской стражи, войны не знавших, «безопасник» ответил, что сей образный пример он привёл исключительно ради объяснения, что бы смогло сработать как веский довод в мою пользу, а, раз ничего подобного места не имело, то и довода, стало быть, никакого нет.

Невольно подумалось: а, может, запалить этот райский уголок к дальней матери Нечистого, а потом геройски спасти того же Академика из огня? Но я не стал озвучивать тем халдеям свою творческую идею. Ну их.

Поскольку никаких «негосударственных» занятий в нашем научном городке не было, кроме цирюльни, бакалеи, кондитерской и ещё разной мелочи, в которой я одинаково не понимал ни хрена, — как скотобоец в работе белошвейки, то никакого иного выхода у меня не оставалось, кроме как уезжать жить в «обычный» город. Оставалась сущая малость: как-то объясниться с женой, при этом не давая ей ни малейшего повода подумать, что я с помощью какой-то международной авантюры смогу вернуть себе королевскую милость. Свернуть себе шею — это да, смогу запросто, а вот чтобы всё закончилось удачно — про это даже мечтать не получалось.

Наше объяснение состоялось одним из летних вечеров, когда все детишки резвятся на улице и даже за городскими воротами, и нам никто не мешал. Только Усатый сидел на своей излюбленной потолочной балке, зажмурившись. Мы сидели за семейным столом, понимая, что приятного разговора не получится.

— Дорогая, — я взял Ведит за руки. — Мне нужно уехать. Ты всё знаешь, и должна понимать: я — здоровый мужик и не могу существовать приживалкой…

Она всхлипнула. Она, моя любимая химичка, ходившая со мной по самому краю много дней. Она, которой приходилось работать с такими адскими смесями, к которым самые безбашенные отморозки не подошли бы и на сто шагов. Вот почему бабы умеют делать так, что хочется выть от сердечной тоски и душевной боли?

Я оглядел её ещё раз. Когда-то она была худенькой девушкой, запросто сходившей за подростка или юношу. Сейчас округлилась, похорошела, только ухватки оставались такими же крутыми и жесткими. Ну, иногда могла и подурачиться: вдруг бросалась кружиться по комнате, да так, что оголялись коленки под платьем. Упорно называла меня «солдатом», хотя нынешняя моя должность оплачивалась на уровне полковника. Я тогда её дразнил и называл «студентом».

— Я буду вас навещать, обещаю, — твердо сказал я, сжимая её ладони.

Ведит заплакала.

Наверное, именно в этот миг я и решил, что лучше уж свернуть себе шею, чем такая жизнь. Если устроюсь на работу, то смогу навещать семью только раза два в год, а это будет уже не семья… Наверное, Ведит смогла бы устроиться на работу в столичный университет, и мы снова жили бы вместе, но только такое жилье и такое содержание детям нам уже нипочем не потянуть. Кроме того, она мне часто говорила, что переросла все университеты, что у них нет этой, как её, «современной научной базы», соответствующей её нынешнему уровню знаний, и никто им не позволит иметь оборудование, что работало в нашем городке: и очень дорого, и секретно. По моим понятиям, для неё переход в столичный университет — это как для полковника гвардии перейти служить в провинциальную пехотную воинскую часть лейтенантом-минором.

Эх! Два раза эх! Неужели для повышения патриотизма нужно непременно ломать жизнь тем, кто едва сберег её, эту свою жизнь? Глядя на нас, другие люди станут чище и честнее? Нет, не станут. Сорвиголов всё равно никакие указы не остановят наниматься в другие страны, а государственные должности им совсем не нужны. Я так понимаю, что кому-то очень требовалось свалить кого-то, кто взял себе слишком много влияния возле королевского трона — вот и придумал этот злосчастный указ. Быть может, сам король захотел избавить себя от «няньки», слишком ему надоевшей… тьфу-тьфу, за такие мысли точно шею свернут!

Я ушёл на другой день рано утром, поцеловав сонных детей, так и не проснувшихся. Меленит, вообще-то, мне совсем не родная: я познакомился с её мамой, когда та была ею беременной. Но получилось так, что я не заморачивался на подобные пустяки, поскольку в то время ходил весь в заботах: то бегство с беременной девицей, то война, то устройство на новом месте почти от нуля, когда наша изба пахла свежей сосновой смолой, а не домашним уютом.

Ведит привезла мне тогда маленький кулёчек, а я думал только о том, как нам провести свадьбу и получше устроиться. Всё вертелось, как карусель, — я еле-еле отдышался. И вот снова разлука…

В столице я, не мудрствуя лукаво, разыскал треклятого Лебедя и попал к нему на прием.

Мда, годы, годы… неумолимые морщинки ползут на лицо и изнеженные руки. Привычные манжеты с пышными кружевами кажутся уже старомодными, хотя кто его знает, этих дипломатов: у них, быть может, мода изменяется гораздо медленнее, чем у обычных людишек? Вместо шейного платка, однако, я увидел пышный бант, а на камзоле, похоже, количество золота только удвоилось: вон как в глазах рябит. Холёная бородка и усы резко поседели.

Лебедь сейчас был не просто посол, а министр иностранных дел. Не сомневаюсь, что он прекрасно знал о крахе моей карьеры, однако на его лице я не смог прочесть ни малейшего намёка.

— О, мой старый друг! — он не побрезговал выйти из-за стола мне навстречу, несколько картинно приобнял за плечо. В нос мне сразу шибануло дорогущими духами. Целоваться не полез — и то слава Пресветлому. — Давно, давно, что и говорить, встречались мы в последний раз. Как супруга, детишки?

Хм, он и количество моих детей, конечно, точно знает. И, как в прошлом, упорно набивается в друзья.

— Благодарю, Ваша светлость, всё прекрасно. Все в добром здравии: и жена, и дети. Очень приятно, что Вы меня ещё помните.

— О, я Вас уверяю: в нашей работе те, кто не помнит тех, кто оказывал им большую помощь, большую карьеру сделать не смогут! Люди — они как бриллианты: есть мелкие камушки, а есть очень крупные экземпляры. Богатей, не знающий точно, где и какие бриллианты у него хранятся, на самом деле нищий, так как любой драгоценный камень хорош лишь тогда, когда хозяин помнит, как тот выглядит, как сияет в лучах солнца и какова его прозрачность. И, конечно, если хозяин не помнит, где лежат его ценности, то не сможет их использовать, когда того потребуют обстоятельства.

При этом министр любовался кистью своей левой руки, пальцы которой были унизаны перстнями разного веса, с камнями самых разных цветов, как будто бы наглядно давал понять, как именно богач должен ценить свои богатства. Да уж, болтать Лебедь мастак. Одно слово — дипломат!

Он отпустил моё плечо и жестом пригласил сесть. К слову, я почти не ощущал его прикосновения. Лебедь позвонил в колокольчик — вошел моложавый секретарь, чинно поклонился. Интересно, может они вместе того… кувыркаются? Уж больно глазки у этого хлыща масляные. Или у меня стало излишне богатое воображение?

— Кофе нам, пожалуйста.

Ага, не друг он тебе, значит.

Убедившись, что я приноровился к стулу, обитому мягкими подушками, Лебедь картинно поиграл пальчиками, на этот раз правыми. Перстней и на них хватало, кстати.

— Я так понимаю, что у Вас ко мне важное дело. Увы, такие люди, как вы, не любят ходить в наши кабинеты запросто, по приятельски, по разным пустякам. Мы нужны людям лишь тогда, когда у них большие проблемы, а когда у них радость, они не хотят делить её с нами, — с теми, кого судьба вознесла лишь на ступеньку выше.

Двери высотой в два человеческих роста, огромные окна, дубовые полы, мраморный камин, бронзовая люстра с яркими химическими, долго горящими лампами, позолоченные подсвечники повсюду, бархатные портьеры из материала, купить который на платье не каждой барышне по карману, дорогущая мебель, мальчики на побегушках — это, значит, лишь одна ступенька выше моей. Хм, ладно.

— Итак, я Вас слушаю, друг мой.

— Мне одна птичка напела, что Вы могли бы дать мне одну очень деликатную работу… — я прокашлялся.

— Для меня все подчинённые делают только очень деликатную работу, другая мне и не нужна! — он всплеснул руками. — Специфика моего министерства, знаете ли, такая. Я всё же попросил бы Вас выразиться поточнее, что именно пела Вам та чудесная птичка.

Он даже ухо придвинул в мою сторону и ладошку к нему приложил, перестав смаковать принесённый кофе.

— Что-то на счёт того, чтобы выкрасть одного учёного по части химии огня, причем из другой страны, и доставить в нашу. Причем, эта птичка прочирикала мне, что такую идею озвучили ей именно Вы.

— Я?! — ужаснулся Лебедь и даже подскочил на месте. — Что Вы, что Вы! Если я буду раздавать подобные идеи, то меня очень быстро поместят на жительство в королевские казематы! Конечно, там еда и кровать — бесплатные, а у меня есть некоторые долги, но я не настолько нуждаюсь в деньгах!

Я физически ощутил волну ужаса, исходящую от моего давнего знакомого, и меня словно стукнуло: Командир что-то напутал, или от дела отказались, или уже отправлены другие исполнители… Значит, у меня сейчас нет никаких шансов выслужиться и получить амнистию?! И я навек отрезан от научного городка, от своей семьи?!

— Извините, виноват, Ваша светлость… — промямлил я.

Я оказался раздавлен и подавлен. Язык словно отнялся, руки опустились. Я выглядел дурак-дураком, и не знал, как исправить ситуацию. Конечно, любой из нас может сболтнуть глупость в гостях, но болтать глупости в ВЫСОКИХ кабинетах — это совсем другое дело! За такое и головы лишиться можно.

Лебедь, однако, вскоре успокоился и смягчился.

— Хорошо, хорошо, мой друг! Не переживайте Вы так. Если Вы готовы заниматься ТАКОЙ работой, — значит, у Вас и впрямь очень тяжёлая ситуация… Страна не должна забывать своих героев — так и быть, я подумаю, что для Вас можно будет сделать. Конечно, недавний Высочайший Указ ограничивает мои и так скромные возможности, а у Вас послужной список, хм, очень сильно связан с Нихелией, но, вполне возможно, что-то всё-таки можно придумать…

Он опять отхлебнул, подняв свои искренние глаза на бронзовую люстру, отягчённую бернийским хрусталём. Я встал, одёрнул старый мундир:

— Благодарю, Ваша светлость, не смею Вас больше задерживать…

Столичная скука

Вы, уважаемый читатель, конечно, сразу же скажете, что мне нужно было разыскать Командира и набить ему морду за такие его подсказки. Да только я не смог найти его в столице, и поэтому не смог придумать ничего лучшего, как пойти к Лебедю.

Как не смог разыскать? Такого человека? Да вот так — не нашёл и всё. Я в первые же дни посетил парочку былых боевых друзей, но они послали меня ещё дальше… не в том смысле, а к другим знакомым, но в конечном итоге я всегда натыкался на беспомощно разведённые руки и слова типа «да кто ж его знает, где он живёт… раньше вон там жильё снимал, а теперь он ого-го кто! — ищи его…» Я даже пал духом: если не могу найти довольно известного человека, то как смогу выкрасть в другой стране того, кого вообще не знаю, и которого прячут под крыло силой государства?

Я думал, что от меня что-то скрывают, я каждому говорил что-то вроде «если встретишь Его, то передай ему, что его Клёст ищет», но так и не вышел на Командира, и он ко мне сам тоже не пришёл. Вот и пришлось мне от отчаяния напрашиваться на аудиенцию у Лебедя, — будь он трижды неладен.

Я за время своего пустого обретания успел наняться вышибалой в элитный бордель, где вся моя работа состояла, в основном, в отсвечивании своим старым облегчённым доспехом, состоявшем из льняной безрукавки со стальными пластинами, нашитыми на груди в виде крупной рыбьей чешуи, когда верхний ряд частично покрывает нижний, как черепица у домов, и широкого кожаного пояса с множеством кармашков, предназначенных для хранения разных смертоносных штук и совершенно пустых, ибо начальство того достославного заведения самым строжайшим образом запретило мне ношение любого железа, страшнее иголки для подшива подворотничка. Ибо клиентура того широко известного в узких кругах притонаподбиралась совсем не простой, а весьма капризной и постоянно норовившей обвинить нас в несусветных грехах и превышениях допустимого уровня насилия.

Будь наша столичная публика абсолютно чинной и адекватной, я бы, конечно, такую должность не получил бы никогда. Но… но все предыдущие охранники неизбежно, рано или поздно, срывались с катушек и позволяли себе самое разнузданное рукоприкладство в отношении не самых последних людей страны вообще и столицы в частности. Били в морду, проще говоря, и я, надо признаться, полностью поддерживал их позицию. И не только потому, что она позволила мне занять их место в порядке общей очереди.

Вообще-то, я сначала нанимался вышибалой в простые кабаки, — практически сразу по прибытию в столицу. Сначала пытался устроиться учителем фехтования, но довольно быстро сообразил, что, в отличие от прошлых лет, сейчас мне тут ничего не светит: что-то неумолимо изменилось в моде на таких учителей, и я не проходил предварительные собеседования. В старые добрые времена про такую ситуацию сказали бы так: «Рылом не вышел». Открыть свою собственную школу не было ни денег, ни связей — вот и пошёл я по кабакам.

Вы скажете, что эта работа для таких, как я — сущее удовольствие. Но, поверьте, я вовсе никогда не жаждал бить людей каждый день, и не испытываю удовольствия давать по морде даже мерзавцам. В конце-концов, никто из нас не железный, а от ежедневного мордобоя у кого хочешь кости заболят. К тому же, у любой работы есть нюансы, про которые простые обыватели не думают.

Например, началась банальная драка. Вы подходите к забияке. И что делаете?

Мне сейчас наперебой начнут советовать: если подошёл сзади, то нужно дать по шее ребром ладони, или сразу по обоим почкам. Или по печени. Если спереди, то «ласточку» ему в глаза. Или «удар змеи» в горло. Наконец, классический удар по тестикулам тоже не исключён.

Вот какие вы все умные. Если бы все вышибалы так и делали, то империя очень быстро оскудела бы на работников. И откуда потом брать налоги Его Величеству? Наконец, кому потом по кабакам ходить, если всех пьяниц перебьют, и у кого брать деньги для зарплаты вышибалам?

Деликатным нужно быть. Уважать подданных Его Величества. Не бить их по дурным головам, иначе они в них не будут наливать пойло и совать закуску, не ломать шеи, не отбивать почки. Поэтому я носил за поясом несколько полосок сыромятной кожи, с помощью которых можно мгновенно связать драчуну руки за спиной, не делая сложный узел, а потом просто свалить его с ног — лежи, остывай. Лучше сразу за порогом. А сырая кожа — это такая интересная штука, что связанному невозможно быстро освободиться. Уложишь, бывало, несколько самых буйных кучкой, а потом мудрый хозяин прикидывает: кого сразу пинками выбросить за двери, а с кого вытрясти деньжат за ущерб. Самое главное: погасить драку в зародыше, пока азарт не захватил всех посетителей — в этом случае вышибала уже бесполезен, и, если не глуп, то должен понимать, что нужно не соваться в общую свалку, где тебя затопчут, а отсидеться в тихом уголочке. Да-да, именно в углу, где на тебя невозможно напасть со спины, и невозможно атаковать вдвоём — нет места. Когда почти все выпивохи полягут на пол, — вот только тогда нужно выходить и укладывать по одному самых стойких.

Подумайте сами: вдруг среди кабацких драчунов оказался бы ваш отец, брат, сват? Вы точно уверены, что я должен был бы бить их со всей дури? — вот то-то же…

Да, очень и очень нелегко держать себя в руках во время драк в вонючих кабаках и вшивых корчмах! Пьянчуги не понимают, что ты заботишься о сохранении их здоровья и норовят тебе врезать, — лучше всего, конечно, изподтишка. Но, на самом деле драки — вовсе не будничная обыденность мест приёма пищи. Мордобой начинают, как правило, давние знакомые, пришедшие вместе, и что-там вспомнившие про старые счёты после пятой кружки, а неисправимые романтики составляют мизерную долю зачинщиков: постоянные войны давно зачистили ряды таких оболтусов.

Львиную долю проблем, на самом деле, создают опустившиеся пьянчужки, легкоузнаваемые по мелко дрожащим рукам и блуждающим глазкам. Лезет такой в дверь, а плечи — сгорбленные, голова маячит где-то на уровне груди, и улыбочка такая заискивающе-жалобная, типа «ну, тебе чего, жалко, что ли?». Запах опять-таки… кабак и без них воняет потом, впитавшимся в полы и столы прокисшим пивом, табачным дымом, а тут ещё и пьяница лезет в одежде с запахом мочи. Закажет, дай боже, на грошик, а потом всех соседей достает: «Ну, плесните малость, ну, дайте допить!» Руки о такого марать неохота, а можно и нужно… и вот такие посетители — каждый божий день, как мухи на патоку. Иной из них выпятит грудь колесом, разливается весенним соловьём, объясняя, что он тут давний и уважаемый клиент, что его хозяин знает, что они с детства с ним дружили, и отцы их дружили, и деды, а мне за неуважение плохо придётся! Тут я ему и в морду, конечно… прости, Пресветлый прегрешения мои тяжкие! А ему — как с гуся вода: глядишь, завтра он уже внутри помещения возле кого-то отирается, и как сумел просочиться — лишь один Нечистый знает! Если бы в нашем отряде у всех ребят имелись подобные таланты — глядишь, многие остались бы живы…

Приелись мне отёчные лица, знаете ли. Если это вообще лицами назвать было можно. Именно поэтому я был жутко счастлив, когда устроился в заведение «Сладкие кошечки», где рукоприкладство было скорее исключением, нежели правилом, и честь принимать ответственные решения целиком возлагалась на бордель-маман: если покажет тебе один пальчик — значит, нужно слегка пожурить наглеца, если два, то повысить голос, и так до пяти. Сжатый кулак — всё, неадекватного гостя можно выбрасывать на улицу.

Ну, не сам устроился… позвал меня на разговор серьёзный человек: говорят, что ты, мол, умеешь, гасить конфликты с малой кровью, а нам как раз такой охранник нужен, чтобы умел не столько кулаками махать, сколько думать о сохранности шкуры уважаемого клиента. Как бы там ни было, но пришлось мне притираться к новой должности на рабочем месте, какового у меня отродясь не бывало. И даже подумать никогда не мог, что придётся прикрывать гнездо разврата.

Погубила меня моя старческая чувствительность. Сотрудницы «Сладких кошечек» по возрасту мне в дочери годились, но все, как на подбор, были циничные и отвязные настолько, что мама дорогая. Среди них, однако, нашлась и такая, которая не курила моровку так, как бывалый ветеран войны, не ругалась так, как пьяный портовый грузчик и не пыталась дразнить меня своим откровенным неглиже. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы вся моя симпатия оказалась на её стороне, да и реснички у неё хлопали так забавно. И вот однажды именно из-за неё случился жуткий скандал с клиентом: тот потребовал от неё… как бы это выразить помягче… взять в рот его пенис после того, как этот пенис успел побывать в её заднем проходе. Тьфу ты, про это просто рассказывать — и то тошно, а кому-то случалось пережить и такое…

Конечно, я к тому времени был прекрасно осведомлён, что в головах гостей нашего славного заведения живут прибабахнутые тараканы самого разного размера. И что наши раскрашенные девицы способны исполнить самые изощрённые их пожелания и фантазии. Причем, они могли, ни капли не смущаясь и хихикая, рассказывать друг другу, кто, как и с кем что смог. Делились боевым опытом, так сказать. И применять силу к посетителям «кошечек» тоже случалось: кто-то загулял так, что оказался с пустыми карманами, но не успел понять, что без денег уровень уважения резко снижается, кто-то упился до зелёных чёртиков, кто-то поранил сотрудницу. Всякое случалось…

Вроде бы ничем меня уже не пронять, но тут вдруг прямо на меня в чём мать родила выскакивает моя любимица, бьется с размаху мне в грудь, едва не сбивая с ног, и, захлёбываясь слезами, начинает объяснять, что и куда захотел пристроить наш гость и в какой последовательности. Следом вываливается треклятый любитель клубнички и начинает качать права… тут меня и перемкнуло.

Опомнился я лишь тогда, когда на мне повисла бордель-маман и ещё кучка визжащих девиц, одетых не более, чем пострадавшая. Я к тому времени успел не только свалить придурка на пол, но и попинать изрядно, как новомодный мячик для игры ногами.

— Прочь! Прочь! — кричала маман. — Сгинь с глаз моих! Ты уволен! Уволен! Убирайся!

Я опомнился. Нет, не так: ОПОМНИЛСЯ. Словно глянул на себя со стороны и спохватился: а что я тут делаю, почему я среди этих людей? Как будто я только что жил где-то в другом прекрасном месте, где звучал детский смех, и сверкали зубки одной вредной химички, а моё сознание мгновенно, только сейчас, перенесли в тело охранника развратного места, который мутузит грязного, потного, голого извращенца — и я перестал понимать: зачем я здесь, зачем занимаюсь этим?

Тело одеревенело, как будто и правда стало не моё. Я, покачиваясь, пошёл к выходу; моя феечка ещё дергала меня за рукав, семеня следом, и что-то говорила, жалобно всхлипывая, как котёнок; изредка сзади каркала толстая бордель-маман, грозя каким-то неслыханными карами — а я вообще не слышал, что она там орала. Открывал входную дверь — руки тоже не слушались; ночная прохлада принесла некоторое освежение, и я судорожно сглотнул прохладный воздух.

Я на непослушных ногах шел по спящему городу, освещаемому лишь жалкими жёлтыми пятнами фонарей возле кабаков. Моим последним обиталищем стала крестьянская корчма, сдающая комнаты и вовсе за грошик, работавшая только летом, в тёплое время года, когда селяне везли в столицу свой урожай и живность на продажу, а до зимы я пока не дожил. Крестьяне — люди богобоязненные, не желавшие лезть в драку вдали от дома и потому пившие в меру. Городские сюда совались редко: похоже, им претило общество деревенских мужиков, и только самые нищие студенты не чурались похавать здешнюю кашу за мелкий грош; подозреваю, что они сами тоже вышли из деревни и ещё не успели забыть своих корней. Мне, работавшему вышибалой и ненавидящему насилие, такое место казалось и вовсе райским местом.

Казалось бы, тут всё должно было быть благочинно, как в монастыре, но Нечистый не любит, когда всё хорошо. Случилось так, что как-то раз во время моего ужина тут начал буянить один крестьянский сынок, мордой поперёк себя шире. И ладно бы из-за денег, но, как я понял, изначальной причиной его недовольства стала та, что родной батя запретил ему брать в жёны красную девицу, запавшей в душу этому громиле. Перепив кислого пива после удачного торгового дня, этот отпрыск начал шумно высказывать претензии в ответ на несогласие с его матримональными планами, в результате чего отец этого дивного чада оказался на полу — вместе со всеми теми, кто не успел вовремя соскочить со скамьи. Обиженный подросток поднял дубовую скамью над головой, промычал что-то о том, что никто не хочет учитывать его выстраданное мнение и уже совсем собрался переломить её о свою шею, но тут я подошёл сзади и разбил глиняную кружку о его голову. У меня, знаете ли, тот день тоже оказался слишком нервный.

Мой удар вызвал только удивление — пришлось пинать юношу сзади под коленки. Озлобленная туша рухнула на пол, — оставалось только скрутить её руки и ноги кожаными ремешками и вернуться к трапезе. Проникшийся хозяин объявил, что мой ужин и ночлег в этот день — бесплатные, а также объявил, что, буде мне ещё раз случиться избавить его корчму от погрома, то скидка будет повторена. И даже сам лично вынес мне две бесплатных кружки пива взамен одной разбитой; обиженно плакал неудачливый жених, а его тщедушный отец совал ему под нос свой сухощавый кулачок — парень пускал слёзы и сопли.

Да, было… отец буяна откупился от хозяина, чтобы не терять место, и даже мне сунул медную монету. Я взял, раз заслужил.

…Я постучал в дверь — сынишка хозяина впустил меня в дом; я сразу купил у него бутыль вина и отмахнулся от любопытных расспросов. Зашёл в свою комнатку, вырвал у бутыли деревянную пробку зубами, сплюнул её на грязный пол и сразу осушил половину сосуда жадными глотками. Потом, не снимая сапог, завалился поверх соломенного матраса, и начал думать.

Я слишком понадеялся на то, что быстро разыщу Командира, и он сразу же отправит меня искупать грехи молодости. Из-за этого к поиску работы я относился совершенно несерьёзно и сначала выбирал такую, чтобы легко повернуться и уйти, ни о чем не сожалея. И, похоже, незаметно для себя сделался человеком, на которого солидные работодатели тоже начали смотреть несерьёзно.

А теперь предложение Командира представлялось чем-то призрачным, и нужно было всерьёз подумать о своей карьере. Вышибала — это не тот путь: я как будто оказался на самом дне выгребной ямы, сделал маленький шажок наверх, но моя нынешняя попытка сделать что-то хорошее опять швырнула меня вниз. Быть может, лучше будет устроиться жить к иной вдовушке и честно помогать ей по хозяйству? — тут тебе и еда, и крыша над головой… или в охрану к богатому купцу?

Вот так, отхлёбывая глоток за глотком и глядя в потолок, я лежал и думал, пока не уснул. Мысли, как и тело, тоже никак не хотели меня слушаться, и ничего толкового придумать так и не удалось.

Разбудил меня стук в дверь. Голова раскалывалась от дешёвого пойла, а тошнота подкатила такая, что боялся пошевелиться. Однако, нежданный визитёр проявил настойчивость и колотил по доскам от души; с потолка сыпались тоненькие струйки пыли, мерцавшие в лучах утреннего солнца, а дверной засов жалобно дёргался в неплотных пазах. Я взял за горло пустую бутыль и швырнул её в дверь — глиняные осколки с грохотом разлетелись в разные стороны.

Получилосьотлично: мой удар встряхнул дверь так, что язычок засова окончательно вышел за скобу, и створка со скрипом приоткрылась. За неё осторожно выглянула голова Командира:

— Привет, Клёст! Мне сказали, что ты не выходил. Я уже начал волноваться.

Я вытянул метательный нож, задумчиво взвесил его в руке и швырнул. Лезвие вошло в дверь рядом с головой посетителя, пробив хлипкую доску насквозь.

— О, я вижу, что ты уже проснулся! — жизнерадостно восхитилась голова, не заходя телом вовнутрь и обнюхивая вонзившийся нож, как будто подобную вещицу видела впервые в жизни.

— Ещё слово — и получишь в глаз, — я показал второй нож.

— Я вижу, ты не в духе. Может, мне лучше завтра зайти?

— Запишись на приём у моего секретаря внизу, — я метнул второй нож, воткнувшийся недалеко от первого.

Голова исчезла.

— Кончай дурить! — раздражённо гавкнул Командир, не высовываясь более. — Дело есть!

— Да пошёл ты!.. со своими делами.

— Я-то уйду, а ты что, опять пойдёшь быдло гонять? Не надоело?

— Опять начнёшь фигню всякую предлагать?

— Что!? Да за кого ты меня держишь, щенок?!

Вот как-то так мы и договорились. Командир опять сидел за моим столом, но только на этот раз мы не пили ни капли: у меня уже ничего не имелось, а он, как и тогда, с собой ничего не принёс.

Сказка про синицу в руке и журавля в небе

Я сидел и слушал, как Командир горестно изливал мне свою душу: афера с похищением «огненного» химика провалилась в самом начале: вроде бы и границу перешли нормально, вроде бы обосновались на новом месте, вроде бы начали прощупывать подходы к научному городку Божегории… и вдруг всё мгновенно оборвалось: агентовразоблачили. Успели они отравиться или нет — одному только Нечистому известно, но, по крайней мере, до сих пор дипломатического скандала нет.

Пока я, по словам Командира, развлекался в столице борьбой с хулиганством и расслаблялся в окружении легкодоступных девиц, он, рискуя своей драгоценной жизнью, внедрял агентов в околонаучное окружение и собирал по крупицам драгоценные сведения о привычках интересующего объекта и ломал голову: как бы его выманить в такое место, где человека можно было бы тихо усыпить и захватить?

Командир, конечно, не говорил мне прямо вот такими же словами: хоть у нас все постояльцы — люди тёмные, да и нет рядом соседей никого, так как днём все заняты на ярмарке, но, тем не менее, мы научились осторожничать и использовать жаргонные словечки. Если вдруг кому-то захотелось бы нас подслушать, то он бы подумал, что речь идёт о сорвавшейся торговой сделке, когда неудачливых купцов погнали взашей.

— И что, теперь я должен туда соваться? — спросил я с откровенным ужасом, прекрасно понимая, что после первого провала все агенты тайной службы Божегории поставлены на уши, и выполнение задачи становится и вовсе нереальным. — Дело тухлое! Да я грошика за него не дам! Шёл бы ты… без тебя тошно.

— Не бойсь, есть ещё один интерес! — Командир хлопнул меня по плечу. — Но об этом поговорим не здесь, а….- и он назвал другое место, назначив время встречи. — И, да, давай быстрее выздоравливай, а то выглядишь совсем паршиво. Смотреть страшно. И разит же от тебя, прости Пресветлый… Фу! — он картинно помахал ладонью перед своим носом, как чувствительная девица из благородного пансионата.

Пока мы беседовали, моя хмельная голова окончательно разболелась и грозила вот-вот лопнуть. После ухода гостя я снова задремал, но вскоре был разбужен очередным стуком в дверь. «Пресветлый, дай мне сил! — взмолился я. — Убью паскуду! Забыл, что ли, что-то?!»

Дверная створка опять приоткрылась, а посетитель снова деликатно осторожничал, не торопясь ворваться внутрь и только вопросительно гмыкая. Мой третий нож пробил дверь, создав нечто похожее на знак Пресветлого, — в ответ раздался испуганный писк.

— Кто там? — крикнул я, потирая висок, ломившийся сквозной болью.

— Это я, Синичка, — послышался жалобный и определённо знакомый голосок.

— Заходи, — согласился я, приподнимаясь на локте и силясь вспомнить, что бы это за птичка такая могла быть, так как за последнее время я варился в котле с изобилием женских кличек — и кабацких, и тех, что вращались в «Сладких кошечках».

Гостья робко шагнула внутрь — и я узнал свою подзащитную, из-за которой меня ночью выперли с работы.

— Кх-гм, — только и смог пробурчать я, изумлённый и раздосадованный.

— Дядя Клёст, Маман меня выгнала. Можно, я у Вас поживу?

— Это что, жизнь, что ли? — я устало обвёл рукой неприбранную комнату. — А за жильё платить надо, деточка.

— Да-да, конечно, я же понимаю! — прочирикало это создание и принялось робко расстёгивать пуговки на своём лёгком жакете.

— Погоди-погоди, не раздевайся! — остановил я её. — Ты, это… сбегай к Ломтику, возьми там у него вина хорошего. Не могу я больше пить здешнее пойло: так и сдохнуть можно. Вот тебе монетка. Должна же от тебя быть хоть какая-то польза в домашнем хозяйстве.

Я кинул ей серебрушку, и девица умело перехватила её в полёте.

— Я сейчас, я мигом! — она буквально вспыхнула от радости, и даже круглой попкой повертела.

И вот такая, розовощёкая, кинулась исполнять поручение — только каблучки весело застучали по коридору.

«Чего это она такая радостная? — тупо подумал я, заваливаясь на кровать. — Блин, а у меня тут даже гвоздя лишнего нет, чтобы её жакет повесить. Хоть на нож вешай.»

Синичка вернулась с бутылью, купленной у жирдяя Ломтика. Наливала мне в кружку, суетясь рядом как заботливая дочурка. Жизнь постепенно обретала смысл.

Когда мою голову отпустило окончательно, я начал, наконец, присматриваться к той, что прилепилась ко мне. Мучимый жутким похмельем, я мог обещать что угодно и кому угодно — лишь бы тот сбегал за лечебной выпивкой. Однако, возвращаясь в строй, я мог уже вполне здраво поразмыслить на тему о том, требуется ли мне подобный попутчик или вообще не нужен никто? Если кто-то нужен, то с какими личными качествами? Громила? Ловкий убийца? Послушный лакей? Проныра, который умеет без мыла влезть в любую задницу? Или бывшая работница элитного борделя?

Синичка и правда порхала птичкой, хлопая наивными ресницами и слегка приоткрыв ротик. Когда я собрался на встречу с Командиром, комната оказалась подметенной, стол — протёртым, на окне не красовалась паутина с дохлыми мухами, и сделалось явно светлее. Кстати, метательные ножи лежали на столе аккуратным рядком вроде столовых приборов, а не торчали в дверной створке.

Командир встретил меня в прокуренном кабаке, — всё такой же отвратительно жизнерадостный. В помещении стоял такой гвалт, что, казалось, его ножом резать можно, как масло.

— По ходу дела выяснилось, что в Божегории создают летающую повозку, — сказал мой собеседник, смачно и со вкусом отхлёбывая пиво, — в отличие от меня, с усилием сосавшим его по чайной ложке.

— Брехня, — ответил я. — Человек даже с крыльями летать не может, а ты, говоришь, повозка летающая…

— А вот и нет! — он многозначительно поднял палец. — Никто не будет под брехню выделять много денег и много-много людей в помощь. Причем, очень продолжительное время.

— Ты сам-то её видел? Может быть, хоть кто-то видел?

— Нет, готовый образец пока не создан…

— Я же говорю — брехня.

— Если бы нам 10 лет назад сказали, что будет создана пыль, от которой крепостные стены валятся, то что бы мы ответили?

— Ну, порох — это другое дело: взял то, взял это, смешал — и готово. Всё по науке. А по небу летать — тут, Командир, хоть ты что смешивай, а никак не наколдуешь.

— Может, ты и прав. Но только дело в том, что главного их умника по летающим телегам держат в том же самом научном городке, что и огненных химиков, — он снова поднял палец. — Смекаешь? — они науку под это дело подписали. А, когда за дело берётся наука, то тут всякое может случиться. Ты же ведь в курсе, что созданы большие стрелы, которые сами летят, и никакую тетиву натягивать не нужно?

— Да, страшная штука… я сам как-то раз попал под обстрел такими стрелами. Они ещё и взрываются, мелкое железо разбрасывают. Думаешь, они там придумали человека сажать верхом на такую стрелу? Да брось ты, не найдётся дураков так летать.

— Вот как раз дело в том, что ни хрена не известно: что они там придумывают и как летать собираются? Верхом или как? Но только если, спаси Пресветлый, они всё-таки придумают летающую телегу, а у нас такой не будет, то тут нам и труба.

Он поднял ладонь над грязным столом и начал неспешно водить ею над столешницей:

— Представь, что это — повозка, загруженная бочками с порохом, а кучер летает туда-сюда и смотрит, где идут наши войска. Увидел, дал команду второму седоку, а тот сбросил их прямо нам на голову. Соображаешь?

Мне почему-то окончательно расхотелось служить в армии…

— Вот-вот, я и говорю. Поэтому, если ты какого ихнего умника сумеешь доставить в нашу страну, то Его Величество сам тебе ручку облобызает, а не ты ему. Ну, поймай ты нам хотя бы самого паршивого плотника, который умеет только молотком работать, но зато забивает гвозди именно в такие телеги! За такое дело тебе не только полное прощение будет — глядишь, ещё и дворянство получишь! — он поднял вверх уже не только палец, но и закатил глаза, всем своим видом изображая, насколько высок уровень тех, кто возжелал исполнения задачи, и как велика окажется их благодарность.

— Таких умников, небось, охраняют не хуже королей, — заметил я.

— А ты думаешь, мы провалились из-за того, что полные дураки? — он жадно отхлебнул ещё. — Э, брат, если бы тут было всё просто — я бы за тобой не бегал, и королевские милости не предлагал. Как их охраняют — это ты должен знать лучше всех, так как сам именно этим несколько лет занимался. Ты, получается, — это самое лучшее, что только можно подобрать на такое дело.

В одном из углов шум сделался выше обычного — я невольно потянулся к поясу, но сыромятных ремешков там, конечно же, не имелось. Командир уловил моё движение и ухмыльнулся:

— Что, руки чешутся? Хочешь показать силушку молодецкую?

Я от досады даже кулаком по столу пристукнул:

— Привычка, блин!.. Дело ты предлагаешь, конечно, заманчивое, но только я в таких не участвовал. Ты и сам знаешь: напакостить по мелочи, сделать разведку — это я умею, это — моё. Но похищать учёных… такого мне делать не приходилось. Опыта нет. Вы вон уже пытались кого-то выкрасть — и получили по зубам.

— С химиком, конечно, у меня полный облом получился, — согласился Командир, перекосив свою морду так, словно съел кислое. — Если бы я не имел информации про летающие повозки — всё: прощай, служба! Припомнили бы и мне нихельское прошлое в полной мере и башку, как пить дать, оттяпали бы.

Его ладонь прижалась ребром к его шее.

— Если бы у нас имелась толпа ловкачей, делавшая такие похищения, — продолжил он с явной досадой, — то я бы не уламывал тебя, как красную девицу. То-то и оно, что опыта нет ни у кого, а не только у тебя. Кому-то надо начинать. Кто окажется самым первым удачливым — тому и вся слава в руки. Я тебе суть дела изложил уже давно, ты мог бы сто раз подумать и решить для себя. Если ты здесь — значит, готов рискнуть? Если нет, то давай разойдёмся, и я тебя больше знать не знаю, и ничего тебе не предлагал.

— У тебя есть план, как провернуть такое дело?

Командир принялся излагать свою идею: отправить меня в научный городок Божегории под видом инспектора, проверяющего организацию безопасности. Только я смог бы сыграть такую роль, не вызывая подозрений в компетентности, если оснастить меня сопровождающими бумагами с печатями от самых высоких инстанций, что, вроде бы, сделать очень даже можно. Главное: надо суметь как-то выманить нужного человека за пределы охраняемого периметра, где его аккуратно упаковала бы вспомогательная группа.

— Не прокатит, — я помотал головой. — В тех краях горцы рыщут, — ваша группа не пройдёт незаметной. Если мы кого-то схватим, то нас точно не поймут. Я уже разок попадался в тех краях, и во второй раз с меня точно шкуру спустят.

Мой собеседник сник, но не надолго:

— Вот и придумай, что можно было бы сделать. А я тебе любую бумагу сварганю, и людей подберу, каких скажешь!

В конечном итоге я согласился, так как не видел иного выхода. Конечно, мою прежнюю должность мне уже не вернут: в нашем научном городке наверняка уже приняли другого человека, но без полной амнистии доступ к научным людям для меня закрыт наглухо — мне с женой даже краткого свидания не разрешат. Ведит рано или поздно вычеркнет меня из своей жизни, дети — забудут, и что тогда? Тогда надо будет устраивать свой быт с чистого листа, а это, по любому, лучше делать при условии, когда над тобой не висит проклятие королевской немилости.

Мы с Командиром вышли из кабака по одному и разошлись, не прощаясь. За нашими спинами кто-то всё-таки попробовал побуянить, но после звука тупого удара шум голосов сделался не более обычного.

Снова в дорогу

Я продолжал придумывать себе всё новые и новые убедительные доводы, ради чего я ввязываюсь в это трижды неладное дело, — уже глубокой ночью, лёжа в кровати рядом с Синичкой. Ну, а что я смог бы сделать, когда эта засранка нырнула ко мне под бочок совершенно голенькой? — я ведь не железный, в конце-концов. Солдат может остановить полчище врагов, но он бессилен остановить одну женщину, если ей что-то втемяшится в голову.

Видя, что мне не спится, моя нежданная подружка приподнялась на локте, подперла ладошкой свою щёчку и принялась пальчиками другой руки гладить меня по плечу.

— Знаешь, а у меня это в первый раз…

Я поперхнулся и прокашлялся. Синичка сегодня прямо-таки завалила меня разными чудесами, начиная от вымытых полов и заканчивая вот этой фразой, — мне оставалось лишь изумляться.

— Нет, я не в том смысле! — поправилась она после смешка. — Сегодня я в первый раз делала ЭТО для себя, и только для себя, а не для разных вонючих козлов…

— ???

— Да, вот такая у меня жизнь сложилась: сначала я была честной и порядочной девушкой, а потом мне сказали: «Хочешь жрать? — иди, работай в борделе!» Привезли, как куклу, в другую страну и сказали: «Вот твой новый дом.»

— А кем ты работала у себя на родине?

— Никем. Меня просто готовили замуж, как всех девиц. А потом… а потом…

У неё спёрло дыхание, и она не договорила — только всхлипнула. Я не настаивал: мне было абсолютно всё равно, что там у неё случилось.

— Хочешь, я буду с тобой всегда? До самой старости?

Я лежал уже готовый к её сюрпризам и ничем не выдал своих нахлынувших чувств. Кстати, моя старость придёт куда как раньше, чем её, а она не уточнила, чью именно мы будем дожидаться.

— С тобой так хорошо и спокойно. Я точно знаю: ты меня не бросишь. Ты не умеешь делать зло людям.

— Ты ничего обо мне не знаешь, кому и сколько зла я сделал.

— Ты же ведь не нарочно это делал, у тебя работа такая. Я тоже в борделе жила не ради развлечений, — она ещё раз коснулась моей кожи пальчиком. — Главное: что у человека вот тут.

Она провела полоску по моему сердцу.

— Что бы там у меня ни было, но мне скоро нужно уезжать в другую страну. Я не могу жить с тобой и оберегать тебя — у меня, понимаешь, свои дела. Мне сделали хорошее предложение — и я уезжаю. Когда вернусь и вернусь ли вообще — одному Пресветлому известно. Или Нечистому — я никак не пойму, кто из них лучше обо мне всё знает.

— Значит, и я тоже еду в другую страну, — спокойно сказала девушка. — Хоть на край света: за тобой — как за каменной стеной!

— Я в армию буду вербоваться, дурёха! — ответил я как можно более грубо. — А в армии девкам можно околачиваться сама знаешь в каком качестве. Такое занятие ты и без меня найдёшь, и без жизни рядом с солдатнёй.

Она отвернулась и принялась тихонько всхлипывать. Что-то слишком уж попалась мне ранимая работница борделя.

— Сама подумай: что ты будешь делать в этой Божегории? Языка не знаешь, работать не умеешь…

— Вообще-то, я родилась в Божегории, — вскинулась Синичка. — Слушай, возьми меня с собой! Что мне тут делать? — опускаться до грязных кабаков, как все мои знакомые? Мне тут всё осточертело! А там у меня — Родина, мне там обязательно что-то поможет! Я верю! Ну, возьми-возьми-возьми!

— Ладно, завтра что-нибудь придумаю… — ко мне пришла одна мыслишка.

Моя интонация подсказала девушке, что для неё ещё не всё потеряно. Она сразу воодушевилась и кинулась меня дурашливо целовать.

Командир одобрил мой вариант прикрытия: я еду в Божегорию под видом сопровождающего молодой девушки, который затем планирует завербоваться в божегорскую армию. Девица — это всегда отличный отвлекающий образ: все проверяющие сразу начинают пялиться именно на неё, а её спутник — ну, это так, пустое место. Когда-то мы с моей будущей женой точно так же и ехали по Божегории: никто ни разу не удосужился спросить у нас дорожные документы, все готовы были верить сразу на слово.

А сейчас нам состряпали и контракт двухсторонний, и непалевую подорожную: к нам в комнату сам лично приходил сморчок-нотариус, наши подписи собирал с поклонами и свою именную печать к контракту приложил. Простодушная Синичка, конечно, не догадалась просить, с каких это пор столичные нотариусы выдают подорожные листы, где стоит печать магистрата, а я не стал заострять её внимание на подобную мелочь.

Подорожную нам выписали до нашего посольства в Божегории. Во как! С одной стороны, это давало нам законное право проезда до их столицы, а с другой — давало некий призрачный шанс и Синичке. Ещё бы: нам вручили и третий документ, — письмо в посольство, где излагалась убедительная просьба поучаствовать в судьбе невинного дитя (?!), попытаться найти его родную семью и вернуть в лоно оной. И подпись нашего министра иностранных дел, т. е. Лебедя. С такой ксивой даже самый рьяный страж закона не сможет придраться: личные просьбы министров считаются обязательными для всяческого содействия, даже если это — министр другой страны, с которой нет войны.

Не могу я промолчать и не добавить: я не просил Командира помочь пристроить Синичку в её родной стране — я лишь обрисовал ему ситуацию в целом: у меня есть божегорка, под прикрытием которой можно пересечь границу. Кто такая? — да бес его знает: говорит, что с семьёй её разлучили и к нам в бордель привезли; никакой лирики я не разводил. Так что письмо Лебедя на имя нашего посла — это исключительно его личная инициатива.

Что заставило его потратить своё драгоценное время и чернила на эту бедную девочку? — как знать… этот прохиндей несколько раз шокировал меня своей непонятной сентиментальностью, хотя когда-то ему приходилось общаться по работе и с циниками, и с опустившимися личностями, и с отъявленными лгунами изо всех слоёв общества. Прямо как мне, только я ещё и руки кровью пачкал. Я ещё как-то смог бы понять, если бы Лебедь сам иногда пользовался услугами Синички, но, судя по всему, он — птица совсем не из нашего леса…

Девчонка прямо вся сияла, и постоянно повторяла: «Я же говорила, что всё будет хорошо! Я же говорила, что всё будет хорошо!» По ночам она осыпала меня бурными ласками; я, конечно, ими пользовался, хотя где-то в душе свербело чувство неловкости: никакой моей заслуги нет, я же просто предложил использовать её как ширму… Конечно, я мог бы сказать ей, что можетслучиться всякое: её семья не найдется, или снова грубо откажется, как когда-то — и куда она потом пойдёт? Но у меня язык не поворачивался говорить такое, я боялся спугнуть чужую удачу.

Почтовая карета доставила нас в столицу Божегории. По пути Синичка жадно вглядывалась в окно, силясь узнать родные места и приходя в неописуемый восторг, если память одаривала её знакомой картинкой. Запылённые пассажиры не разделяли её щенячьей радости: она их больше утомляла, чем веселила.

Одним словом, путешествие, прикрытое официальными документами по самую крышу кареты, не принесло нам ни одного приключения. Ни колёса не ломались, ни разбойники не нападали. В корчмах Божегории и вовсе все кушали смирно, солидно, чем-то напоминая мне ярмарочную корчму, в которой я обретался последнее время; мой намётанный глаз тщетно пытался определить, где тут прячется вышибала. Не удивлюсь, если их тут и не держали…

Самый сложный вопрос, который требовалось решить в самый последний день нашего совместного обретания, — что надеть на приём в посольство? Я, конечно, был уверен, что карминовое платье, ведь оно же являлось самым красивым. В ответ шустрая девица закатила свои чёрные глазки, обречённо сказав что-то типа того, что все мужики — одинаковые и ничего в нарядах не понимают. Я хотел было сдуру ляпнуть, что знаю одного такого, шибко разбирающегося в этикете, но вовремя прикусил язык. Синичка, напротив, свой показала свой розовый язычок, поддразнивая меня:

— Там же будут солидные дяденьки, я же не могу прийти к ним одетой, как портовая шлюха!

— Да много ли ты их видела, шлюх портовых? — возмутился я и тут же мысленно щёлкнул себя по носу: я и сам-то с ними дела никогда не имел, так что не специалист.

Девушка облила меня уничижительным взглядом:

— Нам нужно пройтись по магазинам и купить что-то приличное! Не хочу, чтобы меня после приема сразу же отправили на работу в какие-нибудь «Озорные мышки»!

Не буду описывать читателю обход всех столичных магазинов Славограда: некоторые мужья поверятмне и на слово, а для остальных могу лишь сделать сравнение: лучше выдержать один удар яростной нихельской конницы в плотном пехотном ряду, выставив вперёд копье, упёртое в землю, чем целый день ходить с девицей за покупками. Ибо в первом случае твои мучения закончатся, скорее всего, очень быстро, а, если тебя не убьют сразу, то тебе не придётся слушать всякую ахинею про нынешнюю моду: ты будешь очень-очень занят ручным трудом, и о высоких материях думать будет некогда…

Итак, как в итоге обмундировалась моя бойкая подопечная?

Она выбрала платье скромного кремового цвета и даже помаду использовала наивно-желтоватую, а не вызывающе-красную, как обычно в «Сладких кошечках». Корсет слегка приподнял её аппетитные булочки, а верх платья отрывал взору только самую их малость и нежную ямочку между ними. Простенькие белые кружева обрамляли этот восхитительный десерт, а на рукавах и по низу колыхались кружева цвета бледно-кофейного. Соломенную шляпку Синичка сдвинула на затылок, она подвязывалась широкой белой лентой, — под цвет кружев вокруг декольте. Талию перехватывал кожаный ремешок, завязанный небрежным бантиком на боку.

— Ну, как я тебе, солдат? — спросила Синичка игривым голосом и сделала, красуясь, оборот на месте, расставив руки.

Меня словно шилом в сердце кольнули: вот точно так же когда-то в этом же городе передо мной крутилась моя Ведит, и туфельки у неё были тоже кожаные, с медными бляшками. Нынешняя мода подняла подол платья повыше, и, когда девушка закрутилась, то я увидел и её круглые коленки.

ПочемуСиничка назвала меня «солдатом»? Ведь раньше она не использовала это слово. Или это бог пытается мне сделать больно? За что?

Девушка направила на меня свой сияющий взгляд, а я смахнул скупую слезу.

— Ты чего? — испугалась она.

— Нет-нет, всё хорошо! — отмахнулся я. — У тебя точно всё будет хорошо…

И мы пошли пешком в посольство, под ручку, как благородные господа… в этот раз лошадей со мной не имелось. Потом всё произошло слишком быстро, но, пожалуй, так даже хорошо: мы зашли в старинный дворянский особняк, занимаемый нашим посольством, предъявили подорожный лист и письмо от Лебедя. Нас провели в прихожую и попросили подождать… вышел сухощавый строгий мужчина с лёгкой сединой, сжимая в руке наши документы, переспросил наши имена. Потом сказал:

— Сударыня, прошу вас… — у увёл ошарашенную Синичку под локоток за дверь.

Я остался стоять дурак-дураком. Простоял, наверное, не менее получаса.

Из двери вышел другой, помоложе, в очках, — тот, который принял наши бумаги, и удивился:

— А Вы зачем здесь стоите? Аудиенция окончена. Прошу Вас на выход.

За моё плечо сразу встал услужливый дворецкий (или как в посольстве такая должность называется?) и вежливо проводил меня до чугунных ворот. Караульный выпустил меня на улицу, закрыл решётчатую створку пропускной «калитки», задвинул металлический засов, снова встал по служебной стойке со своей парадной алебардой. ВСЁ.

На моей памяти запечатлелись образы сотен разных людей. Они появлялись, знакомились со мной, а потом исчезали, — рано или поздно. Только Ведит с детишками задержались надолго, и я даже думал — навсегда. Но круговорот лиц продолжился, теперь вот и Синичка исчезла из моей походной жизни. Как-то внезапно и глупо исчезла, у меня осталось ощущение, что я не сказал ей чего-то важного в напутствие. Но что именно? — никак не мог сообразить.

Да, я не сказал ей даже вежливое «до свидания!» — слишком сумбурно, непродуманно сложилось расставание. Но мало ли кто уходил от меня без прощания? Стрела в спину — и человек летит кувырком с лошади, а ты свою, наоборот, нахлёстываешь ещё более отчаянно, чтобы оторваться от погони. Жив он там лежит или погиб? — некогда разбираться, и никто потом с вражеской территории не придёт и не уточнит, что случилось с боевым товарищем…

Перед походом в посольство мы поселились в хорошей гостинице, так как я благоразумно посчитал, что девице лучше всего прихорашиваться в приличной комнате, а не в грязной корчме, воняющей пивом. Теперь, оставшись один, я перебрался в дешевую гостиницу, и на входе сразу звякнул первый звоночек.

— Сударь, я вижу, что Вы — иностранец? Акцент у Вас заграничный, — спросил меня хлыщ, делавший запись в книгу жильцов.

— Да. Это не запрещено?

— Нет, ну что Вы! Пожалуйте Вашу подорожную…

Я вытащил бумагу и вручил ему.

— Ещё один момент… Поймите меня правильно: нам приказано у всех иностранцев спрашивать о цели их прибытия и делать запись. Итак, зачем Вы посетили наш славный город?

— Что-то у вас тут задают слишком много вопросов, а я не в духе. Давай я лучше пойду найду себе корчму попроще.

— Нет-нет, что Вы, не стоит беспокоиться! В корчмах порядки те же самые: у всех иностранцев требуют подорожную, и всем нужно немедленно докладывать о таковых постояльцах. Там, наоборот, гораздо хуже: могут участковому наболтать невесть что, а у нас всё строго, на бумаге…

Я хотел было сказать ему, в каком месте использовать его бумажки, но вовремя себя одёрнул: не надо задираться в чужой стране. Человек, вижу, старается услужить — надо его поощрить.

— Пиши: вербовка в армию. Ладно, давай ключ. И, это, вот что: если кто про меня будет излишне любопытствовать — скажи мне, — и кинул ему на стол лишнюю серебрушку. — Кстати, а давно у вас такие порядки?

— Уже несколько лет, сударь, — писарь благодарно смахнул монетку со стола. — Кстати, если Вы приехали вербоваться в армию, то по закону обязаны сделать это в течение пяти дней. Это обязательно будет проверено.

— Да вы тут с ума все посходили, что ли?! Делать, что ли, вам нечего?! И откуда только проверяющих берёте?

— О, Вы не знаете? — у хлыща даже усики приподнялись. — Баб изволят нанимать, да-с. Ходят такие крали и всё-всё записывают. Чуть не так моргнёшь — ан глядь, а тебе уже повестка к «безопасникам». Такая вот фифа её вручит: примите, мол, и распишитесь! А там уж как повезёт… если тебя в кабинете тоже баба примет — значит, штраф выпишут, а, если мужик, то… ну, тут тоже как повезёт, спаси Пресветлый!

И он даже осенил себя Его знаком, — правда, в Божегории сначала касались правого плеча, а потом — левого, а в нашей стране — наоборот.

— Денег людям девать некуда, развели бюрократию, — буркнул я и потопал в свой номер.

Мда, это, конечно, весьма неприятно, когда иностранца преследует навязчивое внимание. Значит, мне нужно поскорее налаживать местные контакты и почаще менять места проживания. Увы, подорожная у меня имелась только одна, и я не мог называться любым именем — значит, нужно устроиться жить на частное жильё, да такое, чтобы тебя никто не дёргал…

Интересно, а как же мы доехали до столицы, и в корчмах от нас не требовали сообщать цель визита? А, понятно: мы же говорили, что нам только переночевать…

А что, если и правда завербоваться? У меня тогда на руках будет официальныйконтракт, а наёмники — люди вольные: пока война не началась, ты можешь жить там, где хочешь. Трубят поход — становись в строй; с этого дня начинает начисляться твоя зарплата. Я решил обмозговать такой вариант.

А вот и дорога…

Когда-то в этой славоградской аптеке я повстречал стройного мужчину с лёгкой благородной сединой на висках, с уверенным взором светлых глаз; бородка клинышком, солидные усики стального цвета — классический портрет «доброго доктора». Сейчас предо мной предстал пожилой полуседой дяденька, слегка сутулый, с мешками под глазами и редкими пятнышками старческих пятен на лице; очки с круглыми стёклами, казалось, едва-едва держались на носу. Борода стала прямоугольной и кустистой, но это был, несомненно, тот самый Аптекарь.

— Я Вас слушаю, молодой человек, — польстил он мне.

— Я к вам от Лебедя, прихворнул он чуток. Всё то же самое.

Надо отдать дяденьке должное: как и в прошлый раз, он даже глазом не моргнул. Только блеснуло стёклышко в очках из-за того, что он слегка повернул голову.

— Ах, да-да… виноват, запамятовал. Как же, как же… проходите, прошу Вас.

И он, в светлом костюме, снова повёл меня в лабиринт своих комнат, пропавших пряными запахами. Как и тогда, мы прошли в его рабочий кабинет, и он плотно закрыл дверь.

— В прошлый раз за прилавком стоял мальчишка, — напомнил я.

— Да, были времена… где те счастливые годы? Мальчик стал мужем, ушёл лекарем в народное ополчение, а потом ко мне не вернулся. Работает сейчас в городской больнице где-то в провинции, как я слышал. Юноши почему-то стали чураться аптечного дела; Вы не поверите: мне пришлось нанять особу женского пола. Старательная девочка, но сегодня отпросилась по причине «этих самых дней».

— Сударь, я к Вам вот по какому делу… Вы не так давно сообщили нашему человеку, что Божегория начала работы по созданию летающих повозок. Прошу Вас изложить очень точно: как и при каких обстоятельствах получена такая информация? Требуется тщательная проверка.

— Когда-то мы с Вами отмечали на карте месторождения апатитов, серы, земляного масла, извести, чтобы определить наилучшее местоположение химической мануфактуры. Осталась сущая малость: найти оптовых покупателей на «остатки», невостребованные «огневым» производством, чтобы у них регулярно делать розничные закупки. Шаг за шагом складывается коммерческое доверие, а там и дружеские разговоры недалеко. Посочувствуйте проблемам бизнеса — и человек вам откроет душу, а вы потом прикидывайте: много ли дают на «остатки» и по какой цене? — так постепенно появится понятие про реальные объёмы производства взрывчатых веществ.

И потом, — добавил он, — я ведь не один ЭТИМ занимаюсь. Есть и другие, причём я понятия не имею, кто они такие. Смело полагаю, что нас много.

— Ого! — уважительно гукнул я.

— Самое главное: собеседник непременно захочет вас чем-то поразить, блеснуть глубиной своих познаний. Вот однажды один такой и сказал мне: видел я на днях летающую повозку…

— Брехня! — отрезал я.

— Я тоже так ответил; правда, более мягко. Мой визави забожился знаком Пресветлого и всей своей честью: мол, сначала сам подумал сдуру, что это проснувшийся горный дракон, разбуженный дурными работягами, а потом глядь — а крыльями-то он не машет! Точь-в-точь крытая повозка, а крыльев у неё — аж четыре штуки; чем-то на стрекозу похожа. Далеко та повозка летела, а потом скрылась за горой. Шум от неё сильный идёт; судя по всему, расстояние до неё было порядка четырёх или пяти лиг, а мой собеседник его услышал и потому обернулся в ту сторону.

— Если крыльями не машет, а летит — точно брехня.

— Он мне и говорит: «Я спросил тогда продавца: а что у вас тут за сила такая нечистая летает?» А тот мне в ответ: «Много раз уже летала, привыкли мы. Наверное, это учёные мудрецы чудят — у них ведь там научный городок какой-то.» Мой рассказчик — человек серьёзный, во вранье я его ловил только самую малость, подобные байки травить он бы не рискнул. Понимаете, пустая болтовня очень сильно бьёт по торговой репутации…

Я рискнул перепроверить полученные сведения, и уже с другим поставщиком сырья из тех мест сам завёл разговор про летающую телегу. Тот подтвердил, что и сам слышал рассказы от тамошних работников про фургон с четырьмя крылами, да только не очень-то им поверил. Ему ещё говорили, что за ним тянулся чёрный дым, но без огня. Если, сказал, это и правда, то не нашего ума дело: много будешь знать — скоро состаришься. Раз летает — значит, так нужно.

Если бы Аптекарь сказал, что видели дым белого цвета, то я, пожалуй, поверил бы: это означало бы, что в повозке прячут паровую машину. А чёрный дым даёт только горящее земляное масло. Однако, совпадение в числе крыльев едва ли могло быть случайным…

Собственно, самое разумное решение, которое само напрашивалось — это сходить в гости к горцам и разузнать у них напрямую, что за телеги такие летают у них над головами, — рядом с орлами. Уверен, что им прекрасно известно и местоположение этой «конюшни». Оставалась сущая малость — найти к ним такой тонкий подход, чтобы башку сразу не отрезали.

Здесь тоже особой проблемы не наблюдалось: в здешних горах осел на жительство мой старый сослуживец Кудрявый, получивший определённый уровень уважения у местных аборигенов и истосковавшийся по воспоминаниям о ровной земле. Нужно лишь назваться его гостем — и дорога тебе открыта. Если он уже умер, убит в разборках или сбежал в долины, то лучше даже не думать, как тебя встретят… зная его ушлую натуру, исключать подобное было никак нельзя. Но, с другой стороны, провернуть без участия или, что ещё лучше, с неучастием, горячих горцев похищение важной фигуры из горной области решительно невозможно.

Я потратил ещё часть задатка Командира и купил подарки горцам. Те же самые лекарства от Аптекаря, хорошее вино, хороший кинжал для главы клана — ничего необычного. Самая главная моя покупка — лошадка Чалка: воевать я не собирался и поэтому подобрал себе смирную тихоходную клячу подешевле.

Дорогу я помнил, но, избегая случайностей, половину пути громко кричал, что я гость и просил меня проводить. В конце-концов, на моём пути появились двое всадников: уверен, что главным их мотивом проводить меня до нужного селения стало не желание уважить дорогого гостя, а жажда поскорее заткнуть мне глотку, ибо горное эхо — штука коварная, и очень раздражает ударами по ушам.

Я приложил руку к сердцу, как научил меня Кудрявый, и назвал его имя. Назвал и его селение. Лица головорезов никак не изменились, и я с отчаянием подумал, что, либо забыл название, либо мой жуткий акцент непонятен моим встречным. Я изобразил пальцами «кудряшки на голове» — этот жест вызвал некоторую реакцию: всадники переглянулись, зареготали между собой, потом громко заржали, в то время как их кони оставались неподвижными и молчаливыми.

— Гох! — крикнул один из них, махнул мне рукой и ударил коня нагайкой. Второй пристроился за моей спиной.

Путь показался мне определённо знакомым. Правда, в первый раз я проехал по нему с мешком на голове, а сейчас мог свободно вертеть головой. А виды открывались удивительные…

Мы углубились в ущелье, на дне которого шумела речка. Будь она в долине, про неё презрительно сказали бы, что она и курице по колено. Однако, в горах картина разительно отличалась: вода неслась с огромной скоростью, а, так как на пути постоянно встречались валуны, торчащие выше поверхности, то поток разбивался в бешеную пену, не успевающую снова стать водой. При этом от реки ощутимо тянуло снеговым холодом: не смотря на летнее солнце, я ощущал, как озноб неумолимо вытягивает из меня тепло.

На противоположной от нас стороне склон покрывали плоские камушки, среди которых чахли стебельки невысокой травы. Среди неё выделялись невысокие цветочки с фиолетовыми шапочками; подозреваю, что именно они давали одуряюще-пряный аромат. На нашей стороне трава оказалась гуще и сочнее; подняв голову, я увидел овечью отару, среди которой столбом застыл пастух, явно старый на вид. Интересное дело: наши деды сидят на завалинках, байки травят, а этот по горам овец гоняет. Кстати, я впервые в жизни увидел, как пасётся стадо в горах, где нашему человеку можно запросто ноги переломать.

Чем-тоэтот пастух напоминал монаха, поскольку оделся в длинный балахон из тонкого войлока с накинутым на голову капюшоном. В руках старик держал недлинное, чуть выше своего роста, копьё. Пожалуй, если его воткнуть в грунт, а сверху нацепить балахон, то получится неплохое укрытие от дождика…

Тот, что ехал впереди всех, поднял руку и что-то крикнул деду. Тот даже не шелохнулся. Кричавший, тем не менее, совершенно не опечалился и больше ничего не орал. Ехавший сзади меня вообще промолчал.

Наконец, заехали мы в селение. Новые крепостные стены у него не появились, а старые, высотой с человека, остались неизменными. Я мысленно воздал хвалу Пресветлому: меня ведь могли увезти куда угодно, а жаловаться некому. Теперь же осталось только вздохнуть с облегчением, произнести ритуальные слова благодарности своим провожатым и шагнуть к жилищу моего старого приятеля.

В отличие от крепостной стены, жилище Кудрявого претерпело разительное изменение. Оно стало явно наряднее: теперь на некоторых стенах красовались ковры, на которых висели клинки разных форм и длины в богатых ножнах чернённого серебра. Хозяин поднялся с ковра на полу и шагнул навстречу мне.

Сначала мне показалось, что у жилища сменился владелец: шедший навстречу мне оказался лысым, как куриное яйцо, и с солидным брюшком. Но вот на его лице растянулась улыбка, приподнимая усы, он раскинул руки для объятий…

— Кудрявый!.. Да чтоб тебя,…- я понял причину веселья моих проводников.

— Ай, Клёст, зачем так говоришь?!

Мы крепко обнялись.

— Неплохо устроился, — заметил я, усаживаясь на пыльный ковёр с непонятным рисунком, впитавшим запах пота, дыма и жира.

— Да, приходится… Я же теперь тут самый главный!

— Иди ты!

— Чтоб я сдох.

Молоденькая беременная женщина расставляла нам деревянные блюда с горячей бараниной, тушёной в винограде с луком и пряными травами, принесла поднос с лепёшками, пахнущими дымом, серебряный кувшин вина, — я как раз успел к ужину. На мой молчаливый вопрос Кудрявый пожал плечами и картинно вздохнул:

— Ах, что делать, что делать… жизнь такая тяжёлая штука — нужно соответствовать положению. Пришлось брать вторую жену — дочь весьма уважаемого тут воина, будь он трижды неладен. Что дочь, что её отец — оба настырные и права качают, как твои качели. Всю плешь мне проели, паразиты, — он горестно провёл ладонью по своей макушке. — А я тут один разрываюсь на всех жён, детей, на клановые проблемы и разборки, торговлю. Ещё и судить иногда кое-кого приходится… Таков уж удел моего несчастного народа: терпеть тяжёлые невзгоды и нахальные наезды, а от судьбы не скрыться даже в самых высоких горах, — поверь мне, друг.

Он уныло повесил свой крючковатый нос. Да, тяжко ему тут жить и пить на серебре…

— За удачу и везение! — я поднял наполненныйсеребряный кубок.

Мы чокнулись и отхлебнули. Я вспомнил про свой подарок главе клана и развязал походный мешок. Что ж, жилище Кудрявого украсится ещё одной железякой. Судя по его брюху, мой приятель предпочитает делать дела не в сражениях, а в разговорах. Интересно, как местные горячие джигиты, любящие драться и задираться, терпят такого ханыгу. Впрочем, Кудрявый был отнюдь не мирной овечкой, и на моей памяти убивал людей очень даже лихо и хладнокровно — готов поспорить, что даже с пузом он даст фору иному горному забияке. Пожалуй, в здешних местах и впрямь невозможно найти более подходящую фигуру для управления.

— Иной раз думаю: а не послать ли их всех… ко всем, — он подпер голову локтем. — Взять меч, сесть на лихого коня — и всем до свидания! А потом как подумаю: это же всё опять от нуля начинать; мои сыновья растут дикими волчатами и для житья без гор не приспособлены: в городах им тошно. Всю торговую сеть придётся бросить, вообще всё бросить: то, что годами создавал своими руками и… хм, не руками тоже.

— Чтобы мы своё никогда не теряли и чужое почаще находили, — я снова поднял кубок.

— О, хороший тост! — Кудрявый многозначительно поднял баранью косточку, а потом, отшвырнув её в угол, взялся за свой.

Когда мы просмаковали промывку животов вином после очередной порции баранины, я начал постепенно переводить разговор в нужное мне русло.

— Говорят, у вас тут чудные дела творятся: телеги по небу летают… Ничего про такое не слышал?

Мой приятель отломил кусочек лепёшки и задумчиво его зажевал:

— Да, конечно, можно было и догадаться, что рано или поздно пошлют кого-то разнюхать про такие дела… почему бы и не тебя?

Он замолчал. Я тоже помалкивал.

— Ты, Клёст, скажи прямо: что тебе нужно?

— Для начала хотя бы убедиться, что это — правда.

— Правда-правда. Летают тут такие фургоны. Не каждый день, но бывает. Я так понимаю, что в нашей стране у кого-то ну очень свербит в заднице, чтобы всё это разнюхать как следует…

— Свербит, и очень сильно.

— Так вот: лучше вообще про это не думать. В научном городке все жители — наперечет, все друг друга знают, все проверенные и перепроверенные. Ну, это не моё дело. Лучше скажи: чем я смог бы помочь? В разумных пределах, конечно: мне сейчас ради Родины рисковать шкурой ну вот совсем не с руки.

— Мне предложили выкрасть человека, который был бы причастен к этим телегам. Ты смог бы сделать так, чтобы никто из ваших джигитов этого как будто не заметил?

— Клёст, гораздо проще просто пойти и повеситься: тебе же меньше будет канители. Зачем придумывать себе такие сложности?

— Ну, мало ли… а вдруг получится?

— Там у них гарнизона — целый полк. Кстати, в старый замок все жители давно перестали помещаться: появилось очень много приезжих. Я так понимаю, что это согнали новых работников для строительствалетающих телег. Сначала рядом с замком построили большой посад, а теперьегоогораживают каменной стеной, чтобы создать единую линию обороны с замком.

— А стена ещё не сплошная? — спросил я с надеждой.

— Пока нет. Но ты что, собрался устроить полноценный штурм, что ли? Хочешь конный эскадрон внутрь загнать?

— Нет, наоборот: сделать всё тихо, а пленника вынести наружу. Или лучше выманить, а захватить уже вне замка.

— Ну, ты мечтатель… хотя, помнится, когда-то нам здорово везло. То ли враги дурные попадались, то ли сами боги нам, дуракам, помогали. Одно точно: чтобы кого-то выкрасть из королевского замка — нужна большая удача, — он даже головой замотал из стороны в сторону, как будто сам своим словам не верил.

— За удачу! — озвучил я очередной тост.

И был другой день, и были другие тосты. Да, я понимал, что Кудрявый не имел возможности полностью подписаться на мою авантюру, но при этом у меня не родилось абсолютно никакой идеи на тему того, как захватить нужного мне человека. Была бы тут деревня, то и проблемы бы не было: лихой ночной налёт, все захвачены тёпленькими, быстро всех допросить по одному, отобрать парочку самых знающих, захватить с собой — и назад. Но захватить целый городок, с населением в несколько сотен или тысячу душ? — при условии, что его, по словам Кудрявого, охраняет целый полк… нет, мне такая задача не под силу.

По трезвому размышлению я понимал, что нерешаемых проблем не бывает. Если задача не решается грубым налётом, то, значит, требуется тонкий подход. Нужно внедрить своего человека, чтобы он втёрся в доверие, а потом под благовидным предлогом выманил бы того, кто нам нужен, за периметр охраны… но эта задача не для меня. Увы. Я умею убивать, я умею проникать за высокие и крепкие стены, я умею делать крупные подлости, но я не умею проникать людям в их души и задевать там тонкие струны, заставляя их делать то, что требуется.

Я вместе с горцами совершил конную прогулку вокруг научного городка Божегории. Да, Кудрявый описал всё правильно: около королевского замка сложился новый посад, а множество строителей усердными муравьями возводили каменные стены. Посад располагался как бы уровнем ниже, чем основная цитадель, но тоже прижимался к горной речке, рождавшей возле него небольшой красивый водопад.

Горцы показали мне поле, с которого, по уверению их вожака, взлетали летающие телеги. На его краю красовались невысокие строения, созданные из толстых жердей, обтянутых грубым льняным холстом-мешковиной по типу походного шатра. Для зимы, конечно, они совершенно не пригодны, но зато летом могли укрыть от солнца и дождя хоть целый обоз. Увы, лично мне так и не посчастливилось увидеть ни одной летающей телеги, хотя мой главный провожатый клялся памятью предков, что несколько раз видел, как чёртовы колымаги поднимались в небо, и даже без моей подсказки угадал, что у них имелось по 4 крыла. Сколько таких чудо-колымаг скрывается под гигантским тентом, он не смог ответить. То ли точному счёту не был обучен, то ли и правда не знал.

Конечно, уважаемый читатель, я и без ваших подсказок понял, что обнаруженный «сарай» — заманчивая цель для внезапной атаки. Но только и божегорцы показали себя отнюдь не простаками: «заманчивый» навес охраняли ВОИНЫ. Не городская стража, а воинская. Опять-таки, для группы умелых головорезов нет особой разницы — городская стража перед ними или воинская, но, если периметр охраняют военные, то, скорее всего, под тентом тоже вояк немеряно. Вспомните военный лагерь: охрана, вроде бы, небольшая, но, если вы прорвётесь внутрь, то будете иметь дело с целой армией. Т. е., с тысячами неласковых мужиков, вооружённых настоящим оружием и отлично умеющими им пользоваться. Вот и тут нас мог ждать такой же сюрприз.

В идеальном случае внутри могло не оказаться ни одного солдата. Но! — но навес окружало неизвестное мне ранее ограждение: тонкие параллельные нити, закреплённые на металлических столбиках, на которых подвесили неисчислимое множество жестянок. Порви одну нитку — и будет великий перезвон, особенно слышимый ночью. Интересная, кстати, идея, — надо будет подумать о её применении в моей стране… Нитки, похоже, шёлковые, не гниющие. Причем, заграждение сделали в два ряда.

Атаку, конечно, надо делать не ночью, а днём, когда под навесом окажется максимальное число работающих — целей захвата. И в этом случае шёлковые нитки особой роли не сыграют: порубить их мечами — и все дела. Но! — но был и ещё один нюанс: несколько сторожевых вышек, на каждой из которой стояло по двое часовых-лучников. Причем, на их луках тетива была не спущена, а натянута в боевое положение — безо всяких шуточек. Подозреваю, что этих стрелков подбирали не на улице, а взяли лучших армейских, дальнозорких. Кстати, один из низ заметил нашу конную группу, что-то крикнул и помахал нам рукой.

— Гха, гха! — гаркнул один из моих сопровождающих и помахал в ответ. Громко так крикнул, — у меня даже в ухе зазвенело.

Итак, дело ясное: нужно разнюхать, сколько внутри «сарая» охраны и сколько — работников. В любом случае нужно составить план так, чтобы в захвате участвовало как можно меньше людей, ибо в противном случае Кудрявый не сможет объяснить божегорцам, как через его горы прошло незамеченным большое количество вооружённых людей. Всё-таки сарай — это не замок, и выкрасть человека из него гораздо проще. Я слегка повеселел и воспрянул духом: задача показалась мне вовсе не такой безнадёжной, как представлялась изначально. Разумеется, я не скажу Кудрявому ни полслова из моих новых соображений…

Вот в таком приподнятом настроении я возвращался назад в столицу. Чтобы не бегать туда-сюда, я решил по пути заехать в расположение божегорской воинской части и завербоваться, — вернее, просто заключить фиктивный контракт, ни к чему лично меня не обязывающий. Её расположение мне сообщили в Славгороде, в городской управе: мол, там охотно принимают всех наёмников.

Дуракам контракт не писан

Военный лагерь меня впечатлил. Огромный правильный прямоугольник был окружён заострёнными брёвнами, вкопанными под углом, — остриём наружу. Деловая суета поневоле настраивала всех въезжающих на серьёзный лад.

В нос ударил знакомый запах конского пота и навоза, немытых мужских тел и нестиранного белья; в нескольких местах работали походные наковальни. Я оглядел территорию: развевались вымпелы 5-го и 7-го божегорских легионов, отдельных кавалерийских центурий. Армия была усилена пятью требушетами, парой десятков баллист и более малых онагров; скорпионов-стреломётов казалось несть числа — похоже, каждая сотня имела свой собственный.

Я попытался определить, имеется ли тут пороховое вооружение, но не сумел: всё-таки его приняли на вооружение тогда, когда я в армии уже не служил. Любой онагр или даже требушет мог оказаться метателем «адских горшков» — я поневоле почувствовал себя штатским «валенком».

По счастью, сам набор наёмников, казалось, сохранился в своей древней изначальной сути: под открытым небом стоял стол, сколоченный из грубых сосновых досок и безнадёжно заляпанный чернилами и жиром, за которым восседал ушлый вербовщик с пальцами, ещё более безнадёжно испачканными чернотой. Был он броваст, усат и волосат, а его ухмылка обнажала щербатый рот с гнилыми зубами. Рядом кучковались немногословные десятники с бандитскими рожами с недружелюбными взглядами. Всё, как всегда и везде.

На столе лежала кипа готовых заготовок для контрактов, прижатая камнем, чтобы листки не разметало ветром. За своё волосатое ухо вербовщик заткнул гусиное перо, измочаленное до полного позора.

— О-о-о-о, кто к нам пришёл! — писака лицемерно изобразил дружелюбное гостеприимство и кивнул на грязный, расшатанный табурет. — Божегория всегда рада славному солдату! А Вам что угодно, дедушка?

Не буду спорить: моя полуседая голова и полукоричневая кожа выдавали во мне юношу в довольно зрелых годах, но всё-таки мне казалось, что для внуков я ещё довольно молод. Однако, издевательское ржание десятников зародило в душе сомнение: неужели мне могут ОТКАЗАТЬ?! Меня что, и правда считают стариком?! Я что, сгорбленный или хромой?! А, если откажут, то мне тогда, стало быть, придётся убираться домой несолоно хлебавши, поскольку созданная тут система тотального контроля не оставит иного выхода: раз тебя в армию не взяли, а иной цели прибытия не указано, то, стало быть, пожалуйте на выход… в голове заметались панические мысли типа того: а, если и тут устроиться вышибалой, то это станет оправданием моего проживания в Славограде?

Рой подобных мыслей сбил меня с толку, и я не поспешил сесть на предложенный табурет.

— Ты чо пришёл, дед? — грубо окрикнул меня в спину один из десятников, как будто кулаком ткнул. — Забыл, что ли? Память отшибло на старости лет?

Остальные поддержали товарища тупым гоготом. Вербовщик криво ухмыльнулся с ехидцей, проявляя, однако, живейший интерес. Или ему тут с развлечениями туго? — ладно, сделаем ему развлечение…

Тот, кто окрикнул меня в спину, подошёл справа и хлопнул меня по левому плечу. Я, оценив расстояние, ударил его, не глядя, локтем в нос. Десятники — люди крепкие, их обычным переломом носа не смутить и не свалить — я повернулся и сделал ему вдогонку «удар кобры» под дых и ещё в одну точку, чтобы он гарантированно не мешал бы ещё минут пятнадцать; шутник согнулся и молча рухнул на спину.

Враждебно зашуршала сталь: все стоявшие схватились за мечи. Я не спеша взялся за стул — на меня замахнулись сверкнувшими клинками, но я просто передвинул его и уселся.

— Что же вы на сидящего старика оружием замахиваетесь? — спросил я. — Страшно, что ли?

— А ты шутник, дедушка, — осклабился вербовщик.

— От шутника слышу, — парировал я.

Десятники опустили мечи, но убирать их в ножны не спешили.

— А ты меч-то сможешь в руках удержать, дед? — спросил меня писака.

— А ты проверь, — предложил я.

Вербовщик только подмигнул — и мне тут же сунули в руку деревянный клинок. По весу он не отличался от боевого, но размер и баланс — не те… ладно, поиграем.

Я встал и размял плечи, сняв пояс со своим оружием. Против меня сразу вышел крепкий воин с яростным взглядом, одетый в полный защитный доспех и сжимая в руке боевое оружие. Хм, а у них тут очень интересные правила игры… судя по лицам присутствующих, никакой несправедливости они не увидели.

— Хра-а-а-а! — выдохнул мой противник, крутанув меч в мою сторону, разминая кисть руки.

Деревянный меч — это, по большому счёту, просто палка, а, раз так, то я принялся быстро лупцевать моего противника как палкой, — крест-накрест, не опасаясь, что убью его. Воин мне попался умелый, отбил все мои удары и даже отмахнулся — мне пришлось пригнуться, пропуская свистнувшее лезвие над головой.

Получилась малая передышка; мой противник на этот раз начал первым и рубанул меня сверху вниз, как топором, как будто я ему полено. Я отставил правую ногу, отвернул левое плечо, не принимая удара, — рука напавшего поневоле рухнула вниз. Но воин был не прост: видя, что его противник уходит влево, он быстро повернул удар за мной вослед, пытаясь достать меня хотя бы по ногам. Я, в свою очередь, хлопнул своей палкой сверху по его мечу, и тот, начав двигаться вниз, шаркнул по земле, теряя инерцию и выворачивая руку своему владельцу. Остриё на миг увязло в грунте, и я, воспользовавшись этим, ударил ступнёй сверху вниз по застрявшему лезвию. Мой противник не смог удержать меч, и тот оказался прижат к земле моей ногой. Такая досада на миг выбила соперника из колеи, и он сразу получил моей палкой по левой щеке. Удар по голове — это всегда штука неприятная: мой противник сразу вышел из боя, зажав ладонью щёку, а потом, потеряв устойчивость, тоже упал наземь.

— Вы даже со стариками воевать не умеете, — пожурил я «приёмную комиссию».

Забава удалась: вербовщик был в восторге. Десятники тоже лыбились уважительно и по одному вложили мечи в ножны.

— Слушай, дед, а давай возьмём тебя десятником, — предложил вербовщик. — Обычно мы десятника утверждаем после того, как присмотримся к людям, а ты себя сам показал. Жалование тебе будет побольше, а работать будешь поменьше. Как раз для тебя должность…

Я согласился: по большому счёту мне было всё равно, так как мне нужны были не деньги и не должность, а бумага, контракт, — для прикрытия проживания. Писака вытащил бумагу из-под камня, потребовал мою подорожную и переписал из неё моё настоящее имя и кличку.

— Клёст, клёст, — он задумчиво пожевал кончик размочаленного гусиного пера. — Уверен, тебя тут будут называть «дедом». Подписывай…

Я черканул там, где было указано, засунул свой экземпляр контракта за пазуху и повернулся уходить.

— Стой, ты куда?! — окликнул меня вербовщик.

— Поживу пока в городе, — я пожал плечами. — Придёт война — позовёте.

— Слушай, ты подписал контракт! — разгорячённый писака даже привстал из-за стола. — Всё, сейчас твоя жизнь целиком и полностью — собственность Его Величества короля Божегории, — да продлит Пресветлый годы его жизни и правления!

— Я и не спорю. Сказал же: будет война — приду.

— Ребята, держите его: он не понимает! — взвизгнул вербовщик, вскакивая и опрокидывая свой стул.

Передо мной сомкнулась стена хмурых десятников; один из них даже упёрся ладонью в мою грудь, кто-то схватил за рукав. Пришлось оглянуться.

— Слушай, десятник, я не знаю, где ты там раньше служил! — завопил писака. — А у нас порядок такой: поставил подпись — иди в свою палатку и не выделывайся!

— Ребята, вы что? — я ударил на жалость. — У меня же все вещи в городе остались, доспехи и даже оружие кое-какое. Дайте хотя бы забрать!

— Какие там у тебя вещи? — не унимался гнилозубый. — Брильянты, што ли? Мешок золота? Доспехи и оружие мы тебе и сами дадим — не нищеброды мы, а армия Его Величества! Пойдёшь и выберешь, что нужно. Давай, топай в свою сотню! Грач, проводи!

— А лошадь?

— А лошадь твоя теперь есть собственность королевской армии! — он потряс поднятым вверх указательным пальцем. — Ты это сам в контракте подписал. Будет сегодня кому-то суп из свежей конины, — на другое твоя кляча всё равно не пригодна.

Опять послышался дружный гогот; смеялись все, — даже оба подшибленных мною солдата, вставшие на ноги.

— Давай, пошли со мной, — Грач хлопнул меня по плечу так, что моя рука повисла плетью, парализованная болью.

«Ничего, ночью убегу.»

— Кстати, даже не думай убегать! — крикнул вослед вербовщик. — Иначе я объявлю тебя в розыск, а ваше посольство получит уведомление не оказывать тебе помощь!

На вторую угрозу я чихать хотел, а вот первая была куда как серьёзной. Я остался без подорожного листа и с явным иностранным акцентом. При таких активах мне один выход — попытаться тайно вернуться в свою страну. Задачка не самая сложная: меня, бывало, окружали в лесах и загоняли, как зайца, а я всё-таки шкуру свою спас. Положим, домой я вернусь, а что дальше? Опять работать вышибалой, без перспектив? Получить другое прикрытие и вернуться в Божегорию, где объявлен в розыск? — меня, скорее всего, повяжут прямо на таможенном посту.

Жить у Аптекаря, подвергая его смертельному риску, пока он сделает мне другие документы? — Лебедю это очень не понравится. Скорее всего, он прикажет этому дядьке просто отравить меня втихаря — и все дела.

Попал…

Грач привел меня в одну из холщовых палаток, коих имелось неисчислимое множество. Они все располагались правильными рядами, выровненные по нитке, как солдаты в строю. Жилище типового размера, рассчитанное строго на 10 человек, возле которого на треноге стоял закопчённый котёл, тоже на 10 порций.

— Десяток, становись! — заорал горбоносый Грач.

Из палатки заполошно выскочило 6 человек, седьмой бросил котёл и тоже встал в строй. Команда застала всех врасплох: трое светили голым торсом, все отдыхавшие в палатке оказались босыми. Пара наёмников — явно желторотые первоходки, а голопузые очень похожи на отъявленных висельников. «Кашевар» браво отсвечивал огромным фиолетовым фонарём под левым глазом, на его ногах красовались лапти, сплетённые из кожаных ремешков. Какая обувь у остальных бойцов, я в тот миг предпочёл не думать.

— Слушай сюда, быдло! — продолжил Грач. — Вот это — отныне ваш новый командир, отец ваш родной и сам Господь бог-Вседержитель Пресветлый в одном лице. Слушайте его, как священника на проповеди, если хотите сохранить вашу трижды никому не нужную жизнь. Если, конечно, вы, придурки, знаете, кто такой священник, и чем он занимается. Понятно?

— У, да, да, га, — отозвалось быдло, не особо возражая и расслабленно улыбаясь.

— А ты сам куда, Грач? — спросил один из уголовников, почесав волосатое татуированное брюхо.

— А у меня и без вас полный десяток, вы мне нафиг больше не усрались, — ответил тот радостно и любезно, потом повернулся ко мне. — Будь здрав, Клёст! Не скучай! Моя палатка рядом, если что.

Он снова хлопнул меня по плечу и потопал к себе, мурлыча под нос фривольную песенку.

— Здравствуйте, бойцы! — громко крикнул я, подтянувшись.

— Здрав, здрав, здрав… — вразнобой ответили мне, изображая разную степень подчительности.

«Господи, да за что мне всё это?!!»

— Разойдись! — в сердцах бросил я и пошёл устраиваться в палатку.

Как я помнил, место командира — строго напротив входа, наособицу ото всех, спящих от входа направо-налево. Такое расположение очень удобно: ты лично сам видишь всех входящих-выходящих, а они при этом тебя ногами не задевают. Кроме того, во время сна тебя никто спросонья не бьёт руками или ногами.

Каково же было моё раздражение, когда я увидел, что это место кем-то уже занято. Не вдаваясь в рассуждения, я, раздражённый неудачным днём, просто ногой отшвырнул чужую лежанку в сторону и бросил на освобождённую территорию свой отстёгнутый пояс. Почувствовав спиной молчаливое напряжение, я повернулся лицом ко входу.

— Командир, ты не прав, — заявил мне сухощавый шкет, стоявший впереди вошедших. — Не по понятиям это, не по совести. Мы тебя впервые видим, а все места давно поделены.

За его спиной торчал молчаливый авторитет с разрисованным татуировками животом, лицо которого выражало искреннюю скорбь из-за того, что этот жалкий мир так несовершенен, и некоторые безмозглые особи не понимают своего истинного места в нём. По его левую руку располагался третий, безо всякой высокой дипломатии выставивший вперёд нож.

Я выдержал паузу; как я и предполагал, тщедушный заводила сделал шаг вперёд. Осталось нанести ему удар ногой в грудь, отбрасывая на пахана, а потом перехватить руку с ножом от третьего и сделать ей перелом.

Пахан вскочил и сам кинулся на меня, но я отбросил ему под ноги покалеченного. Авторитет запнулся и снова рухнул, а я безо всякого политеса ударил упавшего ногой в лицо, перевернув его на спину. Он сжимал в кулаке стилет — я быстро наступил ему на руку, вырвал оружие и изо всех сил ударил его остриём в запястье — гранёное лезвие легко проткнуло плоть и вонзилось в землю, пришпилив руку напавшего как бабочку на картонку.

Заводила кое-как встал, но, видя общую картину, на которой один из подельников баюкает сломанную руку, а великий пахан скулит, потихонечку вытаскивая стилет, пригвоздивший его руку к земле, почёл за выгоду помолчать, благо никаких приказаний от подельников более не поступало. Он повертел головой вправо-влево — да, в бой никто не рвётся…

— Слушай мою команду! — заорал я. — Ты, самый шустрый, — бегом к полковому лекарю!

Я ткнул пальцем в грудь подстрекателю.

Он ещё мялся.

— Тебе что, два раза повторять?! Грач вам что сказал, а?! — я ваш отец и Бог!

Для слабого душой, не получившего поддержки от товарищей, такой аргумент показался достаточным, и он опрометью бросился вон — только палаточный полог взметнулся. Он, конечно, потом перед подельниками станет оправдываться, что хотел как лучше, — хотел, чтобы им поскорее оказали докторскую помощь…

— Сука! — прошипел пахан, вырвав, наконец, свой стилет. — Ну, не жить тебе!

Второй покалеченный только промычал, но глянул не менее яростно.

Я подобрал выроненный нож, показательно сломал руками фуфловое лезвие, швырнул обломки наземь. Потом отобрал у пахана окровавленный стилет, благо тот не мог достойно сопротивляться, и швырнул его к изголовью своего отвоёванного ложа:

— Мы тут все в одной лодке. Разница только в том, что меня назначили рулевым по КОНТРАКТУ, а вас — нет. Вы поняли, да? — если со мной что-то случится в мирное время, то первый спрос будет с вас, придурков. Вы сюда зачем пришли? — заработать бабла или убежать от петли? Так вот: за убийство десятника вас, идиотов, вздёрнут так же, как обычных карманных воров. И если я в мирное время совершенно случайно умру хотя бы даже своей смертью — первый спрос будет с вас. И допрашивать вас будет не городской суд, а военный трибунал, который сам себе не простит, если кого-то не отправит на каторгу, — хотя бы. Вы что, не знали?

— А если в бою погибнешь? Дело обычное… — злобно прошипел второй, прижимая правую руку к груди.

— А если я погибну в бою, — ответил я им весело, — то и вы, идиоты, потом долго жить не будете. Вы хотя бы представляете, что такое — настоящий бой? Бывали хоть в одном? — вижу, что нет. Вот и молитесь, чтобы вас из армии списали по причине слабого здоровья…

Забегая вперёд, скажу, что пришедший с «шестёркой» медик не стал раздувать ситуацию до полкового уровня. Он наложил лубок «второму», сделал плотную повязку пахану и отбыл восвояси. Таким образом, из моего неполного десятка двое сразу выбыли из строя, поскольку их правые руки висели на перевязи. У пахана началось гнойное воспаление, и ему в итоге кисть руки просто оттяпали, а самого списали из армии подчистую. У «второго» перелом худо-бедно сросся, и он кое-как мог махать мечом — его оставили в строю. Под мою ответсвенность.

Свою первую ночь в палатке я не спал: сказывалось возбуждение драки, несправедливость судьбы и размышления, как я дошёл до такого печального положения. Я отправился в другую страну, чтобы получить королевское прощение, а оказался втянут на службу в иностранную армию, чем ухудшил своё и так незавидное положение. Как так получилось? — я пытался мысленно дать объяснение и Лебедю, и Его Величеству. Каждый раз получалось что-то жалкое и бледное.

Армейские будни

— Подъём, подъём! Подъём!

Я разлепил веки. Армия просыпалась; солнце тоже кое-как разлепляло свой единственный заспанный глаз, заливая воинский лагерь робким пока светом.

Первый день на чужом месте подействовал магически: мне на миг показалось вдруг, что двадцать с лишним лет, бесконечные войны, романтическая женитьба и дети — это всё мне приснилось. А на самом деле я — молоденький парнишка, прослуживший только несколько дней, и крики дурных десятников зовут всех на утреннюю разминку. Сердце защемило сладкой болью; надо немедленно вскакивать и бежать на свой плац… кстати, а почему все наши и в ус не дуют?

Ах, да, мы же наёмники, и нам все эти армейские игры — до полкового барабана. Но меня уже что-то торкнуло, я не мог валяться в вонючей палатке, мне требовалось сбросить накопленную энергию. И, да, встряхнуться как-то… волшебные грёзы улетали, как дым, но душа требовала продлить их очарование любой ценой.

— Подъём, подъём! Подъём! — заорал я и начал пинками поднимать своих подопечных, кроме двух покалеченных.

Мои солдаты были, мягко говоря, обескуражены и пялились на меня сонными непонимающими глазами. Главное — не дать им очнуться.

— Вперёд, вперёд! — я начал выталкивать их наружу ударами кулаков под рёбра и погнал на плац.

— Командир, нам же не нужно… — возразил было Кашевар.

— Вам нужно стать бойцами, идиоты, если хотите вернуться живыми! Покойникам деньги не нужны!

Шестёрка завёл шарманку:

— Зря ты так, десятник. Не поймут тебя пацаны…

Я влепил ему пощёчину, чтобы не лишать зубов: хватит мне пока калек — если вся моя команда сляжет, то начальство мне за это запросто сделает много непрятностей. Уголовник, оторванный от своих подельников, не имевших возможности помочь и промолчавших, покорно подчинился. Оставшиеся четверо не захотели оказать поддержку бандиту, даже страдая.

Мой полудесяток как будто ничем не отличался от других: тоже все босые, в одних штанах, тоже бегут вместе со всеми. Только нас провожали изумлённо-насмешливыми взглядами: мои подчинённые бежали гуськом, а не строгой колонной, раскачиваясь и задыхаясь, мотая головами. Расположились мы с самого краю, так как все места давно были строго поделены по сотням.

На плацу полусотники показывали упражнения и громко кричали счёт: «Раз, два! Раз, два!» Мои бойцы, глупо озираясь и видя, что тысячи мужиков послушно машут руками и ногами, тоже начали изображать разминку. Я стоял сзади и с наслаждением пинал тех, кто волынил. При этом, как положено десятнику для личного примера, я послушно выполнял все упражнения и даже кое-что лишнее, из собственногоарсенала. Насмешливые взгляды соседнего десятка быстро растаяли.

Потом, по регламенту, полагалось омовение в реке. Разумеется, к берегу полагалось тоже бежать бегом, строем. Место моей пятёрки снова оказалось в самом конце, поскольку мы купались, так сказать, по личной инициативе.

Да, очень странно прихотливая судьба гоняет меня до земле нашей грешной… Бывал я и командиром сотни «ночных сов», бывал и безвестным обозником. Командовал обороной важного замка аж целый день, а сейчас шпыняюполнейших болванов, нанявшихся воевать лишь потому, что полные болваны. Взяли их, конечно, лишь для того, чтобы враги побыстрее устали, уничтожая всякую шваль, пока настоящие воины стоят в сторонке. Уверен, что вот таких кинут в бой в первых рядах — именно с целью притомить противника, и мне придётся соваться в эту мясорубку…

Интересно, а столько тут таких вот отстойных десятков? Раньше ведь было совсем не так: наёмниками становились только бывалые вояки, им поручали спасать ситуацию важных сражений… или Божегория живёт по своим понятиям, и у неё всегда так делалось?

Впрочем, проблемы Божегории меня волновали не более, чем проблема океанских рыбных уловов. Вот ни капли, хоть даже морской воды. У меня голова болела лишь за то, как бы выпутаться из ловушки, в которую сам же добровольно залез. И подпись поставил. Два раза. Контракт заключен на один год — что ж, надо или оттрубить этот год, или найти вариант, когда сама Божегория его расторгнет безо всяких претензий.

А вариантов досрочного моего освобождения имелось превеликое множество. Например, внезапное тяжёлое заболевание. Или боевое ранение, — с полным списанием по причине той же потери здоровья. Или вот, самый заманчивый вариант: расторжение контракта по причине выявленного несоответствия занимаемой должности. Выгонят взашей — и все дела. Можно сразу идти в родное посольство, просить сделать мне подобающую бумагу — и заходить на второй круг.

Хм, теперь осталось только сделать так, чтобы армейское командование сочло бы меня полным кретином. После того, как доверило десяток, хоть и неполный. Похоже, я и правда недоумок: зачем при вербовке не придурялся немощным и слабоумным? Ну, посмеялись бы, — и что? Мне что, их хиханьки да хаханьки очень важны для самооценки? — нет, не важны… интересно, если бы мне отказали, то мог бы я запросить справку об отказе, сетуя, что, мол, иностранец я, и мне без бумажки нигде ходу нет? Поплакался бы на их строгие законы… да пусть хоть написали бы, что я полный кретин, — что мне с того? — зато был бы с железной бумажкой! Ох, дурак, дурак… а ещё «ночная сова»!

Ну, плач — не плач, а каждый день заниматься чем-то надо. После купания я начал знакомиться с личным составом, как и подобает любому командиру… или мне сразу всех нафиг послать по причине своего близкого слабоумия? Увы, на столь тонкую игру я не чувствовал в себе ни капли актёрского таланта!

Пахана я послал сразу. Не по лютой злобе, а потому, что у него рука стала опухать, и пошёл болезненный жар: пришлось отправить его в лазарет. Как я говорил выше, этот авторитет остался без руки, и больше я его не видел. И не скучал по нему, если честно: такой дяденька не угомонится, пока в гроб тебя не загонит, или сам в него не ляжет. Так что пусть лучше идёт домой.

Кашевар оказался настоящим кашеваром. Будучи мирным жителем, готовил стряпню в уважаемой ресторации, да только Нечистый его попутал. Причём, с женой хозяина. Даже странно: неказистый мужичонка, с малым брюшком и лёгкой залысиной, — и что та баба в нём нашла?

Ну, всё закончилось банально: муж узнал. Конечно, про такое дело всегда знает весь город, — почему бы и мужу не узнать? Тот пошёл сам лично выяснять отношения, идиот. Вместо того, чтобы тихо уволить, а потом нанять умельцев, чтобы те начистили повару репу. Что и кому он хотел доказать? — а бес его знает. Пьян был, небось. Вломился на кухню и начал орать недуром, а у нашего кашевара как раз очередное блюдо было на подходе, любовно сделанное, а тот его сразу на пол смахнул. И клиенту задержка, и повару расстройство. И блюдо вдребезги, из фарфора иноземного. Что же удивляться, что кашевар, видя такое злостное хулиганство, не утерпел да и рубанул крикливого муженька ножом-тяпкой по плечу? — ничего тут удивительного нет.

Чудеса начались потом, в каморке городской тюрьмы. Нашёлся умный советчик и порекомендовал подать прошение на армейскую службу. Кашевар был мужичком плотным, и его, пожалуй, могли бы взять простым копейщиком в пехоту, да только получил он отказ: слегка горбат, роста низковатого, да и дело уголовное ему шили. Тогда он подал прошение принять его в армию вольнонаёмным — и вот мы встретились. За каким лешим Кашевару потребовалось скрываться в армию — одному Нечистому известно: за лёгкое ранение полагается максимум небольшой штраф, а соваться в армию не с юного возраста — это верная смерть. Я так и не смог добиться от него внятного ответа.

Кашевар произвёл на меня в целом благоприятное впечатление: он не утратил ещё до конца тонкого флёра аристократичности, и охотно верилось, что его когда-то допускали к стряпне для уважаемых господ. Слегка сутулый, он неловко теребил полы своей замызганной рубашки как подол поварского фартука. Говорил скупо и неохотно, но на утренней гимнастике не сачковал. Значит, послушен и исполнителен. Гладко выбрит, что отличает его от остального сброда. Наверное, и сапоги у него были, да уголовники обменяли их на кожаные лапти. Не ценили, сволочи, кормящую руку… ладно, подумаем.

— А что всё-таки та баба в тебе нашла? — спросил я под конец недоумённо.

— Тебе показать? — всё так же скупо ответил тот на полном серьёзе.

Скажи я «да», — так он мигом бы штаны скинул и глазом не моргнул — мамой клянусь!

После Кашевара я поговорил с парочкой желторотиков. Назвал их Бим и Бом, ибо совершенно не представлял, как можно их было называть по другому. Они стали друзьями с детства, всегда гуляли вместе, и в армию пошли тоже вдвоём. Оставалось им только пожениться, — прости меня, Пресветлый, за мысли такие! — и картинка получилась бы целостной.

Бим был белобрысый и с густой россыпью задорных веснушек, а, Бом, наоборот, смуглый брюнет. Бим-бом — это те звуки, какие издали бы их головы, надумай я постучать по ним железной ложкой. Ничего более. На гимнастике они сачковали больше всех, обогнав даже Шестёрку, а мои пинки воспринимали с философским воодушевлением. Я даже не спрашивал их, за какими коврижками они пошли в армию: эти балбесы казались непригодными абсолютно к любой работе. Ну, не могли они понять, зачем нужно делать разные движения, сжимая в руках инструмент. А тем более, что все движения должны быть точными и выверенными, что в этом кроется некий великий смысл.

Вы, уважаемые читатели, наверное, подумали, что Бим и Бом с рождения были обижены Пресветлым и умели только мычать и глупо улыбаться, пуская слюни. Да как бы не так! Лыбились они в полный рот, показывая выбитые зубы и болтали всякую ахинею легко и непринуждённо. Совсем салаги, но видно, что успели познать вкус вина и девок, прохиндеи и задиры, за словом в карман не лезут. Про таких говорят: «Врут, как дышат.»

Почему, ну, почему родители, видя, что их чада растут совершенными балбесами, с полнейшей уверенностью говорят: «Сынок, тебе в жизни только одна дорога — в армию!» Вам, значит, остолопы не нужны, а войскам — нужны? В армии, между прочим, оружие в руки дают! И им нужно владеть лучше, чем столяр владеет молотком, чтобы тебя не убили, а ты, наоборот, убил бы как можно больше врагов!

Ей-богу, если я сбегу, и меня поймают, то любой судья даст мне полное помилование, лишь мельком глянув на эти ухмыляющиеся рожи, которые мне достались в подчинение. Кстати, а это мысль: если я на учениях начну гонять свою пятёрку со всей дури, то меня, быть может, признают невменяемым? Действительно, кто, будучи в здравом уме, сможет подумать, что из этих двух балбесов можно сделать приличных солдат? — только тот, кто с головой не дружит. Больной на голову старикан, умеющий запросто уложить парочку здоровенных десятников — кому в армии нужен такой?

Плохо, что я совершенно не умею лицедействовать. Обычно мне, наоборот, приходилось напрягать мозги в поисках выхода, а как изображать слабоумного — я не представлял. Вообще никак.

Третьим, вернее, четвёртым, мне представлялся Шестёрка. Пока не заслужил приличной клички — так и будет у меня Шестёркой. Едва ли он старше «братьев-близнецов», но только взгляд как у злобного волчонка, и сам весь серый какой-то, и нежная, почти детская щетина — тоже серая. Если и смотрит в глаза, то только вызывающе. Но душевной силы в нём не чувствуется — если бы имелась, то не шестерил бы.

— Зачем ты пошёл в наёмники? — спросил я. — Смерти захотел? Шестерить мог бы и среди «лопухов».

Лопухами среди вояк называют всех невоенных людей, к слову.

— А тебе зачем, командир? — развязно отозвался тот. — Захотел — и пошёл. Чё, нельзя, что ли? Может, бабки нужны. Проигрался я.

— Неудачное ты место выбрал для загребания бабок, — просветил его я. — В армии, сопляк, головы теряют гораздо быстрее, чем зарабатывают деньги.

— Ну, это мои проблемы! — огрызнулся пацан.

— Нет, кретин, это теперь не только твои проблемы. Если командир теряет много солдат, то он считается плохим командиром. А я не хочу, чтобы меня считали плохим. Уразумел? Отвечай, когда спрашиваю!

— Так точно, господин десятник! — отозвался Шестёрка с видом «а не пошёл бы ты, вот привязался».

— Так вот: я помогу тебе заработать твоё бабло, как ты выражаешься, и дам шанс вернуться живым домой с этими деньгами. Твоя задача — выполнять всё, что скажу. Понятно?

— Так точно, господин десятник! — повторил Шестёрка с тем же видом.

— Свободен.

Что бы вам не говорил уголовник — никогда нельзя верить ни единому его слова. Если он сказал, что проигрался, — совсем не факт, что так оно и есть. Запросто мог оказаться и убийцей, скрывающимся от правосудия. Или вором. Или грабителем с большой дороги. Тёмная лошадка…

Последним я допросил уголовника со сломанной рукой. Этот дядька производил более весомое впечатление, нежели угловатый, ершистый, тщедушный Шестёрка: плечи широкие, крепкие, и чувствовалось, что убивать ему приходилось. Взгляд свинцовый, мрачный.

— Как рука? — кивнул я на неё.

— Чешется.

— Это хорошо. Значит, заживает.

Его взгляд не изменился.

— Вам троим нужно понять сущую малость: армия — это не шалман, и командуют в ней не паханы, а те, кто заслужил это право своей кровью на поле боя. В армии всё давно и без вас решено, как лучше, — вам остаётся только молча подчиняться. Если армия начнёт жить по воровским законам, то её разобьют в первом же бою, и всем вам, умникам, снесут головы на раз-два. И мне заодно, а я очень жить хочу… как, бишь, тебя?…

— Штырь.

— Штырь, значит. А ты сам-то жить хочешь, или вам уже давно на жизнь свою наплевать?

— А кто ж не хочет жить-то?

— Например, тот, кто на десятника с ножом кидается. Убил бы меня — самого казнили бы. После пыток и допросов с пристрастием. Я тебе больше скажу: я могу хоть сейчас подать на тебя рапорт о нападении, и тебе будет та же крышка, — на гроб. Или ты так далеко не думаешь?

— Ну, иди, пиши, паскуда — я тебя не держу, — он сплюнул.

— Вижу, что не понимаешь. Так вот: в армии писать рапорты — дело обычное и паскудным не считается. Вообще. Тот, кто не понимает разницу между рапортом и доносом — тот, считай, покойник. Уразумел? Не знаю, что вы там себе про меня будете думать, но, уверяю тебя, что ни один десятник от меня морду воротить не станет и стукачом не назовёт. Вот в этом и есть разница между армией и воровской «малиной». Понял, боец?! — я повысил голос.

— Чего ж не понять?

— Отвечай, как положено! — я грубо ткнул его в больную руку, но как бы невзначай, — в плечо.

— Да понял, я, десятник! Понял!

— Свободен…

После обеда я скомандовал боевое построение, а потом с изумлением рассматривал шеренгу, производившую впечатление сбежавших клоунов из бродячего цирка. Соседний десяток пялил любопытные глаза, — я заметил ухмылявшегося Грача и послал ему свирепый взгляд: это ведь он сформировал такое убожество.

— Вы что, вооружение сами себе делали?

— Чё дали — то и носим, — буркнул Штырь.

Остальные насторожённо помалкивали.

— Напра-во! — скомандовал я. — Шагом… арш!

Моё марширующее воинство смотрелось ещё более жалко, чем когда стояло. Бим и Бом наступали на ноги впереди идущим, — то и дело слышалась ругачка, возникала заминка. Сутулый Кашевар сам по себе воплощал насмешку над армейской службой. Лучше всех смотрелся замыкающий Штырь, державший руку на перевязи. Когда мы шли мимо расположения наёмников, то публика хотя бы помалкивала, но когда поравнялись с армейскими палатками, то нас провожал откровенный гогот — только что гнилыми помидорами не бросались. Я шёл слева от колонны, шаг за шагом краснея и закипая, сжимая рукоять меча всё сильнее и сильнее, хотя сначала просто её придерживал, чтобы ножны по ногам не хлопали.

Я остановил подчинённых возле складского строения и потребовал у часовых позвать каптенармуса. Из дверей вышел прожжённый косматый прощелыга с плутоватыми глазами, имевших желтоватые белки, небритый всего лишь несколько дней, не более. Я назвал ему номер своего десятка и номер сотни. Каптенармус исчез назад, потом появился обратно, потрясая замызганными бумажками:

— Так-так, всё правильно. Обмундирование и вооружение выданы совсем недавно, под личные росписи каждого бойца.

— Ты где, сын шнырги, видишь тут обмундирование и вооружение?! — спросил я, дойдя до кипения, задыхаясь от лютой злобы; казалось, что сейчас из моих ушей вырвутся струи раскалённого пара.

Представьте себе, уважаемый читатель, живописную картину: плохо прокованные, перекалённые мечи, имевшие лезвие неравномерной толщины, деревянные щиты из досок с чёрной гнильцой, без умбонов по центру и без металлической окантовки по окружности, которая могла бы спасти их от расщепления при получении удара противника — это, похоже, просто крашеные крышки для дубовых кадок с квашеной капустой, невесть какими неисповедимыми путями Пресветлого оказавшиеся на армейской службе.

Доспехи моих бойцов состояли лишь из «пары» — эдакой кирасы для нищего, у которой нагрудник и защита спины представляли собой не единый стальной кокон, а соединялись между собой обычными ремнями. Накинул её через голову, затянул ремни узлами — грудь и спина вроде как прикрыты. Причём, похоже, прежде, чем эти пары дошли до моих бойцов, их снимали то с одного, то с другого погибшего, а потом ещё молотком добавили вмятин, ибо я совершенно не смог догадаться, что же такого нужно было сделать, чтобы довести их до совершенно неприглядного вида, — со всеми царапинами и вмятинками.

Стандартная летняя обувь для солдата — кожаные сандалии. От лаптей Кашевара они отличаются тем, что подошва у них — цельная, сделанная из крепчайшего куска кожи с голени коровы или двойного слоя кожи с её брюха, причем сандалии после изготовления проходят дополнительное дубление. Бим и Бом остались вообще босыми, и только уголовники щеголяли в кожаных сапогах, которым догадались срезать часть голенищ, чтобы на запарить вконец ноги, беспощадно вонявшие портянками. Но и эти «укороченные» сапожки успели дойти до жалкого вида.

Про наручи и поножи мои подчинённые, как я понял, вообще не слышали…

Каптенармус без малейшего смущения обозрел мою бравую пятёрку и заявил:

— Что взяли — то я и дал, никому насильно ничего не впаривал. Пока срок носки не истёк, или снаряжение в бою не пострадало, — я не имею права ничего менять.

И даже глазом не моргнул.

Я ухватил его за грудки и встряхнул:

— Ах, ты же, тыловая крыса! Удавил бы!

Часовой сзади положил мне руку на плечо:

— Не надо, брат: себе же хуже сделаешь. Не трожь фекалию — и запаха не будет.

Я отмахнулся от него, оторвал проходимца от земли и прижал к дверному косяку:

— Если завтра война, то мы воевать должны или врагов смешить?! Давай быстро меняй всё на нормальную амуницию, или я твои бумажки тебе в рот и жопу напихаю!

— Руки убери! — каптенармус стал меня отпихивать. — Эй, помогите же мне!!! Охрана!

Я отпустил его, но быстро выхватил из голенища засапожник и, прижав лезвие к его горлу, зловеще зашипел:

— Только пикни, ворюга! Голову тебе отрежу и сам лично отнесу командующему. А заодно покажу, как ты моих бойцов вырядил, вредитель! Ну! Давай быстро переодевай всех, или я за себя не ручаюсь!

Вот так, бочком-бочком, мы с ним вошли в темноту склада, а за нами прошествовала моя пятёрка. Молчаливые часовые остались за порогом. Что ж, надеюсь, что первые доказательства своей лютой невменяемости я предоставил…

После подбора всего необходимого мой полудесяток выглядел совсем неплохо: на каждом красовался кожаный доспех с защитой из стальных пластин на спине, груди и животе; имелись также наплечники, наручи и поножи, а себе я выбил ещё и наколенники с налокотниками. Полученные мечи и щиты уже не вызывали спазматических позывов смеха. Только шлемы остались прежними, да мне выдали новый, с положенным десятнику щетинистым гребнем красного цвета (божегорские центурионы носили зелёные, — поменьше бросающиеся в глаза).

Мой щит имел умбон с остриём, сравнимым с копейным, а бойцам каптенармус выдал щиты с простым умбоном в виде шишака: пока эти горе-вояки не научатся обращаться с оружием, они опасны, в первую очередь, друг для друга, — особенно когда я начну учить их бою плечом к плечу.

У всех нас на ногах закрасовались солдатские сандалии — в целом моя команда стала похожа на боевое подразделение. Особенно издалека и в сумерках. А прежние щиты и железяки мы бросили кучей в полутёмном помещении склада — бери, не жалко.

Бойцы, получив что-то приличное, воодушевились и обратный путь проделали куда как веселее. Только Кашевар буркнул:

— Зря ты, десятник, на рожон попёр. У этойвши сам командир легиона в каких-то родственниках… кабы чего не вышло.

— Да и хрен с ним. Я иностранец и в голову был ранен: мне можно.

Надеюсь, мои уголовнички быстро разнесут это враньё по всему лагерю…

— Кстати, Кашевар, отныне ты сам назначаешь себе помощников на любой день. Если тебя в порционе полковые воры будут обносить — ты только скажи: я им всем тыквы разобью; не только же тебе одному в репу получать.

Когда мы почти дошли, нам навстречу попался довольный Грач.

— Слышь, Клёст, ребята-десятники выпивкой разжились. Давай подходи к нам вечером, познакомишься со всеми.

— Спасибо, Грач! — ответил я прочувственно и даже руку к сердцу прижал. — Я бы со всей душой и старанием. Но нельзя мне! Когда-то на войне мне по башке трахнули тяжёлой булавой, — так я с тех пор в завязке: ни капли пить нельзя — дурной становлюсь, драться начинаю, каждый раз убить кого-то хочется… хотя, честно говоря, иногда и на трезвую голову хочется кого-то убить. Вот так бы взял и удавил иную гниду голыми руками… Прости, брат! Быть может, и посидим как-нибудь.

Я был само воплощение скорби и печали — ещё бы, выпивка сама идёт в руки, а я от неё героически отказываюсь, зная, что в нашем лагере — сухой закон, а отлучки за периметр строго запрещены.

Грач впал в ступор и провожал меня молчаливым, неопределённым взглядом.

Вот так завершился мой первый день.

На следующее утро я снова погнал всех на разминку. Бойцы вскакивали уже шустрее, но я боялся подумать о том, откуда появились их прыть и резвость: то ли втягиваются в новый ритм, то ли боятся, что у меня кукушка закукарекует.

После обеда, через час, я начал воинские учения. Я видел других наёмников, видел и то, что они живут в откровенной расслабухе, но понимал, что любой из них голыми руками раскидает моё вооружённое воинство. И отдавал себе отчёт, что изменить ситуацию к лучшему за пару месяцев едва ли возможно. Но, поскольку я надеялся, что меня в ближайшее время выгонят, то не шибко и переживал.

Начал я с простого. Моя треклятая команда, облачённая в полные доспехи, выстроилась шеренгой, подняв щиты: Кашевар, Бим, Боми Шестёрка. Кашевара я считал самой ценной фигурой, поскольку без него про хорошую еду можно было смело забыть — вот и поставил его с краю. Шестёрку — тоже, но по другой причине: с его слабой натурой держать центр невозможно.

Я с разбега врезался своим щитом в стену щитов, легко ломая строй и щедро раздавая оплеухи тем, кто валился с ног. Собственно, влетело всем, кроме Кашевара: дядька оказался крепкий, с сильными ладонями. (Честно говоря, бить отличного повара у меня рука всё равно бы не поднялась.) Отчаявшись, я заставил их взять в правые руки жердину и удерживать перед щитами — слава богу, такой строй опрокинуть мне не удалось — только оттеснить, но уже через пару шагов мои бойцы упёрлись намертво. Я изменил задание: мы с Кашеваром встали с одной стороны жерди, а остальные — с другой. Все — со щитами. Начали противостояние «двое на троих». Такие упражнения были понятны даже Биму с Бомом.

На площадке для занятий имелись отрезки брёвен разной длины — я заставлял подчинённых их поднимать от уровня пояса на грудь, много раз, а сам делал учебные финты с мечом и щитом.

На учебном плацу мы мучились, конечно, не одни: он всегда занят напряжённой тренировкой солдат, круглый день, и даже наёмники тут появляются. Тем не менее, мне удалось удивить всех, — в частности, тем, как я заставлял своих бойцов бегать: укладываешь бревно на оба плеча, прижимаешь руками его к своей шее и бежишь лигу-другую, — в полной, повторюсь, экипировке. Только Штырь бегал налегке, прижимая руку к груди. (Кстати, я бесцеремонно таскал его на все занятия: даже если ничего не делает, то пусть хотя бы стоит рядом.) Я сам бежал с ними рядом, — правда, без груза, и заставлял подниматься упавших, возвращаться назад вместе с бревном. Моё обучение единодушно было признано бесчеловечным, и даже Грач как-то раз подошёл поздороваться:

— Слышь, Клёст, оно, конечно, понятно, что этот сброд ничего не стоит. Но ты же всё равно из них солдат сделать не сможешь — так зачем же их так мучить и самому мудохаться? Смотри, озлобишь их до края, а потом кто-то тебе глотку ночью перережет…

Он даже по плечу меня не хлопнул — явный признак серьёзности его слов. Я сначала был зол на него из-за того, что он не отнёсся серьёзно к боевому оснащению второго своего десятка, ставшего моим, но, поостыв, решил не судить его строго: если такого, как Пахан, сразу же прибьют в первом бою — туда ему и дорога, да и потеря Бима с Бомом не есть великая трагедия для их Родины, — ну, разве что пара девок всплакнёт по причине того, что не стало бравых любовников, — простых и прямых, как винная пробка. Если кого и жалко, то лишь Кашевара.

Я продолжил изображать придурковатость, простодушно улыбнувшись в ответ:

— Если перережут, то для вашей Божегории невелика потеря: я же иностранец. Заодно и башка болеть перестанет. Я их насильно в армию не тянул, но, раз сами пришли, то пусть осознают, что тут — всё-таки АРМИЯ, а не балаган. Потом ещё спасибо мне скажете.

— Ну, я тебя предупредил… — он сокрушённо покачал головой.

Я боялся, что моя команда догадается, что у меня все дома, и поэтому старался общаться с людьми как можно меньше, ограничиваясь армейскими взаимоотношениями. Но мордовать Кашевара по полной духу не хватало: привык я, знаете ли, за годы службы в научном городке к хорошей кормёжке. Поэтому я и бревна ему подбирал полегче, и шпынял поменьше, а, когда язвительный Шестёрка начал мне втирать про известных любимчиков, то я ударил его ладонью по уху сверху вниз и гаркнул, что Кашевар — это хранитель нашего брюха, и в бою его нужно спасать в первую очередь, а я как-нибудь и сам выкручусь.

— Всем понятно, недоделки убогие?!

— Так точно, господин десятник!

Ишь ты, научились-таки гаркать быстро и в один голос… после того, как я врезал одному-другому по морде за промедление. У Кашевара фингал сходил на нет, на желтизну, а остальные, наоборот, могли похвастаться свежими оттенками.

На пятый день меня позвали к командиру легиона. Меня, простого десятника. Через шапки центуриона (сотника), хирдмана, миллефолиума (тысячника). Ну, кажется, я отмучился… или выгонят, или посадят.

Шатёр командующего был сделан из шёлка, крашеного в такой же солдатский зелёный однотонный цвет. Его по центру подпирали аж три шеста в ряд — там запросто могла бы заночевать целая сотня. Вестовой довёл меня до порога и представил часовым:

— К командующему. По личному указанию, — и подтолкнул в спину.

Я вошёл внутрь.

У дальней от входа стены стоял круглый стол, накрытый картой как скатертью. За ним вразвалочку сидел подтянутый старик с внимательным взглядом из-под белых седых бровей, гладко выбритый. Над столом висело несколько закрытых фонарей, освещавших ближний круг, лица хозяина шатра и двоих молодцеватых адъютантов.

Пока я шёл к нему, успел оглядеться. В шатре имелось несколько тумбочек, на одной из них располагались бритвенные принадлежности: чаша, зеркальце, помазки с мягкой щетиной, разноцветные баночки — надо полагать, с мылом и кремами. Справа и слева вдоль стен имелось несколько заправленных лежанок, но какая именно командирская — не понять. Может, он их по очереди использует. Белое постельное бельё оказалось дорогим хлопковым, но, по счастью, без кружавчиков. Пол выстилали войлоки, памятные по жилищу Кудрявого; отчётливо витал запах варёной баранины, усиливающий сходство. По стенам тут и там висело самое разное холодное оружие, которым можно было бы вооружить полусотню, чем-то напоминающее экспонаты дворянских замков. За каким лешим командующему требовалось такое количество смертоносного железа, — оставалось только гадать.

— Клёст, по Вашему приказу! — послышался вослед крик вестового.

Складки на лице старика сместились, словно змеи, устраиваясь поудобнее. Он сидел в наглухо застёгнутом мундире из тонкой шерсти, что я для себя объяснил лишь тем, что старческая кровь плохо греет даже в самый жаркий день.

— Клёст, Клёст… — пожевал тот губами, словно пробуя моё имя на вкус. — Это ведь ты в первый же день покалечил двух солдат? А потом угрожал смертью полковому интенданту? Говорят, ты слишком жесток со своими подчинёнными, и с головой у тебя не всё в порядке. Это правда?

— Так точно, Ваше сиятельство! — лихо ответил я, придурковато улыбаясь.

— Ну-ну… — продолжил тот, мелко покивав подбородком. — А знаешь, что за это тебе полагается?

— Готов отказаться от службы, Ваше сиятельство! Без выплаты зарплаты! — я вытянулся в струнку. — Разрешите идти?

Старик опешил, адъютанты изумлённо переглянулись. Командующий неловко встал, одёрнул мундир и вышел из-за стола мне навстречу, показав небольшое брюшко и невысокий рост. Остановился в трёх шагах, внимательно разглядывая мою фигуру.

«Ой, мама, а не под военный ли суд он хочет меня подставить?»

Когда-то у меня случались тесные общения с представителями закона, и, должен признаться, тёплых воспоминаний они мне не оставили. А вот штрафной десяток помнился во всех красках.

— Я попросил уточнить всё подробно, — продолжил хозяин шатра. — И даже сам лично посетил твои занятия…

— !!! — я вытянулся ещё круче.

— И вот что я тебе скажу, солдат… — он сделал паузу, вдохнул поглубже, и я тоже невольно дошёл до пика внутреннего напряжения. Сейчас, вот сейчас будет решена моя судьба!

— Жаль, что ты не зарезал того каптенармуса — этот мир стал бы без него намного чище. Терпеть не могу всю эту сволоту, но без них, увы, никак нельзя. И шваль всю эту уголовную мне приходится терпеть! — он начал раздражаться. — В эпоху моей молодости, во время войны, мы их вешали везде, где только ловили, — безо всякого суда и следствия. А теперь, вишь ты, политика…

Он замолчал, явно опасаясь сболтнуть лишнее. Потом продолжил:

— Ну, хотя бы один мерзавец стал инвалидом — и то старику радость. Полный расчет — и за ворота! — он рубанул рукой так, как будто держал ею лёгкий кавалерийский меч. — Слава Пресветлому, в моём легионе появился хотя бы один адекватный командир, с нормальной головой, хотя бы иностранец!

Он возвёл очи к шёлковому потолку, и я тоже скосил туда взглядом: глаза старика вспыхнули таким фанатичным религиозным огнём, что мне невольно поверилось в то, что сам Господь-Вседержитель явил ему свой лик. Разумеется, я ничего не увидел, и с тоской подумал, что дедок поехал крышей даже круче, чем я сам пытался старательно изображать для всех.

— Я предлагаю тебе стать сотником наёмников. Да, я понимаю, что этот вопрос должен был решать ваш тысячник: вы подчиняетесь мне только во время боя. Но, уверен, что он мне не откажет: у вас как раз формируется очередная сотня, у неё есть свой командир. Однако, человек этот явно не с таким опытом, как у тебя: я в курсе, где и что у кого творится. Если согласишься, то я смогу спать спокойно: хотя бы одна сотня из того сброда, что составляют наёмные войска, станет хоть на что-то пригодной! Зарплата, довольствие — сам понимаешь, станут совсем другие…

Я понимал. Понимал, что влип окончательно. Вся моя игра пошла насмарку, поскольку я играл её для зрителя другого плана, а мне попался сдвинутый на воинской службе дед, желавший железной метлой вычистить накопившуюся дрянь и на этой почве ненавидевший даже кровного родственника. Согласись я на заманчивое вроде бы предложение, и тогда мне не вырваться из божегорской армии в ближайшем обозримом будущем.

— Прошу простить, Ваше сиятельство, но я не могу принять Ваше предложение, — сказал я деревянным голосом. — У меня ранение в голову, иногда бывают страшные боли, и я не потяну подобную ответственность. Я прошу отпустить меня домой.

Старик что-то горячо возражал, а я вяло поддакивал, не смея спорить. В конце-концов я покинул шатёр командующего, сохранив прежнее звание.

У меня опять появилось точно такое же чувство нереальности происходящего, как после «Сладких кошечек», словно я нахожусь совсем не там, где должен, заученно делаю то, что тут положено и плыву по течению, уносящему меня всё дальше и дальше вглубь совершенно чужой для меня жизни какого-то вшивого десятника, принятого в сброд наёмников, случайный образом собранного ради усиления 5-го легиона Божегорской армии, давно забытого богами.

На подходе к своей палатке мне навстречу вышел Грач. Он, увидев, что я явно не в себе, быстро вскинул и опустил подбородок, как бы спрашивая о том, как дела. Я остановился, не в силах разговаривать, — я встал лишь только потому, что мне загородили дорогу. Потом моя рука сама залезла в карман, выудила и показала загородившему дорогу соседнему десятнику две серебрушки:

— Грач, мне нужно напиться. Прямо сейчас. До упада. Сделай, брат, прошу тебя…

— Тут золотой нужен… — ответил Грач, задумавшись, глядя то на мою ладонь с двумя монетами, то на меня, то на весёлое летнее небо.

Я вывернул карман:

— Да всё, что угодно…

Если завтра война, если завтра в поход…

Я проснулся утром, как ни удивительно, на своём законном месте, в палатке моего десятка. Под моей головой покоилась заботливо уложенная скатка одежды, а ноги вытянулись совершенно свободно, без обуви. Я инстинктивно схватился за пояс: он оказался на месте, а смертоносные железяки мирно спали в своих гнёздах. Шлем тоже лежал недалеко от изголовья.

— О, командир проснулся! — гавкнул радостно Бом, своим криком как будто ударив меня ножами по вискам, — по обоим сразу.

Я тихо простонал, не в силах произнести даже два слова «убью, сволочь!».

— Вот, водички холодненькой пожалте, — заботливо отозвался Бим, поднося к моим губам медный котелок со стылой водой.

Я повернулся на бок — поясница ломанулась жуткой болью, как будто я вчера разгружалцелый обоз с мешками пшеницы. О, блин, я же ничего не помню — вполне возможно, что и разгружал… где меня вчера носило, кстати?..

Тихо простонав, я с жадностью принялся глотать живительную влагу, кусая зубами край котелка. Да уж, все кости болят — или я вчера докопал-таки в одиночку второй защитный ров вокруг нашего военного лагеря, или уже силушка не та, чтобы пить вино без меры. Как уж там в древней сказке говорилось: «Подносили ему чашу зелена вина полтора ведра. Брал он ту чашу одной рукой, выпивал её за единый дух.» Это уже явно не про меня…

Захотелось лютовать, чтобы и другим жизнь мёдом не казалась.

— Который час? — простонал я, видя, что на улице явно светло.

— Уж полдень скоро, господин десятник! — подобострастно отозвался Бом, сияя от уха до уха.

— Что же вы, сволочи, на утреннюю разминку не ходили? — еле-еле процедил я, потирая многострадальные виски, пытаясь приподняться и докопаться до кого-нибудь.

— Обижаете, господин десятник! — гавкнул Бом ещё сильнее. — Всё по чести: нас Штырь с утра гонял на разминку!

— Ага! — подтвердил Бим.

— Молодцы… выражаю благодарность от лица командующего.

— Рады стараться, господин десятник! — гаркнули друзья хором.

«Убью! Вот встану и точно убью!»

Оказывается, я спал в том же доспехе, в каком ходил к командующему: чешуйчатые пластины, нашитые кровельной черепицей на льняную рубаху. Я в таком и в «Сладких кошечках» фланировал, — для солидности. Спать в таком железе — точно все бока отлежишь; однако, мои солдаты — они же не холуи горничные, в конце-то концов, и раздевать меня догола не обязаны.

«Надо бы до Грача дойти… похмелиться…»

Я кое-как вышел наружу. Кашевар колдовал над закопчённым котлом, Шестёрка подкладывал дрова. Штырь стоял, держа руку на перевязи — как всегда. Рядом смущённо и неловко переминались с ноги на ногу три мужика, вид которых вогнал меня и вовсе в смертную тоску: «Пополнение? — да чтоб вас всех…»

— Здрав желаю, господин десятник! — отрапортовал Штырь, вытянувшись и ударив себя кулаком в левое плечо. — За время вашего отсутствия…

— Молчать! — крикнул я, поморщившись и облизав языком сухие губы. — Это кто такие?

— Пополнение, господин десятник…

— Хорошо, пускай зайдут по одному. И, это… спасибо, Штырь. Благодарю за службу.

— Да ладно, чего там.

Я не обратил внимание на этот «неправильный» ответ, не предусмотренный воинским уставом: и голова трещала, и не хотелось шпынять солдата, проявившего сознательность. Злодейская память услужливо рисовала мне прохладные кувшины с капельками влаги на боках, виденные мною в разные годы, в разных местах, — наполненные винным нектаром разного цвета и вкуса или простым пойлом.

У новобранцев клички говорили сами за себя: Рыбак, Бондарь и Столяр. Все трое вливались в армейские ряды впервые. Я окончательно убедился, что мой десяток создан для сбора самого низкопробного сброда, и, конечно же, он такой не один. Вопрос вставал такой: сколько их вообще, и есть ли у Божегории возможность содержать в армии только пригодных для войны, а не таких, одного беглого взгляда на которых было достаточно, чтобы сразу понять, что солдатами им не стать никогда? Мало того, что телосложение не то, так ещё и мозгами боги обидели.

Например, Рыбак пошёл в наёмники для того, чтобы заработать на свадьбу.

— А, если убьют тебя, идиот? Или останешься без руки или без ноги. Нужен ты будешь своей невесте в таком виде?

— Нет у меня пока невесты — бедняк я. Есть у меня одна девчонка на примете, но денег у меня нет — не отдаст её отец за меня.

Если Бог желает наказать — лишает разума. Но Рыбаку, похоже, боги мозги с рождения не дали. Наверное, Пресветлый махнул рукой — пусть Нечистый им занимается, а Нечистый был уверен, что Рыбак записан в очередь за умом к Пресветлому. Говорят, что случаются и такие досадные накладки. Обидно, что теперь эти недоделки идут ко мне.

— Пока ты служишь, её десять раз замуж отдадут.

— Да я тут недолго, к следующей осени как раз обернусь. Денег хватит: я подсчитал.

— А если война?

— Дык вроде у нас мир со всеми, тихо… никто про войну не говорит.

Ничего, уж я-то постараюсь ему показать, что в армии деньги за просто так не раздают. Очень интересно: в Божегории набирают наёмников, которым, если их удерживаешь в войсках, нужно платить половинную неустойку, — даже если нет войны. Зачем это, и как долго будет продолжаться? — неужели у страны так много денег? И зачем брать в наёмники всех подряд? — неужели денег всё-таки очень много?

Если Рыбак оказался человеком худосочным и смахивал на щуку, то густобородыйБондарь, наоборот, очень походил на дубовую бочку, — тяжёлую, добротную, крепкую и широкую. Хм, похоже, они и впрямь профессионалы своего дела, раз так стали похожи на то, чем занимаются.

— Мой дед был бондарем, и отец, и я. Я решил отправить сына в университет, чтобы он стал человеком.

— А бондарь не человек, что ли?

— Сколько же можно эти бочки катать?!Бондарь богатым никогда не станет, а вот после университета — другое дело! Другие возможности.

— А твой сын имеет склонность к учёбе?

— Да ерунда всё это! Если за учёбу вовремя платишь, то всем плевать, как он науки постигает. Лишь бы читать-писать умел, а с дипломом ему все двери станут открыты.

«Не зря люди говорят, что каждый с ума сходит по своему. То ли сына его пожалеть, то ли папу-дурака.».

ХмурыйСтоляр оказался молчалив и скрытен, как Штырь с Кашеваром. Мол, долги появились, заёмщики за горло берут, тюрьмой грозят. Ему я поверил более охотно, чем Шестёрке.

Когда я во второй раз заявился к каптенармусу в окружении трёх мужиков, один из которых мог задушить человека, просто прижав его тело к себе, второй смотрел мутными рыбьими глазами и играл худосочным кадыком, а третий как бы неловко разминал пальцы, покрытые мелкими шрамами от ссадин, то бедняга сразу побледнел, хотя рядом стояли часовые. Вторая экипировка прошла в удивительно дружелюбной обстановке полного понимания проблем рядового состава.

Новички резко повлияли на схему тренировок: теперь в центр десятка я поставил Бондаря, а справа-слева от него — Столяра и Рыбака. Справа от Столяра место занял Бим, а слева от Рыбака — Бом. Благодаря Бондарю тройка новичков, получив в довесок Шестёрку, легко выдерживала столкновение щит-в-щит с Кашеваром, Бимом, Бомом и Штырём, стоявшим против Шестёрки для сбережения правой сломанной руки.

Обучить подчинённых владению мечом в должной мере я не надеялся, поэтому основной упор сделал на применение копий. В конце-концов, они помогли бы спасти их жизни гораздо больше.

Если кто-то хочет скрасить скучные армейские будни, то самое лучшее лекарство — это сходить полюбоваться оружейной тренировкой зелёных новичков. Ещё лучше, чтобы это были не подростки, а дядьки в годах, военной службы не знавшие. Разбег, удар в соломенное чучело копьём…

— Ты как втыкаешь, чудо моё?! Ты девке на сеновале так втыкать будешь! Это — твой враг, и ты должен ударить так, чтобы пробить его насквозь!!! Понял?!

— Так точно, господин десятник! — гаркнул Шестёрка.

— Давай сначала… чучело.

Столяр пробил мешок с соломой насквозь, но копьё вырвать не смог: застрял наконечник. Он стоял и яростно тряс палкой туда-сюда, потом догадался упереться в чучело ногой и рвануть древко на себя со всей силы — всё-таки вырвал, но брякнулся на спину пятками кверху.

Рыбак ухитрился вообще ударить мимо, но при этом бежал так быстро, что не смог вовремя остановиться и с размаха врезался в пыльный мешок. Потом стоял, чихал под ржание всего учебного полигона, а я мысленно выл, — в глубине души.

Почему-то вначале мой десяток часто повторял одну и ту же ошибку: щит на левой руке оттягивал её вниз, а боец, пока добегал до чучела-мишени, невольно постепенно опускал острие копья под тяжестью щита. Оно на ходу втыкалось в землю, а потом случалось разное: обычно человек останавливался, роняя оружие, но бывало, что кто-тозапинался о своё же древко и ничком падал на свой щит, да так, что шлем откатывался. Как только никто себе руку не сломал — уму не постижимо.

Удивил Бондарь, сумевший удержать могучими руками вонзившееся копьё и сходу вырвать его в утоптанную почву остриё, да так, что вперёд и в стороны брызнули мелкие земляные комья, врезав по шее и затылку Кашевару и Бому, атаковавшим справа и слева от него. Бом уронил оружие и начал чертыхаться, мотая очумевшей башкой и принимаясь сбрасывать доспех, чтобы вытряхнуть крошки, попавшие за ворот. А Кашевар от неожиданностиспоткнулся и с разбега шмякнулся на живот в полный рост, раскинув руки ласточкой, да так, что земля под нашими ногами явственно дрогнула; его копьё отлетело ещё дальше в сторону — Шестёрка получил удар по левой щеке древком, невольно повернулся в его сторону, и ему дополнительно прилетело в глаз пригоршней запоздалой земельной крошки. В итоге пацан тоже грохнулся наземь, запутавшись сразу в двух копьях и порвав ремень щита. В небеса взметнулась мутная пыль, поднятая упавшими телами, вперемешку с руганью, составленной из удивительной смеси поварского, народного и воровского жаргона. Что-то на тему пожеланий заниматься грязным совокуплением с тухлыми креветками, стать жертвой похоти племенного быка, а пожелания Шестёрки я и вовсе озвучить не решаюсь… самыми дружелюбными из них оказались те, что предлагали ему до самой смерти заниматься любовью только с бочками, — через дырку для краника.

— Ну, давайте, сволочи, убейте мне ещё и кашевара в мирное время! — воскликнул я с отчаянием, ибо на лютую злобу душевных сил в тот день никаких не оставалось.

Чтобы хоть как-то спустить пар, я швырнул метательный нож — он вонзился в верхнюю перекладину, на которую подвешивали чучела. Те, кто не ржал, не ругался, — те уважительно зацокали. Т. е., только один Штырь на весь полигон.

«А что, давай завтра начнём обучение на мечах! И сразу — на боевых. Пусть они порубят друг друга в капусту, и нет проблем!»- сладострастно зашептал мне на ухо Нечистый, да так настойчиво, что я головой помотал, отгоняя бесовское наваждение. Если мне изначально не удалось изобразить нехватку адекватности, то, похоже, очень скоро она у меня сама разовьётся…

— Ты!.. Бондарь, мать твою! Быстро бери бревно на шею и нарисуй мне круг вокруг полигона.

— Так оно само…

— Два круга! Иначе, богом клянусь, я сам лично найду для тебя подходящего быка!!! — нет! Я куплю тебе самую большую бочку, какую только смогу найти, выдерну кран и потом…

Бондарь, бросив щит и копьё, шустро засеменил прочь с бревном на плечах — только пятки засверкали. Шестёрка засвистел ему вслед.

— Ты! — я ткнул пальцем в его сторону. — А тебе один круг. За потерю щита.

Шестёрка оказался сообразительней. Быстро учится, — этого у него не отнять.

Немного поразмыслив, я решил на тренировки по чучелам ставить бойцов в том же порядке, как и в строй: пусть справа-слева от Бондаря атакуют Столяр и Рыбак. Если Бондарь опять учудит, то получат новобранцы — пускай сами между собой разбираются.

В течение месяца мой отряд стал похож на боевой десяток. К нам пришёл ещё один чудак, прозванный Пескарём, а Штырь снял с руки повязку с лубком. Пальцы слушались его пока плохо, но для «стены щитов» он вполне годился. Я договорился с Грачом, и тот стал водить свой десяток на сшибку щитами с моим.

Первое столкновение прошло, как и ожидалось, с полным позором для моей команды: наша «стенка» проломилась, а Бим и Рыбак даже свалились с ног. Бим полез в кулачную драку, Бом его поддержал по старой привычке, а нам с Грачом с большим трудом удалось спасти их от тяжёлого избиения.

— А чё он, блин, главойщита под челюсть бьёт?! — психовал Бим и вырвался из рук. — Так нечестно! У меня чё, зубы лишние, што ле?

Главой щита называется его верхняя часть. Еслина ней есть железная окантовка, то удар в челюсть станет неприятной штукой для врага. Честно сказать, зубов у Бима, конечно, не хватало, и не солдатская служба тому виной. Я не стал говорить ему, что у тех, у кого нехватка мозгов, зубов обычно тоже маловато: не тот момент для учёбы.

— Грач, приструни своих головорезов! — заорал я. — Избивать детей — это не та слава! Если кому-то хочется покалечить кого-то, — пусть идёт драться сразу ко мне! Ну, давайте, подходите! Что, струсили, что ли?!

Называть матёрых наёмников трусами считается вредным для здоровья. Тот, кто ударил Бима и потом вступил в потасовку, ещё не до конца растратил боевой пыл и жаждал излить остатки азарта. Поэтому смело шагнул вперёд:

— У нас нет трусов!!!

Дядька оказался почти равным Бондарю по кряжистости и лет на десяток меня помоложе. Он поднял кулаки и попёр на меня тараном, но я догадался, что сейчас он попытается сходу провести удар ногой мне в пах. Мне оставалось только уклониться, отставить правую ногу назад и цапнуть левой ладонью его голень чуть выше пятки. Затем я рывком постарался задрать захваченную ногу ещё выше, уперев ладонь правой руки в её ступню, а сам при этом развернулся обратно лицом к лицу с противником. Прыгая на левой ноге, тот мог только балансировать руками, а не прикрываться ими. Последний приём: я левой рукой отбрасываю его ногу вправо от себя, при этом сближаясь на полшага, а завершаю всё прямым ударом в незащищённый подбородок, — снизу вверх.

Дядька рухнул на спину, раскинув руки. Кое-как встал, отдышался и снова попёр вперёд. Только сейчас он уже не мог полностью сосредоточиться: его покачивало, а все его движения легко предугадывались. Ему явно хотелось обхватить меня и опрокинуть наземь, а там уже отмолотить кулаками: для стоячего боя он не чувствовал в себе достаточной уверенности. Я поднырнул под захват и потом нанёс два удара сзади: ступнёй по голени, чтобы противник рухнул на колено, а потом кулаком по затылку, защищённому шлемом.

Наёмник рухнул ничком и уже не чирикал.

Воины из десятка Грача, конечно же, с первого мгновенья переживали за своего товарища, улюлюкали и подначивали его на атаки. Сам Грач оставался невозмутимым, совершенно уверенный за исход поединка, и поэтому по его окончании просто поднял руку, призывая всех признать очевидный факт.

Вот в такой дружеской обстановке прошёл первый день нашего близкого знакомства с соседним десятком. Вечером я в палатке просвещал своих подопечных:

— Вы — полный позор своей страны. Я — иностранец, и поэтому вам должно быть стыдно вдвойне, что мне сегодня пришлось защищать вашу воинскую честь. Но я понимаю, что никакого стыда у вас нет. Вы — быдло, рождённое жить лопухами, а в армию попали только по причине своей неизлечимой дурости. Это вам понятно?

Быдло, изнурённое за день физическими нагрузками, еле дышало и не пыталось кукарекать.

— Вас сегодня победили не потому, что вы слабые. Блин, да вы втроём — Бондарь, Бим и Бом — могли бы выдержать натиск их десятка. Но! — но вы, недоделки, не понимаете, что плечо товарища нужнозащищать больше, чем свою шкуру. Защищать так, как будто за вашей спиной стоит мать родная, любимая жена, девка, дети и, прости, Пресветлый! — я не знаю, кого вообще эти придурки могут любить больше, чем самих себя! — я возвёл очи к почерневшему пологу нашей палатки.

Штырь оставался явно равнодушным к моим задушевным изливаниям, и поэтому я поднёс кулак к его носу:

— Каждый из вас должен понять: упадёт товарищ — тут и тебе смерть. Быть может, Пресветлый вам простит всё, а Нечистый сделает неплохое посмертие. Но я не могу обещать, что именно так и будет. Зато я могу вам обещать вот что: кто будет халтурить — тому я буду бить морду! Сам лично!

Мои бойцы тяжело молчали.

— Вы пошли в армию лишь потому, что хотели решить свои проблемы. Посмотрите на Пескаря: на его морде написано, что мужик пил по чёрному, потерял работу, дом и пошёл в армию. Наверное, думал, что тут бесплатно наливают…

— Зачем ты, так, командир? — простонал Пескарь и схватился за голову. — У меня жена умерла, сестра детей забрала, а мужику без семьи никак…

— А потому и забрала, что нельзя оставлять детей возле пьяницы! Правильно сестра твоя сделала! Если без бабы никак — ты, блин, найди себе другую и живи с ней! Нафига ты пошёл в армию? — она, что ли, тебе новую жену искать будет?!!

— Командир, тебе не понять!.. Я ведь так её любил, так любил!..

— А я, значит, свою жену не люблю?! — я сорвался и влепил ему затрещину. — Я, стало быть, от неё ушёл в другую страну, чтобы ваших вшивых маркитанток тискать, что ли?!!!

Тишина повисла и впрямь гробовая.

— Вот что, бойцы, — сказал я, отдышавшись. — Вы проиграли только потому, что для вас всё это — детская игра, а ваши мозги забиты своими ничтожными мыслишками. У вас нет нацеленности на победу, на результат. Сегодня вас, дураков, учили мужики, прошедшие разные войны и оставшиеся живыми. Они выжили только потому, что забыли всё прошлое и живут лишь сегодняшним днём. Они знают, что на войне нет понятия «честно — не честно»: кто устоял на ногах — тот и победитель. Они будут вас бить щитами в морду, ногами по коленкам и по тестикулам не потому, что изверги, а потому, что у них это всё вшито в голову за десятки лет. Они полностью отмороженные, и они могут не понимать, где учения, а где — настоящая война. Быть может, вы тоже доживёте до их понимания.

Конечно, я знал, что Бим и Бом до такого не доживут. Не потому, что их убьют сразу же, а потому, что им такие высокие понятия изначально не по силам. Вообще говоря, из моего десятка в солдаты, по моему разумению, годились только трое: Бим и Бом, так как они не боялись смерти по причине изначального скудоумия, и Штырь, долго живший среди тех, для кого убийство не считалось грехом, и которому явно иногда случалось отнимать чью-то жизнь. Но я, конечно, не мог говорить своим солдатам то, что думал.

— Значит, так, — продолжил я. — Завтра мы продолжим обучение. Я не знаю, как вас вдохновить на победу. А вы должны понять, что она придёт только тогда, когда вы все одновременно будете желать победить. ОДНОВРЕМЕННО! Когда вы, недоразумение, станете искренне считать, что лучше сдохнуть, чем проиграть сшибку, — хотя бы даже учебную.

Дабы мои люди прониклись осознанием важности моих слов, я начал третировать тех, кто на учениях показывал плохие результаты. Я стал таких посылать на копку второго заградительного рва вокруг лагеря, а эта работа высасывала силу похлеще, чем самая тяжёлая тренировка, поскольку там на работников орали целый день, кормили какой-то несусветнойбурдой, от которой стошнило бы и свинью, а сачков лупцевали плетями безо всякого политеса. Это являлось частью очень древней игры, известной в наше непростое время под названием «я вас заставлю Родину любить!».

Худо-бедно, но мои бойцы всё-таки дошли до некоего приемлемого уровня озверения и даже один раз сумели победить в сшибке с десятком Грача. Это было некое значимое событие, которое мы с ним отметили отдельно.

Я должен рассказать про некие нюансы армейской службы. Когда я пришёл устраиваться в наёмники, то, как вы помните, оказалось, что никому нельзя отлучаться за периметр лагеря. При этом от наёмников не требовали, чтобы они занимались общими работами типа копка второго рва — это стало исключительно моим самодурством, которое я включил с первых дней, а потом решил использовать и далее. А теперь подумайте сами: куда девать энергию молодым здоровым мужикам, от которых не требовали бегать на утреннюю разминку, на воинские тренировки, копать рвы и прочее, и прочее? Да, конечно, заготовка дров являлась проблемой каждого подразделения, и за отгрузку продовольствия для твоего десятка никто другой переживать не будет. И копать ямы для общих отхожих мест нужно было посылать людей изо всех сотен.

Да, я гонял своих подопечных на тренировки, являвшихся необязательными для остальных наёмников. При этом у них, как ни удивительно, всё-таки ещё оставалась некая часть нерастраченной энергии. И они бегали по девкам, как ни прискорбно про это говорить.

Вопрос: а как же по ним бегать-то, если отлучаться за периметр запрещено? А желающих отлучиться налево ожидает глубокий ров и сплошной частокол, охраняемый патрульными часовыми. Причём, своими руками приходилось копать и второй опоясывающий ров, ставить ещё один ряд частокола…

А зачем к ним бегать-то, если они сами ломятся за периметр? Любой маркитантский обоз оказывался обвешанным весёлыми девчатами разной степени годности не менее, чем бродячая собака блохами. При этом, формально, они считались обозниками, и часовые были не в праве задерживать их при входе, если они числились в обозных списках. Собственно, о чём это я вам говорю?! — радостные караульные встречали таких гостий с распростёртыми объятиями! — в прямом смысле слова, не особо пытаясь делать списочную сверку. Перекидываясь весёлыми шуточками с примелькавшимися знакомыми.

Кроме того, на территории лагеря разрешалась мелкая торговля — нам продавали всякую мелочёвку, начиная от ложек, ниток и пуговиц и заканчивая готовой одеждой. По удивительному совпадению, все такие торговцы, в основном, оказывались лицами женского пола, пригодными для деторождения. За исключением тех, кто продавал ножи и оружие.

Уважаемые читатели скажут, что общение с женским полом лучше всего проходит после возлияния крепких напитков, а они тоже числились в запрещённых списках. Каждый входящий обоз и любая телега подвергались строгому досмотру на предмет наличия непотребного товара, — тем не менее, любой торговец или торговка после многозначительного перемигивания могли достать из потаённого уголка вино любой крепости — от виноградного до пшеничного. Которое, будучи обнаруженным караульными при въезде, облагалось чисто символической мздой, оседавшей в кармане тех же караульных. И даже обнаруженная моровка пропускалась беспрепятственно — вечерами её сладковато-дурманящий дымок свободно витал над расположением наёмных войск.

При таких печальных обстоятельствах, с учётом того, что наёмники получали жалование еженедельно, не удивительно, что мои Бим и Бом спускали все деньги до гроша, а утром зачастую разили жутким перегаром. И весело получали от меня побои за отсутствие. Шестёрка от них не отставал; честно говоря, я никак не мог понять, кто на кого сильнее влияет — мне казалось, что это «близнецы» сами тянутся за прощелыгой как Нечистый за грешной душой.

В лагере разрешались свидания с жёнами и подругами — любой любопытный мог убедиться, что нас посещали и молоденькие неиспорченные девицы, не растерявшие юношеские романтические бредни, и прожжённые прагматичные матроны, помыкавшие мужиками, в т. ч. и моими: Бондарем, Столяром и Кашеваром. За пару серебрушек часовые запросто отдавали палатку-караульню в полное распоряжение влюблённых парочек, — опять-таки в нарушение Устава караульной службы. Честно говоря, служение в Божегорской армии дало мне парочку изумительных примеров, до сих пор не встречавшихся…

Я мог бы бесконечно долго рассказывать о нюансах жизни 5-го легиона божегорской армии, где даже строевые солдаты, не получавшие жалование наёмника, получали крохи женской любви, но, думаю, столь глубокие подробности утомят читателя, имеющего свой собственный, достаточно богатый опыт получения разного рода утех на халяву. Возможно, иным читателям было бы любопытно, как я начал обучение своего десятка бою на мечах, и какие казусы при этом возникали, но я не буду утомлять других подобной рутиной. Скажу проще: всё было так, как в любой армии, — в той же мере идиотизма и дурости.

Пришла война, когда не ждали

— Война! Война! — понеслось по лагерю.

Собственно, а чего ещё можно было ожидать в ситуации, когда наёмников не отпускают жить по домам ради сокращения расходов и набирают всё новых и новых, не обращая внимания на уровень их воинской подготовки? Вы, конечно, можете строить планы по обеспечению сопливых детишек, возврата долгов, получения бабла на халяву, но только вот Родине совершенно плевать на ваши фантазии.

— Ну что, идиоты, много денег успели заработать? — весело спросил я бойцов своего десятка, выстроенных рядом с палаткой.

Конечно, я мог и не спрашивать: Шестёрка, Бим и Бом успели всё растратить на обозных девок, азартные игры и выпивку, Бондарь, Столяр и Кашевар отдавали заработанное жёнам (при этом жена Кашевара, как я понял, неустанно пилила его за мутную историю с женой его бывшего хозяина, а он покорно сносил её беспощадное зудение). Сколько там ещё оставалось им заработать, чтобы набралось на учёбу и вернуть долги — неизвестно. Только я и Штырь копили по-настоящему, оставляя почти весь заработок на хранение у полкового казначея: я — по причине того, что вовсе не планировал зарабатывать, а у Штыря было своё на уме.

Мои идиоты стояли молча, наученные, что подавать голос можно только по приказу командира. От шеренги ощутимо попахивало животным страхом. Слава богам, штаны у всех выглядели пока сухими. По крайней мере, спереди.

— Итак, бойцы, чем вы будете заняты в ближайшем будущем? Штырь, отвечать!

— Кормить вшей или червей, — равнодушно ответил тот, и я уловил искренние нотки в его голосе. Крепкий орешек.

— Похвальная догадливость… Ещё есть идеи? Столяр, отвечать!

— Скорее червей… — этот выглядел не таким уверенным.

— Слушай мою команду! С этой минуты все разговоры про червей приказываю прекратить! Виновный получит в морду без предупреждения! Всем ясно?!

— Так точно, господин десятник! — ответил строй хором, поневоле вынужденный подавить свой страх.

— Разойдись!

Мало-помалу информация с верхов дошла и до рядовых десятников: Божегория объявила войну Ледогории по причине давнего спора за одно ущелье и одну гору. Честно говоря, для меня подобная новость явилась громадным облегчением: мне до полного счастья не хватало только вступить в войну против своей страны. А теперь я мог помечтать о том, чтобы попасть в список пропавших без вести и вернуться к первоначальной задаче заработать у своего короля прощение былых грехов. За два десятка лет мысль о гибели отошла у меня на задний план как нечто совершенно невозможное.

На горных дорогах

Наш десяток выступал не самым первым. Вообще, стронуть с места 4,5 тыс. пехоты, 500 всадников, десяток метательных механизмов и тысячу с лишним наёмников — дело непростое. Каждому десятку требовалась телега для палатки и оружия и ещё одна для продовольствия и личных вещей, в т. ч. амуниции. Всего — полторы тысячи телег, — колонна длиной в 4 лиги. Это по нормам. Реально из-за отстающих получалось в полтора раза длиннее…

Движение армии по горам является удовольствием самого низкого пошиба. Прошёл дождь, а после него крутые дороги становятся труднопроходимыми. Причём дождь налетает внезапно, как бандит: только что вроде было светло и ясно, солнышко радостно всем улыбалось, и вдруг мгновенно наваливается свинцовая темнота, и вот мы уже все бредём сквозь сплошной поток холодной воды, не видя ничего на два шага вперёд. Прошло минут десять — и снова яркое солнце, — как будто ничего и не было. Только вот горная дорога превратилась в смесь грязи и мелких камушков — если по такой подниматься вверх, то не столько идёшь, сколько впустую молотишь ногами эту противную жижу, оползающую обратно вниз под твоими подошвами.

Ладно бы дождь — наш легион иногда попадал под снежные заряды! Тающий снег быстро выпивал тепло из тел, и мы стучали зубами от пронизывающего холода. Оказывается, нам полагались меховые безрукавки из бараньих шкур, но, разумеется, снабжение сработало с опозданием…

Казалось бы, промокшие люди должны вечером отогреваться у огня. По теории. В реальности оказалось, что нищие каменистые горы не имеют древесины для топлива в достаточном количестве. Чахлые кустарники отчаянно цеплялись за любые щели среди голых камней: пять тощих веточек, не способные согреть и воробья. Или три веточки. А требуется столько, чтобы согрелось несколько тысяч человек, и чтобы ужин себе могли приготовить.

Сбор топлива для горцев — изнурительная работа: нужно целый день таскаться по камням, по крутым склонам, собирая прутик к прутику. К слову, работа женская: не пристало настоящим воинам заниматься подобной ерундой; зато среди них оскорбление типа «тебе только хворост у старух отнимать!» смывалось только кровью. Между прочим. Горный воин, если что, зимой сможет греться у очага, отапливаемого сушёным навозом, и не требовать большего. Суровый народ; однако, в наших обозах не имелось ни дров, ни кизяка, ни угля, — вообще, блин горелый, ничего горючего не имелось в нашем обозе, кроме самих телег! Правильно думаете, уважаемый читатель: наш легион тащил с собой изрядный запас разных круп, который без топлива превратить в еду не представлялось возможным… крупы — есть, а дров — нет. Одним словом, армия.

У меня в десятке несколько человек начали кашлять. Я не понаслышке знаю, что дурное снабжение убивает армию не хуже вражеского войска и не люблю терять подчинённых без войны. Но как качать права на чужой земле, в чужой армии? — не представлял совершенно. Пришлось топать к Грачу, благо его десяток располагался по соседству.

— Э, друг! — покивал головой Грач. — Тут огненные химики нужны…

— ???

— Нужна их боевая смесь, которая на воздухе возгорается…

— ?!!

— Короче: у тебя есть золото? Пять монет нужно, не меньше.

— За что?!! Ты что, собрался у них покупать элитное вино?!

— Бери выше! «Негасимый огонь».

— Если нас разоблачат, то повесят. Без суда. Ты и сам знаешь. Ах, да: тут даже мышь повесить негде. Значит, нас просто столкнут в пропасть.

— Вот поэтому и нужно пять монет. Я от себя ещё пять добавлю.

— Если я расскажу кому-то, что заплатил за свою позорную казнь пять золотых, — моё имя никогда не забудут. Во веки вечные. Это станет самой ходовой байкой на все времена… наверное, клестов начнут считать самой глупой птицей во всем лесу!

— Она и так самая глупая. Какой дурак гуляет по девкам в середине зимы, когда всё хозяйство можно запросто отморозить? А потом ещё яйца высиживает.

— Не спорю… возразить нечего.

Если бы «негасимый огонь» можно было бы легко покупать за золото, то наш легион давно остался бы без боевого запаса. Все горшки имели нумерацию, а бухгалтерия велась строго. Грач получил вожделенный горшочек лишь потому, что обладал давнишним авторитетом и обширными знакомствами; его, как вы помните, приглашали даже на смотрины новобранцев. Меня же не подпустили и к первому кольцу охранения.

Когда огневая смесь оказалась в наших руках, то всё остальное стало сущим пустяком. Мы выбрали некрупные камни-кругляши, сложили их горкой и разбили полученный горшок об эту кучку, поставив на неё сверху котелок с водой. Пока «негасимый огонь» прогорал, напоили простуженных настойками лечебных трав. После этого оставалось только насовать горячих камней им за пазуху, напоить тёплой водой с мёдом и уложить спать в овечьих безрукавках, накрыв одеялами. Камни источали такой жар, что палатки обоих наших десятков на всю ночь оказались обеспечены теплом. Воняло, правда, горелым маслом, но один день потерпеть — не проблема.

Потом нам выпало резкое облегчение: легион прошёл возле каменноугольного карьера, и наш обоз взял небольшой запас выработки, пополнив опустевшие телеги, перевозившие до этого продовольствие. Десятникам легионные химики раздали по десять пробирок из дешёвого мутного стекла, заполненные знакомым мне самовозгорающимся порошком, и жизнь сделалась гораздо веселее: уложил в кучку несколько кусков угля, разбил на ней пробирку камнем, и через четверть часа получался жаркий костерок, — хоть кабана над ним подвешивай. Потом солдаты отгребали лопатами золу и разбивали палатку прямо над прогоревшим кострищем: каменистая земля грела всю ночь, и наши простуженные быстро выздоровели.

Очень скоро в рационе появилась свежая баранина, Рыбак начал ловко ловить мелкую рыбёшку, а прошлые дни вспоминались словно кошмарный сон, в котором нам приходилось жевать чёрствые лепёшки с жёстким вяленым мясом, запивая всё это ледяной водой из горных речушек. Кашевар повеселел, попав в родную стихию, а мы кушали вкусные блюда, которые, клянусь, не позорно подавать и в благородных ресторациях.

Дорога ощутимо начала клониться вниз, и мой внутренний голос подсказал, что мы выходим на боевые позиции. Горный путь вызывал у меня подспудное раздражение: то слева обрыв, то справа скала, и нет нигде хотя бы десяток локтей ровного места. Палатки почти всегда ставились на склонах, даже просто сходить помочиться — невозможно: давай скачи по кручам вниз-вверх. Идеальные условия для засад и вредительства.

Легион начал втягиваться в узкое ущелье, и у меня сдавило сердце от нехорошего предчувствия. Если наверху окажется противник, то ему достаточно небольшой группы, чтобы обрушить на наши головы лавину камней, а там укрыться невозможно…

Я внимательно посмотрел на вершины скал — чисто, тихо. Полковая разведка, вроде бы, должна была там пройти раньше нас, но тревогу не подняла. А ноги мои совсем перестали шагать, словно я брёл по колено в топком болоте и с трудом выдирал ступни из цепкой трясины. Чёрт их разберёт, эти проклятые горы: как тут понять, — есть засада или нет?

Чёрная, незнакомая мне по названию птица заполошно вспорхнула с правой вершины и как-то боком, боком принялась набирать высоту, выделывая полукруг от точки взлёта. Снизу она казалась совсем крохотной, глупой пичужкой, не достойной беглого взгляда. Её могла вспугнуть горная кошка, осыпь мелких камушков — да что угодно. Наконец, я вообще не знал повадку этой породы: быть может, она, наоборот, пытается получше углядеть замеченную ею подходящую жертву, — ящерку какую-нибудь?

Я схватил с повозки походный молот, используемый для забивания колышков для палатки, ухватил вожжи, приостанавливая лошадку; Бондарь, державший их, изумлённо на меня уставился, но орать не посмел. Удар, другой — я выбил клинышек, стопоривший колесо на тележной оси, а потом ногой сбил колесо на дорогу. Телега накренилась, и Бондарь испуганно вскрикнул, взмахивая руками, чтобы удержать равновесие.

— Командир, ты что!..

— А, зараза проклятая! — закричал я. — Пескарь, Столяр — ко мне!!!

Я развернул лошадку поперёк дороги, — будто бы для того, чтобы избежать завала телеги на передний угол без колеса. Конечно, такой манёвр телегу выравнивал, но при этом загораживал движение всей колонне.

Мои люди, конечно, не могли не заметить, как я выбивал клин из оси, и на их лицах я читал полнейшее непонимание и растерянность. Я вручил молот Столяру:

— Приказываю устранить неисправность! Остальным — боевая тревога… вы, недоделки, мать вашу: я сказал — БОЕВАЯ тревога, идиоты!!! Первая пятёрка — справа, вторая — слева, щиты — сомкнуть!

Команда, дополненная привычными оскорблениями, выполняется всегда быстрее и расторопней. Поломка в дороге — вещь обычная, но чтобы строить боевую стенку — это произошло впервые. Остальные телеги и солдаты тоже останавливались, люди сначала пялились на нас удивлённо, потом посыпались насмешки…

Заминка затягивалась; Столяр с Пескарём сноровисто насадили колесо обратно, и Столяр за те же пару ударов вогнал клинышек на место. Можно было трогать дальше, однако я как ухватил за вожжи, так и продолжал держать их, напряжённо оглядывая вершины; проклятая пичужка скрылась из глаз.

Сквозь затор к нам пробился наш сотник, свирепо расталкивая солдат:

— Какого вы тут хрена?!..

— Хей-йа-а-а-а! — вдруг ударил чей-то почти звериный крик по сонным склонам.

— А-ла-ла-ла-ла!!! — звонко заулюлюкали в ответ десятки (или сколько их там? — проклятое это сбивает с толку!) воплей.

На вершинах замелькали чёрные пятна одежды, чёрные головные уборы в виде плоских шапочек, чёрные повязки на лицах до глаз. Эти дьяволы принялись, как я и боялся, шустро сталкивать вниз, в ущелье, заранее заготовленные груды камней (куда смотрела разведка?!!). Мы остались в безопасной зоне.

Загавкали злые команды — от нашей колонны отделилась значительная группа, принявшаяся яростно карабкаться на склоны справа и слева, чтобы атаковать противника. Быть может, этого количества окажется недостаточно, и многие погибнут, но стоять и смотреть, как безнаказанно убивают твоих сослуживцев и вовсе невозможно. Наш сотник, как вы помните, оказался рядом с нами и безо всяких церемоний ухватил меня за плечо:

— Ты! Твои — налево! Бегом!!!

— Бросай мечи! — скомандовал я своим. — Копья к бою! Кашевар, Бондарь — караулить обоз!

Отстегнуть меч — мгновенное дело. Копьё с телеги схватить — тоже. Но, пока мои бойцы ковырялись на поясах, отстёгивая ножны, пока, толкаясь, разбирали копья, — прошло некоторое время. Сотник лютовал, яростно вращая голубыми глазами, но при солдатах оспаривать мои команды не посмел, чтобы не увеличивать хаос. Да наплевать. Я умирать не собирался, и гнать своих бойцов в первых рядах тоже не хотел. Мой расчёт был прост: плечом к плечу, выставив копья, мой десяток имел неплохой шанс пострадать не очень сильно. А, если мои солдаты начнут махать железяками против шустрых врагов, изображая из себя бывалых наёмников, то их быстро скатят обратно вниз, причём без голов.

Я выхватил свой меч, сбросил ножны и побежал вдогонку, увлекая свой десяток взмахами клинка. (Надеюсь, никто потом не станет возражать, что я оставил самых тяжёлых дядек внизу, а не погнал в горы.) Мои подчинённые послушно поспешили следом, используя копья как посохи, чтобы облегчить себе подъем. Брошенные мечи не колотили их по ляжкам и не путались в ногах, — только ради этого я и велел их оставить.

Когда солдаты бегут на сшибку, то обычно подбадривают себя полубезумными криками, чтобы было не так страшно умирать. Но, если приходится карабкаться наверх, когда горного воздуха и так не хватает, — даже для обычного дыхания, то любые крики захлёбываются на первых шагах. Приходится поспешать молча, и от этого ещё страшнее…

Я вовсе не жаждал порубить врагов мелким фаршем. Я, наоборот, начал прикидывать: не тот ли это самый случай, когда можно «пропасть без вести»? Увы, мне пришлось честно себе признаться, что я не смогу выжить один в диких горах, где дичь встречается редко, а костёр — проблема. Конечно, я мог бы прожить и на одной сырой рыбе, но мы зачастую на склонах встречали отары овец, и я не имел шансов пройти через голые горы, незамеченным местными жителями. А любой замеченный скрыться от погони возмущённых джигитов никак не в силах: чудес не бывает, — это их мир, их стихия.

Чёрт, чёрт, чёрт!!! Всё идёт наперекосяк…

Между тем отчаянные крики в ущелье пошли на затухание, поскольку у врагов в конце-концов закончились подготовленные камни, а у наших попавших в ловушку бедолаг сократилось количество живых. Мы слышали команды на непонятном языке и видели, что враги отодвигаются от края обрыва и начинают кучковаться вместе. Эта их суета подстегнула в наших рядах самых первых, ускоривших бег. А я насторожился.

И снова угадал: враги принялись шустро метать в нас смертоносные железки.

— Поднять щиты! — заорал я, поднимая свой и умоляя всех богов, чтобы мне не попали в ногу.

Послышались вскрики: самые горячие атакующие получили в голову по метательному ножу и начали скатываться обратно вниз. Защёлкали арбалеты: нам обеспечили очень профессиональный приём.

— На колено! — я дал вторую команду и припал к земле, закрыв щитов почти всю свою нетолстую фигуру.

Мысленно сосчитал все щелчки, и, когда наступило затишье, снова скомандовал:

— Вперёд! Вперёд! Быстрее! — в отчаянной попытке успеть до того, как противники перезарядят арбалеты.

Склон горы невольно защищал наши ноги, поскольку мы бежали наверх, прикрываясь щитами; к тому же, бежали не самыми первыми. Я оглянулся: трусов не наблюдалось, а мои орлы невольно стали сами прижиматься друг другу, образуя единую линию. Ага, пригодилась моя наука…

Я думал, что враги, видя яростную атаку, начнут убегать в ту сторону, где кусты становились выше и гуще, превращаясь вдали и вовсе в хвойный подлесок, скрывший их появление. Но вдруг часть их бросилась на встречный бой, задавшись целью сбить первую волну атакующих и прикрыть отход основной группы. И вроде бы врагов в чёрном было не так уж и много, но, врезавшись в нашу нестройную толпу бегущих по одному, они, махая лёгкими полуискривлёнными мечами, стали смахивать наших бойцов как мусор с дороги.

— В линию! — заорал я, попятившись и пристраиваясь к своей команде с правой стороны. — Встать! Всем стоять! Насмерть!!! Не пропустить ни одного!

Наш неполный десяток ощетинился копьями, как рассерженный ёж. Один из «чёрных», бегущий на нас сверху вниз, не пожелал броситься на его центр, сделал небольшой крюк, вышел на меня, быстро хлестнув крест-накрест. Мой меч был нетяжёл, я легко отвёл нанесённые удары и его кончиком обратной отмашкой от себя достал проскочившего мимо меня по затылку, прикрытому лишь шапочкой.

— Работай копьями! — это снова я.

Бойцы послушно начали быстро двигать копейными остриями туда-сюда, создавая мельтешение в глазах врагов и мешая им выбрать удобное место прорыва через шеренгу. Однако, «чёрные» тоже очень ловко стали отмахиваться щитами, быстро сближаясь для рукопашной, в которой у моих героев не имелось ни одного шанса.

— По ногам!!!

Склон, как я говорил, защищает ноги тех, кто идёт наверх, и точно так же открывает ноги тех, кто спускается вниз. Мои перепуганные вояки принялись отчаянно тыкать копьями перед собой по земле…

Есть! Двое головорезов рухнули, издавая злобное рычание; я прикрыл Шестёрку, стоявшего рядом, от напора ловкого противника, заставив того отступить. Враги шарахнулись вправо и влево от нашего строя, начав его окружение.

«Пожалуй, сегодня мне точно хана…»

— Держать строй! Я прикрою сзади!

Шеренга принялась закругляться, оставляя впереди только Бима и Бома, одуревших от крови и продолжавших тыкать тех первых двоих упавших копьями, не обращая внимания, что те уже не жильцы.

«Чёрные» не имели столько бойцов, чтобы спускаться далеко вниз и обложить нас толстым кольцом. К тому же, от нашей колонны наверх бежали всё новые и новые легионеры, причём некоторые метали дротики и даже пилумы, что резко снижало кураж противника. Оттеснив вниз первую волну атакующих, среди которых было с десяток панически улепётывающих, головорезы поспешили вернуться на вершину и не желали тратить время на добивание моей группы, оказавшейся похожей на выступающий в водяном потоке валун — наоборот, они оббегали нас по широкой дуге. Причём, они развернулись одновременно: один командный выкрик — и все «чёрные», мгновенно забросив щиты себе за спину, вышли из боя и побежали назад сломя голову, как будто за ними гнался сам Нечистый.

— Вперёд! — я махнул мечом, легко обогнал своих бойцов и ударил по ноге первого, кого сумел догнать.

«Чёрный» рухнул, при этом ловко откатившись в сторону и за мою спину — мне пришлось разворачиваться. Но второго удара не потребовалось: Шестёрка, отшвырнув щит и копьё, коршуном кинулся на раненого и ловким воровским движением перехватил ему горло — кровь хлестнула аж на аршин. Мать моя, ну и команда у меня! Как много я ещё не знаю про своих людей! Учишь их, учишь, а у них при запахе крови первобытные инстинкты срабатывают… и ещё какие!

Мне удалось догнать ещё одного «чёрного». Я остриём копья сначала сделал ему подсечку, потом древком оглушил ударом по голове и принялся вязать. Гоняться за шустрыми врагами не имел ни малейшего желания: и годы не те, и в горах бегать не научен — воздуха не хватает. Конечно, я, наверное, смог бы убить ещё одного-другого, а зачем? Награды от Божегории мне не нужны, да и будет ли ещё она, эта награда, а вот арбалетный болт в грудь — запросто. Или дротик в лоб или ногу. Судя по всему, нам попались головорезы, ничем не хуже «ночных сов», — скорее даже лучше, и играть с ними в войнушку я не имел ни малейшего желания. А так вроде бы и труса не праздную, и полезным делом занят — языка беру: ножом срезал с его рубахи полоску ткани и связываю кисти рук. Мои бойцы, видя, что я, мягко говоря, не рвусь в бой, тоже расслабились и остановились.

— Пескаря убили, — сказал Штырь, злобно сорвав и зажевав травинку. — Он с краю стоял, а тот ловкий такой… сзади заходить стал. Пескарь повернулся, а тут его и…

Он начал руками изображать, как было дело.

— Рыбак ещё ранен, — добавил Бим, сплюнув.

— Ага. Кажись, серьёзно, — эхом продолжил Бом. — В бок.

— Бим, Бом, — приказал я. — Тащите Пескаря вниз. Столяр, Шестёрка — помогите Рыбаку. Штырь, ты со мной: нужно доставить этого красавчика в штаб, — пускай там с ним побазарят.

«Красавчик» злобно заурчал, что-то гавкая. Штырь ощерился и болезненно пнул его в бедро:

— Поговори у меня, с-сука! Я тебе мигом зенки выдавлю!

Что ж, с выбором конвоира я точно не ошибся…

— Шестёрка, слушай сюда. Я буду теперь называть тебя Жнецом: очень уж ты славно глотки режешь, словно сноп пшеницы серпом.

Пацан осклабился от уха до уха.

— А если ты будешь в бою бросать оружие, то я тебе уши обрежу и самому себе пришивать заставлю. Понял?

— Так точно, господин десятник!

Я, понимая, насколько опасен захваченный пленник, срезал ему доспех и маскирующую рубаху, располосовал штаны — он топал вниз голый по пояс и босой. И даже без шапочки: там могла быть заколота иголка, смертельная для кого-то из нас. Или способная прервать жизнь пленного: ткнёт себя в висок — и до свидания. Мы со Штырём вцепились ему в правую и левую руку соответственно, при этом держали ножи обнажёнными, — и то мне было страшновато. Я знал, что умеют ТАКИЕ убийцы. Я и сам был таким. Только я сам никогда не мог двигаться с такой скоростью, как эти «чёрные».

Навстречу топал сотник, злющий, как чёрт:

— Почему прекратили погоню?! Струсили?!

— Никак нет, господин центурион! Преследование противника невозможно: мы с такой скоростью не бегаем!

— Умный, да?!

— Никак нет, господин центурион! Такой же дурак, как все!

— Поговори мне ещё! Приказываю преследовать противника! — он потряс возле моего лица кулаком, сжимающим рукоять меча. — Вперёд!

— Не могу оставить важного пленного, господин центурион! — я оглянулся назад. — К тому же, преследование уже прекращено!

Действительно, не вершине скалы оживления не наблюдалось. Наши бойцы физически очень отличались друг от друга, и состязаться в скорости с «чёрными» могли лишь немногие. Атакующая лава сильно растянулась клином, а те самые шустрые, что вырвались вперёд, остановились, потеряв несколько человек от арбалетных болтов и попрятавшись за валуны. Подбежавшее подкрепление, увидев, что расстояние до врагов только увеличивается, не возжелало прыгать за ними по камням, не видя возможности получить хоть что-то, кроме железяки в лоб.

Сотник, проделавший лишь половину пути до вершины и увидевший, что наша отчаянная атака захлебнулась в своей полной безнадёжности, мог только зареветь разъярённым быком, из-под которого выскользнула шустрая корова. Но, начав задыхаться, заткнулся, опустил меч и опёрся на его острие как ослабевший старик на трость: я понял, что у него сейчас в глазах мерцают яркие звёздочки на грани потери сознания. Нельзя в горах так орать после бега, если нет привычки или закалки, как у этих «чёрных»…

Я потащил пленного далее, а Штырь поневоле зашагал за мной. Ну, его, это начальство. Пусть само воюет, если сможет.

Когда мы сдали злобного, зыркающего яростного глазами пленного, в штаб полка и потопали назад, Штыря прорвало на откровенность:

— Командир, я вот что хочу сказать… ты, это, мужик по понятиям. Я думал, что никогда тебя не прощу за то, что ты мнеграблюсломал. А ты меня от простуды лечил… своё золото не пожалел и возврата не просил. Я вообще никогда не видел, чтобы кто-то своё золото отдавал ради других — наоборот, иные и за грошик убить готовы. Ты всегда старался, чтобы у нас всё было самое хорошее. И вот сегодня… если бы не твоя наука, то нас бы как котят порубали, ей-ей. У меня за всю жизнь очко только два раза дрогнуло: сегодня и… очень давно. Ты теперь всегда на меня можешь рассчитывать. Если ты по морде бьёшь — значит, так надо. Значит, я тоже по морде бить буду того, кого ты бьёшь. Меня бьёшь — молчать буду. Если нужно — костьми за тебя лягу.

У меня запершило в горле. В душе проснулось что-то щемяще-трогательное, но, с другой стороны, я почувствовал себя не в своей тарелке. Да, за двадцать лет никто из моих подчинённых не признавался, что выражает мне полнейшее доверие и готов за меня умереть. Но Штырь был уголовником, и его признание могло означать всё, что угодно. Вдруг его слова означают, что он признал меня своим паханом? Или он великодушно соизволил поставить мой авторитет вровень со своим? Или всё-таки согласился, что я — достойный боевой командир? Вариантов, как видите, минимум три, но главное не это, а то, что я должен ему ответить??? Что-то типа «не парься, всё пучком»? «Живы будем — сочтёмся»? «Благодарю за службу!»? А, если не угадаю с ответом, то не грозит ли мне это стать ему врагом?

— Я услышал тебя, солдат! — ответил я и легонько хлопнул его по плечу. — Как рука? Не болит?

— Заживает… слушается, правда, плоховато.

— Ты был сегодня молодцом.

И всё, хватит с него откровений на сегодня.

По традиции, после боя начался делёж трофеев и разбор полётов, награждение непричастных и наказание невиновных. Что касается трофеев, то меня несколько удивило, что попавшихся нам головорезов вооружили искривлёнными мечами: по моим понятиям, такое рубящее оружие подобает больше кавалеристам. Но, взяв в руки один из таких клинков, я только поцокал языком и признал, что «чёрные» имели на руках уникальное оружие: очень лёгкое, но при этом удивительно твёрдое и гибкое; ближе к острию лезвие утолщается и утяжеляется, как у метательного ножа. Балансировка навевает воспоминание о топоре-колуне: поневоле хочется что-то тяпнуть сверху вниз. Если рубануть им наперехлёст нашему мечу, то, скорее всего, наш просто переломится: не та закалка, хоть наш и толще. А острота такая, что бриться можно!

Я ради пробы крутанул трофейным мечом традиционную «восьмёрку»: лезвие слушалось удивительно легко и быстро. Теперь понятно, как «чёрному» удалось нанести мне два молниеносных удара практически одним движением: с таким-то клинком можно и не такое! Оставалось только вознести горячую молитву Пресветлому, чтобы подобным оружием ледогорцы вооружали только «чёрных», иначе любой честный открытый бой неизбежно стал бы для божегорской армии нечестным… да таких мечей в мои молодые годы даже у нихельских «ночных сов» не имелось!!!

Мой неполный десяток уничтожил четверых противников, а одного взял в плен. Значит, имел полнейшее право получить свои трофеи от пятерых врагов. Забавно: мои орлы убили троих людей своими руками, но не смогли обирать их трупы. Это им казалось ещё ужаснее, чем само убийство. Ну, ничего, пообвыкнут. А пока что последнюю, грязную работу мы со Штырём сделали вдвоём: отнесли всё собранное железо вниз и свалили на первую телегу, — поверх холстины уложенной на ней палатки. Оно заиграло на солнце насыщенным голубоватым отливом, словно понимало свою немалую стоимость и красовалось перед нами.

Конечно же, я два меча отдал Биму и Бому, один — Жнецу, а себе взял только один, хотя мог и два — по числу «обезвреженных» лично мной ледогорцев. Последний меч требовалось вручить кому-то из тех, кто никого не убил, но так, чтобы у товарищей не осталось досады из-за подобной несправедливости. Бойцы стояли строем и покорно ждали моего решения — кроме тех, кто любовался полученным подарком. Вот прекрасная возможность показать Штырю, что его слова дошли до моего сердца…

— Столяр, держи! Носи на здоровье! — я протянул ему этот клинок. — Твоя рука к инструменту привычная: уверен, что для тебя такая игрушка — в самый раз.

Тот взялся за рукоять и ожидаемо начал потряхивать оружие так, как будто приноравливался рубануть по деревянной чурке. Впрочем, такими движениями и салаты рубить хорошо… мне поневоле вспомнилась наша стряпуха, потом — наш дом, потом… ах, чёрт, опять сердце сдавило!

Штырь промолчал и свои эмоции не показал. Возможно, он с детства равнодушен к мечам… по нему не угадаешь.

«Бронька» у «чёрных», которую мы обнаружили у покойников под рубашками, оказалась не менее отменной: лёгкая, та же воронённая сталь. Вот только её рельефная форма изначально предполагала, что владелец — человек стройный и некрупный. Жнецу она оказалась впору, и пацан прямо-таки светился от счастья, явно не зная, что на войне не бывает абсолютно надёжной защиты тела, а я не пытался погасить его детское счастье.

А остальные счастливые обладатели редкой диковинки могли рассчитывать только на грошовую компенсацию: отдаёшь трофей каптенармусу, а тотвыпишет тебе справку для казначея, чтобы тот, в свою очередь, сделал тебе разовую доплату на ту сумму, что этот прохиндей укажет в своей бумажке. Тем не менее, лишних монет никогда не бывает, а командир всегда должен понимать, что нужно у подчинённых создавать настолько такое большое ощущение справедливости, какое только возможно. Поэтому добытые «броньки» я отдал Биму, Бому, Жнецу… а две последние презентовал Кашевару за «достойный вклад в дело победы» и… конечно же, Штырю — ну, хотя бы за то, что тот не убоялся обирать трупы. Тоже уважительный повод.

Осталось поделить метательное оружие. Впрочем, о чём это я? В толпе пентюхов обсуждать достоинства такового — всё равно, что в толпе рыбаков говорить о тонкостях златокузнечного дела. Я никак не мог допустить ни малейшей мыслишки, что подобный трофей требуется поделить среди своих. Тем более, что, будучи командиром, имел право решающего мнения, что и кому давать. Шестёрка, — тьфу ты, Жнец! — сунулся было под руку со своим воровским любопытством посмотреть, что за интересные такие вещички заныкал любимый десятник, но я цыкнул на него, показал кулак — и тот, обиженный, отвалил.

Честно говоря, я был обескуражен. В моих руках оказалось, несомненно, оружие метательное, но я никак не мог сообразить, как его кидать-то нужно. Несомненно, швырять его можно, и я даже видел погибших бойцов, в которых торчали эти железки. Но как?! — ради всего святого! — как их бросать?!! Я кидал их так и эдак, но в конечном итоге пришёл к выводу, что безнадёжно отстаю от жизни. Возможно, что не только я: очень похоже, что нынешнее время требует, чтобы отряды головорезов вооружали и тренировали особым образом… дай Пресветлый, чтобы моя страна эту истину поняла и без меня!

Как ни печально, но мне тоже не оставалось ничего иного, кроме как на другой день отнести охапку бесполезных для меня метательных железяк приснопамятному каптенармусу. И даже пару штук сдать бесплатно, чтобы эта мразь оказалась у меня в долгу.

Оставалосьпять поясных ножей: один из них достался Бондарю, другой — раненому Рыбаку, — в виде братской компенсации честно пострадавшему, третий — Штырю (надеюсь, он оценит!), а два последних — Биму и Бому. «Братья-близнецы» оказались в тот день осыпаны воистину щедрыми подарками и радовались, словно малые дети, игравшие в солдатиков. Слишком много им досталось на один день: взглянуть в глаза смерти, прожигающие тебя бешеным взглядом поверх чёрной повязки, впервые в жизни убить человека, ощутив, как сталь входит в живое тело, и увидеть смерть товарища в двух шагах от себя, потом получить сказочные подарки стоимостью больше, чем всё то, что им когда-либо приходилось держать в руках… Этого оказалось слишком много, — их небольшие мозги буквально лопались от возбуждения, но напоить их до упаду было нечем, а свой запас моровки эти простодушные олухи скурили, когда мёрзли без огня. Увы, весёлые подружки покинули наш славный легион, когда он стал подниматься в дикие горы, поэтому Биму и Бому было некуда себя девать в прямом смысле слова.

Бледный Рыбак слабо улыбался, лёжа на холсте; вскоре после раздела трофеев Бим и Бом унесли его на куске холста в госпиталь.

Да, противник сумел задержать наш легион на целый день. Нашему старику генералу, конечно, было наплевать на глупую гибель почти сотни солдат без боя, под камнями: ему гораздо страшнее казалось потерять целый день, — ведь сроки движения легиона были заранее вычислены, и опоздание почти пяти тысяч человек в точку сбора — для командующего армией это, несомненно, страшный ужас. Быть может, наша армия уже разбита, а для перелома хода сражения в свою пользу не хватило как раз наших пяти тысяч. Старик понимал, чем лично для него пахнет задержка вверенного ему легиона на одни сутки, и поэтому лютовал — его злоба прокатилась сверху вниз и достигла центурионов, каждый из которых был вынужден составить рапорт о том, почему не смог спасти ситуацию, — даже если его сотня находилась в хвосте легионной колонны.

Мы до вечера расчищали ущелье, ставшее братской могилой. Возле его входа часть солдат торопливо копала неглубокую траншею; наш Пескарь лёг в неё одним из первых, а мы не успели даже попрощаться с ним по человечески, поскольку нас погнали на расчистку завала. Бондарь только сказал напоследок, что теперь Пескарь может спать спокойно, поскольку нашёл себе дружную семью из почти сотни человек; мы лишь согласно осенили себя знаком Пресветлого и пошли работать. Окровавленные камни по цепочке передавались из рук в руки, чтобы с глухим стуком упасть в кучу, стремительно возраставшую возле входа в расселину. Если мы слышали стон, то бросались на звук и лихорадочно отгребали завал, освобождая придавленное тело.

За день мы наслушались и стонов, и криков, и плача, и проклятий, что нас предали и подставили, и к вечеру просто рухнули с ног, кое-как запихав в глотки пайковую сухомятку. Где-то вдали раздавались слабые вскрики — это полковые медики лечили покалеченных, отрезая кому руку, а кому — ногу, но нас такой мелочью было уже не пронять, и мы быстро уснули. А разбор завала продолжался до темноты: нам на замену пришли свежие сотни.

Раздача слонов по пути к победе

Лишь на следующий день, ближе к обеду, наш легион кое-как тронулся в путь. И то лишь только после проведения публичной казни дозорных, прошедших по вершинам злополучного ущелья и не подавших сигнал тревоги. Хотя, на мой взгляд, для начала отрубить голову нужно было тому, кто понадеялся на разовый патруль с простоватыми вояками, не умеющими определять признаки засад и ловушек, — вместо того, чтобы просто выставить постоянное боевое охранение на высоты вокруг ущелья.

Наш сотник представил свой рапорт на утро следующего дня, а через пару суток нас накрыло обратной волной. Что за чудо: самый отстойный десяток неполного состава обезвредил ПЯТЬ врагов, потеряв полтора человека, тогда как иные десятки потеряли ПОЛОВИНУ бойцов, не сделав врагу вообще никакого урона? Судите сами: на двух склонах удалось убить или тяжело ранить и пленить лишь 12 «чёрных», при этом при попытке атаковать головорезов наш легион потерял убитыми 9 и тяжело ранеными 22 человек; потери могли оказаться и больше, если бы наша первая волна атакующих не ударилась в позорное бегство. При этом она состояла из наёмников, от которых ожидалось, что они должны вот в таких внезапных сшибках показать себя всяко лучше, чем солдаты регулярной армии, обученные, в основном, любой ценой держать единый строй, ибо только он хоть как-то гарантировал, что эти туповатые увальни спасут свои жизни и — чем чёрт не шутит! — даже иной раз и победят. Но жестокая реальность показала иную картину: наёмники дрогнули и побежали, а их бегство прикрыли дротиками подоспевшие обычные легионеры. Казус и конфуз!

Получается, что почти половину всех потерь противнику обеспечил наш десяток в составе 8 человек. Не дрогнувший, когда попал в окружение. Притягивающий к себе завистливые взгляды соседей, видевших сияющего Жнеца, щеголявшего в дорогущем доспехе и вооружённого не менее дорогущим мечом. Стоимость наших трофеев тоже не стала великим секретом…

Мда: режешь, бывало, себе вяленое мясо трофейным ножиком, а от соседнего котла в тебя мечут зоркие взгляды, несущие зависть и низменные мыслишки о том, чтобы присвоить себе диковинную хорошую вещицу. К слову сказать, Жнец в течение нескольких дней проиграл свою броньку и новый меч. Если у тебя в голове один ветер, то богатым точно не станешь…

Наш центурион, так яростно гнавший нас на убой и не достигший в этом большого успеха, тоже не остался в стороне от подсчёта итогов. Ещё бы: Старик был страшно зол, и заставил всех сосчитать все полученные в тот злосчастный день царапины, до единой. Даже погибшие в ущелье кони и разбитые повозки — всё-всё было учтено. По итогам всех подсчётоввыяснилось, что наш десяток можно приводить в пример для подражания, а любой читатель быстро сообразит, что подобная слава весьма чревата для героев неприязнью от соседей и навязчивым вниманием большого начальства, которому жутко любопытно: какой такой великий секрет скрывает от них нижестоящее было? Быть может, имеет смысл сделать его своим изобретением и прославиться? — и тебе почёт, и быдлу проблемы, поскольку его начнут массово прогибать на применение новшеств.

— Клёст, тебя к командующему! — гаркнул наш сотник.

Когда он орёт, то разевает рот так, что рыжеватая бородёнка колотит его по груди, а мне это кажется уморительным.

— Я сказал что-то смешное?!!

— Никак нет, господин центурион!

— Ты, это… лишнего там не болтай, понял?!!

Да уж, мой сотник буквально задницей чувствует, что мой визит к Старику может эхом аукнуться и ему. И есть за что: ведь это же его бойцы драпали от «чёрных», не сумев оказать им достойного сопротивления. Тот факт, что он был не трус и сам бросился в атаку, спасая ситуацию, в глазах командования — слабое оправдание.

— Так точно, господин центурион!

Командир легиона располагался в том же самом шатре, в котором мы встретились в первый раз. Только во вторую встречу я увидел его слегка небритым, осунувшимся, с запавшими глазами. Адъютанты и вовсе казались пришибленными. Седобровый старик ходил взад-вперёд, заложив руки за спину, напряжённо о чём-то размышляя. Я подошёл и представился.

— Прошу за стол, — Старик мотнул головой в сторону столешницы, освобождённой от карты и вообще каких-либо бумаг, указывая мне на свободный стул.

Я и вовсе обалдел: сажать за стол вшивого десятника командиру легиона должно быть зазорно! Не по чину всё это… однако, пришлось подчиниться.

— Налейте нам, — бросил дедок через плечо, и исполнительный офицер метнулся мухой, поставив на стол пузатую бутыль и две простые глиняные кружки. Набулькал.

— Выпей, солдат, ты заслужил.

Я послушно осушил свою посудину под этот незамысловатый тост.

— Меня не удивляет, что твои люди смогли противостоять непростому противнику. Ни капли. Я сразу поверил, что ты умеешь делать солдатами любых лопухов.

— Благодарю Вас, господин командующий! — я воспользовался паузой и встал, вытянувшись, так как сидеть в присутствии высокого командования мне казалось очень неуютным. А так вроде как делаю положенную стойку в ответ на благодарность.

— Меня удивляет другое: ты сумел догадаться, что впереди — засада.

Я промолчал, ещё более вытянувшись.

Головой ручаюсь: мой сотник наверняка пытался представить дело так, что мои телеги застряли из-за моей нерасторопности, и вёл я своих бойцов в бой весьма неохотно, что, честно говоря, истинная правда.

— А, значит, ты и вовсе не так прост, как остальные десятники…

Слушаю и помалкиваю, — всё, как завещал мне сотник. Старик налил себе ещё, своей рукой, но поменьше.

— Меня интересует, что мне нужно делать, чтобы избежать ненужной гибели своих людей. Я стар, я всю жизнь воевал. И вот на старости лет мой легион попадает в ситуацию, которой никогда раньше не было. Я не боюсь позора: я могу идти в отставку даже без пенсии, поскольку имею наследственные доходы от земледелия. Но я боюсь получать позор каждый день — в этом случае все мои былые заслуги не будут стоить и медяка. Мне нужны советы: что нужно делать, чтобы впредь избегать таких историй, какая произошла недавно в ущелье? Никто ничего сказать не может: все или боятся, или и вправду не знают. Я знаю, что нынче все противники взяли в моду содержать бандитские подразделения, которые делают грязные дела по тылам, и я знаю, как им противостоять. Наш обоз охраняется, наверное, даже лучше, чем моя палатка. Но я никогда не видел ТАКИХ бандитов… это что-то новое! Если ты сумел догадаться об их засаде, то хотя бы расскажи мне, старику, — КАК?!!

Вот, блин, давай ему расскажи… с самого начала, что ли? Что я сам когда-то служил в одном из таких «бандитских подразделений»? — обидно слушать, понимаешь! Хотя, с дворянской точки зрения, мы, пожалуй, делали работу всё-таки грязную, а однажды и вовсе провернули громкое удачное дело, используя самые настоящие фекалии.

С другой стороны, почему бы и не помочь неплохому командиру, способному честно открыть случайному встречному свои слабости, — лишь бы это пошло на пользу общему делу? Никаких великих секретов за моей душой не водилось.

— Господин командующий, я простой десятник и могу посоветовать только то, что должен понимать любой десятник. Во-первых, дозорные должны выискивать не только врагов, но и обращать внимание на разные мелочи: вспугнутую птицу, конский навоз, следы человека. Крестьяне курят самосад, а не самокрутки с моровкой: если дозорный не дурак и хочет жить, он должен не полениться слезть с лошади и понюхать брошенный окурок.

— Чего уши развесили, олухи?! — закричал дед на адъютантов. — Почему не записываете?!

Офицеры вскинулись и принялись послушно строчить что-то на бумажках.

— Дальше, дальше! — у Старика загорелись на меня глаза, как у малыша на яркую конфетку.

— Собственно, это всё, что требуется знать дозорным и патрульным, — я пожал плечами. — И они это должны знать сами, без указаний из штаба. Если не знают — значит, им не место в армии.

Пауза.

— Если армия проходит ущелье, нужно не доверять патрулям, а выставить постоянное боевое охранение, — я всё-таки не удержался и резанул правду-матку. — Причём усиленное. Нам противостоят бойцы, не разбрасывающие окурки и не оставляющие заметные следы. Они заранее подготовили груды камней для нападения, но сейчас уже никто не скажет: можно было сразу догадаться, что эти кучи оставлены людьми или нет?

Деда такие слова явно задели за живое.

— Если по хорошему, то легион должен заранее ставить охрану на мосты по пути следования, — меня прорвало. — В обозе обязательно должен быть запас стройматериалов и группа умелых плотников.

Судя по глазам дедушки, он сообразил: если враги сожгут перед нами деревянный мост, то мы застрянем надолго… Хм, я, фактически, сейчас могу сделать глубокую разведку оснащения нашего легиона, что называется, из самых первых рук, а Старик и не сообразит, что из него вытянули стратегическую информацию.

— В нашей ситуации это не страшно, — я поспешил его успокоить. — Речушки тут мелкие, и можно быстро сделать временный брод даже из телег со снятыми колёсами — лишь бы у них днище было из прочных досок. А идти по мосту через пропасть я никому не советую, даже если он и нетронутый: сейчас умеют делать такие маленькие штучки, что сразу и не разглядишь, куда их заложили. Лучник снизу пустит зажигательную стрелу — и мост мигом разлетится по брёвнышкам.

Старик отхлебнул из кружки.

— Самая привлекательная цель — штурмовые механизмы, — проложил я. — Советую Вам усилить их охрану. И, если враг не попытается атаковать наш химический отряд, то я буду очень сильно удивлён. Дистанция между их телегами должна быть максимальной. Сами повозки с огнеопасными составами нужно накрывать негорючими холстами из асбеста, чтобы не искушать обстрелять их огненными стрелами. Я такие покрывала видел в нихельской армии несколько лет назад — почему их нет у ваших химиков? У них фургоны с обычной мешковиной, а это совсем не серьёзно. Легион каждый день есть баранину — пусть эти фургоны постоянно покрывают сырыми шкурами.

Я, разумеется, не стал говорить деду, что нихельцев их асбестовые холсты не спасли… из-за меня.

— Мы идём по земле Божегории, а на нас напал ледогорский отряд большой численности, — добавил я. — Почему горцы не сообщили вам о нём?

— Сам Нечистый не знает, что на уме у этих башибузуков, — буркнул командир легиона. — Эти земли, вроде бы, когда-то были ледогорскими. Историки ничего точно сказать не могут, а ЭТИ твёрдо всё знают о прошлом на несколько сот лет назад, и даже перечислят тебе поимённо всех царей тех лет, и кто у кого какой участок земли отныкал. Быть может, вокруг нас горцы, которые считают себя ледогорцами — я не удивлюсь, если окажется, что это именно так. А спроси у них напрямую — скажут, что в этой области леса есть. Лесом, мол, враги прошли, а мы и не видали.

Население тут небогатое; налоги, кажется, вообще не платят — в обмен на клятву защищать эти горы ради нашего короля, но, похоже, защищают их плохо. В горах нет представителей королевской власти, что горцы там думают — бог весть. Но по найму воюют неплохо, — ничего не скажешь.

— Ладно, пусть идут своим лесом, — я махнул рукой, словно беседовал с ровесником в кабаке, а не с командиром легиона. — И последнее. За территорию лагеря надо запретить отлучаться даже по нужде. Ямки тут копать трудно, зато проще камушками за собой засыпать. Лучше заставить людей потерпеть, чем получать глупые смерти, от которых падает воинский дух. Уверен: «чёрные» будут стараться обстреливать колонну исподтишка: вроде мелочь, комариный укус, но раздражает и на нервы действует. Поэтому дозоры должны ходить почаще и в полной боевой готовности.

Часовых рекомендую защищать «погремушками» — это когда караульный пост обносится двумя параллельными верёвочками с подвешенными на них жестянками таким образом, чтобы верхний ряд задевал нижний. В темноте сразу и не разглядишь, а тарарам поднимается знатный.

— Скажи, солдат, а кто ты такой? — спросил Старик задумчиво, почёсывая сухощавой ладонью подбородок. — Где ты служил в своей стране? В особых войсках?[1]

— Никак нет, господин командующий! — совершенно честно ответил я чистейшую правду. — В обозных.

— А, понятно… ты и впрямь очень хороший обозник, солдат.

«А также специалист по потрошению обозов», — добавил я мысленно, скромно потупив молодецкийвзор, как подобает подчинённому, принимающему заслуженную похвалу от справедливого начальства.

— Свободен!.. Так, ты — напиши-ка распоряжение на премию Клесту в размере… — понеслось мне уже в спину. Что ж, какая ни какая копеечка — и то дай сюда. Справедлив дед, не отнять.

Нападение «чёрных» повлекло и реорганизацию: вместо двух потерянных бойцов мы получили двух новых, — из числа десятка, понесшего потери. Конечно же, сотник дал нам тех, кто бежал с поля боя, и дал мужичков неказистого телосложения.

Для начала я целый день «лечил» их старым проверенным средством типа «лечь-встать, лечь-встать», дабы привести в чувство и сделать готовыми рвать врагов голыми руками. Потом поставил в общий строй, и каждый вечер заново тренировал вместе со всеми отработку приёмов копейной защиты. Только Кашевара оставил в покое: он чисто физически не успевал бы готовить нам ужин.

Под конец я устраивал сшибки щит-в-щит из расчёта четыре на четыре, причём штрафников ставил в одну четвёрку, плечом к плечу, и так, чтобы они стояли против Бима и Бома, которым горный свежий воздух явно пошёл не пользу. «Братья» с наслаждением сбивали с ног неудачников, а я безжалостно их подначивал. В смысле, и «близнецов», и штрафников. Я понимал, что времени на обучение нет и не будет, и, как бы я ни гонял полученных недоделков, у меня не получится сделать из них достойную замену выбывшему Рыбаку, который был чуть покрепче и телом, и духом.

Опрокинутые штрафники поднимались, а я увлечённо капал им на мозги:

— Слушай сюда, придурки. Я знать не желаю, за каким таким вас понесло на службу в армию: я слышал много разных сказок на эту тему. Но, раз уж вы пришли и получали ДЕНЬГИ, то будьте любезны их отработать. Из-за того, что вы сбежали с поля боя, погиб кто-то более достойный, чем вы. Более нужный воин. Я не хочу, чтобы в бою вы снова драпали — на этот раз будут погибать МОИ люди и я сам.

Вас прислали ко мне вместо погибшего солдата, который не был ни сильнее, ни ловчее, ни храбрее вас. И, честно говоря, пришёл служить тоже по дурости. Только вот сущий пустячок: он не побежал и даже первым из нас ранил в ногу «чёрного». Вы понимаете? — ранил в ногу бойца, против которого профессиональные убийцы из городских банд — что дети малые. Если вы не способны воевать, то должны быть хотя бы готовы умереть так, как умер наш товарищ. Если вы в бою покинете строй, то после боя я вас не отдам в полевой суд — я вас сам убью. Сначала отдам вас для пыток Штырю, потом стану пытать сам — а я знаю пару таких приёмчиков, после которых вам покажется за счастье, чтобы вас мучили самые злобные уголовники…

Конечно, мне очень и очень не хотелось засвечивать свои… скажем так, необычные способности, не свойственные солдатам обычным и даже матёрым наёмникам. Но жить хотелось ещё больше. В конце-концов, есть древняя мудрость: солдат должен бояться командира больше, чем врага. Вот и пускай боятся.

Горные забавы

Как вы помните, я дал несколько советов командиру легиона. Но, что касается моего десятка, то я с самого начала запретил всем и отлучки, и хождение по нужде за периметр лагеря, — не дожидаясь приказа свыше.

А после разговора со Стариком нас, не мудрствуя лукаво, переместили и поставили в подчинение той сотне, что охраняла огненных химиков. Она тоже состояла из наёмников, но только качество её состава резко превосходило всё то, что имелось в моей прошлой. Я ведь предложил увеличить расстояние между фургонами химиков? — предложил. Из-за этого длина «химического» обоза возросла, а, раз так, то потребовалось увеличение охраны.

Новый сотник лишь мельком недружелюбно глянул на меня и определил наше место в хвосте. И я бы не сказал, что эта нелюбовь была беспричинной: я ведь предлагал покрывать фургоны бараньими шкурами и обновлять их каждый день? — предлагал. А кто долженорганизовать и контролировать такие работы? — правильно: командир походного охранения. Ко всем проблемам раздражающих поломок грузовых телег, потерь конских подков и охране отмороженных химиков, постоянно норовивших сварганить лишь им одним известную убойную смесь буквально из ничего, а потом укуриться ею до радужных глюков, сотнику добавилась ещё одна ежедневная головная боль. И характерный запах овечьей шерсти: хотя шкуры укладывались шерстью вниз, тем не менее вонь никуда не девалась.

Кроме того, центуриону вменялась и ночная охрана немалого «химического отряда». Помните мой рассказ о том, как Грач добыл мне горшок «негасимого огня»? В тот период, когда мы шли без топлива, не только я один хотел получить такое. Если бы химики распродали весь запас этого страшного оружия, то сотника казнили бы безо всяких лишних базаров, и он отлично это понимал. Вот и подумайте сами: ко всем проблемам получить ещё и «баранью», и в нагрузку десяток, выделенный ему из самой отстойной сотни, — похоже, в насмешку…

Но ведь и мне не улыбалось подобное перемещение. Моя команда ежедневно занималась этими самыми шкурами, и запаха мы получили никак не меньше, чем сотник. Плюс к этому обязательные ночные караулы — по одному человеку от каждого десятка, который сменялся через каждые два часа. В такие караулы попадали и десятники, — в порядке общей очереди, без исключений.

Мои читатели, наверное, помнят, что химический обоз имел и внешнее кольцо охраны. Причём, его сделали гораздо более основательным: легионеров поставили практически плечом к плечу, — не более, чем в 10 шагах друг от друга, словно частокол. Не представляю, какая такая ловкая мышь смогла бы проскочить подобную цепь, но потом на её пути вставали часовые из наёмников, т. е. мы.

Кроме того, Бим и Бом почему-то решили, что в этой жизни нужно попробовать всё, в т. ч. и отраву, которую колдовали охраняемые химики для личных нужд. Деньги мы имели право получать каждую неделю, — с этим проблем не было: хочешь — бери, хочешь — в кассе оставляй. Проблемы были только с женщинами, выпивкой и моровкой. Мои охламоны своими убогими умишками, сложенными на двоих, сумели-таки сообразить, что отсутствие моровки и обычного курева можно компенсировать научными познаниями учёных людей, и с первого же раза укурились так, что рухнули с ног и проблевались — слава Нечистому, не позвавшему их в свои чертоги. Надо полагать, этот зловредный бог решил, что на земле они принесут ему больше пользы, чем на небесах…

Пришлось мне лично побеседовать с учёными и торжественно им пообещать, что, если они не прекратят свою торговую деятельность на моих подчинённых, то я прикажу уголовникам затолкать им их чудные смеси сами знают куда. Чтобы химики прониклись сутью вопроса, я велел уложить в их фургон бесчувственных братцев, которые могли только мычать и блевать.

Да, последний фургон химического обоза был жилым, — самый настоящий дом-палатка на колёсах: большой, основательный, дно которого выстлано толстым войлоком, заглушающим звуки колёс, с аккуратными подстилками для сна. Но меня не отпускало навязчивое подозрение, что публика для него подобралась… м-м-м… примерно такого же пошиба, как моя бывшая сотня по сравнению с дисциплинированной армией. А новый сотник поставил нас на его охрану чисто по здравому рассуждению, что фекалии нужно группировать с фекалиями, ибо им легче будет найти общий язык.

Однако, тут он не угадал: я, как ни удивительно, не представлял, каким образом можно войти в доверие к этим боевым химикам, хотя имею жену-химичку, причём тоже «огненную», и несколько лет варился в учёной среде. Ну, скажу я, что, скорее всего, спас им их никчёмные жизни: «чёрные» наверняка ставили целью не простых солдат. Но я задержал обоз, начал озираться, и они, поняв, что достойной цели не будет, торопливо закидали камнями тех, кто попал им под руку, — пока ущелье совсем не опустело. Слова типа «скорее всего» учёная братия всерьёз не воспринимает, проверено. Может, «черные» хотели убить Старика? — вот он да, мишень более заманчивая. Или разбить метательные механизмы — это сделало бы химиков практически беспомощными. А укурки просто сказали бы мне: «Кончай нам по ушам ездить, дядя.» — и разговор бы закончился. Старик — тот, да, догадался, что из-за меня «чёрные» поменяли планы, а этим-то хоть в лоб скажи — не оценят.

Пора всё-таки рассказать читателю о боевых химиках чуть больше. Главная их работа на войне — вставлять стеклянные колбочки в глиняные горшки, начинённые адским порошком со смесью страшных железок с заострёнными краями или просто вязкой смесью, имеющую взрывную силу в разы больше, чем порошок. Если ты своими корявыми пальцами нечаянно сломаешь запаянную колбочку тогда, когда один её конец уже погружен в такой горшок, то… да будет Пресветлый милостив к твоей душе! Положим, что, когда дурак отлетает к небесным чертогам в прямом смысле слова, то стране от этого невелика потеря. Но жалко тех, кто стоит рядом, — ту же обслугу метательной машины, которая погибнет вовсе зазря. И ещё тех, кто оказался на расстоянии менее 40 локтей. А таких колбочек нужно вставить в горшок несколько штук, чтобы после его падения хотя бы одна сломалась наверняка. Для такой работы нужен человек с железными нервами или вовсе без оных, переставший бояться смерть по какой-то причине. Его нельзя утруждать на марше: вдруг война, а он — уставший?

Кроме того, нужны люди, умеющие быстро делать «негасимый огонь» из составных ингредиентов и так, чтобы не спалить к чертям собачьим всё вокруг. Легион имел свой походный запас, но совсем малый: очень опасно тащить с собой огромные объёмы подобного оружия, каждый горшок паковался особым образом, а в дальнем пути даже иголка — лишний груз. Такие специалисты должны понимать, что по неписанным солдатским законам тех, кто балуется подобными шутками, в плен брать нельзя: их надо сразу кончать на месте.

Есть и третий вид оружия: «весёлый дым». Когда горшок, содержащий его, разбивается, то появляется густое едкое белое облако, которое быстро расползается по помещениям. У людей начинают слезиться глаза, и появляется непонятное возбуждение, от которого их пробирает неудержимый смех. Для сражения, сами понимаете, они становятся совершенно непригодными. Если горшок со взрывчаткой действует лишь мгновенье, то после такого гостинца помещение нужно проветривать несколько часов, если не сутки, т. е. поражённая комната становится непригодной для обороны.

Горшки для «весёлого дыма» везут на войну пустыми: если телегу с ними тряхнёт на кочке, или у неё отвалятся сразу два колеса после перелома оси, то разбитый горшок сработает сразу же: ему не нужен запал в виде особой колбочки, «дыму» нужен только открытый воздух. Таким сосудам делают узкие горлышки, заливаемые воском или парафином, а разбить узкое горлышко — дураку тоже не проблема…

Значит, нужны умельцы, чтобы делать это оружие в походных условиях, «на коленке», за сутки перед боем. В идеале, они должны выполнять все три вида работ, перечисленные выше, хотя «весёлый дым» относится к категории химии воздуха, а не огня. Выполнять в условиях, которые никак не назовёшь лабораторными, когда вокруг все орут, стонут от ран, грязно ругаются и требуют от тебя шевелиться быстрее, ещё быстрее. И ты должен работать быстрее, но при этом не разбить ни одного горшка. Для такой работы учёные не годятся совершенно, — только лаборанты, и при этом чертовски талантливые и везучие.

Я знал, что наши химики участвовали в настоящих боях и, да, не представлял, как такую службу можно выполнять без употребления дури, отключающей здравый смысл. И вот так получилось, что первой моей темой для общения с отмороженными химиками стали Бим с Бомом…

— Я знаю, что все люди, вращающиеся вокруг науки, прибабахнутые. Кто больше, кто меньше, — сказал я. — Я не буду вас уговаривать, как малых детей, вести себя хорошо и слушать начальников, как маму родную. Я — человек простой: если вижу, что что-то делается во вред мне или моим людям, то сразу бью в морду. Даже родственнику командира легиона. Могу и убить сгоряча: мне можно, — я в голову раненый. Ребята, заноси!

Кашевар, Бондарь и двое новичков начали загрузку Бима и Бома в фургон.

— Куда, куда?! — закричал один из химиков и, размахивая руками, загородил дорогу. — Посторонним вход запрещён!

— Какие же мы вам посторонние? — искренне удивился я. — Мы топаем рядом с вами целыми днями, караулим ночью. А вы нам за это вон что сделали — отравили наших мальчиков!

— Мальчиков?! — возмутился тот. — Да у них уже бороды лопатой!

— Какие бороды? Эти жалкие волоски вы называете бородами?! — да полноте вам. Они ещё дети, полные дети и круглые сироты к тому же. Им по утрам кашку кушать нужно, а вы им дрянь продали! Мне теперь что, к командиру легиона идти жаловаться?

Ушлый химик понимал, что на изготовление дури из военного имущества и её продажу ни один командир не может закрыть глаза: это всё равно, что продавать запасные стрелы всем, кому ни попадя.

— К нам нельзя! Запрещено!

— Бросить я их не могу, а тащить на руках — сил не хватит. Сами их отравили — сами и везите.

— У вас свои телеги есть!

— Мне что, уложить их поверх запасного оружия или нашей палатки, чтобы они её заблевали? И чтобы мой сотник увидел, что у меня бойцы не в строю, и надрал мне задницу? Значит, так, умник: берёте их к себе, прячете и нянчите, пока не подрастут. Когда они начнут просить выпивку или баб — стало быть, уже выросли, и тогда зовите меня, а я уж придумаю, куда им приложить своё желание размножаться…

Со мной пытался спорить, как можно было догадаться, старший по фургону, в который укладывали два трупа Бима и Бома. Тому дяденьке на вскидку лет казалось 25–27; видя, что придётся, всё-таки приютить двух обормотов, он начал нервно теребить подол свободной рубахи, которую носил навыпуск, словно сельский парень, только подпоясывал её не пеньковой верёвочкой, а кожаным ремешком с медной пряжкой. Штаны у него были плотно облегающие, покрытые такими же радужными пятнами, что и рубаха.

Когда он начал комкать подол рубахи, я обратил внимание на его пальцы, — жёлто-зелёно-коричневые, длинные и неспокойные, выдававшие бывалого экспериментатора. Поскольку на его руках и лице следов ожогов не наблюдалось, то напрашивался вывод, что этот сукин сын действительно чертовски везуч.

Мы топали по обе стороны фургона: две колонны по 4 человека. Наши две телеги замыкали «химический» обоз, ими управляли вольнонаёмные возничие. Впереди и позади нас шли наёмники, причём лучшие десятки, составленные из проверенных ветеранов: я спинами ощущал их презрительные взгляды, а выходка Бима и Бома и вовсе не добавила нам уважения.

Движение армии через горы — дело небыстрое и выматывающее. Идёшь, идёшь — и всё вверх и вверх; начинает не хватать воздуха с непривычки, а вода в котлах закипает слишком быстро, — из-за этого мясо плохо проваривается. То справа обрыв, то слева, а дорога вдруг сужается. Иногда слышишь шорох камушков, и горе тому, кто не обратит на него внимание: это может оказаться камнепад или, что ещё более вернее, подлость со стороны «чёрных». На самые крутые горы посылать дозоры невозможно: подъём вымотает людей до упада и, даже если они наткнутся на врагов, то едва ли смогут сделать им что-то плохое из-за усталости. «Чёрные», конечно, этим пользовались и сбрасывали на нас камни. Спасало нас то, что за тысячелетия всё, что плохо держалось, так или иначе сползло вниз, а плитняк для вредительства не годился, поскольку катиться вниз не мог. Но, как я говорил, комариные укусы раздражают, и никому не хочется оказаться в числе единиц невезучих, ставших калеками без войны или даже погибших.

Сам факт того, что рядом ошиваются «чёрные», говорил о том, что мы подходим к границе, поскольку ни один отряд не углубляется на территорию противника на 10 дней пути — максимум на три: тут тебе и проблема продовольствия, и не всегда лояльное население, которое или посылает гонца к войскам, или даже пытается нападать. Не говоря о том, что где-то бродят очень недружелюбные особые войска, специально выискивающие «бандитские подразделения» и тех, кто им помогает. Однако, горы внесли некоторую корректировку: в них армия движется гораздо медленнее, а шустрые «чёрные», похоже, перемещались даже быстрее, чем те же «ночные совы» на равнине. Из-за этого вредительство ощущалось не три дня, а больше…

Нападение произошло тогда, когда, казалось, все неприятности остались позади, а наши передовые отряды вышли в долину. Никто бы не смог его предугадать: с правой стороны дороги протекала мелкая каменистая речушка, — равнинная, спокойная. Те, кто топал пешком, переходили надругой берег и шли вдоль него, параллельно движению основной колонны, поскольку он был плоский и широкий. А с левой стороны дорогу подпирал пологий склондлиной не более 20 локтей, — даже не холма, а какой-то мелкой кочки, — если сравнить её с теми исполинами с вечно-белыми от снега шапками, что нам встречались по пути. Которая, тем не менее, сузила обочину до минимума, поневоле вынуждая людей переходить на другой берег ручушки, чтобы увеличить общую скорость движения колонны.

Конечно, эту кочку легионные дозоры прочесали мелким гребнем. А до этого особые войска кого-то там потрепали неподалёку. Казалось бы, всё зачищено, и ставить на подобный пригорок боевое охранение — это уже болезненная мания какая-то. И вот на тебе: из кустарника на вершине, похожего на орешник, высыпала толпа «чёрных» и молча бросилась на нас.

Теперь не оставалось ни малейшего сомнения: целью был назначен именно химический обоз. Как только он вышел на этот отрезок пути, став из-за поворота дороги на время невидимым для тех, кто шёл за нами следом, — на наши головы обрушились враги.

По счастью, «чёрные» не обстреляли нас из арбалетов, — иначе 2/3 охраны полегло бы сразу. Наверное, свой запас стрел они уже успели потратить до нас, но, однако, их внезапная атака внесла растерянность в ряды охраны не меньшую, чем неожиданный обстрел, — если не большую.

— Сомкнуть щиты! — заорал я. — Работай копьями!

Ах, как я угадал с наукой! Сколько раз, бывало, по пути на учебный полигон или обратно я подшучивал над своими бойцами командой «Сомкнуть щиты!». Мои придурки начинали испуганно озираться на меня, друг на друга, бестолково толкаться, кое-как выравнивая линию, а я тупым концом копья наказывал замешкавшихся, — только Кашевара старался сильно не задевать. И даже в походном строю иной раз отдавал такой приказ, — правда, стараясь не вызвать панику во всей колонне. Меня все считали обиженным обоими богами, а вот конкретно в тот день моя наука сработала так, как надо: наша левая пятёрка мигом встала в плотный строй, прикрытый щитами и ощетинившийся копьями, а остальная охрана обоза бестолково задёргалась, выхватывая мечи и испуганно озираясь.

Дзинь, ш-ш-ш-ш, хрум, а-а-а-а!!! Ожесточение «чёрных», надо признаться, меня изумило: его явно предварительно разогрели до максимума и вот теперь излили на нас, как крутой кипяток из котла. Мои бойцы держали копья по моей учёбе, — под локтем, прижимая древко к боку, а я своё поднял над головой, словно пилум. Враги попытались сходу сблизиться вплотную, прорваться между нашими копьями, отталкивая их своими щитами, но я остриём ударил в лицо самого шустрого «чёрного», потом другого — получилась заминка, а раненых мною врагов мои бойцы стали добивать. Остальные «чёрные» не стали кидаться в такую свалку, где сцепившиеся, скорее всего, начали бы кататься по земле, как школьники, а уклонились от неё, атаковав конкретно меня.

Один из «чёрных», разбежавшись под уклон, с визгом подпрыгнул, явно нацеливаясь перепрыгнуть наш строй и приземлиться за нашими спинами. Но не угадал: Бондарь, стоявший от меня слева, на лету подцепил его на копьё и зашвырнул ещё дальше, выше крыши фургона, — послышался всплеск потревоженной речки. На меня набросились сразу двое: я смачно вонзил остриё копья в щит правого из них, отпустил бесполезное древко и, быстро выхватив из ножен трофейный меч, сходу отбил удар другого.

Щит, в котором глубоко застряло острие копья, становится, мягко говоря, бесполезным, и «чёрный» тут же сбросил его с руки. Но мне от этого не стало легче, поскольку меня атаковал второй противник: я сумел отвести своим мечом его удар к земле, но он лягнул ногой в мой щит, имея преимущество по высоте — я поневоле отшатнулся и сделал шаг назад, удерживая равновесие. Этот второй тут же нанёс удар Бондарю, не успевшему отойти от переброски тела через фургон, одновременно выставив мне свой щит едва ли под нос, прикрываясь от моего возможного удара. Но я присел и рубанул с оттяжкой его понезащищённому бедру.

Над моей головой в тот же миг свистнуло лезвие меча первого противника, сбросившего щит с моим застрявшим копьём. Я обратной отмашкой окровавленного меча отогнал его на шаг и тут же принял на щит удар сверху от раненого второго, который при этом рухнул на колено подрубленной ноги и упёр в землю нижний обод своего щита, слабея от потери крови. Мне оставалось только ударить его по левой стороне шеи и полностью сосредоточиться на первом.

Тот, хотя и был без щита, снова яростно атаковал меня; в левой руке у него теперь сверкал длинный нож, что делало его смертельно опасным: а вдруг он его метнёт? К тому же, он своим ножом сумел отвести удар моего меча — ой, мама, да откуда они взялись ловкие такие?! Я за двадцать с лишним лет ни разу не встречал столь шустрых противников; когда-то в молодости мой Учитель натаскал нас на быстрые схватки, но он был уникальный человек, и мне после него ни разу не попадались враги, натасканные не менее жестоко, чем я. А тут ловкие бойцы прут на нас косяком, словно дурная рыба на нерест, — у меня аж глаза на лоб лезут. Кажется, я начал догадываться, из каких краёв был родом мой Учитель… возможно, я сейчас дерусь с учениками учеников его былых товарищей! — хоть у них лица и скрыты чёрными масками, но то, что их возраст — шибко менее 30 лет, — совсем не секрет.

Между тем на помощь моему противнику подскочил ещё один «чёрный». На моих бойцов, выставивших вперёд копья, враги бросаться не решались, да, собственно, они «закончились»: из кустов никто более не выпрыгивал. К тому же, «чёрные» вовсе не жаждали доказать нам, что они гораздо круче: их главной целью было «содержимое» фургонов. Поэтому противники шустро обогнули наш строй слева и устремились к задней части фургона, где имелся вход вовнутрь. Мои бойцы, прижимаясь друг к другу, побоялись встать им на пути… а я отбивался сразу от двоих, и стоял ближе к лошадям! Всё, кранты нашим химикам…

— А-а-а-а-а!!! — послышался безумный вопль.

«Чёрные» отбежали от задка фургона назад, объятые безжалостным «негасимым огнём», бросая горящие щиты. Подобное продолжение боя оказалось неожиданным для всех: даже те, кто атаковал меня, отступили в смятении.

— Ба-бах!!!

Тугая волна воздуха ударила фургон в зад так, что он сдвинулся вперёд сам, вынудив ошалевших коней сделать пару шагов против своей воли. Бараньи шкуры сорвало с полога словно листы бумаги порывом ветра. Все стоявшие с левого фланга бойцы опрокинулись, будто кегли под ударом биты — и мои, и чужие. Даже я пошатнулся, мгновенно захлебнувшись воздухом, а в уши словно комки ваты загнали, да ещё с таким хлопком, что чуть голова не лопнула. Перед наступлением глухоты я всё-таки успел услышать характерный короткий свист железа и догадался, что обдолбанные химики грохнули горшок, начинённый мелкими железяками…

Обезумевшие кони рванулись вперёд; на козлах никто не сидел — возница испарился в первые же мгновения боя. По счастью, фургон оказался для них слишком тяжёл, чтобы им удалось бы разогнаться до бешеного карьера; к тому же, на оглоблях с правой стороны гроздьями повисли те, кто перебегал речушку нам на помощь.

Отъехавший фургон открыл прямой путь моей второй пятёрке, поспешавшей нам на помощь в сомкнутом строю, выставившем копья. Взрыв её тоже слегка оглушил, но гораздо меньше, поскольку химики бросили бомбу на нашу сторону дороги. Видя, что меня прижимают, бойцы устремились мне на помощь, заодно как бы удлиняя общий строй десятка… увы, уже опять неполного!

Всё это произошло с безумной скоростью, и я потерял понимание, что творится вокруг. Видя, что те, кто атаковал нас, улепётывают обратно наверх, я завертел головой, пытаясь разобраться, что делается рядом со мной.

Итак, имеем следующее: фургон, шедший впереди нас, тоже ушёл вперёд: его возница не сбежал, а, наоборот, хлестнул лошадей в наивной попытке выйти на скорости из атакуемого участка. Его охрана перебита и рассеяна, — создать с ней единую линию сопротивления уже поздно. «Чёрные» закидали его чем-то горючим — от него валит густой дым. Тут враги тоже бегут назад, а я не вижу причину, по которой нужно было бы бросать им навстречу своих недоделков.

«Наш» фургон из-за ошалевших лошадей догнал его и тоже остановился. Химики попрыгали наземь, а их пятки сверкали уже на другой стороне речушки. Ага, их жизни вне опасности… до тех пор, пока я не увижу, что они натворили.

Так, Бондарь… Ох, ты, мать моя! Его ранили в печень: из уголка рта стекает струйка чёрной крови. Здоровенный мужик лежит беспомощно, а по его щеке стекает скупая слеза. Умрёт сегодня же, — никаких сомнений. Что там ещё?!!

Крайним левым стоял Жнец, а сейчас он лежит: ему в незащищённые части ног попали железяки из бомбы. Раны, надо признаться, ужасные: когда я впервые в жизни увидел ранения от подобного оружия, то они выглядели совсем безобидно (помнится, Гном тогда только задницу почесал), а эти… никакая стрела не оставляет таких рваных ран! Вот, сволочи, что придумали! — лишь бы человеку больше страдать! Убил бы!!!

Пацан, приподнявшись на локте, улыбается смущённо, разглядывая свои раны и как будто не верит, что они — его собственные. Ага, шок: я с размаху даю ему оплеуху, чтобы разбудить ощущения. Мой былой походный опыт мне это подсказал, да и баба моя… хм, жена, — то же самое советовала, по итогам их, так сказать, «лабораторных опытов» нашего учёного городка…

— За что, командир?! — Жнец едва не вскочил на ноги, но я ладонью вдавил его обратно наземь:

— Лежать, салага! Это приказ!

— Так больно же!

— А в морду?

— Уже и так словил…

Рядом со Жнецом копошились Бим и Бом. Ну, да: были бы у них мозги — было бы сотрясение. А так «близнецы» занимались очень важным делом: увлечённый Бом пальцами вырывал железки из щита лежащего Бима, упираясь в этот щит коленкой, а Бим возмущался типа того, что свои иметь надо, и не дай Пресветлый зажилить приятелю хотя бы парочку из них. Чем бы дитя не тешилось…

Читатель, возможно, подумает, что мне попались Бим и Бом, совершенно не адекватные к реальности: занимаются ерундой, а кругом — враги. Однако, я должен извиниться и добавить, что к этому моменту «чёрных» нигде не было видно, а сколько реально прошло времени — трудно сказать. Кажется, я словил то, что моя жена называла «контузией»: последствие воздействия дьявольского оружия, в разработке которого она сама принимала участие. Ладно, вот вернусь домой и поговорим с ней на кухне более подробно… и чтобы она стояла ко мне задом, как провинившаяся школьница!

— Ба-бах!!!

Вот это был ОН, самый настоящий «Ба-бах»!!! Рванул фургон, подожжёный врагами, и, хотя он отстоял от нас далеко, — нам тоже хватило. Моя вторая пятёрка, пришедшая на помощь, оказалась сметённой одним махом, и даже я ощутил толчок в бок и поспешил послушно упасть, невольно вспоминая, как когда-то по молодости подорвал запас целой нихельской армии, и начиная догадываться, по какой причине быстро исчезли напавшие на нас «чёрные»…

«Господи, Пресветлый, на милость твою уповаю!»- мысленно бормотал я, вжавшись носом в каменистую дорогу, по которой шлёпали обломки, отброшенные взрывом, и любой из них мог огреть тебя по затылку.

Грохот стих, осела дорожная пыль, которую метнуло в нас щедрой пригоршней весом с полбочонка пива, и стало возможно дышать. Я разевал рот, пытаясь восстановить слух, но не очень успешно.

Собственно, бой на этом закончился, и оглушающую тишину разрывало только редкое надрывное ржание подраненной лошади, бившейся на берегу треклятой безымянной речушки. Солдаты поднимались по одному, ошарашенные и растерянные, отряхивались, оглядывались, пытаясь найти товарищей. Двух фургонов не стало: один разорвало взрывом на куски, а наш разломало ударной волной из-за того, что он сблизился вплотную с подожжённым. Мой десяток убил троих напавших: один лежал, пронзённый насквозь копьём, которое так и не смогли вырвать из его тела, а тот, кого Бондарь перебросил в речку, был добит второй пятёркой, причём двое штрафников кололи несчастный труп особенно яростно, воображая, скорее всего, меня на его месте. Третьего я убил сам, но поздно: он успел-таки достать Бондаря, которого мы после боя нашли побледневшим и умершим, а вместо слезы на его щеке осталась полоска грязи от попавшей пыли. Успел ли он заработать сыну на университет? — кто знает… уже и не спросишь.

Наши охраняемые, честно говоря, спасли себя сами: едва только убийцы приблизились к фургону, как они закидали их горшочками с «негасимым огнём». Эта смесь обладает подлым свойством легко разбрызгиваться: если ты прикрылся щитом, то брызги от разбитого горшка всё равно летят далеко в разные стороны, а любая капля прожигает плоть до кости, пока не выгорит. Для верности химики швырнули в нападавших ещё и горшок со смесью пороха и железок, от которого досталось всем: и врагам, и Жнецу, и, вдобавок, окатило легионеров, поспешавших к нам на помощь из-за поворота дороги — словно их сходу осыпало пригоршней стального острого гороха, да потом ещё добавило взрывной волной со смесью едкой пыли и мелких камушков.

По моей команде Бим и Бом на холстине потащили Жнеца в полковой лазарет. Пацан, наконец-то, ощутил рвущую боль и принялся грязно ругаться, злоупотребляя воровским жаргоном, а «близнецы» весело ржали, изучая неведомые им до этого обороты родной речи. Кашевар получил несколько царапин — я отправил его вослед за Жнецом: пусть почистят ему рану, от греха.

По итогам дня я мог лишь хмуро молчать и скрежетать зубами: по всему получалось, что я — самый опасный десятник во всём легионе. Посудите сами: на наш легион было совершено два крупных нападения, и в обоих случаях моя команда оказывалась в самом горячем месте. Результат: двое убитых, двое раненых, в то время как многие СОТНИ в этих стычках не потеряли НИ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА.

Самое главное вот что: я ведь сам до одури дрессировал мужиков держать строй любой ценой, — даже тогда, когда его ломят здоровенные лбы; учил, что сохранить строй означает спасти жизнь, а тут вдруг сам сплоховал. Шустрый малый ударил ногой в мой щит — и я попятился. Да, неожиданно. Да, я был в движении, — дрался. Но Бондарю от этого сейчас никак не легче, и невозможно вымолить у богов для него второй шанс, невозможно заменить кормильца семье. Самое паршивое в том, что мои бойцы могли видеть, как я пошатнулся, и как мне учить их после этого стойкости в любой ситуации?

Если бы в первый раз я не остановил обоз, то, скорее всего, мы тихо миновали бы то страшное ущелье, в котором готовилась засада на кого-то другого. Командир легиона учёл мою смекалку и поставил нас на охрану самой заманчивой мишени — и вот нас опять побили… определённо, простым бойцам лучше держаться от меня подальше! Если так и дальше пойдёт, то до конца этой войны я точно не доживу! — слишком уж опасны эти «чёрные»… А те, кто идёт рядом со мной, — они тоже полягут. Мне, иностранцу, до них вроде бы и дела не должно быть, а вот сосёт что-то в душе неприятное…

Кроме того, наш десяток, формально, свою задачу не выполнил: мы не сумели защитить подопечный нам фургон, и, если бы у химиков не нашлось заначек, за которые, опять-таки формально, их нужно было бы отдать скопом под суд, — то все они были бы мертвы. С другой стороны, я вообще не понимал: за каким таким дьяволом Старик поставил самый отстойный десяток на охрану химического обоза? Понадеялся, что я придумаю что-то эдакое? Я ведь не Бог…

А Штырь, конечно, молодец. Не струсил и повёл бойцов в атаку, сомкнутым строем — по моей науке. Вон ходит рядом, утирает с лица мелкую струйку крови, в ушах пальцами ковыряет, головой трясёт, поскольку ему повезло оказаться к месту взрыва ближе всех. Кашевара вёл рядом с собой, — берёг, как мог. А всё-таки знатно они кувыркнулись, ха-ха-ха!

Меня опять накрыло странным ощущением, что я живу чужую жизнь и делаю вовсе не то, что нужно, а то, что приходится. Какие горы, какие «чёрные»?! Меня за этим, что ли, послали?! Я провёл себя пальцами по лицу: я ли это? И что сейчас делать? — опять то, что должен делать бравый десятник?

Я хлопнул Штыря по плечу:

— Спасибо, друг! Ты храбро воевал сегодня. И мужикам не дал разбежаться… Выпить хочешь?

— Вина. Пшеничного. Кружку.

— Ого, кратко и по сути! Давай, пошли к Грачу… Столяр! Остаёшься за главного! Вот вам на всех… — и я вложил в его ладонь пригоршню монет, которые выгреб из кармана. — Палатку поставите во-о-о-о-он там, на другом берегу! Сегодня всё равно движения не будет… Биму и Бому много не давать! Я их знаю: они и ведро вылакают, а нам их сейчас грузить некуда.

Столяр вяло кивнул — очень похоже, что и его приложило не слабо.

— Штырь, давай-ка сначала разыщем наших химиков. Надеюсь, они не родили идею бежать назад в Славоград: за последнее время приняли столько разной дряни, что могут вернуться домой за пару дней. По мне бы век их не видать, но, блин, не хочется попасть в штрафную сотню из-за потери обкуренных идиотов. А столько выкурить, чтобы их догнать, мне здоровья не хватит!

Уголовник загыгыкал. Я впервые видел, как он смеётся, и не думал, что он может смеяться так, как будто тебя встряхивает после каждого исторгнутого смешка. Похоже, его отпустило, и сейчас пошёл сброс нервного напряжения.

— Шмаль у них знатная, — согласился он, успокоившись. — Думаю, что «чёрные» такую тоже принимают. Или даже круче.

И сплюнул вязкую слюну.

— Столяр! Будут нас спрашивать — скажешь, что химиков ищем.

— Так точно… химиков…

Мы со Штырём перешли речку, не снимая сандалий, и пошли по единственным пока мокрым следам на том берегу. По счастью, нашим подопечным далеко убежать не довелось, поскольку тот берег кишел нашими легионерами, которые их быстро схватили и повязали как трусов.

Центурион, чья сотня изловила искомых нами бедолаг, страдал от тяжести выбора, мучившей его похуже иного похмелья: то ли передать их полевому суду, то ли сразу сжечь живьём, поскольку деревьев, подходящих для виселицы, поблизости не наблюдалось. Мои клятвенные поручительства, что в их руки совершенно случайно попали видные научные деятели славной Божегории, которым не пристало ходить в рукопашные атаки, а полагалось только возлежать на ковровых подстилках, покуривая благовонные кальяны в глубоких мыслях о развитии отечественной науки, и плюс к этому одна, последняя, золотая монета, выковырянная из загашника доспеха, сломили слабое сердце грубого вояки: он отдал их нам. Хотя сначала почему-то долго не доверял моему прямодушному честному взгляду вкупе с небритой харей Штыря, красовавшейся на шее, украшенной виртуозной татуировкой в виде голой русалки, которую перевил змей с похабной улыбкой на два кинжальных зуба.

Напоследок Центурион почему-то не удержался и отвесил знатного пенделя одному из переданных ценных представителей науки, да такой, что тот пробежал несколько шагов и растянулся на песке, рассыпав из карманов какие-то травянистые пыльные остатки. Но, похоже, учёные люди совершенно не расстроились из-за того, что попали в мои грубые руки, и кидались мне на шею как дети на любимую мамку, со слезами умильной радости от долгой разлуки.

Дошли

«Я с этой войной совсем сопьюсь нахрен», — подумал я, очнувшись в ставшей родной вонючей палатке, когда протрубили утренний подъём.

Как я в ней оказался — не помню. Помню только подколки Штыря, что я совершенно не умею пить пшеничное вино, и весёлую ухмылку Грача. Вот нашёл себе друзей в стране далёкой на свою бедовую голову… интересно, если я с ними завалюсь к себе домой, то что жена сказала бы с точки зрения учёного человека? «Сам алкаш, и сброд собрал такой же?»

Болит башка или нет, а идти надо. Для четверых наших подопечных дали две телеги, выложенные остатками войлока, снятыми с разбитого фургона. Не ахти что, но для нас, топающих пешком, даже это казалосьнеслыханной, недоступной роскошью. Пока мы где-то бухали, Кашевар накормил несколько десятков человек кониной со специями, которые заказывал ещё тогда, когда мы стояли лагерем возле Славограда: и варёной, и запечённой. (Да, из-за нападения врагов погибло несколько лошадок.) Бим и Бом так набили животы, что вообще еле тащились, словнопьянствовали не меньше нашего. Если приходила халява, то «близнецы» хапали её обеими руками, рассуждая очень просто: что будет завтра — только боги знают, поэтому немедленно бери сегодня то, что дают, и побольше. Воистину образцовые солдаты с такой точки зрения.

Вчерашние потери оказались удручающими. Конечно, вчера наших людей погибло гораздо меньше, чем в приснопамятном ущелье, но «чёрные» сумели взорвать один фургон с пороховыми бомбами и сжечь несколько фургонов из «химического» обоза с запасами «негасимого огня» и компонентов для создания начинок. Не будучи специалистом, я не могу дать оценку тяжести потери, но зато слышал стоны и причитания главного химика. Что он сказал Старику, о чём вообще шла речь в Большом шатре — тоже не знаю, но моего нового центуриона разжаловали в солдаты и… да, угадали: прислали мне в подчинение вместе с ещё одним наёмником из расформированного десятка, потрёпанного «чёрными». Определённо, теперь уже весь легион убедился, что дедок ко мне неровно дышит.

Подобное наказание выходило мне боком: иметь в подчинении бывалого наёмника, обиженного, по большому счёту, вовсе зря. Узкая левая обочина дороги не позволяла обеспечить два-три ряда для защиты, а один ряд умелые враги порвали на раз. Миллефолиум не поставил на низкий склон боевое охранение, а сотник не имел достаточно своих людей для такой защиты. Ну, если бы нас и поставили на этот пригорок, то «чёрные» прошли бы сквозь нашу шеренгу, как через цепочку детишек, взявшихся за руки — какая разница, где нас побили бы: возле фургонов или на вершине пригорка?

И вот теперь наш бывший центурион топает, обозлённый и мрачный, в колонне моего десятка. А я лежу на телеге с химиками, третьим, а Штырь закемарил на второй. Что я мог бы сказать разжалованному вояке, если у меня голова лопалась от небывалого похмелья? Глумиться над ним я не собирался — наоборот, появилась надежда, что, наконец-то, я получил хотя бы одного бывалого солдата, на что не смел и надеяться.

— Сотник, а как тебя кличут? — спросил я, приподнявшись на локте.

Разжалованный удивился, да так сильно, что волну его недоумения, сравнимую с ударной от взрыва горшка с порохом, я почувствовал физически. Эка его торкнуло… Сначала я создал ему разные «шкурные» проблемы, потом его назначили моим подчинённым. И вот великодушно спрашиваю о кличке…

— Шмель.

— Вроде ты не толстый? Или жужжал много?

— Мёд любил. Мы с братом на лугу шмелиные гнёзда разоряли, чтобы их мёд покушать. Голодали сильно, а так бы оно того и не стоило…

В его серых глазах отразилась боль, и я решил эту тему не трогать.

— Ты этого знаешь? — я кивнул на второго новичка.

— Знаю его десятника. Погиб он вчера.

— Присмотри за этим сегодня.

— Слушаюсь, — отозвался тот, лишь слегкавытянувшись и даже не глядя в мою сторону.

Тряслись повозки, шуршали солдатские сандалии по каменистой дороге. Исполинские горы оставались за спиной, воздух наполнился сладким запахом луговых трав, позабытым нами за последние дни.

— Вы, десятник, производите впечатление умного человека, — между тем разглагольствовал главный из охраняемых нами химиков. — Между тем меня удивляют ваши способы отрешиться от мерзости нашего мира.

Я лежал вверх лицом, подложив под затылок две ладони, закрыв глаза и лишь изредка хмыкал, изображая участие в разговоре. Ласковый ветерок освежал лицо, слабеющее к осени солнце не обжигало кожу. Было хорошо.

— Простое быдло испокон веков использует слабое дешёвое пойло, а дворяне — дорогое. По сути, этим сравнением запросто можно описать всю глубину сословной пропасти между ними, в то время как философы разных времён и разных народов извели на это несметное количество бумаги и папирусов, погрязая в бессмысленных диспутах. Правда, в последнее время появилось так называемое «пшеничное вино», — спиритус вини, говоря по-научному, которым не брезгуют ни те, ни другие, что наносит определённые коррективы в мою стройную концепцию.

Однако, хотя оно затуманивает мозг гораздо быстрее пива или вина виноградного, но зато во столько же раз делает человека агрессивнее и неадекватнее, что чрезвычайно вредно для здоровья как выпившего индивида, так и окружающих его людей. Более того: зачастую протрезвевший человек решительно не помнит, что происходило с ним в период распития, и поэтому положительный фактор снятия нервного стресса может нивелироваться реально произошедшими негативными событиями, о которых он не имеет понятия из-за провала в памяти. Вот как в Вашем случае, например.

— Ты мне золотой должен, кстати, философ, — вставил я реплику, не открывая глаз.

— Между тем нужно признать: гораздо лучше представляется такая ситуация, когда индивид, решивший сбросить негатив окружающего мира, не забывает всё то, что происходило с ним во время процесса отрешения. Конечно, «пшеничное вино» тоже может дать эффект открытия иных пространственно-временных измерений, но не часто. При этом те, кому подобного эффекта удалось достичь, зачастую оказываются настолько потеряны для мира настоящего, что их приходится помещать в клиники строгого надзора, — рядом с людьми, потерявшими разум или не имевшими его от рождения.

— В дурдом, проще говоря.

— Какая огромная, страшная плата! И за что? За мизерные крупицы знаний, что есть иные измерения? Это смешно: великие учёные и философы прошлого и так не сомневались, что таковые измерения существуют, просто они не доступны обычному зрению. Пострадавшие в один голос уверяют, что жители иного мира малы ростом, — с мизинец, и с зелёным цветом кожи; при этом они нас хорошо видят, но совершенно, дьвольски неуловимы: могут бегать хоть по столу, хоть по стенам, и пока не известен ни один случай, чтобы удалось поймать хоть одного. Жрецы, в свою очередь, уверены, что это и не человечки вовсе, а самые настоящие бесы, и вносят свою религиозную муть в чистую науку.

— За такие слова раньше на кострах сжигали, — я по прежнему не размыкал глаз.

— Но было бы странно, если бы мы, по отношению к зелёным человечкам — сами жители другого измерения, могли бы их поймать! Это, с точки зрения науки, абсолютно невозможно. Мы не можем ловить их, а они — виснуть на нашем теле, на одежде. Статус кво для разных измерений, да-с, сударь. Не будь его — нормальная жизнь ни в одном из них не была бы возможна: одни постоянно мешали бы жить другим.

— Мы и в своём-то мире друг другу мешаем постоянно, даже без чёртиков.

— Самое же ужасное то, что «пшеничное вино» модифицирует наше зрение лишь в узком диапазоне, открывая только один иной мир, населённый, условно говоря, мелкими гуманоидами с зелёным пигментом кожи. Если он, конечно, действительно зелёный, а не то, что нам доступно к обозрению. А мы, учёные, уже создали такие химические препараты, что позволяют проникать сознанию в неисчислимое множество разных измерений! И даже более того: за границы нашей планеты и даже за границу системы нашей звезды, что обыватели называют «солнцем»! — а это такие ужасающие расстояния, что мозг человека необразованного принять не в состоянии!!!

«Эка тебя штырит… Кстати, прав бы Штырь: шмаль у них действительно знатная.»- подумал я лениво, а вслух добавил:

— Лучше бы вы изобрели такую дурь, чтобы солдаты могли воевать не хуже «чёрных» — хотя бы с полчаса! От этого всем стало бы только лучше. Глядишь, и не убили бы у нас никого… или хотя бы поменьше.

— Вот-вот! Люди, в безбрежном своём эгоизме, желают создавать только то, что наносит вред их ближним. То, что больше убивает. То, что даёт больше сил убивать. А я мечтаю создавать то, что расширит их разум до границ Вселенной…

Второй химик в разговоре участия не принимал, просто молча трясся на подстилке по ходу движения. Судя по задумчивому взгляду, его расширенный разум уже витал как раз где-то на этих границах, очерченным главным из их четвёрки. След от пинка, оставленный злобным центурионом, оставался на его заднице не отряхнутым.

— У меня в десятке, представь себе, тоже собрались отъявленные пацифисты, — за исключением, наверное, только Шмеля да Бима с Бомом: этим двум клоунам что спать, что убивать — всё едино: лишь бы не думать. Сначала всей гурьбой в армию припёрлись за деньгами, а тут, оказывается, убивать кого-то нужно.

Мой кашевар тоже часами умеет трепаться, но только о жратве. Рассказывает рецепты изысканных блюд так, что диву даёшься: это сколько же надо потратить сил и времени, чтобы сварганить паршивый салат или котлету! А их, один чёрт, схарчат точно так же, как бобовую похлёбку или свинину с вертела. Одним людям делать нечего — так они изощряются в создании закусок, а других тянет погружаться в иные миры… А всех нас, вообще-то, гонят на убой, словно скотину, — стадом. И не разбираются, кто из нас кашевар, а кто — философ.

Кстати, а что бы ты сказал про такой вот факт? Есть у тебя такая цигарка, чтобы курнуть её — и сразу тебе открылось: кто победит в войне и каким образом?

— В будущее заглянуть невозможно, — авторитетно ответил мне Философ. — Люди, узнав будущее, станут прикладывать все силы, чтобы его изменить, а из-за этого оно станет другим.

— А, быть может, для душ наших умерших тоже есть свой мир? Жрецы ведь уверяют, что душа бессмертна — если так, то где-то ей нужно обретаться. Есть у тебя такая шмаль, чтобы поговорить с покойником?

— Такой состав никто и никогда не изобретёт. У души нет языка и горла, и поэтому она никак говорить ни с кем не сможет. Чтобы пообщаться с душой умершего, нужно сделать так, чтобы твой разум вошёл в мир ушедших душ, а твоя собственная душа стала открытой для прямого общения с ними на ментальном уровне. Но, если ты вошёл в такое состояние, значит, ты — УМЕР. Твоей душе уже не нужно тело: она может находиться как внутри твоей бренной оболочки, так и за тысячи лиг от неё. А оно тебе надо?

— А вот некоторые делают спиритические сеансы, когда душу умершего, наоборот, вызывают в наш мир и заставляют что-то говорить с помощью вызвавшего. Обман это, стало быть?

— Фуфло полное. Ни чёртики зелёные в наш мир перейти не могут, ни души покойников.

— Спасибо. Прямо-таки полегчало…

— Если захочешь увидеть что-то глубже, — ты только скажи. Тебе первые две цигарки вообще бесплатно дам. Больше, брат, не могу: сырьё подотчётное, много не раскидаешь…

— Не нужно мне ваше зелье. И сразу скажу: если вы будете давать его моим людям, то я вам головы точно оторву. За вредительство. И пусть наука будет отброшена на 10 лет назад, как моя жена выражается, но оторву.

Вот так, развлекаясь светскими беседами, я продолжил свою нелёгкий путь.

Между тем дорога раздвоилась, а наш легион выбрал направление, проходящее у подножия пройденных нами исполинов, словно ребёнок, боящийся оторваться от мамкиного подола. Если бы мы продолжили топать прямо, то непременно упёрлись бы в новые горы, с такими же заснеженными шапками, но только уже ледогорские, а не божегорские. Речушка, сопровождавшая нас в последние дни, тоже сделала поворот в нашу сторону, напоминая надоедливую собачку, не желающую оторваться от путника. До нас сверху дошло объяснение, что в данной области эта речка является естественной границей между двумя странами, а весь сыр-бор разгорелся из-за того, что ледогорцы на своей стороне что-то там наколдовали, и речушка круто изменила русло, отрезав от Божегории изрядный кусок плодородной земли. Но я, разумеется, подобное объяснение прослушал вполуха, прекрасно понимая, что у ледогорцев имеется своя правдивая версия…

Места тут были и впрямь благодатные: на сочной траве паслись тучные коровы, а размеры стеблей соломы, снопы которой превышали рот человека, на сжатых участках говорили сами за себя. Чем-то эта область напомнила мне Междуречье — разница заключалась лишь в том, что встречавшиеся нам крестьяне и сёла выглядели богаче, сытнее и спокойнее, — в отличие от Междуречья, издёрганного бесконечными войнами.

А яблоки… боже мой, какие тут были яблоки! Если в палатку занести таких несколько штук, то через полчаса их аромат выдавливал всю мерзость запаха немытых мужских тел, и пахло так, что от сладкого запаха голова шла кругом. Куснёшь такое — и во все стороны летят сочные брызги: оно лопалось, подобно перезрелой виноградной ягоде. За подобную благодать, ей-богу, и повоевать не грех.

Вот и подумайте, уважаемый читатель, о чувствах простого солдата, попавшего в подобный рай изобилия божественного разнообразия… Правильно: Бим и Бом на ходу хватали сочные плоды, свисающие через хлипкие плетни, и азартно чавкали так, что хруст был слышен, наверное, в хвосте колонны легиона. Потом кидались огрызками друг в друга и в кого ни попадя, заливаясь счастливым ржанием, если удавалось попасть в чей-то шлем: уж очень прикольно эти объедки отскакивали от железа…

А Кашевар нашёл другое счастье. В прямом смысле слова. Ему на глаза попалась невзрачная вроде бы травка, но, оказывается, в Славограде и моей стране она считается очень дорогой приправой, за которую богачи платят золотом. Я попробовал стебелёк: ну, да, неплохой привкус, но чтобы платить за него золотыми монетами? — да увольте. Если хочешь аромата — нарви себе укропа на грядке: запах, кстати, чем-то похожий.

В ответ на это Кашевар горестно покачал головой, посетовав, что простому народу предстоит ещё очень долгий путь на пути понимания высокой кухни. И что есть колоссальная разница между тем, чтобы просто набить брюхо и тем, чтобы оценить игру тонких вкусовыхощущений. Мол, он прошёл этот путь, а остальные, увы, почему-то не спешат стать знатоками отличия между вкусом речной ракушки и морской мидии. Я, пристыжённый, не стал ему возражать типа того, что в молодости не считал нужным тратить деньги на изысканные яства, а глупо транжирил их на весёлых девиц и дешёвое пиво. Ибо, если бы Господь Вседержитель вернул обратно мои молодые годы, то я, скорее всего, прожил их так же, не представляя, как можно было бы жить иначе.

Наш 5-й легион дотопал-таки до места всеобщего сбора и начал разбивать постоянный лагерь. При этом «химический» обоз оказался практически в центре общего периметра, а мой десяток, закреплённый за оным, оказался с правого фланга. С одной стороны, это радовало: мы оказались под защитой «толстого слоя» солдат, но, с другой, химики — лакомая цель для врага, в чём мы поимели возможность наглядно убедиться.

Перед химиками расположились требушеты, потом — баллисты и онагры, — всё в строгой зависимости от дальности боя. На открытых телегах развернули стреломёты, способные бить практически в упор, чуть выше голов своих легионеров. По флангам, по типовой схеме, начала обустройство легионная конница.

Позади химиков поставили шатёр Старика, окружённый сплошным защитным кольцом телег и охраны. Плотники застучали топорами, устанавливая смотровые вышки для командования. Повсюду слышалась отъявленная брань, вызванная недовольством от медленной, как казалось отцам-командирам, работы и выявленным нехваткам того или иного: то ли в пути растеряли, то ли вообще не брали, то ли своровали. По счастью, десятку терять особо нечего: две телеги, — и только. Палатка и амуниция, всё шло всегда на виду.

Зазвенели полковые кузницы: шла массовая замена подков и ремонт оружия. Одним словом, с утра до ночи стоял несмолкаемый гул команд, указаний, звон железа, ругачки; кого-то, случалось, наказывали битьём. Потом, на другой день, подтягивались очередные сотни — и в ежедневную какафонию звуков вплетались новые, не сорванные пока голоса.

Наши химики тоже, включились в работу: их заставили готовить боеприпасы, поднося к их дислокации пустые горшки разных форм и размеров. Философ бросил болтать ерунду, и круглый день руководил своими подчинёнными, — при этом все химики жутко пачкались всем, чем только можно, и нам оставалось только догадываться, какую такую чертовщину они творили под нашим носом. Ещё лучше — вообще этого не знать, чтобы спать спокойнее.

Для требушетов и баллист готовили запас камней, благо горы располагались неподалёку. Нетрудно догадаться, что для таких работ запрягли наёмников, выбрав самых никчёмных и вручив им кирки, но мой десяток не тронули — очевидно, он считался теперь элитным, приданным к охране химиков.

Увы, но вдалеке, напротив нас, кипела точно такая же работа, но только там разворачивались легионы вражеские. Видно было, что туда точно также подтягивается пополнение, тоже ставят вышки и требушеты. Если быть точнее, то наш 5-й легион оказался далеко не первым: с нашей стороны уже успели обустроиться три, причём среди развевавшихся штандартов наблюдался даже вымпел 1-го Имперского, — элитная гвардия, вставшая, однако, за спинами других двух легионов.

Наш 5-й легион встал с правого фланга по отношению к первой тройке легионов, а с левого, симметрично к нам, начал собираться ещё один, но только он подтягивался по другой дороге, о которой я не имел ни малейшего понятия: откуда она шла, из какого города, и сколько ещё дорог выходят на эту долину? Таким образом, 1-й Имперский оказался прикрытым с трёх сторон четырьмя легионами, а с четвёртой стороны, как вы помните, нас подпирали горы.

Мне, десятнику, требовалось, однако, озирать не окрестности, а своих бойцов. Двух предпоследних новичков, обвинённых в бегстве с поля боя, я боле-мене привёл в чувство, и мог надеяться, что в «стене» они будут стоять не хуже других. Шмеля я сделал своим заместителем, подвинув Штыря, но тот трезво понимал, что всё-таки в военном деле его знания ничтожны. Четвёртый новичок оставался пока тёмной лошадкой: воином он был неплохим, раз уж его тоже изначально включили в охрану химиков; от «чёрных» не бегал и ухитрился при этом не получить от них ни одной раны, что говорило о многом. Но к «работе в строю» у него душа не лежала: всё-таки он по натуре являлся мечником-индивидуалистом, а копьё держал, как нетронутая девушка мужской орган — теоретически, вроде бы, понятно, что с ним делать, но практики — почти никакой, и как его ухватить получше, — понимал примерно столько же, как та красна девица. Тот же Столяр с копьём выглядел гораздо уверенней, не говоря о Кашеваре и тем более — о Штыре с Бимом и Бомом.

Поскольку наибольшая часть моего войска искусству владения мечом научиться уже не могла, то мне поневоле пришлось делать ставку на копья, что и Шмеля не особо порадовало, к слову, хотя он с этим оружием выглядел более умелым, чем Конь (такова оказалась кличка нашего мечника). Хм, к слову, очень подходящая оказалась кличка для тёмной лошадки…

— Мои славные бойцы! — начал я очередную вдохновляющую речь. — Очень возможно, что в этой войне вам придётся рубать по спинам бегущих врагов. Почему бы и нет? Но лично я ещё больше уверен, что вам придётся от них отбиваться, — хотя бы раз.

Недавние подлые нападения показали, что даже неплохие мечники несут тяжёлые потери, а половина из вас мечом как таковым не владеет, при этом из другой половины только один человек похож на хорошего мечника. Я не Бог, и в одиночку ваши задницы не спасу, не надейтесь. Поэтому вижу единственный способ спасения ваших жизней, хотя их ценность, на мой взгляд, весьма сомнительна: попытаться отбиться единым строем с копьями, со «стеной щитов».

Разойдись!

Увы, учебного полигона в долине не оказалось. Зато нашлось очень много работы по укреплению лагеря: было приказано рыть траншеи по флангам, при этом наша конница оказалась за таким периметром, — как бы сама по себе. На земляные работы привлекли только легионеров, без наёмников: последних обязали нарубить и подвезти колышки, которые будут врыты на нашей стороне рва, остриём в сторону от лагеря.

Впереди и позади лагеря траншею не рыли. Ну, сзади — оно понятно: нападение с тыла возможно лишь тогда, когда вся армия окружена, а в этом случае лучше сразу сдаться — иначе враги набьют горы трупов. А вот отсутствие траншеи впереди себя навевало мысль, что наша армия не собирается обороняться — скорее всего, есть планы атаковать первыми… Ну, не знаю: в конце-концов, можно ведь ночью, накануне атаки, быстро втихаря засыпать проходы для наступления, — и всего делов-то. Однако, факт есть факт: по фронту рыть окоп приказа не последовало, но всё-таки колышки остриём вперёд Старик приказал поставить.

Человек — не птица

— Командир, командир, глянь — человек летает!!! — восторженный Бом буквально вцепился мне в руку, не давая донести до рта ложку с кашей, и тыча пальцем в небо.

— Эх, мать моя! — я в первое мгновенье хотел убить этого обормота за дурацкую шутку, но, поневоле глянув на утреннюю синеву, разинул рот, словно зелёный мальчишка.

На голубом небе отчётливо вырисовывался тёмный треугольник, от которого в разные стороны шли тончайшие верёвочки илипалочки — издалека не понятно. Но вся эта конструкция поддерживала, без сомнений, живое, шевелящееся тело!

«Дракон, что ли?»- первая пришедшая ко мне мысль могла быть только такой: дикие горы, драконы — это всё наши давние детские сказки, с которыми знакомили каждого ребёнка с рождения.

Яприложил ладонь к глазам, присмотрелся. Нет, всё-таки и правда человек, подвешенный под треугольник воздушного паруса, расположенный тупым концом вперёд. При этом парус поднимался по широкой спирали всё выше и выше, но, человек явно от этого не расстраивался и вёл себя совершенно спокойно. Мы, бросив котелки, вскочили все как один и таращились, щурясь в небеса. Да уж, ничего подобного никто никогда из нас в жизни не видел, а придётся ли увидеть ещё раз — вопрос…

Между тем треугольник достиг некоего потолка, отмеренного ему богами, и подниматься далее был не в силах. Человек пошевелился, подёргал руками и начал лететь прямо на вражеский лагерь, явственно удаляясь от наших позиций, хотя взлетал, очень похоже, с нашей стороны. Мы могли лишь молча провожать его взглядами, не в силах ни помочь, ни задержать отважного летуна.

С вражеской стороны от земли ввысь взметнулось тёмное облачко стрел, но оно смогло подняться лишь чуть выше половины расстояния до героя, а потом, обессиленное, стало опадать. Тот начал нарезать круг по периметру вражеского стана, словно любопытная сорока. А ведь у него, похоже, есть большая подзорная труба! — и это резко меняет дело. Получается, что среди бела дня божегорский шпион нагло осматривал диспозицию вражеских войск, а те никак не могли помешать этому.

Между тем произошло что-то непредвиденное. Треугольник как-то нехорошо дёрнулся и стал резко терять высоту. В небе появилась вспышка и густое, стоячее чёрное облачко — несомненно, сигнал бедствия. Я увидел, что человечек начал беспокоиться и дёргаться, но, похоже, его усилия не приносили нужные результаты: треугольник неумолимо снижался.

От нашего легиона на выручку сорвалась конная полусотня — их командиры явно были в курсе, что требуется делать. Что-то толкнуло меня в спину, и я, сломя голову, тоже побежал в поле, провожаемый изумлёнными взглядами сначала своего десятка, а потом всех встречных.

Я добежал до рва, вскарабкался на противоположную сторону, огляделся: медленно, я бегу слишком медленно! Полусотня оторвалась далеко вперёд, начав форсирование речки, т. е. уже нарушала границу между государствами. Справа на меня насмешливо глазели кавалеристы, многие из которых уже гарцевали в седле, но мчаться вперёд без приказа не спешили.

— Куда?! Куда?! — послышались мне в спину злобные окрики из лагеря. — Назад!!!

Я, наоборот, зайцем припустил вперёд, сжимая обнажённый меч, словно меня подстегнули. Конники заулюлюкали, захохотали; со стороны пехоты посыпались ругательства. Да наплевать!

Что это было? Подсказка свыше, что это и есть часть того, что потом очень сильно повлияет на мою жизнь? Я бежал вперёд, задыхаясь, словно бы за мною гнался сам Нечистый со всей своей свитой.

Летун, заложив очередной круг, гораздо меньший по размеру, кое-как сумел удержать приемлемую высоту, но было ясно, что очень скоро его истыкают стрелами, если он не прекратит парить над вражеским лагерем. Между тем навстречу нам помчалась конница ледогорцев, и произошла яростная, короткая сшибка. Послышались перезвон стали, крики, ругательства, ржание павших коней…

Я как раз добегал до речушки, когда увидел, что с поля боя мне навстречу пугливой рысью скачут несколько лошадей, потерявших седоков и торопящихся вернуться назад, в расположение нашего легиона. Я, начерпав сапогами воды, перебежал на другой берег, теряя скорость из-за промокшей обуви, но тут со мной поравнялась одна из лошадок, привлечённая куском ржаного недоеденного за завтраком хлеба, что был выхвачен мной из кармана и которым я размахивал с таким вдохновением, словно сжимал кусок золотого самородка.

Хлеб — кобыле в зубы, а сам — в седло. Давай, давай, дорогая, разворачивайся!

Пока лошадь жевала хлеб, я таращился вверх, пытаясь угадать, в какую точку свалится наш летун. Кавалеристы озлобленно рубились, и смотреть на небо у них особой возможности не имелось. Одни не могли ничем помочь падающему шпиону, а другие — ловить его, поскольку все перемешались в яростной схватке, где каждый кого-то колошматил и сам отражал падающие удары.

От каждой армии отделились ещё группы кавалеристов, при этом ледогорские помчались не на выручку сражавшихся товарищей, а по ходу полёта героя, следуя за его тенью на земле. Божегорцы, наоборот, рванулись к ним наперерез. Я, прикинув глазом, ударил захваченную лошадь пятками и поскакал туда, куда, как мне казалось, должен был упасть летун.

Угадал!

Парус явственно клюнул носом и помчался к земле с очень большой скоростью. Теперь уже точка падения угадывалась безошибочно, и едва ли отважный шпион что-то смог бы изменить без риска для своей жизни. Я ударил лошадь сильнее и прижался лицом к гриве, пропуская над головой свистящий от бешеной скачки воздух.

Всё произошло быстро: летун, державшийся горизонтально, высвободил ноги и, коснувшись ими земли, пытался бежать. Какое там! Скорость приземления была такой, что его тут же опрокинуло кувырком, а треугольное крыло ударило передним концом в землю, сковырнув вверх куски вырванного грунта и тут же разломавшись, скомкав и разорвав ткань, натянутую треугольником.

Я соскочил наземь, подбежал к упавшему и высвободил его из «упряжи», порубив мечом ремни. Затем подхватил бесчувственное тело под мышки, рывком дотащил до лошади и, перехватив сзади за поясницу, перебросил поперёк лошадиного хребта, — между шеей и седлом.

Меня подгоняли крики врагов, горячивших своих коней, топот десятков копыт по гулкой земле. Угрожающий шум надвигался, накрывая меня волной, грозя вот-вот захлестнуть потоком конских потных тел и засыпать градом ударов мечей, сверкающих, словно молнии. Я вскочил в седло и, развернув беспокойную лошадь назад, ударил её и пятками, и мечом плашмя — она рванулась с обиженным ржанием, едва не стряхнув летуна наземь.

Моя кобыла несла двойной груз, а я сам порядком отвык от бешеных скачек. Последняя такая случилась… уже и не помню, сколько лет назад. А за мной гнались молодые, гибкие, горячие кавалеристы на лихих конях — каковы у меня были шансы оторваться от погони? Никаких. Была лишь слабая надежда, что меня прикроет вторая волна наших конников, но она только-только форсировала речушку, а гул за спиной неумолимо приближался, хотя и не так быстро, как вначале.

Господи, спаси! И вот мне нет никакой разницы, кто из вас отзовётся на мой призыв: Пресветлый или Нечистый. Совершенно. Хоть кто-нибудь, любой из вас!!!

Однако, у бесчувственного шпиона шанс на спасение был только один. Но только без меня. Мне же оставалось только сделать так, чтобы оказаться в удачном месте между двумя группами мчащихся навстречу друг другу всадников, а потом на ходу выскочить из седла, успев хлопнуть лошадь мечом плашмя по крупу ещё раз, чтобы она не догадалась остановиться, уж коли исчез жестокий наездник, неумолимо её погонявший. И пойти навстречу вражеским кавалеристам пешком, с одним мечом, без щита.

Первый враг мчится так, чтобы объехать меня с правой стороны, ударив мечом, зажатым в его правой руке. Я вроде бы испуганно втягиваю голову в плечи, поднимаю меч, готовясь принять удар так, как удобно кавалеристу, но в последний миг под носом бешено мчавшегося коня перескакиваю полуоборотом на левую сторону, помогая опасному прыжку отмашкой меча, и сразу же обратным ходом бью лезвием по левой задней ноге коня, проскочившего мимо меня. Долю мгновенья мой затылок находился едва ли не под губами скачущего коня — будь враг очень ловок, то, пожалуй, смог бы меня достать клинком, наклонившись быстро и пониже. Но, по счастью, удар получил не я, а вражеский конь, — подрезанный, с оглушительным визгом рухнув на правый бок на полном скаку, он лягнул воздух раненой ногой. Что случилось с всадником, не успевшим соскочить наземь, я даже не пытался рассматривать: хватило знакомого звука ломающихся костей…

Остальные преследователи мгновенно оценили преподанный урок и натянули поводья, сбавляя скорость в желании окружить меня плотной толпой и нашинковать вдумчиво, не торопясь. Расклад стал такой: тому, кому захотелось бы догнать удалявшуюся лошадь с бесчувственным телом, пришлось бы сделать небольшой полукруг, чтобы не потерять на меня время, но эта задержка неизбежно привела бы к столкновению с божегорцами, а их приближалось гораздо больше. Более того: среди «наших» оказались дикие горцы, натягивающие луки, а это превращало для ледогорцев близкое столкновение в совсем неинтересное развлечение, поскольку джигиты на полном скаку умели запросто сбить коршуна в небе, и это не являлось великим секретом.

Но зарубить меня всё-таки возможность имелась. Я, увидев спешащих на выручку горцев, бросил меч и помчался назад во все лопатки, наплевав на геройство. Ибо внутренний голос, в самом начале горячо толкавший меня на спасение попавшего в беду отчаянного летуна, теперь не менее убедительно уговаривал меня делать ноги, а я привык ему доверять — потому и жив до сих пор.

Правда, иной раз такой голос мог сработать и против своего хозяина. Как-то раз, рассказывали, был случай, когда группа «ночных сов» удирала после очередной своей пакости, а у одного бегущего прямо в ухо зазвучали слова:

— Сними штаны!

Штаны, надо сказать, у того бойца были и впрямь отменные, новенькие.

— Зачем?!! Я что, врагам голый зад должен показывать?!

И побежал себе дальше. А голос талдычил настойчиво:

— Сними штаны! Сними штаны! Сними штаны!

— Я же время потеряю! Догонят и убьют!

— Сними штаны!

Ну, делать нечего: пришлось снимать и на руку наматывать. Только-только управился — тут ему стрела и попала в задницу.

— Что ты наделал, внутренний голос?!!

— Вот видишь: штаны-то целые!

Мы все, кто слушал эту историю, сразу же соглашались, что это был вовсе не внутренний голос, а шутка Нечистого. Да, тяжело жить в нашем мире: никому нельзя верить.

…Между тем мои противники, успевшие осадить коней, были вынуждены снова их ускорять, чтобы успеть меня догнать. Но свистнули первые стрелы, послышались вскрики, перестук наконечников, вонзавшихся в подставленные щиты; я явственно услышал звуки падения конских и людских тел, и это дало мне ещё новых сил. Почти сразу же топот за моей спиной стал не приближаться, а, наоборот, удаляться, — и тут мой запал разом иссяк. Задыхаясь, я остановился, согнулся, упёршись ладонями в колени: казалось, что грудь вот-вот лопнет, а сердце — выскочит наружу… Если бы кто-то самый смелый не прекратил погоню, то мог бы легко рубануть тогда меня по шее, беззащитного.

А ведь совсем недавно я восстановил навыки бега, когда гонял своих недоделков с брёвнами на шее. Я честно бежал рядом, ободряя их добрым словом, а зачастую — совсем не добрым. Правда, я бегал без бревна, но всё же, всё же…

Поскольку ценный человек оказался вне опасности, то наши кавалеристы начали отступать под прикрытием горцев, щедро пускавших стрелы. Мне дали возможность сесть верхом на круп чьего-то коня, обхватив всадника руками, а лошадь с телом летуна взяли под уздцы. Так мы и вернулись обратно на свою сторону, а ледогорцы не решились форсировать речку и начинать полномасштабную войну силами одной кавалерии, поскольку на нашей стороне требушеты и баллисты стояли в полной боевой готовности, пехота ощетинилась длинными копьями и стреломётами — результат атаки легко вычислялся. Несколько крупных камней, заброшенные требушетами на ледогорскую сторону и легко нашедшие цель в плотной массе атакующих лошадей, и вовсе охладили пыл преследователей.

«Живой… вот сегодня точно страшно повезло! Больше никогда не буду бегать в гущу драки, как безбашенный мальчишка! Честное слово! Ну его… а меч жалко. Хорошая была вещица, — не каждый день такие в руки попадают… да и чёрт с ним: своя голова — дороже!

Однако, я сегодня совершил… этот… как его? — а, подвиг! При полном поражении в правах за такое дело, пожалуй, могут и позволить кое-что. Например, стать старшиной в квартале крупного города. Или даже — поднимай выше! — почтмейстером. С государственным окладом. Хоть и копеечный, а и то подай сюда каждый месяц. А что? — письма носить — дело не пыльное. Не смогу, что ли? — да запросто! Это вам совсем не то, чтобы с двумя ножами идти в одних портках против десятка бойцов из особых войск, полностью экипированных: это дело попроще будет. Хелька, баба, и то смогла на почту устроиться — и я смогу, не велика мудрость. Будуписьма, книжки умные возить в наш научный городок…»

Но всё-таки был один нюанс: подвиг-то я совершил, да только ради Божегории, а не ради родной страны. Его Величество едва ли сделает мне за это зачёт. Как знать: быть может, мне за это вообще въезд в страну запретят? — это было бы совсем весело. Поэтому высокие мечты пока отложим и вернёмся к нашим баранам, — как местные горцы говорят.

На другой день за мной явился лично адъютант Старика и повелел следовать за ним. Конечно, подобное событие ожидалось всеми, но для вызова хватило бы и обычного вестового: я ведь не тысячник, в конце-конце, — мне почёт не требовался. Я бы и сам дошёл.

Когда рядовой боец в третий раз оказывается в шатре командира легиона, то это ненормально. Такого надобно либо повышать, либо казнить, но ни тот, ни другой вариант мне не подходили, и поэтому я откидывал знакомый полог с упавшим настроением.

Внутри находилось три человека, как и в прошлые разы. Однако, я вспомнил, что следом замою спину шагнул один из адъютантов, и, стало быть, теперь нас всего четверо: появился кто-то лишний. А это означало, что Старика навестил некий важный гость, поскольку у командира легиона гостей неважных быть не может по определению. Что такому человеку может потребоваться от простого десятника? — только допрос или вручение ордена. Поскольку обычные награды обязан раздавать лично сам командующий, а на утверждение королевской требуется много времени и бюрократии, то, стало быть, этот тип явился для дознания. Надо рассмотреть получше, с кем меня свела судьба.

К моему вящему удивлению, гость оказался довольно молод — явно меньше тридцати лет. Русая бородка, жиденькие бакенбарды, очень умные, подвижные глаза. Не менее удивительным мне показалось и то, что человек, одетый небогато и явно гражданский, занимает несомненно высокую должность, уж коли его терпит сам Старик и даже проявляет некое уважение:

— Вот это и есть наш знаменитый Клёст, который оставил своих людей без командира и побежал туда, куда бежать приказа не было.

Если учесть, что до этой фразы у меня уже шевельнулось нехорошее подозрение, что этот «лопух» — из «этих самых», то подобная характеристика от «большого командира» отозвалась ледяным холодком в груди, ибо ничем шуточным тут и не пахло. Скажу больше: перед лицом разгорячённой кавалерийской лавы у меня мошонка в живот не втягивалась, поскольку дело происходило вгорячах и не впервой, а тут реально даже пенис поджался. А всё потому, что я «этих самых» встречал тоже не в первый раз, и прошлый опыт оказался для мне очень-очень несахарным…

Однако, молодой человек озарился широкой улыбкой, вышел из-за стола навстречу и протянул руку:

— Очень, очень приятно познакомиться! А меня зовут… — тут он запнулся, словно кто-то невидимый пнул его по ноге и ещё добавил локтем в бок. — Да не важно. Вы, военные, любите использовать панибратские прозвища — зовите тогда меня Механикусом. Меня так с детства дразнили — привык, знаете ли…

Я ответил на рукопожатие и обратил внимание, что на крепкой, жёсткой ладони гостя есть въевшиеся пятна машинного масла — похоже, и правда механик. Причём, Большой Механик, раз уже так запросто заходит к командиру легиона.

— Я пришёл сказать большое спасибо, — взгляд Механикуса был честен, светел и прям. — Вы спасли моего человека, очень важного для нашего отряда и для всей армии. Он жив, в сознании и передал очень важные, бесценные сведения.

— Кости у него целы? — спросил я.

— Перелом руки, вывихи, ушибы, болевой шок. Но в целом — ерунда, летать всё равно будет. Он очень большой специалист по «летучим змеям».

— Группа разведки, думаю, сумела бы собрать сведения не хуже и потише, без подобных жертв. Правда, это заняло бы времени побольше, — меня взъело профессиональное самолюбие.

— О, я вижу, что Вы — специалист по разведке!

Идиот! Вот кто меня за язык тянул?!!

— Мы входим в новую эпоху! — Механикус взял меня за рукав и как бы отвёл в сторону, хотя наши слова без труда могли слышать и Старик, и оба адъютанта. — Наземная разведка — это прекрасно, и отказываться от неё не будут, наверное, ещё сотни лет. Но при этом разведка с воздуха — великое дело! Она может очень быстро дать информацию, которая будет важна для победы, в то время как самые лучшие «наземные» разведчики потратят на это, да, много времени, и не факт, что заметят что-то действительно важное. В идеале разведка воздушная и наземная должны гармонично дополнять друг друга.

— Господин Механикус! — прокашлялся Старик. — Этот Клёст — ИНОСТРАНЕЦ. Я бы не советовал Вам разговаривать с ним излишне откровенно…

— Знаю, знаю! — отмахнулся мой собеседник. — Поверьте, генерал: то, что действительно имеет ценность, — это зашито в формулах и в решениях. Вчера ледогорцы захватили обломки «летучего змея» — и это скажет им больше, чем я смогу разболтать.

— Скажите, — спросил я, — а способ полёта на холстине не является государственным секретом? Я видел, что набор высоты шёл по спирали…

— Уверен, что и ледогорцы это тоже видели. Никакого секрета: утром от земли поднимаются тёплые потоки воздуха, и сами боги велели этим пользоваться. Все горные хищные птицы этим пользуются, и поднимаются ввысь точно так же. Нужно просто наблюдать природу и подражать ей.

— А почему ваш человек начал падать?

— Попал под порыв ветра и потерял струю. Подъёмная сила возникает лишь тогда, когда идёт быстрое движение вперёд, а мой человек был сбит ветром. Увы, полёты на «летучем змее» — дело рискованное.

— А часто у вас летуны падают? Я бы ни за что не согласился ломать шею ни за грош.

— Вообще-то, любой такой полёт завершается падением. Но вчера был особый случай: наш боец изо всех сил старался не попасть в плен, и поэтому делал рискованные манипуляции — вот и получил травмы.

— Господин Механикус! — снова вмешался Старик. — Я бы попросил Вас не рассказывать такие нюансы… человеку несведущему.

— Эх, господин генерал… самая великая тайна заключается в том, что даже я не знаю, какие в этой войне возможны нюансы. Вполне возможно, что ледогорцы смогут показать нам и такой фокус, что вчерашний полёт на «змее» покажется всем детской забавой!

— Да-да! — я поддержал обеспокоенного дедушку и хлопнул собеседника по плечу. — Мне знать больше ничего не нужно… Спасибо за откровенность. Если что — заходите, милости просим. Деликатесов не обещаю, но мой личный повар сварганит Вам хоть хорька, хоть ворону так, что пальчики оближешь.

Адъютанты заржали, Старик хрюкнул, а Механикус улыбнулся:

— Когда я учился в университете, то приходилось иной раз есть такое, что жареная крыса считалась лакомством. Как-нибудь воспользуюсь Вашим приглашением.

Пожал руку ещё раз и вышел.

— Разрешите идти, господин командующий?! — я вытянулся стрункой, полагая, что темы для беседы более нет никакой, — тем более, что и Старик молчал. Тяжело так молчал, недобро насупившись…

— Говоришь, что служил в обозных войсках? — спросил дедок задумчиво, словно разбуженный моим вопросом. Кстати, он проводил Механикуса вставанием и продолжал стоять; его руки при этом словно сами по себе то теребили волосы на затылке, то дёргали парадный доспех.

— Так точно, в обозных!

— А что, у вас там любой обозник был готов кинуться врукопашную на кавалерию, в одиночку?

— В армии моей страны обозные войска — это самое страшное, что только можно себе вообразить! — чистосердечнопризнался я, вспоминая Гвоздя с Гномом. — Уверяю Вас: через год службы вы были бы готовы полезть даже на стенку, а не только на кавалерию с одним ножиком.

— Вот смотрю я на тебя и думаю: то ли орден тебе дать, то ли голову отрубить, чтобы спать спокойно…

— Конечно, лучше орден! — я был совершенно откровенен. — Я уже два раза оказал помощь вашей армии, что моим контрактом не требовалось, между прочим. У меня какие оговоренные обязанности? — правильно: подчиняться приказам. Бежать по личной инициативе спасать ваших дураков, готовых сломать себе шею, — нет у меня таких обязательств. Вот за это мне, если по совести, орден как раз положен. На золотом основании. С брильянтами по краям. И чтобы рубины в центре. Вот такой!

И я изобразил пальцами себе на груди размер полагающегося мне ордена, вспоминая ту награду, что увидел как-то раз, давным-давно, у Лебедя, — размером с чайное блюдце. Но я не стал мелочиться, и нарисовал себе сразу суповую тарелку.

— Во-о-о-о-о-н! Бога душу мать!..

Я сейчас уже не могу дословно вспомнить все те слова, что выкрикнул мне тогда Старик — увы, с годами память меня подводит, и перед читателями неудобно: они ведь обладают некой моральной целомудренностью, не сломленной четверть-вековой службой в армии. Но всё-таки должен признать, что сила слова нашего дедка была такова, что меня словно ветром вынесло наружу, — да так, что я никак не мог вспомнить подробностей! Казалось бы: вот только что я стою в сумраке шатёрного полога, показывая командующему, какой награды я достоин, — и вот я уже нахожусьпод солнцем, перед невозмутимыми часовыми, скрестившими копья, загораживающие вход к командиру легиона.

При этом мои пальцы так и остались на груди, изображая границу ордена, достойного для вручения моей персоне, но, кроме невозмутимых часовых, этот жест уже никто не видит. Как я вышел? — сквозь ткань, что ли? Убей — не помню, а фантазировать не буду.

Я хмыкнул, пожал плечами, сделал вид, что отряхиваю крошки с доспеха, потом одёрнул его и зашагал себе прочь. Орден, стало быть, не дадут, но и голову рубить не будут. Пока.

Первый бой

Любой читатель скажет, что нарушение государственной границы не является хорошим делом, даже если вы кого-то спасаете. Если при этом вы ещё убиваете солдат этой страны, то маститые дипломаты и вовсе могут назвать вас «агрессором». Но Божегория и Ледогория уже находились в состоянии войны, поэтому малая стычканичего принципиально не решала. Однако, последняя фраза Механикуса меня всерьёз обеспокоила, и я приказал вырыть небольшой окоп перед нашей палаткой.

Собственно, «окоп» — это сильно сказано. На самом деле получилась неглубокая яма, в которой мы могли бы все лежать в полный рост так, чтобы наши носы располагались ниже уровня земли. Снятый грунт я велел отсыпать в сторону противника, подражая окопу настоящему, что окружил наш легион с двух сторон.

Разумного объяснения мой приказ не имел, поэтому в ход пошла проверенная версия, что у меня не все дома, и даже кукушка уехала. А неприятность случилась сразу же, — на другой день после визита Механикуса, едва-едва рассвело! Мы даже позавтракать не успели…

С ледогорской стороны в небо взвились ракеты, оставляя за собой шлейф густого, плотного белого дыма. Эти штуки я уже видел в бою, но почему-то никак не думал, что их могут создавать даже «горные» королевства: мне казалось, что наука сильнее в Нихелии и моей стране. Ракета — это, по сути, та же праздничная шутиха, только гораздо крупнее и летает дальше, а вместо цветного фейерверка в неё закладывают порох с острыми железяками, поэтому веселье получается совсем другое…

В нашем лагере поднялся шум и суета: солдаты совершенно не понимали, зачем ледогорцы балуются шутихами, но, когда стало очевидно, что некоторые «брёвна» непременно упадут в границы нашего периметра, то стали разбегаться так, чтобы, по прикидкам, эти штуки не рухнули им на головы.

— В яму! В яму! — заорал я и для убедительности отвесил по пинку Биму и Бому, затормозившим больше всех. — ЛОЖИСЬ!!!

Да, очень страшно лечь в конкретное место, когда остаётся только надеяться, что проклятая ракета не свалится туда же. И команду «ложись!» тут никто не знает. Ни разу её не слышали, и на учениях ни одна сволочь не обмолвилась, что может случиться и ТАКОЕ. Вообще никто ничего не знал и никого ничему не учил! Разведка с воздуха, «новая эпоха», «великое дело», — мать их так и разтак! Мол, мы можем увидеть больше… как можно было проворонить установку станков для запуска ракет и сам факт наличия у врагов ракетного оружия?! Нас как баранов пригнали по старинке камнями кидаться да палками махать, а нас тут кроют по всей науке…

Ба-бах!!! Ба-бах!!! И началось…

Засвистело железо: взрывавшиеся ракеты щедро швыряли его слева направо и справа налево. На вас когда-нибудь падала туча стрел? — так вот: почти ничего похожего. Падение стрел можно сравнить с крупными каплями дождя с градом, которые швырнуло на вас порывом ветра. А железяки от ракет летят хаотично, гораздо гуще и не сверху вниз, а, наоборот, снизу в разные стороны. Для тех лопухов, что не познали даже осыпание стрелами, и вовсе ужас.

— Ой, мама, страшно! Страшно, мама! — заплакал бородатый Бим и хотел было рвануться куда глаза глядят, но я успел хлопнуть его ладонью по затылку и прижать лицом к земле:

— ЛЕЖАТЬ! Лежать, мать твою! Убью!!!

Если десяток поддастся панике — всё пропало: кинутся кто куда, и потом их не соберёшь и не переловишь.

Бом тоже заплакал, но, слава богам, пускал сопли в землю и не дёргался. Остальные мужики, закрыв головы руками, громко молились, — даже Штырь, чего я ни разу не видел.

Взорвалось где-то совсем рядом: нас тряхнуло, мгновенно отшибло дыхание и заложило уши словно пробками. Молитвы оборвались: ошалевшие мужики хватали ртом воздух, которого не хватало. Мы стали словно ватные, но в этом была и часть хорошего: по крайней мере, в таком состоянии срываться куда-то бежать оказалось невозможным.

После каждого взрыва слышался перестук железок по бронькам, щитам, человеческой плоти, балкам, телегам, — словно кто-то швырял веером пригоршни крупного гороха. После этого шла запоздалая волна вскриков, ругани, стонов. Я, пользуясь паузой после очередной волны взрывов, высунулся из ямы и увидел ужасающую картину: наша палатка оказалась изрешеченной почти в лоскуты, котёл был опрокинут (скорее всего, мы сами же его и сшибли, когда бросились к яме); где-то металась обезумевшая лошадь, которую пытался ловить не менее ошалевший воин.

Легионеры в большинстве своём всё-таки сумели сами догадаться, что при ракетной атаке лучше всего прижаться к земле, но при этом всё равно часть людей стояла на ногах: кто-то удерживал лошадей, кто-то, пригнувшись, с озабоченным видом куда-то бежал, хотя, на самом деле, подавляющая часть таких бегущих — это те, кто поддался панике. Кто-то, визжа и вращаясь веретеном, отчаянно стряхивал с себя брызги «негасимого огня», и я догадался, что враги сделали нам дополнительную подлость: в ракетах, кроме смеси пороха с железками, были также и горшки с «негасимым огнём», содержимое которых разбрасывало взрывом во все стороны. То тут, то там на земле виднелись пятна чадящих огоньков, а многие палатки сгорели. Дымились телеги; орудийная прислуга, рискуя жизнью, холстами стирала огненные пятна с деревянных балок требушетов и онагров, ругаясь так, что их крики перекрывали все прочие.

Недалеко грянул ещё один взрыв: я не заметил, как упала запоздавшая ракета. По телу одного удирающего солдата прошлась волна хлопков, прошивая его насквозь вместе с доспехом — кровавые брызги обогнали бегущего. Он, после толчка в спину, удивлённо посмотрел вниз, задержал бег, недоумённо проведя ладонями по испорченному доспеху, потом посмотрел на них, перемазанных красным, хотел что-то сказать, но только булькнул кровью, хлынувшей изо рта, и рухнул ничком. А меня лишь окатило тёплой, запоздалой волной воздуха, хотя смертельный свист прошёлся совсем рядом с ухом.

Обстрел прекратился. Я, отряхиваясь, встал и поспешил к химикам.

Последствия ракетной атаки оказались удручающими. Траншея по флангам оказалась вдруг препятствием для своих бегущих, быстро переполнилась, и многие погибли в давке. Некоторые командиры попытались превратить панику в организованный отход, справедливо полагая, что лучше всего вывести людей из зоны поражения, но, с другой стороны, ракеты падали где попало, и, наверное, самое лучшее было бы всё-таки всем залечь, а не бежать под обстрелом, когда вражеское железо легко пробивает и доспехи, и щиты.

Пожалуй, потери у кавалеристов были самые малые: вскочил на коня, дал шпоры — и ты уже далеко. Но их раненые лошади ржали так громко и жалобно, что даже зачерствевшее сердце разрывалось…

Ракеты представляли собой трубы, скатанные из многослойной бумаги, состоящейиз скленных между собой тонких листов. Верхушка ракеты сужалась до острия, а по бокам крепились направляющие крылышки, тоже из плотного картона. Летала такая «труба» за счёт большого медного горшка с высоким горлом, тонким у основания и резко расширявшимся к верху. Летал такой «горшок», вставленный в «трубу», наоборот, кверху дном, выбрасывая дым из горла.

Самые заманчивые цели — шатёр командующего и деревянные механизмы орудий, но, судя по разбросу точек падения, точность попадания на такой большой дистанции зависела исключительно и только откаприза богов: сгорело лишь два орудия да одна смотровая вышка, а шатёр Старика, хоть и был порядком изрешечен, остался несгоревшим.

Те, кто погиб в давке в траншеях, и вовсе приняли глупую смерть, поскольку возле них ни одной ракеты не упало.

Но все эти нюансы — это потом, потом! Сейчас нужно посмотреть, что там с моими подопечными…

Химики все были живы. По крайней мере, из моей «ближней» четвёрки — все. Сейчас они, словно очумевшие от дыма тараканы, сползались все к одной телеге, на краю которой восседал Философ. Похвальная дисциплина, вот только проклятый Философ уже успел засмолить какую-то явно запрещённую хрень.

Я, набрав в грудь побольше воздуха, хотел начать осыпать их всех солдатской бранью, но в этот момент вдалеке, на вражеской стороне, призывно затрубил рог, выводя тягучие руллады. И началось вражеское наступление.

Мы все повернули головы на ту сторону и увидели, что вражеская пехота развёрнута в плотные, строгие шеренги, а не расслабляется возле своих палаток. И эти шеренги неумолимо, в ногу, как на параде, двинулись в нашу сторону, ощетинившись лесом задранных пока вверх копий и гордо подняв боевые штандарты, лениво развевающиеся на утреннем ветерке.

Эта монолитная сплочённость и самоуверенность резко контрастировала с тем, что творилось на нашей стороне, где валялись бесполезные и ко всему равнодушные трупы, орали и ругались раненые, которым оказывали помощь и полковые лекари, и свои товарищи, кого-то перевязывая, кого-то оттаскивая в полковые лазареты; где бродили ошеломлённые, растерянные бойцы и заблудившиеся лошади. Белый кислый дым стлался по земле, от него першило в горле; догорали мелкие очаги «негасимого огня», беспощадно чадящие.

— Философ!!! — я заорал ему прямо в ухо, опасаясь, что он тоже оглушённый и, возможно, невменяемый от дозы курева. — Ты меня слышишь?!!

— Конечно, слышу, и не нужно так кричать, — ответил тот спокойно, глядя в даль мутными глазами.

— Что у вас есть?! «Негасимый огонь»? Горшки с порохом?

— Есть. Сейчас, для обороны, лучше всего смесь пороха и шрапнели, но наши умники дали очень мало: мол, мы обороняться не будем, мы будем вражеские города штурмовать… идиоты.

— Всем понятно?!! — гаркнул я на остальных химиков. — Все горшки с порохом — к бою!!! Все, какие есть!!!

— Против пехоты горшки с одним только порохом — неэффективны, они хороши только стены ломать, — возразил мне какой-то умник.

Я врезал ему пощёчину — несильно, чтобы не потерял сознание от избытка чувств:

— Выполнять приказ, мать вашу так!!!

Вращаясь несколько лет в научной среде, я сделал вывод, что для учёного человека есть только один авторитет — твёрдое слово. Ещё лучше, если оно подкреплено зуботычиной.

— Приводить горшки в боевое состояние!!! — добавил я и помчался к соседям — расчётам боевых машин.

Самыми ближайшими оказались бойцы, обслуживающие требушеты. Они находились примерно в такой же прострации, как большинство легионеров. Сейчас я буду приводить их в чувство…

— Доложить обстановку!!!

— Так это… обстреляли нас… враги наступают!

Хрясь по морде:

— Кто командир расчёта?!!!

— Я! — вытянулся солдат, производящий впечатление самого умного.

— Почему не заряжаете?! Вы что, не видите, что враги наступают?!

— Так это… приказа не было!

Этого бить не будем, просто схватим за грудки и потрясём, как грушу:

— Вот тебе приказ: заряжай, сволочь! Стрельба — по готовности, без указаний! Или пойдёшь под суд за предательство! Понял?!

— Да!

— «Так точно»!

— Так точно, понял!

— Где командир вашего отряда?!!

— Лейтенант? Это… там… ага — вот он, видите? — и показал пальцем.

Я побежал к указанному офицеру, а за моей спиной послышалась деловая команда на заряжание. Правда, в чашу бросилисьзакладывать глыбыкамней, но это мы сейчас исправим…

— Господин лейтенант?! — крикнул я и ухватил офицера за рукав, видя, что он не в себе. — Господин лейтенант!

— А? Что?

Мда, сильная контузия. Лицо и руки испачканы кровью, хотя внешне раны не видны. Может, это чужая кровь? — всякое может быть. А вот следы ожогов на ноге и руке — это явно свои. Ожоги от «негасимого огня» — глубокие, проникающие, вызывающие болевой шок. Но мне это сейчас, как ни странно, даже на руку:

— Я от Старика!!! Приказано немедленно заряжать все орудия горшками с порохом!

Даже тяжело раненый, этот достойный офицер не утратил остатки соображения:

— Даже стеноломами?! Против пехоты?

— Лейтенант, ты идиот?!! — я, не чинясь, ухватил его за плечи и затряс. — Ты что, не видишь ситуацию?! Нас сейчас растопчут, как детей, а тебе стеноломы жалко?!! Исполнять!!! Дай пять человек на помощь химикам — горшки таскать…

— Слушаюсь! — прохрипел офицер и принялся командовать.

Между тем ситуация изменилась: у противника сорвалась в атаку кавалерия. Когда я закончил «утрясать» командира орудийного отряда, их всадники как раз обогнали свою пехоту и неудержимой лавой надвигались на наш потрёпанный 5-й легион. К чести оного нужно сказать, что его кавалерия, не попавшая под основной удар ракетами, боле-мене оправилась и бросилась на встречный бой, который дал нам такое нужное время, чтобы прийти в себя.

Я, наладив взаимодействие орудийной прислуги и химиков, бросился назад, к шатру командующего, чтобы из первых рук получить представление, какие и куда рассылаются приказы. К своему ужасу и отчаянию, я увидел, что ситуация там ничем не лучше, чем в остальных подразделениях: караул топчется в полном смятении, а тысячники тоже в полной прострации.

Одна из смотровых вышек пылает, а на другой никого нет, и охраны тоже нет никакой. Я тут же взбежал по лестнице вверх на несколько пролётов и увидел начало сшибки нашей конницы с ледогорской. Ну, или то, что можно назвать сшибкой, если учесть, что с одной стороны конная лава надвигается ровным строем, дружно выставив пики, а с другой идёт хаотичная волна, где пики — едва ли у каждого третьего, а остальные машут мечами. При этом с нашей стороны многие всадники — без щитов, а иные — и вовсе в чём мать родила, хотя, казалось бы, приказ был дан давно и единым для всех: сразу после побудки ношение брони — обязательно, а половина личного состава обязана и ночевать в броне, посменно…

Я сбежал вниз, увидел своего сотника и подбежал к нему:

— Какая ситуация?! — в боевой обстановке устав позволял мне не чиниться с тем, кто выше меня только «на одну шапку».

— Старик убит, в голову. Выбежал сам командовать — и тут тебе…

— Какие приказы?!!

— Командует старший из тысячников, боевых приказов пока нет никаких…

— Враги наступают, нужно что-то делать!!!

— Твоя задача — защищать химиков! Хоть сдохни, но чтобы их спас! Понятно?!

— Так точно! — и я побежал назад, поняв, что в этом дурдоме толку ждать бесполезно.

Я разыскал давешнего лейтенанта. Он выглядел явно получше, его взгляд стал более осмысленным, и это могло сыграть не в мою пользу. Поэтому я снова стал действовать нахрапом, благо этот юноша почти годился мне в сыновья и внутренне был готов подчиняться тому, кто гораздо старше по возрасту:

— Я из штаба! — я был предельно честен, ибо ведь и правда только что находился именно там, совсем недалеко. — Приказ прежний: отбиваться горшками с порохом! Как химики? Нет проблем?

— Всё в порядке, идёт отгрузка горшков…

— Очень скоро враги будут в зоне поражения требушетов. Наблюдатели установлены?

— Виноват… никак нет!

— Лейтенант, твою мать!.. Ты что, первый день в армии?!! Быстро человека на вышку!!!

В защиту этого офицера могу сказать, что противник постарался наибольшую часть ракет выпустить именно по позициям боевых машин и ставки командования. Хотя «трубы» и раскидало направо-налево, но всё-таки командам орудий тоже досталось преизрядно: кого-то убило, кого-то ранило, а кто-то убежал в ужасе; как вы помните, два механизма сгорели, и тушить то, что загорелось, приходилось в полный рост, не зарываясь носом в землю. Не зря же лейтенанта забрызгало кровью словно на бойне. Вот и пришлось на вышку послать первого попавшегося, а вместо флажка сунуть ему в руку первую же тряпку, что подвернулась под руку.

Я побежал к химикам. Философ уже не сидел на телеге, а бодро бегал с безумными глазами среди своих людей, отгружавших громоздкие горшки в руки бойцов из обслуги механизмов. Проще было бы весь фургон отогнать сразу в расположение «метателей», но только одна из лошадей была тяжело ранена и лежала, хрипя и взбрыкивая, а другая убежала, — поэтому всё приходилось тащить на руках и бегом. И при этом терялось время на освобождение каждого горшка из мягкой упаковки, поскольку, напомню, для дальней дороги их уложили с величайшей предосторожностью…

Шмель выстроил мой десяток в ровную шеренгу, и за своих людей я мог не беспокоиться, благо враги были ещё далеко. Я похвалил своего нового подчинённого и помчался на смотровую вышку, справедливо полагая, что сверху лучше видно, что творится вокруг, и что нужно будет делать дальше.

Вражеская кавалерия, как и я предполагал, смяла божегорскую и неумолимо приближалась к некой линии, до которой могли доставать требушеты. Остатки кавалерии нашего 5-го легиона шарахнулись вправо и влево, понеслись назад, — параллельно вражеским всадникам, но всё же сохраняя от них безопасное расстояние. Мне не пришлось долго ждать: наш сигнальщик махнул тряпкой, и первый требушет закинул горшок со взрывчаткой навстречу вражеской лаве… Едва только «ковшик» вернулся на место, как химики принялись торопливо загружать на него вторую бомбу, втыкая в неё свои адские колбочки, а прислуга орудия отбежала от греха подальше.

Я увидел, что заброшенный горшок отскочил от земли, как мячик, снова упал, и только потом развалился на части… Мне показалось сгоряча, что заряд не сработал, что стеноломы в поле не взрываются, но тут вверх взметнулся белый столб дыма, распустивший облачко в форме гриба высотой в четыре роста человека, а через несколько мгновений до нас докатилось слабое эхо взрыва.

Заряд, способный своротить неподъёмные каменные глыбы крепостных стен, в чистом поле сделал убойную взрывную волну. Я никогда в жизни не видел, чтобы лошадей легко отрывало от земли вместе с всадниками и швыряло прочь. Представьте себе, уважаемый читатель: капризный ребёнок взмахом руки отшвыривает лавинусолдатиков — кавалеристов, что мчатся прямо на него. Вот нечто похожее я видел сам лично, — с некоторой поправкой, что масса лошадей и всадников имеет вес гораздо больше, чем вес солдатиков, которые отбрасывает от себя дитя, которому наскучило играть в войнушку…

Между тем я был вынужден признать, что «стеноломы» в чистом поле и правда малоэффективны. По крайней мере, против конницы — это точно. Ну, сделали мы бреши в атакующих рядах, но только на время, а потом что??? Ряды вражеской атакующей лавы быстро сомкнулись; скорее всего, недальние соседи всадников, мчавшиеся очертя голову и не видевшие, что творится буквально справа и слева, — вообще не поняли, что произошло, поскольку скорость бешеной атаки напрочь отшибает мышление и оставляет только общий инстинкт стада — мчись вперёд только ради того, чтобы убивать, а что там случилось справа и слева — да и чёрт с ними: Боги им в помощь.

Ябросился вниз со смотровой вышки и кинулся искать лейтенанта. Нашёл, практически обнял и затараторил прямо в лицо:

— Баллисты, давайте баллисты!!! А потом — онагры!

Он отпихнул меня со жгучей ненавистью, с какой полевой офицер смотрит на офицера штаба, или как солдат на вошь:

— Знаем, уже заряжено! Тут и без тебя бегают всякие разные с приказами! И повыше чином!

Я перевёл дух и огляделся. Действительно, вокруг всё как бы успокоилось, и порядка стало больше. Даже раненые, которых не успели оттащить, — и те, казалось, стали стонать тише и по правилам, — даже те, которым помощь так и не оказали. Так, в такой ситуации главное — не упуститьсвой абсолютный авторитет.

— Давай баллисты! Они уже на подходе!!! Не дай прорвать фронт, лейтенант! Только на тебя вся надежда, слышишь?!!

Немножко душевности — это то, что не сделают обычные посыльные штаба. Им-то что? — приказ передал, а там — хоть трава не расти. А ты вот так по отечески приобними молодого лейтенанта, похлопай его по плечу: сынок, без тебя — всем амба! Дай ему понять, что понимаешь все его проблемы, что веришь ему — и он свернёт эти проклятые горы!!!

— А-а-а-а-а!!! Слушаюсь!

И бросился прочь, командовать своими орудиями…

Я не успел добежать до смотровой вышки, когда услышал за спиной хлопки баллист. Когда я снова взбежал на несколько пролётов вверх, то увидел картину, гораздо более изумительную, чем раньше.

Вражеская кавалерия прошла зону поражения требушетов и на галопе выходила к речке. Тут по ней шарахнули баллисты и онагры, но не «стеноломами», а «обычными» небольшими горшками с той же самой подлой смесью пороха и железяк. (Впрочем, видел я и обычные камни, летевшие с левого фланга, куда не дошёл мой «приказ» использовать химические «подарки».) Так называемая «картечь» не швыряла туши коней, как кегли — она просто прошивала всё насквозь, как те железяки, что прилетели к нам в ракетах. Я имел возможность наблюдать не менее потрясающее зрелище: вражеские лошади с предсмертным ржанием начали кувыркаться через голову, сбрасывая всадников с невероятной скоростью, которую не смог бы обеспечить плотный арбалетный залп в упор — десятки человек за мгновение!

Пограничная речушка тоже обеспечила некоторое торможение скорости атаки, и в конечном результате на нашем берегу оказалось просто конское стадо, на котором восседали всадники, бестолково лупящие своих ополоумевших коней, кое-как сумевших прорваться сквозь месиво павших тел и растерявшие ожесточение сосредоточенного удара.

Между тем приблизилась вражеская пехота, которой взрывы горшков с порохом тоже оказались не по вкусу. Я с высоты вышки имел возможность наблюдать, что среди ледогорских командиров так же нашлись сообразительные, приказавшие плюнуть на красивое единое построение и атаковать бегом. Увы, расчеты машин не могли перезаряжать их достаточно быстро, а некоторые «стеноломы» вообще «ушли в молоко», поэтому столкновение лоб в лоб сделалось неизбежным. И его исход для меня, смотрящего сверху, не вызывал сомнений.

Впереди легиона, согласно типовой дислокации, располагались три тысячи пехоты, деморализованные необычным для них ракетным ударом. Если слева первая и вторая тысяча кое-как приходили в себя и строили боевые порядки, выглядевшие, честно говоря, неубедительно и неуверенно, то третья тысяча и вовсе распалась, превратившись в беспорядочно бегущую толпу, часть которой, как вы помните, бросилась через фланговый ров, оставив в нём множество раздавленных в толкучке. Множество беглецов, догадавшихся, что ломиться через свой же частокол и ров — не самая хорошая идея, бросилось вдоль траншеи в тыл. Но им навстречу вышла 4-я тысяча, уверенная и собранная, выставив вперёд копья, а её лучники безо всякой демагогии дали боевой залп навесом по бегущим. Это несколько отрезвило трусов: они догадались, что кидаться с голыми руками на боевое построение — никак не спасение, и остановились. Тут же сквозь строгий строй тысячи просочились злобные командиры, и размахивая мечами, начали орать на дезертиров, пытаясь привести их в чувство, организовать и погнать назад.

Я опять спрыгнул наземь и бросился к своему десятку:

— Шмель, …. твою мать, что вы стоите, рот разинув?!! Копья вперёд — задержать трусов!!!

Мои люди послушно опустили древки.

— Вперёд и вправо — марш-марш!

Я поднял с земли свой щит, нацепил на руку, выхватил меч, взмахнул им и заорал в лицо бегущим:

— Стой, стой!!!

Один из них сходу огрел меня ударом, пытаясь проскочить мимо. Я принял его лезвие на щит и сделал обычную подножку — убегавший растянулся на земле, а потом получил от меня смертельный удар остриём в шею. Для назидания другим.

— Убью гадов!!! — я потряс окровавленным лезвием. — Ещё один шаг — и убью!

Бегущие задержались, и вскоре мой десяток отрезал меня своим плотным строем от их толпы. Я встал справа от своих людей:

— Всем назад! Держать оборону!

— Как держать? У нас и оружия нет! — крикнул кто-то, показывая пустые руки.

— А нехрен было его бросать! — заорал я. — Теперь будете рвать врагов зубами, но чтобы ни одна сволочь не прошла!!! Назад!

Толпа перепуганных дезертиров отшатнулась, поскольку мой десяток сделал шаг вперёд.

— Берите оружие, идиоты, — вон его сколько валяется! — крикнул я, поведя рукой. — Это же ваше оружие! И да поможет вам Пресветлый!

Я оторвался вперёд от своих людей, делая мечом восьмёрку, шагая на толпу. Проняло: легионеры попятились, стали вооружаться, а потом бросились бегом назад. Впрочем, вполне возможно, что они испугались не моего десятка, а той тысячи, что уверенно гнала назад не меньше полторы сотни дезертиров.

Между тем враги столкнулись с нашим легионом. При этом ледогорская конница, кое-как преодолев реку и растеряв людей и пыл, не решилась броситься даже на ослабленные тысячи, а тоже разошлась в стороны, — по примеру разгромленной божегорской, предоставив свой расстроенной пехоте ломать строй не менее потрёпанных наших тысяч, к тому же сильно деморализованных ракетным ударом.

Вам приходилось когда-либо видеть, как сталкивается пехотный строй, ощетинившийся копьями, с толпой пехотинцев, бегущих, выпучив от крика глаза, с такими же копьями и щитами? Когда щиты бьются о щиты, копья пронзают тела насквозь или просто ломаются с бесполезным треском? Когда волна криков разбивается о встречные крики, когда мечи ломаются о мечи? Когда озлобленные мужики в тесноте и давке начинают бить друг друга мечами, ножами, кулаками, ногами, щитами в морду, или просто пытаются выдавить пальцами глаза друг другу? Нет? — ну, тогда вы не представляете, что такое настоящее война.

В такой свалке побеждает тот, кто более озлоблен и жаждет победы. Хотя картечь проредила ряды и у той, и у другой стороны, но наши бойцы оказались вообще не готовы к тому, что подобное оружие — существует, и что оно может свалиться тебе на голову, когда ты кушаешь кашку. Конечно, и с нашей стороны нашлись обозлённые вояки, жаждавшие отомстить за подлый обстрел, а иначе мы бы вообще никакого сопротивления не оказали.

Однако, рассуждать можно сколь угодно долго, но факт был таков, что ледогорская пехота пробила нашу оборону, — или то, что наш 5-й легион попытался изобразить как оборону. Правый фланг оказался смят из-за бегства прикрывавшей его тысячи. Я, имея возможность наблюдать только спины, видел, что наши люди постепенно пятятся назад, и появилась угроза прорыва противника на территорию лагеря.

Как вы помните, уважаемый читатель, позади первых трёх тысяч стояла тысяча наёмников, прикрывавших механизмы и химиков. Увы, в её составе было слишком много бойцов уровня Кашевара и даже хуже, к настоящей войне вообще не пригодных. Если я своих недоделков успел хотя бы немножко натаскать, то в других десятках зачастую просто били балду, пользуясь тем, что учебную тренировку спустили на усмотрение десятников, ненавидевших воинскую дисциплину, — результат оказался предсказуем: от этой тысячи мало что осталось, а десятки бедолаг, не сумевшие сбежать, заполнили своими телами фланговые рвы, раздавленные при бегстве. То, что осталось, спасти ситуацию могло едва ли…

Я увидел впереди стреломёт, стоявший на телеге с прочным дощатым дном. И боеприпасы лежали рядом. Вот только заняться этим было некому…

— Эй, ты, быстро со мной! — я ухватил за плечо одного из пойманных беглецов и рывком потащил вперёд, пока отступающая толпа не отрезала от нас эту чудо-машину. — Давай, вставляй пилумы в отверстия, — и быстро, быстро!!!

Дубовая рама шириной в 4 локтя, по ней два горизонтальных ряда гнёзд, расположенных в шахматном порядке — всего 24. Я, отложив щит, ухватил рычаг торсиона и принялся торопливо натягивать метательный канат из воловьих жил. Мой новый напарник лихорадочно хватал пилумы и засовывал в гнёзда — по закону подлости, любая поспешность приводит к тому, что быстро делать никак не получается. Я успел взвести торсион, а потом ещё помогал вставлять последние «стрелы».

Так, что мы имеем? Неплохо: с высоты телеги я увидел, что наших легионеров оттеснили достаточно, чтобы мы никого не задели из своих. Я слегка поправил прицел, осенил себя знаком Пресветлого и ногой ударил по рычагу спускового механизма…

— Х-х-х-х-х-лоп!!!

Оттянутая доска ударила по тупым концам пилумов так, что закреплённый стреломёт качнулся вместе с телегой, и взметнулось жидкое облачко пыли.

Страшное это оружие — стреломёт. Укороченные пилумы, оснащённые тяжёлыми наконечниками, пробивают воина вместе со щитом насквозь, что для той же картечи непосильно, т. к. она гораздо легче. Нет от него спасения, а в плотной массе тел все «стрелы» найдут себе обречённую жертву.

С криком повалилась шеренга противников, внеся некое смятение в ряды наступающих. Однако, мой стреломёт не смог бы сделать решающий перелом в ход сражения: подобный механизм предполагалось иметь на вооружении КАЖДОЙ центурии, и, хотя по факту легион располагал менее, чем тремя десятками, — это всё равно немало. Увы, тут всё тоже оказалось печально: разбрызганный «негасимый огонь» несколько стреломётов спалил, а в начавшейся панике потерялись многие из тех, кто умел с ними работать. А в третьей тысяче «ожил» вообще только один, — тот, которым я занялся.

При этом ледогорцы, оттеснив наши ряды, начали использовать несколько захваченных стреломётов против нас же, посколькураспавшаяся третья тысяча не удосужилась испортить брошенные торсионы… убил бы всех гадов!!!

— Давай, заряжай снова! — крикнул я. — Чего сидишь?! Кончай трусить!

Мой напарник скорчился у подножия телеги, вжав голову в плечи. Вообще-то, его опасения я понимал: расчет стреломёта превращается в заманчивую цель, и вражеские лучники не дремали — сразу попытались нас достать, благо мы возвышались над общей толпой. Передок телеги защищала плотная деревянная стенка, да и рама с гнёздами сама по себе являлась непробиваемой защитой. Тем не менее, никакой радости от того, что в неё вонзилась вражеская стрела, а ещё несколько бесполезно свистнули над головой, у меня не появилось.

Я схватил с телеги свой щит и почти насильно нацепил его на спину напарнику:

— Заряжай, … твою мать! Живо!

И, подавая пример, сам первым вскочил на переднюю ступеньку, двумя движениями загнав в гнёзда два пилума, и тут же бросившись наземь, спасая беззащитную спину от возможной стрелы.

Напарник кое-как вставил десяток «стрел», при этом собрав на щит несколько вражеских, и, я, полагая, что нет смысла терять драгоценное время, дал второй залп… опрокинуло ещё одну ледогорскую шеренгу. На третий раз мы зарядили только нижний ряд; щит на спине моего подручного стал похож на подушечку для иголок.

Мы, конечно, сильно помогли задержать ледогорцев, но одним стреломётом наступление не остановишь. Телега мешала пятиться, на неё начали натыкаться спинами наши отступающие, мешая перезарядке. Кроме того, мне никак не улыбалось оказаться зажатым в плотной толпе, попасть в общую мясорубку и сложить буйную голову во славу Божегории, поэтому я просто перерубил канат торсиона, соскочил вниз и пошёл, не оглядываясь, к своему десятку. Хотелось бежать, поскольку время стало воистину на вес золота, но — НЕЛЬЗЯ: так можно и панику спровоцировать. Навстречу мне шли дезертиры, погоняемые командирами из четвёртой тысячи; меня принимали за труса, угрожали, пытались остановить, повернуть назад, но я только делал неприличные жесты, отвечая, что мой десяток должен охранять химиков, а приказы я буду слушать только от своего центуриона. По дороге мне попался брошенный щит, и я нацепил его на руку.

Вот и моя шеренга, которой я приказал остановиться подальше, чтобы её не затянуло в общую свалку. Что-то не то… ага, появилась лишняя лыбящаяся рожа!

— Жнец? А ты откуда?!

— А не хочу я в лазарете валяться! Когда ничего не видишь — ещё страшнее!

— Как раны?

— Хромаю, но медикус сказал, что жить буду. Болит пока, зараза…

— Ну, хорошо, оставайся с нами. Кстати, что с Рыбаком?

— Так это… — Жнец выпучил глаза. — Умер он давно, от горячки. Нутро ему повредили, сам врач ковырялся, зашивал, да что толку…

Мда, дело обычное. Наш десяток, попадавший в переделки, постоянно доукомплектовывали, поэтому Рыбака и Жнеца после выздоровления всё равно отдали бы в подчинение другим. Я это знал и поэтому не пытался выяснять, сколько ещё будут лечить моих людей. А Рыбак, вишь ты, не вернётся… да уж, сходил заработать себе на свадьбу! — а получил бесплатные похороны.

— Работу в строю не забыл?

— Неа… виноват: никак нет!

— Шмель, отведи людей назад, ближе к химикам. Я пойду осмотрюсь, скоро буду.

— Слушаюсь!

Я помчался обратно к смотровой вышке. Сейчас на ней никто не стоял, поскольку противник сблизился вплотную, наши метательные машины стали бесполезны, и корректировщик перестал быть нужным. Я взбежал повыше, огляделся.

Цвета ледогорской армии неумолимо теснили расцветку божегорских легионеров, особенно на правом фланге. Разношерстно одетые наёмники подпирали отступающих, частично смешиваясь с ними, но им спасти ситуацию не удавалось. Не пройдёт и получаса, как ледогорцы начнут крушить наши штурмовые механизмы, а там доберутся и до химиков, потом — до шатра командующего. Оставалась надежда на непотрёпанную четвёртую тысячу… пора бы ей и выдвигаться, иначе наши машины точно уничтожат! Неужели новый командующий не видит, чем дело пахнет?!

Я повертел головой: на соседней вышке стоял один из адъютантов, приложив к глазу наблюдательную трубу; у подножия топтались двое вестовых, готовых читать те знаки, что тот подаст флажком, и ещё десяток охраны. Один из вестовых заметил меня, нахмурился.

Вполне возможно, что новое командование находится в прострации и просто не готово давать никаких приказов. Однако, эта его заторможенность или, наоборот, хладнокровная неспешность всё-таки дала один плюс: ледогорцы «бросили на стол» очередную карту. Из их расположения вырвалась очередная конная лава и помчалась в обход, круто огибая нас по правому флангу и явно нацеливаясь нам в тыл.

Остатки нашей кавалерии даже и не попытались изображать ей сопротивление, а просто подались назад, прижимаясь к четвёртой тысяче. Если бы она пошла вперёд, то нам сделалось бы совсем печально: с тыла не оставалось никакой обороны, кроме нескольких десятков уцелевших всадников, охранной сотни для защиты командования, и нашему новому командиру легиона пришлось бы срочно спасать свою шкуру.

Адъютант подал знак, вестовые заполошно забегали, и вскоре высоко в небо взлетели несколько разноцветных сигнальных ракет. Ну, понятно: даём сигнал бедствия, но кто нас смог бы выручить?

Ситуация в центре сложилась не менее аховая: ледогорцы поставили на колёса 3 баллисты и подкатили их вплотную к речке, имея возможность швырять горшки со шрапнелью аж до позиций требушетов. А наказать их за подобную наглость божегорцы не могли: вражеские машины прикрывались по фронту толстым слоем пехоты, стоявшей строгими рядами, выставившими копья, а по флангам гарцевала кавалерия. Судя по конским трупам, центр тоже пытался контратаковать кавалерией, и тоже безуспешно. Сейчас там сложилось такое положение: первые тысячи выдвинулись вперёд, уходя из зоны обстрела баллист, но при этом атаковать противника не решались. А, судя по количеству трупов легионеров, такие попытки они уже делали, и не менее безуспешно, чем кавалерия.

Таким образом, в центре противник закидал «негасимым огнём» все наши метательные машины и осыпал шрапнелью всех, кто не шёл вперёд и не бежал назад. Пожалуй, сейчас он начнёт отвод своих баллист, но трудно представить, что сильно побитые божегорские тысячи кинутся нам на выручку, имея за спиной не очень притомившихся легионеров противника, да ещё усиленных кавалерией, — тем более, что и мы, и они отделены друг от друга по флангам нашими рвами с кольями.

Как я говорил выше, позади центрального легиона стояла имперская гвардия, но сейчас бросать её в бой — дурость: положение в центре даже мне казалось едва ли шибко лучше нашего, а что творится слева — вообще не видно, поскольку я залез не на самый верх вышки, но, будь я хоть на верхней площадке, — всё равно не смог бы сделать более точную оценку, чем «совсем плохо» или «очень хорошо». Пожалуй, в том сложившемся положении самым лучшим, что склонило бы чашу весов в нашу пользу, стала бы атака резервной тяжёлой кавалерии, которая бы отбросила с правого фланга наглую конницу противника и заодно ударила бы во фланг напирающей пехоте противника. Если, конечно, у нас вообще имелся подобный скрытый резерв. В количестве голов тысяч эдак пять-шесть, — если считать и конские, и людские, многие из которых от конских отличаются только строением морды и тем, что не едят сено.

Солнце достигло зенита; не мешало бы и пообедать, уж коли нам утром даже перекусить не дали. Однако, нынешним днём для нас, похоже, распоряжался Нечистый, который жаждал угостить нас всем, чем угодно, но только не стряпнёй Кашевара. Я присел на ступеньку, снял шлем и почесал вспотевшую макушку, упаренную от постоянной беготни. Меня с вышки никто не гнал, а я справедливо рассудил, что лучше лишние полчаса посидеть, чем простоять на ногах, благо очень скоро, судя по всему, мне придётся бежать обратно в свой десяток и встать на последнем рубеже охраны отряда химиков, что, надо полагать, всё-таки закончит мою военную карьеру — на этот раз уж точно навсегда.

В небесах зазвучало непонятное тарахтение, принятое мною сначала за стрекот насекомых, а потом и вовсе за гул моей съезжавшей «крыши». Однако, его услышал не только я: люди стали смотреть в небо за моей спиной, и даже шум боя как-то поутих. Я тоже обернулся.

«Святый Пресветлый, помилуй, мя, грешного!»- я, разинув рот, осенил себя Его знаком.

Вот он, дракон! Да не один, а сразу двое!!!

Да, эти летающие повозки, действительно, имели по четыре неподвижных крыла и хвост, напоминавший драконий: две горизонтальные плоскости — справа и слева — и одну вертикальную. На морде этих «повозок» с бешеной скоростью вращались металлические лезвия — для устрашения, что ли??? Чёрных дымных хвостов сзади не наблюдалось: болтуны брехали, наверное. Да я бы согласился даже и на дым — лишь бы помогли хоть чем-нибудь!

На вертикальных плоскостях хвостов красовались рисунки имперских штандартов Божегории. «Драконы» плавно разошлись в разные стороны; один из них повернул на наш правый фланг, делая круг над атакующей нас конницей, а другой пошёл строго прямо на речку. Ну, и что?!!

Из брюха первого начали один за другим вываливаться горшки, издали чем-то напоминая сбрасываемые козьи фекалии. Я сразу же непроизвольным жестом напялил шлем обратно, едва только увидев первые посыпавшиеся с небес «подарки». Самое потрясающее было то, что они начали разрываться прямо в воздухе, не долетая до земли! — я ведь думал, что самое главное — это разбить силой удара стеклянную колбочку, а, оказывается, можно сделать и простое замедление взрыва!

Воздушные взрывы оказались куда страшнее тех же «стеноломов» и даже шрапнели, большая часть которой улетает бесполезно вверх, — особенно, если лежать на земле. Тут же металлические чешуйки хлестали беспощадно сверху вниз, и у лежачего шансов уцелеть было, пожалуй, поменьше, чем у стоящего. Конная лава сделалась похожей на лавину обычных тараканов, которую кто-то шлёпает мухобойкой, быстро прореживая поток — раз, раз, ещё раз! Всадники смешались, запутались: одни рвались мчаться в одну сторону, другие — им навстречу, а «дракон» неспешно и вальяжно пошёл на второй круг…

«И на кой чёрт ему эти металлические лезвия?»

С нашей «ракетной площадки» в небо взмыли очередные «шутихи», предназначавшиеся, очевидно, для «драконов». «Возница» второго, сделавший круг за речкой, вполне заметно шевельнул крыльями вверх-вниз, что очень напоминало «спасибо, понял», и начал заходить с тыла напирающей пехоте противника, но при этом поперёк её движения. Из его брюха вывалилось сразу несколько «колбасок», полетевших, кувыркаясь, к земле.

Поскольку ни одного взрыва в воздухе не произошло, я не ожидал увидеть ничего более страшного, что могли бы сделать «стеноломы» или шрапнель. И зря. Ох, зря…

К небу взметнулись столбы огня дьявольского цвета, перемешанные пополам с густым, жирным, чёрным дымом. Скажу больше: я вообще никогда не думал, что высотапламени может оказаться размером в пятикратный рост человека, когда, казалось бы, и гореть-то было нечему! Нет сомнений: будь сброшенные «колбаски» наполнены даже «негасимым огнём», то ничего подобного не получилось бы, хотя расцветки при возгорании во многом и похожи. Те, кому довелось оказаться недалеко от места падения «подарков», не имели ни малейшего шанса на выживание, и оставалось только молиться Пресветлому, чтобы он успел вырвать их души из адского пламени, куда их зашвырнуло таким взрывом. Вернусь домой — непременно отлупцую жену ремнём, чтобы даже не думала заниматься ничем эдаким!!! — это же самое верное дело навек потерять душу! Ей богу: сотворяя в своём мире своими руками адское пламя, мы непременно откроем проклятому аду к нам прямой путь! — рано или поздно.

Второй «дракон», словно испугавшись размеров содеянного, не стал повторять удар, а полетел прочь. Но не обратно в тыл, а заложил круг в центр, нацеливаясь на приснопамятные три баллисты, что успели попортить нашим соседям слева немало крови, — как в прямом, так и в переносном смысле. Их участь не вызывала ни малейших сомнений: «колбаскам», начинённым дьявольским пламенем, не требовалось практически никакой точности. Даже с ракетами, имеющими в начинке «негасимый огонь», пришлось бы повозиться много дольше, а тут сбросил несколько «колбасок», и можно, не глядя, возвращаться домой…

Исход боя был решён за несколько минут. Идеальные защитные ряды вражеской пехоты в центре фронта мгновенно распались и бросились улепётывать, словно перепуганные зайцы, — не очень сильно отставая от кавалерии, только что прикрывавшей её с флангов, и побросав свои копья словно ненужные, мешавшие шесты, а многие и щиты отбросили. Но не менее ошеломлённая пехота и конница Божегории вовсе не рвались за ними вдогонку, чтобы закрепить успех и сделать врагу полный разгром. Словно бы испугались адского пламени, низринутого с небес и продолжавшего жарко, чадно пылать поперёк прямого пути вперёд, хотя оно стало гораздо ниже, чем изначально.

На полосе нашего легиона напор ледогорцев тоже иссяк. Но имелось отличие: шедшие против нас мгновенно бросили всё оружие и сдались, словно по щелчку пальцев. А потому, что, в отличие от своих соседей по центру, получили тяжёлые потери, усиленные душераздирающими криками обожжённых товарищей, — горевших заживо или отделавшихся малыми ожогами, но вопивших не менее громко. Очень быстро вся позиция нашего легиона оказалась накрыта невыносимым запахом горелого человеческого мяса — какая уж тут война… Никогда я не видел, чтобы противник так быстро получал столь многочисленные жертвы за столь малое время! И дай Пресветлый не видеть больше никогда!

К этому остаётся добавить, что вихрь дьявольского огня сбил с ног едва ли не треть наступавших на наш легион, подобно ударной волне после взрывов нескольких «стеноломов». А конница, осыпанная «небесной картечью», удирала и вовсе галопом, при этом ошалевших коней понукать вовсе не требовалось — только собьёшь с шага.

Кстати сказать, на другой день я узнал, что наши пленные рассказали, что сила огненных вспышек была такова, что в первые минуты после бомбёжки стало жарко, будто в печке, и не хватало воздуха: вроде бы рот разеваешь, вроде бы жадно его глотаешь, но при этом ощущение такое, словно и не дышишь… Опытные горцы говорили, что такое бывает только тогда, когда пытаешься подняться на самые высокие вершины, но Боги, не желавшие, чтобы простые смертные достигли их жилищ, сделали так, чтобы человеку на определённой высоте дышать становилось совершенно невозможно. Если люди научились делать так, чтобы другие не могли дышать даже в долине, то, значит, в гордыне своей пытаются равняться богам или даже превзойти их, и это тоже не к добру… Пресветлый, быть может, и простит, но Нечистый точно сделает очень большую подлость, не разбираясь, кто конкретно изобрёл этот адский огонь.

Но это будет завтра, потом. А пока что я соскочил с лестницы и помчался к химикам так, что пятки едва не стучали мне по затылку, а щит беспощадно колотил по спине.

Химики совершенно спокойно собирались доедать завтрак, а проклятый Философ сидел на краю своей телеги с неизменной самокруткой в зубах с отрешённым видом. Хотелось вдавить кулаком его курево ему же в глотку, но — нельзя: он старше меня по званию, лейтенант-минор. Однако, я не удержался и ухватил его за ворот рубахи, встряхнул:

— Ты, химик, мать твою так!!! Что у вас тут происходит?! Скажи, сволочь: у нас в легионе ТАКИЕ штуки тоже есть?!!

Он не попытался вырываться и окурок из зубов не выпустил:

— У нас многое что есть… мне об этом болтать не положено. Опусти руки, ДЕСЯТНИК.

— Ты что, не понимаешь, идиот, что, если ты хотя бы раз используешь ВОТ ТАКОЕ, то нас в плен брать не будут?!!

— Конечно, понимаю. Поэтому и курю всё время. Садись рядом, Клёст, тоже закуривай… попробуй войти в гармонию со всей Вселенной и там найти ответы на все свои вопросы.

— Благодарствую, сударь, я уж как-нибудь проще, по старинке, — обойдусь моровкой, — я примерно как-то так, максимально церемонно раскланялся с Философом и усадил его обратно. — У меня к Вселенной только один вопрос: что ЭТО была за хрень, и из чего её делают?

— Да это самое простое, что только можно придумать, — ответил мне химик, глядя мимо меня мутными глазами. — Смесь лёгких фракций земляного масла с соком каучукового дерева. Сделать «негасимый огонь» гораздо труднее, а ЭТА фигня возгорается только при зажигании. Проблема в том, что каучук очень дорогой; богатые аристократы позволяют себе иногда обмазывать колёса своих карет для мягкого хода. Ещё из него игрушки гибкие делают, мячики прыгучие. А в остальном — только для науки, под строгий учёт и отчётность. Из-за его дороговизны никто не даст ТАКИЕ смеси в руки зачуханного легиона, где собрали всякий сброд. Так что не ссы, десятник, не смеши Нечистого.

— Спасибо тебе, Вселенная, — я возвёл очи горе и похлопал Философа по плечу. — Мудрость твоя и впрямь бесконечна.

И поспешил к своим. Разве я виноват, что уродился таким любопытным и обаятельным?

Наступаем, что ли?

Мой десяток этот страшный бой пережил без потерь. И даже увеличился на одного человека. Только наше имущество получило ущерб: лопнула натянутая ткань палатки, изрешеченная железяками, да Бим обмочил свои штаны. Бом безудержно хохотал над товарищем, то и дело получая от него тумаки, но ржать не переставал.

У каждого солдата есть иголка и нитки — осталось просто посадить моих подчинённых штопать палатку. Страшнее было другое: осознание, что был втянут в войну, методы которой оказались дикими и незнакомыми. Более того: похоже, что и наше командование не очень-то хорошо понимало, какие огромные возможности у него в руках, и что может сделать противник. Это как дикарь со стреломётом, который до последнего бьётся дубиной, а потом с изумлением видит, что один залп ужасной машины валит разом целую толпу словно косой…

И наш легион, и наши соседи — все сходили посмотреть на то место, куда «дракон» сбросил адские «колбаски». Выжженная земля со слоем жирной сажи, до костей прогоревшие трупы — вот что мы увидели. При этом, надо признать, «небесный возница» положил свой ужасный груз очень аккуратно, почти в речку, уничтожив лишь тыл напиравшей ледогорской пехоты. По счастью, расчисткой места с печатью Нечистого занимались уцелевшие пленные, а их раненых и обожжённых врачевали вместе с нашими, в одних полковых лазаретах.

Легионеры до самой темноты занимались очисткой траншей от трупов и укреплением частокола. Поздно ночью состоялось торжественное погребение Старика. Химики сделали этот церемониал немножко веселее: пламя огня окрасилось во все цвета радуги, при этом зелёный и синий, входящие в расцветку имперских штандартов, переливались сочнее и ярче других. Я как раз курнул щепоть моровки и, глядя на эту игру красок, в чём-то согласился с Философом.

Очень хотелось бы разузнать всё о том, что было ведомо нашему Старику, да только что теперь об этом говорить… Если его адъютант знал систему оповещения, разработанную для «драконов» и «летучих змеев», то дедок, несомненно, также располагал данными о существовании «летающих телег». А тысячники про них знали? — возможно, но не факт.

Кстати, о тысячниках. Старший миллефолиум возглавил легион, получив на свою голову необходимость срочно понять, что война стала другой, и ещё перенять «наследство» Старика. Мы получили приказ отойти назад на пол лиги, чтобы не попадать более в ракетную зону поражения, и ещё пришлось высылать постоянные ночные дозоры, имевшие задачу выявлять факты скрытного перемещения вражеских станков для запуска ракет в нашу сторону. Не знаю, удалось ли им выявить хотя бы одного ракетчика, но зато они постоянно натыкались на встречные дозоры противника, имевшие, надо полагать, примерно такие же указания.

На пальцах подобную ситуацию можно объяснить так. Предположим, у вас есть огород, и есть вороватый сосед. Вы на ночь спустили собаку с цепи с приказом караулить участок. Ваш сосед вам тоже не доверяет, и тоже спустил собаку. В итоге два кобеля столкнулись в темноте нос к носу, сцепились, начали рвать друг друга в клочья и лаять на всю деревню. Вспыхивал ожесточённый перезвон мечей, обозначавший искрами место стычки, вставала на уши охрана периметра, посылала сигнал тревоги, и вот уже дежурная сотня вся стоит на ногах… а звон и крики стихают, слышится мирный приближающийся топот конских копыт — возвращаются уцелевшие. А через час, возможно, всё повторится снова. Если не сегодня, то завтра — точно.

Передвинуть легион на пол лиги — это даже без рытья траншей задача на целый день: приходится перемещать подразделения в порядке очереди, чтобы не образовалась толкучка и давка, а те же требушеты приходится разбирать и собирать заново. Казалось бы, бой закончился в нашу пользу, и напрашивалось сходу закрепить успех: перейти на ледогорскую сторону и разгромить остатки вражеских войск, имея невиданную до сих пор поддержку с неба. Но в нашем легионе был убит командир, а новый не проявил инициативы; стена адского огня подействовала шокирующе не только на противника, но и на наших бойцов. В центре легион честно кинулся в преследование, но только половинным составом, и вскоре получил приказ возвращаться. Имперскую гвардию вообще не трогали, а левый легион вяло пободался с ледогорцами, после чего обе стороны разошлись в полном порядке. «Драконы» этому флангу не помогали.

Командиры нижнего звена, знающие, как известно, больше генералов, с высоты своего забора костерили командиров вышестоящих, воевать, как тоже известно, ни хрена не умеющих. Если учесть, что по итогам боя пришло указание переместить все легионы назад, тогда как сражение заканчивалось победно, то шум передвижения войск сопровождался «музыкой» солдатского мата громче обычного.

Лично мне все эти недовольства были до полкового барабана: и страна — не моя, и война — не моя. Воевать при условии, когда вокруг летает дурная шрапнель, убивающая десятками, а с неба падают «колбаски», способные выжигать людей сотнями, мне не хотелось совершенно. Особенно, если учесть, что даже высшее командование не до конца понимает, какое у него в руках страшное оружие, и не понимает, что нужно делать, когда и у врага имеется нечто похожее.

Меня опять позвали к командиру легиона. Уже к новому. Ну, теперь-то мне, наконец, дадут орден? Пора бы уже: зря я, что ли, столько раз топтал к нему дорогу?

В палатке, кроме командующего, я увидел своего сотника и даже тысячника — командира наёмников. Ого, собрано всё моё руководство! Ну, правильно: награду нужно вручать в торжественной обстановке и не втихаря от всего начальства. Новый командир легиона оказался молод: меньше сорока лет, без усов, но с правильной прямоугольной чёрной бородкой, тронутой лёгкой сединой. Если Старик любил кители, то этот, похоже, даже спал в боевой броньке.

Все три командира сидели за столом, а ещё два адъютанта стояли навытяжку. Один из адъютантов оказался новенький, а второго я видел на вышке во время боя. Они оба опустили очи долу, словно боялись на меня посмотреть. Я, конечно, великий герой, но зачем уж так меня бояться?

Я вытянулся и представился.

— Клёст, Клёст, — задумчиво побарабанил пальцами по столу командующий. — Определённо, знакомое имя…

Во как! «Определённо знакомое». У меня, вообще-то, уже на марше была пара заслуг. Хм, что-то не похоже, что мне орден подготовили… Старик, кстати, мне хотя бы премию разок выписал. Ладно, согласен и на деньги. Сколько, интересно, мне отвалят?

А сотник и тысячник — каковы, а? Командующий не может меня вспомнить, но они бы могли и подсказать: так, мол, и так — это наш прославленный герой…

— Клёст, тебя обвиняют в тяжёлом преступлении: использованию не по назначению взрывчатых веществ. А это — полевой суд. Что скажешь в своё оправдание?

У меня глаза на лоб полезли:

— Это когда же я использовал их не по назначению?! Только против врагов!

— Ты не придуривайся! — подал голос тысячник. — Ты приказал заряды большой мощности использовать против конницы. Было такое?

— И самоуправство, — добавил командующий. — Ты приказывал от имени штаба, а за это казнь полагается.

— Вы знаете, что Старика убили, — ответил я. — А нас атаковала конница. Требовалось быстро принять решение, чтобы спасти легион. Вы все знаете, какая сложилась ситуация. Если бы химики ледогорскую кавалерию не шарахнули «стеноломами», то что бы она сделала с двумя нашими тысячами, которые никак не могли поставить строй во весь фронт?

Командиры переглянулись. Они всё знали. И знали, что у них не хватило бы смекалки дать команду заложить в метательные механизмы боевую химию. Камни — да, а «стеноломы» — они же для крепостей. Скорее всего, даже про шрапнель бы не подумали. И это они тоже понимали. И, похоже, грызла их досада на самих себя, а тут я — иностранец без блата, без «крыши»…

— Самоуправство — это преступление, — упрямо повторил командующий.

— Не командовать людьми во время боя — это тоже преступление, — возразил я. — Однако, лейтенант был ранен, Старика вообще убили. У них есть уважительные причины, а у меня — нет?

— И какая у тебя причина? — грозно спросил тысячник.

— Какие были мои прямые обязанности во время боя?

— Охранять химиков, — подал голос сотник. — А не лезть туда, куда не просят.

— Вот: охранять химиков! — подтвердил я кивком. — Чтобы они остались живы и, ещё лучше, здоровы. В боевой обстановке командир имеет право для исполнения своих обязанностей использовать ЛЮБЫЕ средства, которые сочтёт нужным. Вот я и решил защитить химиков их же оружием. Это было моё личное решение, я взял на себя всю ответственность. Химики живы? — живы. Правда, у одного есть ранение шрапнелью, но врач сказал, что жить будет. В моём десятке потерь нет. Вражеская конница являлась прямой угрозой для жизни моих подопечных — я устранял эту угрозу теми средствами, что были доступны. Указаний не использовать «стеноломы» до начала боя не поступало. Я законы знаю.

— Откуда ты взялся умный такой? — командующий почесал свою бороду. — Ни одного «стенолома» не осталось, мне голову за них оторвут, а виноватых — нет. В каких войсках ты служил в своей стране?

— В обозных, — совершенно честно ответил я чистейшую правду, не отводя глаз.

Адъютант «из бывших» странно посмотрел на меня, потом на командующего, и снова уткнулся взглядом в стол.

Ага, высокий суд дал слабину.

— Что ж, раз ты у нас такой умный, то постараемся найти достойное применение твоим талантам, — сивобородый командующий хлопнул ладонью по столешнице, очень напоминая строгого судью, бьющего молоточком в конце заседания. — Свободен.

— А премия? — не удержался я. — За спасение химиков?

— Во-о-о-о-н! Бога душу мать!!! — он аж подскочил, будто ужаленный, оттолкнувшись ладонями от стола.

— Слушаюсь!

Дружеские контакты налажены, пора и честь знать. Для начала нужно осмотреться, какие козыри есть на моих руках.

Итак, Кашевар. Без него воевать было бы и вовсе уныло. Но не боец, не боец, и никогда им не станет. Как ему хватило смелости порезать своего хозяина — уму непостижимо. Ах, да, за испорченный салат. Мудрость в том, чтобы никогда не критиковать его стряпню, а иначе это чревато. Бим и Бом иногда подкалывают его за страсть к изыскам, но он смачно отвешивает им подзатыльники, ни капли не боясь ответки от их дурной силушки. Во время ракетного обстрела молился громче всех, но штаны оставил сухими.

Бим и Бом. Если день прожит без ржачного смеха, то они считают его потерянным. Но, несомненно, в чём-то изменились. Взгляды у них стали другими, походки, движения… какими-то опасными, что ли. Теперь задираться с ними никому не советую. Надёжные бойцы, при схватке грудь в грудь не побегут.

Штырь и Жнец. Когда имеешь дело с уголовниками, главное — это понять, что им всегда нужен авторитет. Пахан. Тогда они будут прижиматься к нему, и даже раненый Жнец, видя, что ситуация боя стала чудовищной, бросил госпиталь и побежал под моё крыло. Им приходилось убивать, но отличаются они в том, что Штырь не боится поножовщины лицом к лицу, а Жнец имеет опыт подлых убийств.

Столяр. Старается держаться ближе к Кашевару, поскольку только с ним может найти общий язык. Когда были живы Рыбак и Бондарь, — общался с ними, такими же «лопухами» по натуре. При горном переходе очень помогал в ремонте телег; руки у него золотые. Исполнителен, послушен.

Шмель. Разжалованный сотник, хороший солдат. Понимает, что ссориться со мной нет смысла: падать ниже ему просто некуда. Пожалуй, для командования десятком он подходит лучше меня, поскольку в этой войне от меня не требуется заниматься… хм, «бандитизмом», а для «обычных дел» лучше всего подходит обычный командир.

Двое трусов, переданных мне на перевоспитание. Во время ракетного обстрела не обмочились, не побежали. Возможно, я дам им клички…

Мечника Коня, которого я получил одновременно со Шмелём, я после боя отдал в десяток Грача, понесший потери. Кстати, у меня есть некоторое подозрение, что Грач — неслыханное дело! — в богов не верит. Как он вообще воюет и до сих пор с ума не сошёл — загадка… впрочем, говорят, что, если человек — неверующий, то ему помогает сам Нечистый. А на войне любая помощь не лишняя.

Мы заняли и обжили новую позицию, вырыли новый окоп для укрытия от шрапнели. Если сначала нас никто не понимал, то после первого боя подобные укрытия появились у всех десятков, без исключения. А фланговые траншеи Сивобородый копать не приказывал: просто огородились наклонными кольями — и всё. Похоже, зрелище месива раздавленных тел очень сильно на него подействовало…

Мы стали свидетелями ещё одного полёта «летучего змея», только на этот раз смельчак не падал, а благополучно приземлился возле позиции центрального легиона. Если бы ему опять не повезло, то спасти его мы бы точно не успели: слишком далеко отошли от старых позиций. Если верить Механикусу, то первый небесный разведчик получил тяжёлые травмы, и не успел бы за пару дней встать в строй — очевидно, это был совсем другой летун. Наверное, у него в подчинении и правда целая команда…

Не успели легионеры обсудить чудесное летание человека по небу, как со стороны нашего тыла опять прилетели два «дракона». Я не сомневался: ЭТИ появились конкретно по наводке летуна, сразу спешно отправленного в тыл под усиленной охраной, чтобы сбросить свой груз на указанные им площади.

Даже издали вскипавшие стены багрово-чёрного пламени поражали воображение так, что все зрители непрестанно осеняли себя знаком Пресветлого. Что творилось в стане ледогорцев — про то лучше вообще не думать. Но определённые выводы их командование сделало: ледогорская армия… исчезла. От слова «совсем». Утром мы протёрли глаза — а на другой стороне во всём обозримом пространстве никого нет. Пусто и голо. Не считая разрушенных, обугленных остовов метательных машин, еле-еле заметных из-за дальнего расстояния.

Несколько дней мы торчали в гордом одиночестве. Надо полагать, в это время божегорская сторона пыталась протолкнуть условия капитуляции ледогорской, но явно неудачно, поскольку мы получили приказ решительно выдвигаться на территорию Ледогории.

Вообще говоря, есть два вида наступления. В первом случае армия, разбив противника, преследует его, захватывая территорию, града и веси, упиваясь эйфорией славной победы. Наступление продолжается столько времени, на сколько хватает сил рубить бегущих, грабить и насиловать мирное население, которому бежать некуда. После этого отцы-командиры пытаются разобраться, кто и сколько сумел натворить, сколько набралось пленных и трофеев, и насколько пьяны и вменяемы их подчинённые, которым предстоит разбивать новые лагеря для дислокации. В эти лагеря идут опоздалые обозы с прежних мест, доставляя оружие, амуницию, продовольствие, метательные машины, а также весёлых химиков и опухших тыловиков, несколько дней проживших без контроля высокого начальства и пьяных не менее, чем легионеры. Если от рук одуревших от крови бойцов сельское население в ужасе отсиживается в укромных погребах, умоляя Пресветлого о защите, то на обозниках весёлые дечата-вдовушки, наоборот, виснут гроздьями, получая щедрые подарки отрезами тканей для палаток и бинтов и даже продовольствие. Те, в свою очередь, получают от девок ласку, а от мужиков — разнообразную выпивку в обмен на обломки стального оружия, которые сельские кузнецы потом превратят в плуги, подковы, топоры и лопаты.

Во втором случае армия покидает обжитый лагерь по приказу. Нам не требовалось срочно идти кому-то на выручку, и поэтому не имело смысла двигаться в отрыве от обозов. Собственно, мы именно так и двигались от столицы к границе, а теперь нам приказали тем же порядком войти в Ледогорию.

Читатель, конечно, уже успел сделать вывод, что второй способ передвижения не имеет никакой романтики. Любая вставшая из-за поломки телега сразу становится видна почти всем командирам, обозники не имеют возможности отрываться на всю катушку, а обустройство ночлега производится вдали от деревень, — без милого сердцу звука дудочки, свирели, а то и скрипки, звучащих под булькание крестьянского пива. Конечно, можно сорвать и схрумкать то же яблоко, висящее на ветке, склонившейся от своей щедрости за жидкий плетень едва ли не до земли, а вот курице шею свернуть, или, упаси Пресветлый, быстренько попользоваться неосторожной или любопытной девицей — ни-ни! Если селяне успеют пожаловаться, пока армейская колонна растянулась чуть ли не на неделю, то тебя ведь и вздёрнуть могут без лишних базаров, на первом же суку — сам не рад будешь.

И как может возрадоваться душа подобномупоходу, когда постоянно слышится только ругань, мат и проклятия, — вперемешку со звуками мордобоя? Только Кашевар чувствовал себя лучше всех, постоянно находя те или иные травки для специй и радуясь, словно ребёнок.

Наш легион должен был выступать первым. Передовые части перешли на тот берег и начали втягиваться на дорогу, а мы ещё только палатку сворачивали, как вдруг началось…

Жахнуло весьма знатно и неожиданно — я не успел отвесить Бому подзатыльник. Столб огня и дыма рванулся прямо с дороги, хотя ни ракет, ни «драконов» не наблюдалось. Я увидел, что мгновенно убило лошадь, тащившую телегу десятка, а идущих слева и справа от места взрыва отшвырнулодальше обочины. Телеге, шедшей впереди, переломило заднюю ось, выбило колесо, и она припала на задок, уткнувшись углом в землю; я видел возницу, бессильно распластавшегося ничком. Его лошадь контузило, она припала на бок и задёргалась.

Рвануло ещё раз. Поскольку я теперь смотрел только на дорогу, то успел разглядеть всё с первого мгновения: второй взрыв произошёл под днищем фургона. Его сила была такова, что вверх взметнуло практически весь уложенный в него скарб. На высоте в три человеческих роста воздушная волна ослабла, дав нам возможность разглядеть то, что она сумела поднять: обломки колеса, стана, дрог, разорванные полотнища, сено; затем всё это разом рухнуло вниз, словно кто-то резко развёл в стороны невидимые ладони, державшие всё это на весу.

Началась паника: самые смелые возницы изо всех сил принялись разворачивать лошадей прочь с дороги, а самые умные попрыгали наземь и бросились врассыпную, как зайцы, предоставив перепуганным животным самим выбирать, куда бежать дальше. Между тем взрывы продолжали бУхать то тут, то там, но все — только на дорожной колее. Ржание перепуганных и раненых коней; крики, ругань и стоны перепуганных и раненых солдат, взрывы шрапнели, вспыхивающие то впереди, то сзади — и безо всякого объяснимого порядка. Повозки сталкивались, сцеплялись, и вконец ополоумевшие животные ломали упряжь, вырывались, ржали испуганно так, что нас даже издали пробирало, — особенно моих впечатлительных недоделков. Пытаться залечь, спасаясь от картечи, оказалось просто искать себе более страшную смерть, ведь повозки и кони, бросившиеся прочь с дороги, давили лежавших без разбора.

«Вот гады: горшки в землю зарыли, а сверху какие-то замедлители присобачили. Давишь тележным колесом замедлитель, он возгорается через несколько минут, а под ним — порох… и время возгорания у всех разное.» Мне оставалось только восхищаться выдумкой ледогорских химиков. Эх, жаль, в моё время пороха ещё не было! Это сколько же проказ можно было подстроить! — это вам не фекалии в хранилище заливать.

Насколько лично мне всё было понятно, настолько все остальные ничего не понимали. Ну, быть может, кроме наших химиков. Ошеломлённые солдаты щедро осеняли себя знаками Пресветлого и боялись идти на помощь раненым: вдруг нарвёшься на такое же? Наступление на Ледогорию, мягко говоря, началось неудачно, и винить оказалось некого, поскольку никогда ранее ничего подобного не применялось.

Наше командование заставило пленных выносить наших раненых и убитых, растаскиватьпогибших лошадей и обломки телег. Некоторые изледогорцев древками копий без наконечников боязливо тыкались по дорожной колее, пытаясь найти не взорвавшиеся горшки, а потом ладонями разгребали вокруг них землю и относили на руках поближе к речке, едва ли не баюкая их, словно грудных детей. Возле реки химики тщательно осматривали обнаруженные «подарки» на предмет повторного использования, но уже во славу Божегории.

Мой сотник всё-таки нашёл способ применения моих знаний: наш десяток поставили в ближний круг охраны химиков, занятых разглядыванием смертельно опасных горшков. Я расставил своих побледневших бойцов лицом в сторону Ледогории, приказав закинуть щиты за спину, чтобы уберечь от возможного ранения железяками, если у химиков что-то рванёт, а сам, под изумлёнными взглядами своих солдат, потопал к Философу. По счастью, я уже давно отучил их обсуждать мои действия и давать советы, когда я их не спрашиваю, поэтому они промолчали.

— И что тут за хрень? — спросил я Философа.

— Забавная штукенция, — тот сунул мне трофейный горшок едва ли не под нос.

У этого сосуда широкое горлышко оказалось закрыто плоской крышкой-пломбой, имевшей цельную ручку для съёма и уплотнённую по окружности воском, а из центра крышки, прямо из её ручки, торчал стержень, похожий на забитый гвоздь, но только его шляпка имела диаметр едва ли не больше, чем у самого горшка.

— Наступишь вот на эту шляпку, стержень вдавится вовнутрь, а там…

Он ухватил пальцами ручку крышки и вырвал её из горлышка. Послышался лёгкий хлопок, и у меня похолодело в тестикулах. По счастью, это просто хлопнул воздух, вырвавшийся из герметично закупоренного кувшина. Мысленно обозвав химика всеми нехорошими словами, какие только успел вспомнить за пару мгновений и едва не отвесив ему затрещину, я продолжил осмотр предложенного.

Стержень, оказывается, прошивал и крышку-пломбу, и её ручку насквозь, имея заострённый конец, что усиливало его сходство с обычным гвоздем. Философ сунул руку в кувшин и, поковырявшись в нём, извлёк, будто балаганный фокусник, круглый медальон мутно-серого цвета, и сунул мне в руки. Это оказались два стёклышка, спаянные друг с другом параллельно, по окружности, а между ними был засыпан порошок.

— … а там остриё сломает вот эту стекляшку, и её смесь загорится сама по себе, — закончил я, бережно возвращая «медальон» назад. — А под ней — смесь пороха и железяк.

— Совершенно верно, коллега, — кивнул Философ, забирая стекляшку назад.

— Вот только закапывать такой кувшин нельзя, — продолжил я. — Земля окажется между пломбой и шляпкой, и при нажатии сверху шляпка не сможет опуститься: земля помешает.

— А для этого есть защитный кожух, — мой собеседник кивнул на валявшуюся грязную трубку из плотного картона, по диаметру как раз подходящую, чтобы просунуть в неё кувшин. — Он не даст земле попадать между шляпкой стержня и пломбой, а когда сверху наступит человек, или надавит колесо телеги, то такой кожух легко сминается: бумага — она и есть бумага. Самое главное: вручную отрегулировать глубину проникновения стержня так, чтобы он плотно упирался в замедлитель, и достаточно было бы даже малого его смещения вниз, чтобы стекло треснуло, и началась реакция самовозгорания…

Философ уложил «медальон» назад в горшок и принялся, напрягаясь, вставлять вырванную крышку обратно в горлышко. Я, уже зная, что глубина стержня была отрегулирована впритык, и поэтому нельзя ставить пломбу глубже, чем она стояла, даже на две толщины конского волоса, снова похолодел. Моё горло мгновенно перехватило словно кузнечными клещами, и не имелось никакой возможности даже всхлипнуть, тем более — сказать что-то простенькое, типа «… твою мать!». Оставалось молча молиться, что замедлитель рассчитан хотя бы на минуту.

— Надо будет потом стержень заново отрегулировать, а то я его выдернул почти на два пальца… — пробормотал Философ себе под нос, аккуратно поставив кувшин наземь.

Я осторожно выдохнул. Запас плохих слов оказался уже исчерпан, поэтому в голове гудела только злобная пустота.

— Замедлители имеют разный цвет, — он почесал себе затылок. — Нужно узнать, какой цвет на какое время задержки рассчитан…

Я поднёс к его носу кулак и постарался убедительно объяснить, что подобные опыты нужно делать как можно дальше от нас. Ещё лучше — ломать «медальоны» через щель своей задницы, а не в кувшинах. В случае ослушания его задница непременно огребёт на себя всё наше недружелюбие, какое только мы будем способны излить.

… - и не посмотрю, что ты — лейтенант, — только эти мои заключительные слова стали достойны того, чтобы в точности передать их моим читателям.

— Ба-бах!!! — грянуло за спиной.

Пугаться по настоящему у меня душевных сил уже не оставалось — я лишь втянул голову в плечи и пригнулся. По счастью, химики устроили площадку для найденных горшков вдалеке от дороги, и мы даже свиста картечи толкомнерасслышали. Я обернулся: взрыв отбросил одного из пленных, его тело как раз уже падало. Ещё несколько пленных оказались ранены; по крайней мере, двое из лежавших корчились и орали благим матом, а другие ошарашенно ощупывали свои тела. Конвоиры, ругаясь, пинками принялись поднимать упавших.

Мои бойцы все как один лежали ничком, боясь пошевелиться. Правда, не молились.

— Подъём, придурки! — гавкнул я, шагнув к ним. — Команды ложиться не было!

И пнул Столяра по бедру для вящего внушения. Хотя мог и Кашевара.

Что хочется простому солдату?

Мы сидели вокруг костра, на ледогорском берегу речушки. Мда, за целый день прошли меньше лиги из-за проклятых вражеских ловушек. К нам подошли наши две телеги; возницы распрягли лошадей и стреножили: предполагалось, что вскоре мы всё-таки двинемся вперёд, и для них не имело смысла топать в расположение обоза, а потом возвращаться обратно. Тем более, что эти мужички прекрасно знали, что Кашевар стряпает неплохую бурду. Отсутствие своей палатки их ни капли не волновало: они устроили себе гнездо под одной из телег, занавесив боковины пустыми мешками.

На ужин нам выпала каша с, как вы уже сами догадались, свежей кониной. На весь легион, разумеется, свежатины не хватило, но, поскольку мы ночевали рядом с местом побоища, и никто не рвался ложиться спать рядом с нами, то конкуренции за мясо не наблюдалось. Поэтому наши «извозчики» получили третий повод невозвращаться назад.

— … А кто-нибудь думает, что будет завтра? — спросил Штырь.

— А чё думать? — ухмыльнулся Жнец. — Воевать будем. Или не будем. Бабу охота — аж сил нет. Болтали, что солдаты баб имеют в каждой деревне, и где оно??? — один поимел такой, а ему башку и оттяпали. Командир, ты вот нам скажи: в Ледогории нам баб можно будет ловить или нет? — с ума же сойти можно!

— Их и сейчас тебе трахать никто не запрещает, — лениво отозвался я. — Но только по согласию. В Ледогории будет то же правило.

Жнец злобно сплюнул в сторону:

— Знал бы — не пошёл! В гробу я видал такую службу!

— Ты же нанимался не девок портить, — возразил я. — Ты за другое расписывался. Если уж совсем невтерпёж — спроси вон Бима с Бомом, как с бабами нужно договариваться. Они и то по разу успели оправиться. Или по два? — уж больно рожи довольные… Пусть объяснят тебе, что ли, как там куда и что.

«Братья» переглянулись и загоготали. Жнец сплюнул ещё раз.

— У тебя только бабы на уме, — буркнул Штырь. — От них всё зло.

— А у меня мой друг еще пока вскакивает! — огрызнулся Жнец. — А у тебя нет, что ли?

— Вот я и доскакался из-за него… пришлось когти рвать и в армию вербоваться. А тут — война… сижу вот теперь и думаю: что нам завтра будет? Пока не служил — никогда не думал. В городе как было? — или ты, или тебя. Тут, полагал, то же самое будет. А тут вон оно что… тебя на куски порвёт или живьём сожжёт, а ты ничего не сможешь сделать.

— Все войны всё равно заканчиваются, — вздохнул Кашевар. — Поэтому можно так сказать: завтра эта война тоже прекратится. Если живой останусь — свою ресторацию открою. Если кто из вас ко мне зайдёт — бесплатно накормлю. Мне от ледогорцев вообще ничего не нужно, кроме рецептов блюд. Рецепт — это то, что останется с тобой навсегда. Золото проешь и пропьёшь, а рецепт, наоборот, деньги приносит.

— О, тогда я к тебе первый! — Бом даже пузо своё погладил в вожделении. — Мне, чур, баранину! А уху ты умеешь готовить?

— А я на кухне у тебя хочу работать! — Бим быстро поднял руку, словно ученик, жаждущий излить свои знания учителю. — У тебя там много будет стряпух?

— На кухне ресторации поварами только мужики работают, — усмехнулся Кашевар. — Тебе не подойдёт.

— Я могу дрова рубить и воду таскать.

— «Дрова»… тьма ты необразованная. На кухнях стоят большие плиты, их углём прогревают. Я лучше вас с Бомом вышибалами устрою. И даже обедами кормить буду. Только, чур, без приказа никого не убивать и не калечить!

— Договорились!!!

— Хорошо дуракам, — Штырь черпнул себе ещё каши. — Война ещё не кончилась, а они уже себе работу нашли.

— Так ведь работа как раз дураков и любит, — буркнул Жнец.

— «Рецепты»… — Столяр прожевал очередную порцию каши. — А мне какие рецепты брать? Наша работа простая: длинное — пилить, неровное — строгать, если шатается — забить.

— Слушай! — воскликнул я. — Когда я в молодости служил в своей армии, то у нас всё было гораздо круче: круглое — таскать, плоское — катать!

— Просто ты непрофессионально относишься к своей работе, — добавил Кашевар. — Уверяю, что мастер своего дела в любом городе нашёл бы, чему поучиться. Если бы я работал по принципу «горох — варить, свинину — жарить», то дальше кабака карьеры не сделал бы.

Настоящее Блюдо готовится не для жратвы, а для поднятия настроения. Например, зачем богатые мужчины приводят в ресторации подружек? Чтобы похавать, что ли? — да у них дома и свои стряпухи есть! Нет, люди приходят к нам для поднятия тонуса. Для философских бесед, для разговоров о политике или бизнесе. А поданная еда должна лишь оттенить красоту женщин, бесед, общения. Для этого у ней всё должно быть к месту — как у песни, где все слова там, где нужно, и нет ни одного лишнего.

Столяр хмыкнул, но спорить не стал.

— Ладно, тогда я тоже буду смотреть, чему можно у мастеров моего дела поучиться, — Штырь облизал ложку. — Чтобы потом работать лучше всех и карьеру делать.

Мы все дружно загоготали.

Шмель и другие новички отделывались односложными фразами, не стремясь пока влезать в наши разговоры.

На другой день наша армия начала вторжение в Ледогорию; наш легион по прежнему шёл во главе. В этой стране горы, казалось, были братьями-близнецами божегорских: такие же высокие, увенчанные шапками вечных льдов и снегов, но только на первый взгляд, и то лишь издалека. Их южные склоны густо покрывали ковры виноградников, а леса стояли высокими и дремучими. Мы просто балдели, глядя на это изобилие. Если горы Божегории рождали только холодные камни и горячих джигитов, то горы Ледогории щедро кормили людей виноградом, яблоками, грушами, злаками, разными ягодами, а население, наоборот, оказалось не столь воинственным. Пожалуй, я начал вполне понимать правителя Божегории, решившего пободаться за лишнее ущелье-другое в таком благодатном краю…

Маркитанты начали поставлять нам щедрые дары местной земли, но, как вы понимаете, солдатское сердце всегда желает чего-то эдакого… И тут проявился талант одного из моих новичков.

Внешне этот человек очень сильно походил на Кудрявого в молодости: такой же крючковатый нос, тёмные волнистые волосы, начинавшие кудрявиться, а даже акцент похожий. Но я не стал уточнять у него подобную деталь, вспоминая, как тот же Кудрявый болезненно реагировал на подобные вопросы, начиная нытьё типа «и шо-таки сделал лично вам мой несчастный народ, за шо стоило бы спрашивать с меня?».

Этот прохиндей начал исчезать по ночам, не удаляясь, однако, за пределы лагеря, и возвращался с таинственным, многозначительным видом. И вот однажды он напрямую предложил поучаствовать мне в неслабой авантюре, предложив взять из полковой кассы часть своей нетронутой зарплаты.

— Вот что вы за народ такой? — спросил я его с укоризной. — Даже армию готовы превратить в продажную девку.

— Ну, вот почему мой народ всегда обвиняют во всех страшных грехах? — новичок жалобно поник, превратившись в само воплощение мировой скорби. — А ведь я всего-то лишь хотел сделать так, чтобы всем было хорошо. И, прошу обратить внимание, что в данном деле будут участвовать люди, к моему несчастному народу совсем никакого отношения не имеющие…

Конечно, если бы я служил в армии родной страны, то сей деликатный разговор я бы закончил ударом в морду, и только. Но меня угораздило служить Божегории в ситуации, когда я подобную службу не хотел и не планировал. Поэтому сам Нечистый постоянно подталкивал меня играть с огнём, нарываться на неприятности, и это при том, что я не утратил ощущения ценности своей шкуры. Словно что-то свербило в моей заднице и постоянно подталкивало искать приключения на эту саму задницу. Мне не нужны были лишние доходы сверх зарплаты, и поэтому для меня не имело смысла заморачиваться на риски, на потерю времени, но вот пойми ж ты… и я отдал новичку свои деньги, не забыв, правда, пообещать оторвать ему голову вместе с причиндалами, если что-то пойдёт не так. Глядя на меня, остальные бойцы тоже скинулись.

А потом имел место натуральный балаган. Я уже говорил, что начальство не давало нам возможности ставить ночной лагерь вблизи деревень, но ведь у фургона может случиться внезапная поломка, не так ли? Дорога дальняя, а повозки у нас не железные. Вот и пришлось встать в деревне, на обочине дороги, около плетня, и началась суматоха, вызванная необходимостью срочного ремонта. Так уж получилось, что этот фургон принадлежал химическому отряду, и поэтому возле него остановилась крытая повозка, где возлежал Философ. Таким образом, получилась своеобразная ширма, за которой началось скрытое театральное представление: солдаты охраны забежали во двор и выстроили цепочку от глиняного винного кувшина, врытого в землю, до фургона. Хозяин торопливо черпал ведром из этого кувшина остатки прошлогоднего вина и разливал в подставляемые горшки, которые затем быстро передавались из рук в руки, запечатывались и укладывались обратно в фургон. Философ деланно выхаживал возле фургона и покрикивал на работников, которые, типа, занимались ремонтом. Мой десяток, согласно устава, встал на охранение, подняв щиты и создав с их помощью вторую полосу заграждения обзора. При этом слева от нас встал другой десяток охраны, напрочь отбивая у проходящих желание подходить интересоваться, что именно у нас происходит.

И четверти часа не прошло, как поломку удалось устранить. Правда, ближе к околице опять что-то сломалось…

Проще говоря, из деревушки фургон выехал нагруженный по самое не могу, и два битюга-тяжеловоза еле-еле его тащили. Очень быстро начались форменные чудеса, когда один из десятков вечером оказался пьян в дрова. Начальство начало беситься и лютовать, маркитантские обозы проверяли до последней соломинки. Конечно, даже такие драконовские меры не могли остановить поставки вина от маркитантов, но наш новый командир был не дурак и понимал, что количество выпиваемого спиртного явно превосходит разумные пределы, что обозники не могут скрытно поставлять столько… понимал, что что-то тут не так!

Я в детстве слушал много сказок про магию и волшебников, поэтому могу твёрдо заявить: ерунда всё это. Люди уже давно превзошли всякое волшебство, — создали летающих драконов, умеющих пыхать таким пламенем, что мама дорогая. И никакой волшебник не сможет сделать фокус, когда начальство пытается пресечь поставки вина, а подчинённые шляются пьяными в дым. Вот это и есть настоящая магия, а не та фигня, про которую пишут в книжках.

Выше я рассказывал о случае, когда Грач выручил меня с «негасимым огнём», который мы достали у химиков. Теперь химики поставляли вино — примерно по той же схеме, переливая его из горшков в подставленные кожаные фляги и даже обычные котелки. Понимая основные принципы военного братства, я напоил Грача бесплатно, благо в мой карман попадала своя законная доля от проданного.

— Извини, брат, — говорил я ему, — винцо, конечно, дрянное. Прошлогодние остатки, много осадка и мути. В ресторации такое, конечно, не подадут.

— Фигня, — отхлебнул он. — Солдат — скотина небрезгливая. Говорят, раньше бойцы могли и гвозди жрать, а однажды даже из топора кашу сварили.

— Брехня, — ответил я, созерцая нетрезвым взором искры костра, улетавшие в чёрное ночное небо игривыми зигзагами.

— Сейчас уже не разберёшь, что правда, а что — враки.

— За правду! — я поднял полупустой котелок, чокаясь с котелком Грача.

— Правда… — Грач сглотнул, просмаковал, вздохнул. — Я в армию ушёл пацаном, чтобы для семьи деньги зарабатывать. Думал, буду постоянно высылать, поддерживать. Да-а-а-а… сколько лет прошло, а я ни разу даже медяка не выслал. И с каждым годом всё больше и больше стыдно. Я больше никогда семью не навещал, даже во время отпуска. Думал: а что я им скажу, как оправдаюсь? Сейчас родители уже умерли, а сёстры замуж вышли.

— У меня тоже родители умерли, когда я служил, — ответил я. — И я тоже ни гроша им не выслал. Правда, и не обещал… Зато мы кормились сами, а не за счет родителей, как иные балбесы.

— Зачем я вообще тогда пошёл в армию? — сам не могу понять. Кто в итоге выиграл? Кому стало хорошо? Может быть, Родине?

— За Родину! — я снова чокнулся котелком.

Мы закусили яблоками и сочным виноградом. Было хорошо и как-то спокойно.

— Слышь, Грач, а ты правда в Богов не веришь?

Он отхлебнул и ответил:

— Боги — они далеко от нас, — он провёл рукой по ночному звёздному небосклону. — Вот ты сам скажи: если бы ты жил во-о-о-о-н там, где-то среди звёзд, то вот на кой бы тебе исполнять желания людишек, которые живут вот здесь?

И отмахнул ладонью вокруг себя.

Я пристально вгляделся в звёздное небо. Хм, а ведь проклятый Философ, пожалуй, в чём-то был прав. Даже слабое вино, выпитое в изрядном количестве, сотворяет со зрением сказочные чудеса. Я на некоторое время ощутил себя почти что Богом, смог почувствовать их божеский мир, их глобальное видение всего и вся и наше собственное ничтожество с высоты их высот. Если шмальнуть философской цигарки, то, пожалуй, и впрямь можно будет увидеть всю глубину их мира… а оно мне это нужно? И так понятно, что Боги живут гораздо выше королей, и наши проблемы им ещё дальше, чем королям.

— Да, точно, — был вынужден согласиться я, ошеломлённый небесной глубиной и невероятной дальностью звёзд от нашей грешной земли. — Нафиг мы им не нужны…

— И зачем тогда их просить о чём-то, если они всё равно не будут этого делать? Если у человека и получается что-то хорошее, то только благодаря случайному везению, — Грач продолжал пялиться в чёрное горное небо, словно не теряя надежду, что кто-то из Богов его услышит и поспешит опровергнуть его слова, щедро одарив чем-то очень полезным.

— За удачу! — я насильно заставил его чокнуться нашими жестяными «кубками», чтобы оторвать от лицезрения завораживающей картины холодных, искристых звёзд, реально затягивающей рассудок в опасные глубины.

— За удачу! — согласился Грач и жадно отхлебнул. — И помоги нам, Пресветлый…

Бой на чужой земле

Читатель, конечно, подметил, что наше наступление шло, мягко говоря, неспешно. За время нашего продвижения мой новичок успел договориться со многими, химики и мы успели нажиться на контрабандном вине, а большого сражения что-то всё нет и нет… И это на самом деле было так: командование, напуганное возможностью глупой смерти от вражеских закладок на дорогах, требовало тщательно осматривать весь путь движения и патрулировать окрестности. То и дело происходили стычки с «чёрными», кружившими вокруг нашей армии, как шнырги кружат вокруг стада диких быков, выискивая слабую жертву. Маркитанты начали бояться заниматься снабжением без усиленной охраны; произошли и вовсе удивительные случаи, когда обозников перебили простые деревенские жители, которые, казалось бы, во всех войнах всегда с ними ладили.

Произошёл ещё один случай нанесения подлого удара, когда наш легион шёл сквозь ущелье. «Ущелье» — это было сказано, конечно, слишком громко: просто две пологие горы сузили дорогу. На каждом склоне стояло боевое охранение, и казалось, что проблем не будет. Однако, противник сделал закладку не на тщательно прощупанную дорогу, а у подножия одной из гор. Вражеские химики вырыли неглубокую траншею и заложили в неё бумажные ракеты, сделав так, чтобы остриё одной входило в основание другой — получилась длинная «колбаса», начинённая смесью пороха и шрапнели. Кроме того, поверх ракет присыпали ещё мелких камешков.

А взорвал всё это «чёрный»-смертник. Ему сделали замаскированное гнездо в кустах: яму с дощатой крышкой, поверх которой аккуратно уложили срезанный дёрн, надёжно скрывшую его от дозоров. Когда в ущелье вошли фургоны с командованием легиона, он просто запалил пороховую «колбасу»…

По счастью, Сивобородый остался жив и даже не ранен. Однако, перебило всех лошадей, вошедших в ущелье, почти всю охрану со стороны взрыва и многих офицеров.

И вот, наконец, армия божегорская упёрлась в заслон ледогорской армии.

Вражеские войска заняли оборону очень удачно, перекрывая проход между двумя крутыми горами. Разница с тем ущельем, где подловили командование моего легиона, была колоссальна: длина теснины больше, а южные склоны гор широким фронтом вставали навстречу идущему неприятелю. Леса на них не было, — одни виноградники, безжалостно вырубленные ради установки ракетных станков. Кроме того, дорогу перегораживала очередная речушка, несущая ледяные воды, мост через которую просто сожгли, — безо всяких заморочек.

За речушкой встали три ледогорских легиона, оснащённые метательными механизмами. Они прикрыли себя многими рядами наклонных палисадов — да, есть о чём подумать…

Мы начали устраивать свой лагерь на другой стороне речушки. Страха перед штурмом у нас не было, поскольку мы знали возможности наших ужасных «драконов» и нетерпеливо дожидались их появления. И вот этот день настал…

«Драконы» вышли парой, из расчёта «один дракон — одна гора». Нашим войскам оставалось только смаковать ожидание момента, когда они зальют адским пламенем склоны гор, на которых установили ракетные станки и разместили запас боеприпасов. Я не сомневался, что после уничтожения ракет мы сразу же получим приказ на атаку, чтобы пробить фронт ошеломлённого противника.

«Драконы» летели неторопливо и величественно, словно наслаждаясь своей неуязвимостью и мощью, заполняя небо мерным гулом. Они одновременно качнули крыльями и начали расходиться, закладывая полукруги над горными склонами. Вот сейчас, сейчас!..

На склонах заклубились густые дымы, и навстречу драконам рванулись стаи малых ракет. Да, это были совсем маленькие ракеты, своими размерами напоминавшие шутихи, — вот только это оказалось совсем не весело… особенно летунам, управлявшим небесными повозками. Стартовали шутихи одновременно, сначала все летели параллельно, но из-за разных капризов полёта постепенно начинали отклоняться вправо-влево, вверх-вниз, создавая большое облако, напоминавшее ройвыпущенных горящих стрел. Скорее всего, в «дракона» не попала бы ни одна из них, но эти заразы начинали взрываться с хлопками, заканчивая свой путь белыми облачками. И я не сомневался, что эти «шутихи» начинены той же смесью пороха и железок…

Таким образом, на пути «драконов» то тут, то там в небе вспыхивали мутные кляксы, закрывая им видимость и щедро швырявшие горсти мелкой смерти. Мы увидели, что наши летуны струхнули, начали дёргаться; «драконы» нервно задёргали крыльями, пытаясь отклониться от заложенного маршрута. Более того: левый из них задымился, и теперь его «возница» не думал уже ни о чём, кроме как о том, чтобы спасти свою шкуру.

Мы, потрясённые, выкрикивая разные нецензурные слова, провожали взглядами подбитую птицу, утратившую былое величие и выглядевшую довольно жалко: её трясло, она почти непрерывно покачивала крыльями, то задирая нос, то, наоборот, «клевала» им. Подбитый «дракон» начал шуметь неровно, рывками, словно захлёбываясь, неумолимо теряя высоту. Он не рисковал упасть на вражеской территории, но это всё, что имелось хорошего в его положении.

Летун вывел «повозку» на дорогу и попытался приземлиться на колёса. Она подпрыгнула, завалилась, зацепилась левыми крыльями за землю — они мгновенно превратились в обломки, разлетевшиеся в разные стороны. «Дракона» начало разворачивать влево, он ткнулся в дорогу носом, и на такой скорости его сразу же разломало на части.

Грохнул взрыв, взметнувший вверх языки огня, обвитые чёрным дымом, и почти сразу жегрянуло ещё…

Я опять увидел тот самый огненный гриб, взметнувшийся высоко в небеса, что однажды сотворил своими руками в Междуречье, — у которого бешено и злобно завихрялись края «шляпки». Расстояние погасило звуки, сделав их невнятными, похожими на отдалённый гром, но картина багрово-адского пламени заставила всех нас испуганно задержать дыхание. Ну, блин, если не тогда, то сейчас уж точно пробьёт дыру в другой мир, который видят те же химики под шмалью, и откуда хлынет нечистая сила! Вот точно доигрались мы!

Я невольно поёжился и осенил себя знаком Пресветлого. И не я один, кстати.

Второй «дракон», уходя в тыл, всё-таки сбросил несколько «колбасок» на позиции обороняющихся, но каждая такая не могласоздатьфантастического эффекта, сравнимого с общим взрывом, порождённого упавшим «драконом». К тому же, палисады неплохо защитили обороняющихся: чтобы нанести ледогорцам серьёзный урон, потребовалась бы гораздо более плотная бомбёжка…

Огненный столб от сбитого «дракона» растерял свою остервенелость и начал ослабевать. Проскочившей нечистой силы не наблюдалось, — уже и то хорошо. Мы стояли растерянные и раздосадованные; смолкал гул второго «небесного фургона», улетавшего несолоно хлебавши.

Взвилась красная шутиха, зазвучала труба, дублирующая приказ. Наступление?! Они там что, совсем ополоумели?! Войска стоят, подавленные случившимся, а им приказывают кидаться в атаку!!! Грудью на неразрушенные палисады! Под ракетный огонь с несожжённых станков! Под подарки от требушетов и баллист…

И почему первым должен атаковать врага именно наш славный 5-й легион? А, ну, да: первый ход делает пешка, а там видно будет… стратеги, блин! Правда, на нашем фланге уцелевший «дракон» сбросил несколько «колбасок», но они сделали в системе палисадов лишь несколько проплешин, — хоть и больших, но всё равно не сплошную полосу.

Стронулись вперёд наши первые три тысячи. Их командиры прекрасно понимали, чем их могут угостить ледогорцы, и поэтому легионеры побежали нестройной толпой, стараясь держаться подальше друг от друга, а каждая новая сотня срывалась в бой с некоторой задержкой. Ну, понеслась!..

Вслед поспешили все пять наших баллист, каждую их которых тянули четыре лошади, покрытые кожаными попонами с нашитыми защитными пластинами, понукаемые баллистариями, ошалевшими от выпавшей им чести. Это уже напоминало копирование действия ледогорской армии на границе; правда, противник тогда выдвинул вперёд только три. За ними поехали несколько фургонов с боеприпасами и группой химиков, прикрываемые половиной всех наёмников 5-го легиона. Наш Философ остался, а с ним и наш десяток. А на прикрытие этого, с позволения сказать, наступления, с правого фланга сорвался остаток нашей конницы, не вызывавший у меня никаких иллюзий по поводу своей боеспособности.

Читателю нетрудно догадаться, что после такого начала я ощутил себя словно тот аристократ с голой задницей в чистом поле. Впереди нас никакого прикрытия не осталось, и, если враг прорвётся, то его встретят в первую очередь остатки наёмников, в т. ч. и мы. Тыловая четвёртая тысяча, как подсказывала мне та же моя мудрая задница, вступит в бой лишь тогда, когда нас порубят в капусту и доберутся до неё.

Я оставил Шмеля за главного и подбежал к Философу:

— Здравия желаю, господин лейтенант!

Проклятый химик уже успел что-то закурить и молча стоял, провожая затуманенным взглядом ушедших в бой товарищей. Со стороны противника полетели первые ракеты и горшки от требушетов. Впервые в жизни я наблюдал атаку под шрапнельным огнём…

Противнику повезло: один из горшков, выпущенный из требушета, врезался прямо в станок баллисты. Баллистарии-возницы взлетели вверх и в разные стороны, словно соломенные куклы, а вся конструкция сразу превратилась в кучу брёвен. На станке ехали ещё двое — их сбросило назад. Тяжесть для лошадей резко уменьшилась, и они сначала рванули вперёд быстрее обычного, но тут же запнулись, поскольку их ранило и оглушило, и начали падать, кувыркаясь через голову и ломая упряжь, — одна за другой. Когда уже всё было повержено и разбросано, то одно из колёс, подпрыгивая, ещё продолжало катиться, — одинокое и никому не нужное.

Интересно, что видел Философ, глядя на него?

— Господин лейтенант! У нас есть чем защититься от кавалерии? — я дёрнул его за рукав.

— Шрапнель…

— Да хрен ли с неё толку?! Она даже наших убогих остановить не может! Нужно что-то эдакое… ну, такое! Чтобы полный тарарам!

— Тарарам? — переспросил этот укурок. — А это можно! Сегодня самый подходящий день, чтобы умереть красиво! Чтобы вся Вселенная восхитилась, принимая наши души в свои чертоги, а всем чертям стало тошно!

Лично я совершенно не был готов к тому, чтобы красиво умирать. Ни сегодня, ни завтра. Я попытался встряхнуть Философа, достучаться до его разума, но куда там… его понесло! Он забегал так, как будто ему вставили фитиль в его тощую задницу, и поднял на уши остатки своей отмороженной команды:

— Друзья, друзья, давайте сделаем праздник! Чтобы оба Бога сдохли от зависти! Смесь номер три! — сорок горшков!

«Друзья» отреагировали по разному. Те, кто успел накуриться, сразу же загорелись энтузиазмом, а остальные, сохранившие остатки разума, откровенно обалдели, но перечить командиру не посмели. Закипела работа — химики начали срочно наполнять горшки какой-то дрянью.

Бой между тем разгорелся не на шутку. Наши легионеры, то и дело падая при виде летящих в них ракет и горшков, и снова вскакивая, подбодряемые криками командиров, кое-как добрались до передовых укреплений противника. Баллистарии, остановившиеся на расстоянии, принялись швыряться горшками, но с малой эффективностью. Палисады представляют из себя стены высотой по грудь человеку, построенные из кольев, скреплённых досками, и ряды этих стен ледогорцы сделали не прямыми, а волнистыми. «Подарок», попадая между двумя рядами таких укреплений, мог убить или ранить только тех, кто стоял от поворота и до поворота, а для обрушения палисада требовался заряд с силой, пожалуй, не менее четверти от силы «стенолома» или камень порядочного веса.

Сражение в палисаде очень похоже на кашу, в которой сварится любой, в неё попавший. Волна наступающих неумолимо накатывается; наконец, первый ряд упирается щитами в наклоненные навстречу ему колья, получая вдобавок удары копьями от обороняющихся, а то и стрелы в упор. Наступающие яростно тычут копьями в ответ, одновременно стараясь расшатать колья щитами, ногами, руками, застревая между ними.

А сзади мерно подпирает вторая, третья волна. Люди в многотысячной толпе не могут остановиться, пойти против неё: они вынуждены идти только по её течению. Не сумели проломить палисад? — да и чёрт с вами: идущие сзади ничего не видят, и только неудержимо идут, идут, толкая вас в спину, торопясь поскорее выйти из зоны поражения онагров. Напирающая толпа прижимает первый, второй, а то и третий ряд к кольям; некоторые тела насаживаются на их острия, другие, получившие раны от врагов, застревают окровавленными трупами в самом палисаде. Ряд кольев не в силах противостоять натиску людского моря, и вот уже он начинает валиться, выворачивая комья земли, подминая убитых. В некоторых местах ожесточённым бойцам удаётся-таки проломить палисад, не пав на него телами.

Воодушевлённая толпа, спотыкаясь, наваливается на тех, кто оборонял павшую линию скреплённых кольев. Зачастую споткнувшихся сразу же затаптывают свои, поскольку это случается неожиданно, и товарищи не успевают перешагнуть через них, а задние ничего не видят. Но обороняющиеся тоже обречены: сзади стоит второй ряд кольев, проскочить через который мышью никак не получится. Т. е., отступать некуда. Вообще. Остаётся только умереть. Волна врагов такая плотная, что даже рукой трудно взмахнуть; на защитников наваливается стена щитов, масса орущих тел, трупов, а то и свои же колья, которые ушлые враги сумели расшатать, вывернуть и обратить против создателей. Хруст костей и копий, звон металла о металл, крики, стоны, рычание. Упавшие душат, бьют друг друга кулаками, ножами, грызут зубами, выдавливают глаза пальцами, хотя, казалось бы, должны думать только о том, чтобы их не затоптали насмерть.

Минута, другая — и промежуток между палисадами оказывается завален погибшими, словно толстым ковром, а озверевшая стена людей упирается во вторую линию обороны…

Сзади изо всех сил пытаются помочь четыре баллисты: безбашенные химики вставляют свои пробирки в дырки в горшках, сходящие с ума баллистарии спускают рычаги, а потом торопливо натягивают торсионы обратно. Взлетающая «ложка» на полпути врезается в брус-ограничитель; раздаётся оглушающий грохот, и «подарок» летит через головы наступающих на позиции вражеских онагров, которые не могут огрызнуться на наши баллисты из-за меньшего радиуса поражения. По счастью, у противника на нашем направлении не имелось баллист — только три требушета; остается надеяться, что божегорское командование про это знало, и повело наступление с учётом данного факта, а иначе я и вовсе в нём разочаруюсь.

Зато по нашим баллистам лупили ледогорские ракетчики. Опять-таки, слава Пресветлому, их картонные ракеты имели отвратительную точность и падали туда, куда боги решали своими капризами. Однако, я видел, что расчёты баллист всё-таки какие-то потери несли: то один человек упадёт, то другой схватится за руку или ногу. Если ракетчикам не надоест лупить куда ни попадя, и у них не будет приказа прекратить тратить ценные боеприпасы, то постепенно они так всех и перебьют… если наши баллистарии не догадаются двинуться вперёд. Или не отступят.

Наёмники защищали баллисты и химиков и на палисады не кидались. Но им тоже стало несладко: дурные ракеты падали то тут, то там. Не мудрствуя лукаво, каждый десяток встал в кружок на колени и накрылся своими щитами, словно барышни зонтиками от дождика, только вместо водички по ним брызгало каплями «негасимого огня» и железяками.

Пехота моего легиона увязла наглухо, кавалерия тоже не смогла пробиться через вражескую в тыл врага. Началась война на истребление; я с нарастающим раздражением мысленно ждал сигнал атаки по центру или по левому флангу.

Но второй ход сделал противник.

Случилось самое наихудшее, что я предполагал: наших конников опрокинули вражеские. Причём, это был явно скрытый резерв, карауливший в засаде и выскочивший внезапно, как нечистая сила из покинутого дома. И не просто кавалерия, а тяжёлая панцирная конница, — кирасиры, лошадей которых покрывали толстые кожаные попоны с нашитыми металлическими пластинами, похожими на те, что использовали баллистарии для защиты своих тягловых коней, только более вычурные и броские. Стрелы наших джигитов против таких — что простые комары, да и шрапнель им особо не страшна, если только горшок не рванёт под брюхом лошади или поблизости.

Я с замиранием сердца наблюдал, как этот яркоцветный поток, словно играючись, снёс остатки нашей кавалерии — многих выбило из седла ударами пик, а у остальных лошади оказались сбиты с ног мчавшимся бронированным табуном. Разгорячённый поток вражеских всадников, словно красуясь, начал выписывать плавный полукруг, замыкая в кольцо наши несчастные тысячи и баллистариев. Наёмники вскочили, начали строить стенку, да только у них копий было маловато… Кирасиры, не тратя время на добивание, скрыли от нашего взора попавших в окружение солдат и помчались прямо на нас.

Конечно, можно сколь угодно долго рассуждать, что противник поступил опрометчиво: бросать в бой ТАКОЙ козырь, когда сражение, по сути, ещё не разгорелось как следует, было слишком преждевременно. Но, возможно, у командира панцирников молодецкая кровь вскипела, или он сам решил, что сделает решающий вклад в победу — как знать. Можно думать хоть так, хоть эдак, но, когда на тебя мчится гулкая лава «железной конницы», все мысли как-то сами собой улетучиваются, а жалость к своей любимой шкуре, наоборот, резко возрастает.

Гул земли под ногами всё сильнее и сильнее; кажется, сама земля, вздрагивая, словно подталкивает тебя сорваться и бежать подальше. Ага, не только у меня такие мысли: некоторые наёмники кинулись в сторону центра, надеясь прибиться к соседнему легиону.

— Стоять, придурки! — я выхватил меч и бросился от своего десятка к ним наперерез. — Куда?!

Ушедшие тысячи оставили эти механизмы, и они выстроились в ряд, как на параде, неплохо прикрывая нас по фронту. Но с правого фланга оставалось место для удара конницей, и требовалось подумать, как бы его закрыть.

— Давай за мной!!!

Яприказал остановленным дезертирам хватать за оглобли повозки и фургоны химиков и строить из них единую линию, закрывающую наш правый фланг, на который мчалась лихая вражеская кавалерия. На меня ругались, так как это мешало выгрузке горшков, — я лаялся в ответ.

Четвёртая тысяча поспешно выдвигалась вперёд, торопясь частично закрыть брешь правого фланга, чтобы прикрыть штаб. Ну, хотя бы что-то… Цепочка повозок выстраивалась позади наёмников и примыкала к левому флангу этой тысячи, но только расположилась позади всех солдат. Мои бойцы тоже включились в подмогу, разгоняя повозки почти что до скорости бегущего человека. Получилось не абы что: жидковатая преграда, в прорехи которой могут проскакивать по пять-шесть всадников, при этом не шибко прижимаясь друг к другу. Промежутки между повозками стали заполняться наёмниками, мой десяток тоже встал в один из них — самый последний, ближе всех к легионерам. Если кирасиры по нам ударят в полную силу, то мы, конечно, остановить их не сможем, но хотя бы задержим врага подольше.

Между тем становилось очевидно, что кирасиры не полезут по фронту в лоб под стреломёты, которые, помимо прочего, своими корпусами частично перегораживают проход. Удар в наш правый, не защищённый фланг — вот что напрашивалось само-собой. Орал лейтенант-командир баллистариев, и его подчинённые поспешно разворачивали онагры на четверть круга направо.

Быстро развернуть требушеты, увы, невозможно…

Кирасиры разглядели зазор между стреломётами и четвёртой тысячей и направили коней прямо на него, невольно сужая фронт своей атаки, но создавая страшный кулак, удар которого станет для сброда наёмников ужасен. Они всё ближе, ближе…

Зазвучали команды, и на конников полетели первые подарки.

Взрывы зазвучали неожиданно: я предполагал, что сначала горшки должны упасть наземь, и только тогда сработает зажигание от разбитых колбочек. Но они начали взрываться прямо в полёте, при этом порождая такие ослепительно-белые вспышки, что даже мы, стоящие относительно далеко, прищурились, а хлопки разрывов оказались столь оглушающими, что нас шибануло ужасом, как красных девиц, которым хулиганы внезапно подсунули под нос дохлых крыс, держа их за хвосты.

А кирасирам стало гораздо хуже…

Дело в том, что боевых коней натаскивают на то, чтобы не бояться вообще ничего. Их специально оглушают барабанным боем, резкими, внезапными ударами по железу, а сейчас, говорят, приучают даже к взрывам пороха. Животных каждый день мучают подобными тренировками, пока, наконец, они не становятся смирными, и только ушами дёргают на всяческие шумы. Но никто и никогда не научит никакую живую тварь не бояться огня, да и хлопки химики обеспечили очень резкие, незнакомые. Если даже мы жмурились от магниевых вспышек, то представьте себе, как на них реагировали кони и люди, у которых они происходили прямо над головой!

Результат оказался впечатляющим: перепуганные лошади рванули в разные стороны, столкнулись на большой скорости, стали падать, взбрыкивая ногами. Об упавших начали спотыкаться следующие, быстро создавая завал из тел ржущих лошадей и орущих кавалеристов. Отмороженные химики добавили праздничный салют — ну, я никак не могу назвать иначе обычный фейерверк, при котором из каждого горшка вырывается рой дымных следов, в котором каждый шлейф дыма завершает путь резким хлопком и ярко-красной вспышкой, похожей на вспыхнувшую звезду.

Куча-мала затормозила бешеный прилив кавалерии, создав затор, в котором скопилось множество людей и животных, упавших или толкающихся. Баллистарии в эту кучу начали забрасывать горшки с железяками и обычные камни, убивающие в такой толпе не хуже шрапнели, поскольку каменюке, недоступной для обхвата одной рукой человека, всё равно, какова толщина брони у бойца: её только стена остановит, а бревенчатая при этом ещё и треснет. Впрочем, баллистарии старались подобные глыбы не заряжать, а закладывали по 2–3 камня размером поменьше, — они убивали никак не хуже.

Всё-таки кирасиры — это воинская элита, и незначительной части удалось-таки прорваться вперёд, — кому-то по трупам, а кто-то догадался вовремя заложить объезд смертельной свалки по дуге. По счастью, четвёртая тысяча успела организовать линию арбалетчиков: ей, охранявшей тыл, подобное подразделение полагалось по статусу. Они встретили наступающих дружным залпом, тут же уступив место второй группе, давшей второй залп почти без задержки. Арбалетные болты поражают врагов не хуже пилумов, и для них воинская броня тоже не особая помеха. Возникла очередная свалка, состоящая из раненых и убитых людей и лошадей, тормозящая наступление.

Тяжёлая кавалерия растеряла мощь своего разбега и почти весь задор. Но на исходе своих сил всё-таки добралась до наёмников, вступив с ними в схватку и начиная теснить. Мой десяток в это время как раз закончил помогать перестраивать фургоны и начал выстраиваться между ними, а очень скоро промежутки между передвинутыми повозками начали заполняться бойцами, отступающими под напором кирасир.

Я стоял вплотную к последней повозке, едва не касаясь щекой её грязного полога, как вдруг он приоткрылся — мне по щеке мазнуло пахучим сквозняком, возникшим из-за откинутой ткани. Я дёрнулся, глянул — на меня в упор уставились глаза, на расстоянии локтя, — не более.

— Философ, мать твою!.. Я ж тебя убить мог!!! Ты откуда здесь взялся?

— Стреляют… — он уставился задумчивым взглядом на траектории взлетающих боеприпасов. — Всё, что можно, сделано… остаётся только ждать. Я пока в астрале сижу, давай ко мне.

— В каком, мать ети, астрале?! Ты в повозке своей сидишь!!!

— В нашем измерении — в повозке. А в разрезе нашей Вселенной — в астрале.

— Кстати, а что в соседнем фургоне? — я ухватил химика за воротник и перевёл его взгляд в нужном направлении.

— А, здесь… тут нет ничего. Немного пороха — и всё.

— ПОРОХА?!!

Я опрометью бросился к соседнему фургону, полоснул закрывающий его полог из высохших бараньих шкур выхваченным ножом, заглянул внутрь…

Несколько мешков. Я тут же разрезал ближайший ко мне — посыпалась знакомая серая пыль. Оставалось вернуться обратно к Философу:

— У тебя, знаю, есть горшок земляного масла. Давай сюда!

К чести этого обдолбанного укурка надо признать, что даже будучи в других измерениях, он все команды понимал чётко, как собака, а его руки двигались словно сами по себе. Я выхватил протянутый мне объёмный двухведерный горшок, бегом вернулся обратно и принялся делать струйкой земляного масла узкую дорожку от кучки сыпавшегося на землю пороха к ближайшему онагру, который, как я надеялся, спасёт меня от ударной волны.

— Шмель! Хватай лейтенанта и уводи людей к четвёртой тысяче!

Он, видевший мои торопливые манипуляции, согласно кивнул и опрометью бросился выполнять приказ, прекрасно понимая, что сейчас будет что-то ужасное. Расчет онагра продолжал работать — возможно, измученные баллистарии, облитые вонючим потом, уже ничего не соображали.

Итак, кирасиры дожимают последние ряды наёмников, втискиваясь между фургонами; я без труда различаю их яростные лица, возвышающиеся над остатками нашей толпы. Мои бойцы улепётывали во все лопатки, волоча под руки Философа.

Я отбросил щит и меч и, склонившись, чиркнул кресалом. Огонёк побежал к фургону, а я, наоборот, подальше от него, — под защиту станины метательной машины. Онагр располагался вовсе не так близко, как мог бы подумать читатель: я, вкладывая в бег все ресурсы своих сил, добежал к нему вовсе не за два удара сердца. У меня потемнело в глазах от напряжения, воздуха не хватало, а сердце, казалось, сейчас разорвёт грудь — вот так я бежал! Я услышал звук первого взрыва под телегой, и в это время как раз кинулся наземь, за станину, увлекая за собой баллистария, попавшегося, что называется, под руку, и надеясь, что остальные окажутся не лопухами. А потом грохнуло по настоящему…

Меня окатило тёплой волной воздуха, слегка прихватившей дыхание. Переждав немного, я поднял голову.

Вверх устремился уже знакомый мне клубящийся гриб мутно-серого дыма, смешанный с землёй, на ножке которого угадывалось зловещее кольцо, в целом создавая схожесть с бледной поганкой. Ножка «гриба» уже оторвалась от земли и спешила догнать «шляпку», чтобы вместе с ней превратиться в один клубок дыма и пыли. Обломки фургона раскидало на большое расстояние; некоторые из них ещё продолжали падать, и я боязливо покосился в небо над головой.

Взрыв напрочь отбил у всех желание сражаться, покрыв пространство, окружающее его центр, трупами людей и лошадей из обоих армий. Он настолько шокировал всех, что, казалось, даже раненые люди и животные старались ржать и орать потише; впрочем, это объяснялось, пожалуй, массовой контузией.

Я встал, отряхнулся, оправил шлем и доспех и, насвистывая фривольную песенку, подслушанную в «Сладких кошечках», в полный рост зашагал к центру взрыва. А что ещё я мог бы сделать, чтобы не сойти с ума от осознания, сколько жизней я загубил одним махом? — да у меня такого количества ни разу за двадцать с лишним лет не случалось!!! Я видел оторванные взрывом руки и головы, обезображенные тела — видел то, о чём раньше мне говорила жена, а я никак не мог поверить в то, что воздух может разрывать людей и животных на куски, слово тряпки.

Я нюхал стойкий, терпкий запах крови, смешанный с дымом дьявольской серы, пытаясь осознать чудовищность произошедшего. С повозки Философа сорвало покрывало, а её саму опрокинуло. Фургон слева устоял, хотя остался без покрытия, словно давний труп, выставивший напоказ обнажённые рёбра дуг. В нём угадывался груз горшков; готов поспорить, во многих ещё оставалось вино. От тех, что сражались справа и слева от места взрыва, не осталось ничего существенного…

На меня таращились во все глаза бойцы обеих армий; я поднял свои брошенные щит и меч. Не спеша прицепил ножны к поясу, надел щит на руку, встряхнул. Вынул меч, крутанул «восьмёрку», постучал им по щиту:

— Господа, предлагаю закончить на сегодня! Всем спасибо, все свободны!

Моё поразительное обаяние оказалось настолько велико, что тяжёлая кавалерия противника повернула прочь! Впрочем, возможно, некоторую лепту в её отступление внесли наши опомнившиеся арбалетчики, вновь выдвинувшиеся вперёд и давшие пару залпов, а также слаженное движение четвёртой тысячи, которая двинулась на сбившуюся в кучу конницу сплошной стеной щитов, выставив копья, за которой укрывались те же арбалетчики. К тому же, после моих слов все баллистарии, как по команде, возобновили обстрелы: они закладывали камни покрупнее, и те летели ближе, обеспечивая скучившимся врагам ещё более ужасные увечья.

Но, возможно, у противника просто не осталось в живых тех, кто своим задором мог бы вдохновить людей на новый приступ, — как знать?

Не знаю, послужил ли мой взрыв для нашего командования своеобразным толчком к новому ходу, или так случайно совпало, но центральный легион пошёл на врагов атакой в лоб. Между ним и нашим проскочила кавалерия, и не просто лихая конница, а с имперским штандартом! Ого! — Божегория на удар конной гвардии отвечала ударом своей!

Опять-таки не берусь судить: то ли командование дало гвардейцам конкретный приказ спасать наш легион, то ли командир наших панцирников решил, что направо — цель более лёгкая, но наша кавалерия кинулась вдогонку за отступающими конниками врага, оказавшимися в невыгодном положении: их лошадки изрядно выдохлись, и поэтому божегорцы быстро их настигали, а развернуться лицом навстречу моральных сил уже не хватало, да и вряд ли это помогло бы.

Началась бойня: одни кирасиры получали по затылку удары мечей от других кирасир. Наша конная гвардия без труда обошла палисады справа и зашла в тыл левого фланга ледогорской армии, что обернулось его полным разгромом и потерей всех находившихся там метательных машин.

Как оказалось впоследствии, из четырёх наших баллист уцелели две: остальные всё-таки удалось сжечь ракетами. В строю осталось баллистариев на полтора расчета для обслуги, примерно столько же уцелело и наёмников, ушедших на прикрытие пяти метательных машин (одну, как помните, враги уничтожили в дороге). Но противнику прикрывать свой левый фланг стало уже нечем: конница «закончилась», а их ракетчики банально расстреляли все боеприпасы, бросили свои станки и ушли по горам не торопясь. Смастерить замену брошенным приспособлениям никакого труда не составляет: нужны лишь гладко обточенные жерди да металлические скобы, их стягивающие — вот и оставили их без жалости. Это вам не баллисты строить, где требуются плотники-виртуозы и специально пропитанная дубовая древесина, и поэтому командиры, не колеблясь, готовы отдать полсотни жизней ради спасения одного ценного механизма.

Ледогорская пехота, видя разгром своего тыла, бросилась бежать вдоль линий палисадов, стараясь поскорее добраться до своего центра. Колья мешали её преследованию и нашей коннице, и пехоте, которая, воодушевившись, начала лихо ломать неохраняемые заграждения палисада.

Победа нашего фланга была полной. Правда, божегорская имперская конница была остановлена на подступах к центру вражеского войска, а иначе она и там бы все метательные машины захватила. Стало ясно, что наш славный 5-й легион нужно полностью перемещать на вражеский берег, ибо только дурак мог отказаться от мысли закрепить такой прорыв. Но 5-й легион оказался сильно ослаблен в ходе двух боёв, ему требовалось подкрепление, и легионеры из центра, связавшие ледогорцев и не давшие им возможность помочь своим войскам на их левом фланге, не отступили назад на свою сторону, а присоединились к нашим солдатам.

Знакомство с новым начальством

И вот представьте себе, уважаемый читатель, такую ситуацию: нужно срочно всё бросать и бегом идти ночевать в другое место, где нет ни палатки, ни котла, ни горячего ужина. А тебя ещё на ночь глядя вызывают к командиру легиона.

Опять! Да сколько ж можно! Но, в конце-концов, мне уже давно было пора дать орден, и, если высокое начальство дозрело до этой очевидной мысли лишь к ночи, то грех жаловаться на судьбу.

Если солдатам пришлось спать под открытым небом, то для командира легиона палатку всё-таки доставили. Я с грустью осмотрел её пустые стенки: Старик любил развешивать по ним оружие, а Сивобородый оказался откровенной неряхой, и генеральская палатка быстро пропиталась запахом солдатской конюшни.

Внутри за столом восседали всё те же лица: мои сотник, тысячник и сам командир легиона. Адъютант был только один, «из новых»: надо полагать, второй погиб в той ловушке, устроенной смертником. Но зато вместо второго оказалось аж два новых лица, причём они тоже сидели, что говорило об их высоком статусе, хотя их кители казались слишком простыми. Гости имели столь невзрачную внешность, что моё сердце сразу ёкнуло: похоже, они из «этих самых», которые обычно не награды раздают, а занимаются совсем другой работой…

Я вытянулся и представился.

— Ну, Клёст, вот ты и доигрался, — сказал Сивобородый, причём совершенно безо всякой лютой злобы, а вроде даже с неким отеческим сочувствием, с каким иной палач смотрит на молодого человека, попавшего в его руки: жаль, как жаль, какой красавчик, но служба есть служба.

— Разрешите узнать: в чём меня обвиняют?

— Самовольное использование взрывчатых веществ, повлекшее смерть сослуживцев, — сухо сказал один из невзрачных.

— Никак нет, не самовольное, а с разрешения лейтенанта химического отряда! — браво отрапортовал я, ни на миг не сомневаясь, что обкуренный Философ всё равно не вспомнит, давал мне такое разрешение или нет.

— Ты что, хочешь сказать, что лейтенант приказал тебе убить наших солдат? — хмуро спросил тысячник.

— Я не убивал наших солдат, а спасал ситуацию! — перед лицом «этих самых» имело смысл поиграть в придурковатого служаку, честно отрабатывающего свой армейский кусок хлеба, поэтому я вытянулся ещё более браво, и даже глаза выкатил. — Имел место прорыв вражеской кавалерии, угрожавший разгромом легиона, и яиспользовал последнюю возможность для ликвидации этого прорыва! Гибель наших бойцов являлась неизбежной платой за такую возможность! Если бы я не взорвал порох, то они тогда погибли бы от руки врага…

— А он у вас говорливый, — второй «безопасник» обратился к Сивобородому.

— Да уж… — буркнул командующий в ответ.

— Как ты сделал взрыв? — спросил первый, выдвинувший мне обвинение.

— Ничего особенного, — я пожал плечами. — Распорол мешок, просыпал порох на землю, потом сделал к нему дорожку из земляного масла, поджог…

— Как всё у тебя просто! — второй из «этих самых», явно чуть более шутливый, начал надо мною глумиться. — «Распорол», «просыпал», «земляное масло»… Где тебя научили заниматься ТАКИМИ делами?

— А зачем этому нужно учить? — лихо ответил я. — Тут и так всё ясно: ведь порох от огня взрывается! — это все знают!

— А ты ещё и умный, тебя даже учить ничему не нужно… может быть, ты ещё дашь совет нам, скорбным разумом, о том, как воевать завтра?

— А разве вам нужен мой совет? И так всё ясно: нужно ночью втихаря перенести требушеты вплотную к речке, а с первым солнышком начать кидать большие камни и «негасимый огонь», чтобы запалить эти чёртовы палисады. Можно бы, конечно, использовать и баллисты, да только вражеские дозоры ночью не спят и переброску механизмов вплотную к их лагерю обязательно заметят, позовут подмогу — и всё, кранты…

Ещё лучше — сбросить с неба дьявольский огонь. Если, конечно, Богов не боитесь.

В палатке воцарилось изумлённое молчание.

— Это в каких же войсках в вашей странеслужат такие умники? — язвительно поинтересовался первый из «тех самых», способный, вроде бы, только к сухим фразам и грубым наездам.

— В обозных, — совершенно искренне и честно ответил я чистейшую правду.

Адъютант хмыкнул за спинами начальства, но на него никто не обернулся.

— Мы будем за тобой следить, — сказал первый, не имевший чувства юмора. — И постараемся выяснить, что ты за птица такая… Клёст. Свободен! Пока что…

Я пожал плечами:

— Воля ваша, не смею возражать. Кстати, а какая мне будет премия за спасение легиона? И ещё за совет надбавочку бы…

Я даже сделал вопросительный жест: подушечкой большого пальца правой руки потёр указательный и средний, словно монеты отсчитывал.

— Во-о-о-о-о-н! Бога душу мать!.. — подскочил Сивобородый.

Гм, удивительное дело: похоже, зловещая магия Старика стала переселяться в нового командира. Казалось бы: вот только что я стоял в палатке перед лицом начальства — и вот я уже стою на улице, перед часовыми, и как дурак показываю им пальцы. Пришлось с умным видом сжать и разжать кулак, оттереть ладонь о штанину и топать к своим. Да уж, хрен в этой армии что заработаешь, а от начальства проблем больше, чем от врагов…

Дорога свободна!

Утро следующего дня и впрямь началось с обстрела вражеского лагеря требушетами. Хм, то ли «безопасники» всё-таки украли мою идею и выдали за свою, чтобы поиметь с этого свою выгоду, то ли командующий и сам был не дурак. Как бы то ни было, но мой личный интерес состоял в том, чтобы божегорская армия не проиграла войну, поскольку это могло сказаться на моей шкуре самым неприятным образом.

Немного погодя появился одинокий «дракон». Только он летел гораздо выше, чем в прошлый раз, сделал полукруг над «нашей» правой горой и зашёл на левую с тыла, где опасных шутих не оказалось. Прошёлся над самым её гребнем, сбросил пару «колбасок», а потом пошёл выжигать центр, запирающий проход между горами.

Стоя на низине, я не мог рассмотреть подробно, какой ужас творился в горящих палисадах, поскольку перед нами располагалось много людей, загораживающий обзор, но зато картина горного склона предстала перед нами во всём своём трагическом великолепии. Ракетные станки или исчезли в море адского пламени, или их просто отшвырнуло вниз горячим ветром огненного взрыва, как и тех счастливчиков, что не попали в область поражения, и теперь кувыркались вниз по склону, словно мешки со свёклой. Падающие станки от удара о землю разбивались на отдельные жерди, которые подпрыгивали и продолжали скатываться с крутой горы по одной — вперемешку с ракетчиками.

Тем не менее, уцелело несколько ракетных расчетов, давших по одному залпу шутихами вослед уходящему «дракону», но облачка разрывов вспухали низковато и вдогонку за целью, успевшей значительно удалиться — такие шутки для неё были боле-мене безопасны.

«Дракон» избавился от своего дьявольского груза и полетел назад. У божегорцев и остатки центра, и левый фланг бросились в атаку, не дожидаясь окончания бомбёжки, а требушеты метание вообще не прекращали. Более того: Имперский легион начал выдвигаться вперёд, на место ушедших в атаку, и стало ясно, что наше командование намерено закончить войну за проход в теснине между гор именно сегодня, и завершить её, одержав решительную победу.

Едва лишь «дракон» повернул назад, как приказ на атаку получил и наш несчастный 5-й легион, порядком измотанный в предыдущих боях. Как вы помните, в конце вчерашнего дня нас усилили части центрального легиона, не отступившие назад, но едва ли нам от этого стало шибко легче на душе. Особенно, если учесть, что на штурм погнали даже наёмников, выделив нам место на правом фланге.

Конечно, ледогорцы за одну ночь никак не успели бы развернуть линию палисадов поперёк, чтобы отгородиться от флангового прорыва божегорской армии. Но всё-таки кое-какие завалы сделали: вот на них и попёрли грудью наши озверевшие от смертей копейщики.

Заорал наш сотник, раздавая нам, десятникам, указания строиться в колонну из десять рядов, в которой каждый ряд — это десяток. Мы встали не в самые первые ряды, и не первой сотней, но от этого мне было мало радости. И, как оказалось, внутренний голос и в тот день меня не обманул.

Как я говорил ранее, склоны гор, обращённые навстречу Божегории, покрывали виноградники, безжалостно уничтоженные ледогорской армией ради размещения ракетных станков. На обратной стороне гор росли густые леса, и наши враги ночью провели сквозь них изрядное количество войск. Древние каменные исполины поднимались высоко, увенчанные шапками снегов, и никто бы не сумел за сутки подняться на их вершины, а потом обрушиться нам как тот же снег на голову. Но ледогорцы так высоко забираться не стали, а вышли на опушку поближе к виноградникам. По мере того, как наш легион яростно пробивался в центр палисадов, эта группа войск поневоле оказывалась всё более глубже в нашем тылу, не трогаясь с места. И вот в самый напряжённый момент боя её бойцы с криками побежали вниз, размахивая мечами, — прямо на нашу сотню, стоявшую к ним правым боком.

Растерянные наёмники поневоле начали пятиться, образовав полукруг. Я шёл крайним, практически уже по подножью склона, и оказался чуть ли не в центре вражеского удара.

— Встать в строй! Встать в строй, болваны! — заорал я, потрясая копьём и перегораживая им дорогу тем, кто подался назад, прочь от горы, словно жердью.

— Встать в строй! Встать в строй! — заорали за моей спиной Шмель и Штырь.

Наёмники начали кое-как выстраивать шеренги, создавая защиту от вражеской атаки, причём нам пришлось вставать плечом к плечу с бойцами, с которыми мы до этого ни разу не отрабатывали действие в одном строю. Получилось так: в первой линии обороны из нашего десятка оказался только я, во второй — только Штырь, и так далее. Лишь немногим довелось встать рядом со знакомым товарищем.

— Держать строй! — орал я. — Держать строй! Стой, и хоть сдохни!!!

— Держать строй! Держать строй! — кажется, весь мой десяток за моей спиной начал дружно повторять мои команды. И вроде даже Бим с Бомом!

— Не ссать! — звонкий голос Жнеца.

Ах ты, салага! Мужиками кинулся командовать! Ну-ну…

Я взял копьё в левую руку, опирая его о землю, а правой рукой вынул из-за пояса метательный нож. Выбрал цель: здоровенного детину, который, сбегая вниз, мог пробить хоть три наших ряда своей массой, и влепил ему в голову. Здоровяк с разбегу хлопнулся наземь, создавая помеху товарищам, которым приходилось перепрыгивать через него. Так, ещё бросаем пару ножей, хватаем копьё, бьём в поясницу ещё одного вояку, в порыве страсти бежавшего так бесшабашно, что отвёл щит на бок. Быстро вырвать остриё, чтобы не завязло в теле, бьём другого… всё, копьё уже бесполезно, поскольку враги сблизились вплотную — сейчас, наоборот, пусть остриё войдёт поглубже, хоть насквозь. Двумя руками дёргаю древко так, чтобы свалить убитого под ноги его соседу — тот споткнулся и рухнул на колени под ноги нашему строю, став беззащитным.

Я выхватил меч и ударил ещё одного нападавшего, отбил удар другого, но тот, набрав большую скорость разбега, не остановился и ударился со мной щит в щит. Я, упёршись пяткой правой отставленной ноги, принял весь удар на своё тело, поднимая щит с навалившимся на него грузом — горячий противник оторвался от земли, продолжая в воздухе перебирать ногами, — как будто ещё бежал. Если человек с разбегу натыкается на преграду, то в первый миг ничего не соображает — я воспользовался этим нюансом и ударил его мечом по шее.

Упал мой сосед слева, отступил правый. Над моим плечом вперёд метнулось остриё копья Штыря, ударив в лицо очередного ледогорца, что спасло мне жизнь. Я отступил, встал с ним плечо к плечу, а первая линия обороны растворилась, словно кусок сахара в кипятке вражеской ярости: кого-то убили, кого-то сбили с ног, кто-то попятился назад… очень быстро ледогорцы продавили несколько наших шеренг, но потом сила их разбега оказалась потеряна, рассеялась по нашей массе. Противник потерял преимущество по высоте, и началась обычная мясорубка, которые я очень и очень не любил, так как в таких от человека мало что зависит.

Я помню: мне поневоле пришлось отступать, чтобы не оказаться в окружении. Помню, сначала с правого плеча около меня встал Штырь, потом с левой стороны встали Бим и Бом, и это означало, что наши линии гибнут, что в бой вступают задние ряды, удерживая линию обороны. Помню, как Бим и Бом своими копьями пронзили врагов, но не успели даже порадоваться своим успехам, как на месте убитых мгновенно появились другие, а эти придурки не догадались бросить ставшими бесполезными копья с насаженными на них трупами, пока я не крикнул «Мечи к бою!», прикрыв их от ударов своим мечом.

Наверное, нас бы всех перебили и затоптали, но выручили баллистарии, начавшие долбить по склону горшками со шрапнелью. Когда тебя по спине, по ногам, по затылку и шее хлещут острые железяки, способные иной раз прошить человека насквозь, а ударная волна делает контузию, то наступательный азарт быстро иссякает, и ты думаешь только о том, как бы не умереть глупой смертью. Ледогорцы, атаковавшие в последних рядах, стали бросать оружие, разворачиваться и бежать обратно, и я был свидетелем, как обычные солдаты улепётывали со скоростью, сравнимой со скоростью «чёрных», причём они бежали ВВЕРХ по склону! Я поставил себе зарубку на память проставиться обоим лейтенантам: и баллистарию, и Философу.

Ледогорская армия была разбита. Она бросила все метательные механизмы, в плен сдалась масса солдат, ещё больше было перебито при бегстве с поля боя.

Но только радости от этой победы было очень мало. Посудите сами: наш 5-й легион был обескровлен до невозможности — от него осталась едва ли половина первоначального состава, а конница как таковая перестала существовать: всех уцелевших кавалеристов передали в другие легионы. Изрядно пострадал 2-й, центральный, имелись потери и в 3-м, левофланговом. Лишь Имперский легион потерь практически не имел.

Самое удручающее было то, что наш 5-й легион растратил почти все химические запасы. Казалось бы: горшки для метания — они такие же глиняные, и таких можно понабрать в любой деревне. Но! — но только боевые горшки делались круглыми, как шары, и имели отверстия для вставки пробирок-детонаторов, а это — совсем другое дело, не говоря про порох и другие ингредиенты для адских смесей. Значит, для восполнения затрат надо надеяться на обозы из Божегории, подвергавшиеся постоянным нападениям «чёрных» и даже местного населения, что мне казалось в диковинку.

Кроме того, наши баллисты и онагры изрядно обветшали. Подумайте сами: если «ложка»-метатель постоянно со всей дури бьёт по брусу-ограничителю, то сколько времени прослужит подобный механизм? — вот и наши изрядно расшатались, так как им пришлось раскидать почти весь запас химиков, да ещё плюс к этому гору обычных камней. А обычные плотники метательную машину сварганить никак не смогут: не сумеют, — это сложная работа.

У меня сложилось твёрдое убеждение, что всё прекрасно в меру, и что пора бы сворачивать эту дурацкую войну и сваливать. Наконец, сколько можно пить местное мутное крестьянское вино? — у меня от него уже изжога начала развиваться, появилась гнусная отрыжка, и в глотку больше не льётся. На продаже того пойла я уже выручил достаточно: едва ли моя походная зарплата сможет сравниться с этими доходами, — так что тогда тут делать вообще?!

Горячая молодёжь, конечно, жаждала развлекаться грабежами и насилиями девок, да только в этих проклятых горах от села до села — чуть ли не день пути, а в тех сёлах народу — сущая малость. Если нашим легионерам дать полную волю, то после нас осталась бы только чёрная земля без признаков жизни, поэтому командованию поневоле приходилось сдерживать своих солдат всяческими жестокостями, — даже привлекая «особые войска», предназначенные, вообще-то, для борьбы с «чёрными».

Я же к грабежам всегда был равнодушен, поскольку любое награбленное требует продажи, а я в торговле не силён. К тому же, я очень долго воевал в «ночных совах», а у нас работа состояла в том, чтобы, напакостив, унести свои ноги, а не чужие шмотки — какие уж тут грабежи!

Что делать дальше?

Итак, вопрос: какие шибко важные дела остались у меня недоделанными в этой чёртовой Ледогории? — никаких. Какой дополнительный бонус мог бы ко мне тут придти? — например, стрела в голову из кустов. Или метательная железяка от «чёрного». Если, конечно, до этого наш укуренный Философ не взорвёт нас ко всем чертям.

Какой напрашивается вывод? — дело ясное: божегорский король должен срочно прекращать войну и отправить нас домой. Ведь не хочет же он, в конце-концов, угробить меня в этих … горах! Ну, не верю я, что он, испив по утрам натощак крепкого кофию или ещё какого заморского компота и промокнув полноватые губы белоснежной салфеточкой, вызывает к себе своих министров и спрашивает, вот эдак хитро прищурив правый глаз… нет, вот так, левый (я мысленно изменил прищур), и спрашивает:

— А как там поживает наш знакомый Клёст? Жив ли ещё?

— Не извольте беспокоиться, Ваше Величество! — подобострастно и почтительно кланяется военный министр. — Жив, и даже не ранен.

— Ну, тогда можно ещё повоевать! — и холёной белой ручкой отмахивает: мол, ступай, братец.

— Слушаюсь, Ваше Величество!

Увы: похоже, всё обстояло именно так! Ибо как ещё можно объяснить то, что война не закончилась, а божегорская армия обложила город — первый город на нашем пути?

— Ну, Кашевар, у тебя, наконец-то, появился шанс получить несколько рецептов, — сказал я повару, махнув рукой на городские стены.

— Ты думаешь? — оживился тот.

— Конечно, нет, идиот, — вздохнул я. — Здесь только Жнецу что-то светит. Если только во время штурма ему пипирку не отрубят.

Жнец осклабился. Остальные заржали: солдатам так мало надо для смеха.

Всебойцы оживились: наконец-то можно будет покуражиться и пограбить досыта! А я приуныл: штурм укреплённого города — это не то развлечение, в каком мне хотелось бы поучаствовать. Но божегорский король, видать, не хотел возвращения армии, где солдаты озлоблены малой поживой и скудными развлечениями, а у офицеров мало или вообще нет примеров, когда им довелось показать личную доблесть и получить повышение. А заодно надеялся хотя бы частично покрыть расходы, возникшие из-за войны.

Нам на помощь шли ещё два легиона, сопровождая обозы для всей армии. Эти сведения ещё больше вдохновили наше потрёпанное войско, начавшее взирать на городские стены более смело, а когда к нашему лагерю стали подтягиваться первые повозки дошедшего подкрепления, и вовсе началось праздничное ликование. Пропылённые, пропахшие вонючим потом, уставшие, издёрганные «бандитскими нападениями», новые бойцы хотели только рухнуть и спать, спать и спать, а не сражаться, но кого волнуют подобные мелочи?

Накануне штурма сотник собрал всех своих десятников и начал объяснять нам нашу роль в предстоящем сражении, — как и полагается большому начальнику пред лицом малых. Сами понимаете: командиры должны не просто бежать вперёд, как безмозглые бараны, а иметь хотя бы некоторое представление о том, что конкретно от них ожидает высокое руководство. Кстати, подобное совещание само по себе говорит о том, что сам штурм начнётся очень скоро, поскольку им раскрывают военные секреты, которые перестают быть тайной и которые нельзя долго оставлять без реализации, — иначе враги про них тоже вскоре узнают.

Правила предусматривают общий сбор в палатке сотника. Ему нужно с умным видом расстелить на столе карту и начать совещание, изрекая мудрые мысли:

— Господа десятники! В предстоящем сражении нашей сотне поставлена следующая задача… прошу внимание: первый десяток — вы должны сделать вот это и это… Второй десяток — ваша задача будет следующей…

Да, примерно такую же речь толкнул и наш центурион:

— Слушай сюда, придурки! Наши великие умники, — его указательный палец показал на потолок палатки, — решили, что после взятия стен наших обдолбанных перетраханных химиков требуется провести в город. Чтобы они, значица, помогли армии, — чтобы на грёбаных улицах погибло как можно меньше наших идиотов… Всем всё понятно?

Все придурки, стоявшие в палатке, начали издавать неопределённые звуки, выражающие разную степень озадаченности. Ещё бы: любой город — страшная клоака, — в нём прикончить человека даже в мирное время — плёвое дело. А уж во время штурма… Если враги убьют хотя бы одного химика — кто будет отвечать? Конечно, в первую очередь — наш брат десятник!

— Вижу, что приказ понятен. Теперь подробности. Нам дают новый вид оружия, — центурион поставил на стол жестяной кувшинчик с узким, длинным цилиндрическим горлом, имевший ручку-крючок, в который вместилось бы не более обычной кабацкой кружки пива. — Смотрите сюда, придурки: в крышку горлышка вставлен стержень, уплотнённый воском, чтобы не вывалился. В стержне есть поперечная сквозная дырка, в неё вставлена перегнутая пополам проволока. Эта проволочка мешает стержню провалиться внутрь кувшина. Видите, она скручена кольцом? Так вот: берём кувшин за горло правой рукой, поднимаем его кверху дном, указательный палец левой вставляем в это колечко и вырываем его…

Онсунул палец в кольцо и, действительно, одним движениемвыдернул проволоку из дырки стержня.

«Эх, … твою мать!»- успел-таки подумать я и, зажмурившись, вжал голову в плечи.

— Потом этой же левой ладонью нужно снизу вверх хлопнуть по головке стержня, чтобы он вошёл в кувшин по самое не могу… ну, как этот… в эту…

По счастью, сотнику хватило ума не бить по стержню для проведения наглядного показа того, на что ему не хватило литературных слов.

— Внутри заложена стеклянная колба, и остриё стержня её разобьёт. Там есть также смесь пороха со шрапнелью.

— И… через сколько времени после удара будет взрыв? — осторожно спросил я, предварительно незаметно утерев со лба предательскую испарину.

Сотник впал в ступор: вопрос оказался для него совершенно неожиданным. Он аккуратно вставил проволоку обратно в её дырку и разогнул её усики в разные стороны, чтобы помешать её случайному выскальзыванию из стержня, и задумался во второй раз.

— Это, придурки, не вашего ума дело, — многозначительно изрёк он. — Это, быть может, государственная тайна. Во как! Вы должны быть счастливы уже за то, что вам вообще такую вещь доверяют. Простым бойцам даже смотреть на неё запрещено. Во избежание, значица.

Он любовно осмотрел кувшинчик и показал на его ручку-крючок:

— А это для того, чтобы на поясе носить. Вот так крючок продел — и носи на здоровье.

Кувшинчик имел не круглое сечение, а похожее на полумесяц, и поэтому прижимался к животу сотника довольно плотно. Я мысленно поклялся себе, что никогда в жизни не буду носить подарки Нечистого на своем теле: для того же вышеупомянутого здоровья окажется гораздо лучше.

— Смысл такой: если враги засели в доме, то ты кидаешь энту штуку в окно — и все дела.

— Так ведь для такого используют «весёлый дым», — ляпнул я.

— Умный, значит, — недобро нахмурился сотник, покачав головой. — Ты, Клёст, меня реально достал…

— Я ведь по сути спрашиваю, — возразил я, — чтобы воеватьможно было легче.

— А «весёлый дым», — сотник сжал свой пудовый кулак и поднёс поближе к моему носу, — это, придурки, вас вообще никак не касается. С ним только химики работать имеют право, и только самые чокнутые. Если у тебя нет справки, что ты химик, то про «дым» даже не спрашивай. Вот есть у тебя, к примеру, такая справка?

— Никак нет, господин центурион! — вытянулся я. — Нету у меня никакой справки! Я просто так на голову раненый!

— Вы, придурки, должны прикрывать химиков, — повторил сотник. — А эти обдолбанныенедоделки должны нам помочь: применять «весёлый дым», «грустный туман» или что у них там вообще есть? — на своё усмотрение. До всех дошло?!!

Он постучал так и не разжатым кулаком себя по шлему. По палатке поплыл вечерний звон. Вопросы не возникли.

— Раз так, то каждый получает по пять штук и расписывается о получении. После боя надлежит всё сдать обратно — и тоже под роспись!

— Господин центурион, а если они по ходу боя будут использованы? — озадачился я. — Бухгалтерия недостачу спишет или как?

— Вот откуда ты всё-таки такой умный взялся, а? — простонал сотник. — Никак не пойму: как тебя в твоей родной армии терпели? В каких вообще войсках у вас ТАКИЕ умники нужны?!

— В обозных, — совершенно искренне и честно ответил я чистейшую правду. — Для нас бухгалтерия — в первую очередь!

Грач сделал мне страшные глаза: типа, зачем тебе нужно злить нашего дуралея? — потом ведь всем хуже будет! Да поимей же ты совесть!!! — все мужики из-за тебя огребут лишнее!

Сотник взвыл в голос:

— Тебе вообще для чего их дают, а? Чтобы ты кидался ими направо-налево, как пацанкамушками?!

— А вдруг?..

— Энти бонбы использовать только в самом-самом крайнем случае! Иначе я вам сам лично все руки пообрываю!!! Всем понятно?!! — озверевший центурион сорвал бомбу с пояса, сжал её горлышко так, словно хотел раздавить его, а затем ещё потряс ею, как упившийся забулдыга бутылкой, угрожая нам ударами по голове.

— Так точно, господин центурион! — гавкнули мы дружным хором, бледнея и слегка отодвигаясь: он ведь мог при тряске разбить о корпус внутреннюю стеклянную колбу, — если она там болталась свободно.

Придуркам в тот вечер повезло: оказалось, что она сидела в кувшине плотно, на клее. Скажу сразу: порох тоже находился в приклеенном к стенкам плотном мешочке, и разбитие колбы на балансировку особо не влияло — метать «кувшинчик» было вполне удобно.

Вот так я и вернулся к своим солдатам, нагруженный ценными указаниями и не менее ценными ручными бомбами. Ни малейших сомнений: завтра будет штурм, ибо раздавать ТАКИЕ подарки можно только в самый последний момент… И это логично: подкрепление полностью подтянулось, химики получили новые горшки и новые ингредиенты, состряпали новые боеприпасы — чего ждать-то? — раз противник не капитулирует, то, значит, нужно его добивать.

И да помогут нам Боги!

Город, который мы окружили, располагался в живописной долине, в обрамлении величественных исполинов со снежными шапками. Не столица, но стены — каменные. Художник мог бы долго описывать лежавшую перед нами красоту, но я-то понимал, какой скоро тут будет ад.

Солнце с любопытством глянуло между двух гор, заливая робким, осенним светом просыпавшуюся долину, испорченную солдатскими палатками. Тут же залаяли команды, и требушеты начали метать первые шары «стеноломов». Удар такого по крепостной стене порождал взрыв, в окружении гор отдававшийся гулким эхом, вырывавший из кладки осколки разбитых им камней и взметавший в небо тучу из дыма, мелких камушков и пыли.

На гребне укреплений бестолково забегали защитники, словно перепуганные муравьишки. На моей памяти есть давнишний случай, когда мне приходилось укрываться за зубцами крепостной стены, обстреливаемой обычными камнями, и, когда тем случалось попадать по зубцу, то нам, пригнувшимся за ними, становилось очень не радостно. Сейчас же я видел, что подобное попадание сразу же превращает зубец в облако разлетающихся в разные стороны страшных каменных осколков, разносимое ударной волной, способной отбросить тяжело экипированного человека на пару десятков локтей, словно пушинку. Что там сейчас ощущали обороняющиеся — не хотелось даже думать. Им оставалось только радоваться, что требушет — оружие не самое точное, и попадание в зубец стены — скорее досадная случайность: баллистарии, вообще-то, стараются пробить саму стену.

Очень скоро стало понятно, что наши требушеты обстреливают отрезок укреплений, содержащий городские ворота, применяя примитивную логику: чем больше швыряешь «подарков», тем больше их попадёт в ворота, а их разбить гораздо легче. Ах, как приятно наблюдать бомбардировку города со стороны, а не находиться в составе штрафного десятка в надвратных укреплениях, как когда-то в далёкой молодости! Поневоле я начал вспоминать термины, которыми меня обучала дочка, переняв их из полюбившейся ей заморской игры, и мысленно сопровождать ими каждый полёт «стенолома»: попали в привратную башню — «штанга», «подарок» улетел в город — «выше ворот», разбили надвратное укрепление — «перекладина». Наши виртуозы ухитрились несколько горшков уложить с недолётом — хм, для подобного казуса слов у меня не нашлось, и я для себя такой промах назвал «молоком»: мол, мы вот вам горшок принесли — молочка нам налейте, пожалуйста.

А где же «гол», т. е. попадание в створ ворот? Мазилы! Пусть у детишек, что ли, сначала с мячами поучатся! А то так все боеприпасы впустую раскидают, а мы потом ворота бревном вручную выбивать будем, как в древние дедовские времена! Причём, я даже догадываюсь, кому придётся этим опасным делом заниматься, и какие ему потом огромные премии будут выписывать, называя умником…

Ворота наши баллистарии всё-таки разбили. Левую створку сорвало с петель и разломало — она загородила проход хаотично упавшими брёвнами, спутанными разорванными медными полосами, что когда-то их обшивали, а теперь опасно топорщились, угрожая неосторожному рваными ранами. Правая ещё держалась, хотя с неё тоже отошло несколько брёвен. Пожалуй, в итоге получилось только хуже: и ворота вроде незаперты, но проход завален самой настоящей баррикадой, усиленной рухнувшим надвратным каменным укреплением.

От нескольких попаданий при бомбардировкепереломилась пополам и упала левая от них башня, а из бойниц правой валил дым пожарища. Из-за этого ещё и перед воротами оказались огромные глыбы камней.

На этот раз первыми послали вперёд 3-й легион, и сразу — на ворота, в самое горячее место. Наш 5-й по прежнему стоял на правом фланге, и ему приказали нанести отвлекающий удар: штурмовать стену, сковывая противника и не давая ему возможности перебросить часть людей на защиту разрушенных ворот. Наши легионеры и наёмники, не занятые охраной химиков, потащили к стене штурмовые лестницы, но как будто бы даже неохотно, словно отбывая трудовую обязанность.

Между тем в городе начали то тут, то там подниматься столбы дыма от пожарищ: кроме требушетов, обстрел вели и баллисты, подведённые очень близко к стенам, поскольку им ничто не угрожало. Их прикрыли высокими щитами из досок, и лучники из крепости никак не могли достать баллистариев.

К воротам в первых рядах бежали наёмники, соблазнённые обещанными бонусами в доле грабежа. Многие из них размахивали обоюдоострыми боевыми топорами: все трезво понимали, что в предстоящей схватке они пригодятся для прорубания сквозь полуразрушенные ворота и палисады, выстроенные сразу за ними в качестве второй линии обороны. Такое оружие становилось для будущей победы более значимым, чем меч, а копьё отходило и вовсе на третий план.

Внезапно из глубины города в небо взмыли неприятно знакомые нам ракеты. Но они летели по очень крутой траектории, и наступающие без труда угадывали и место, и время падения, поэтому своевременно бросались наземь — потери были ничтожны. Нет, в данном случае такие штуки бесполезны… от лучников и то больше толку!

Я видел, как толпа орущих наёмников прилила к воротам и застряла в них, словно волна, слишком большая для малого отверстия. Сверху в них кидали камни, пускали стрелы: они подняли щиты и продолжали упорно ломиться вперёд. Отчаявшиеся защитники стали метать и горшки с «негасимым огнём» — огненные липкиекомочки щедро брызгались по сплошному куполу из деревянных щитов, угрожая превратить их просто в горящие доски. В свою очередь лучники-наёмники из дальних рядов начали прикрывать атакующих товарищей — я увидел, как со стен упали крошечные фигурки тех, кому не повезло.

Вся эта масса грохотала щитами, топорами, мечами, звенела сталью с теми, кто пыталсяей помешать. Крики раненых, придавленных и обожжённых слились в общий гул, от которого на меня накатывало привычное возбуждение, а мирных «лопухов» он обычно прошибает парализующим страхом.

Такая картина продолжалась, наверное, с полчаса, а потом наёмникам всё-таки удалось продавить оборону и хлынуть в город широким потоком. За ними двинулись легионеры, выстроенные правильными рядами, а затем приказали выдвигаться и химикам, т. е. и нашей охранной сотне.

Впервые в жизни я видел, как в атаку пошли плотно укрытые повозки, запряжённые парой коней. От нашего легиона в бой отправилось две; от других войск тоже пошли похожие. Наш десяток встал в колонну и прикрыл часть правой стороны первой из них. Запряжённые в фургон лошадки оказались взяты вовсе не из гвардейской конюшни: они испуганно прядали ушами, нервно подёргивали кожей, словно спугивая с неё назойливых мух, а иной раз даже сбивались с шага и останавливались, пытаясь попятиться. Я всегда иду в бой, имея в каждом кармане штанов по куску хлеба — жизнь научила, что сражение может повернуться чёрт знает куда, а ты можешь оказаться один в незнакомой местности, — тем более, если тебя угораздило связаться с «ночными совами». Я возглавлял колонну своего десятка и шёл рядом с лошадью; чувствуя её нервное настроение, я дал ей кусок хлеба из левой штанины, успокоительно похлопал по шее и погладил по гриве. Потом ухватил под уздцы и потащил за собой, облегчая работу вознице.

За плечами у меня пристроился холщовый рюкзачок, разделённый на пять одинаковых секций, в каждой из которых покоилось по одной бомбе. Осеннее солнышко почти не грело, но время промозглых холодов пока не настало, так что погода оказалась идеальной для войны. За нами топала основная масса атакующих — те, кому нам предстояло организовать почти приятную прогулку. Ну, по крайней мере, приказ примерно такого требовал. А, быть может, командование просто решило избавить себя от самых проблемных химиков: я обратил внимание, что в бой пошли едва ли половина из них, а, судя по нашему отряду, боевой состав подбирался по принципу «чем хуже — тем лучше». И ручные бомбы получили не все десятники, а только те, чьи бойцы должны были пойти на прикрытие химиков, а, если говорить ещё точнее, то смертников. Ну, ведь обещали мне в шатре командующего, что найдут мне достойное занятие — вот и нашли…

— Эй, Клёст! — из фургона высунулся Философ. — Ты что, пошёл в бой трезвым?

— Обычно я так и хожу, — ответил я, покосившись назад.

— Ну, и дурак, — отозвался тот совсем не философским термином и потряс горшком. — Хочешь? Всё равно ведь пропадёт, а на тот свет не возьмёшь.

— Рано, — отказался я. — В жарком бою обязательно жажда появится — вот тогда и хлебну.

— Командир, — отозвался Столяр, — дай мне, а? Для храбрости. Мандраж что-то бьёт.

Я прикинул: упиться парой горшков мой десяток никак не мог: у нас только Бим и Бом могли запросто усосать полведерный кувшин в одно рыло — и ни в одном глазу.

— Кто сушняка не боишься — пей, — разрешил я.

Случилось чудо: впервые на моей памяти идущие в бой повеселели и оживились, даже перекинулись парой шуток. Горшок быстро пошёл по рукам, потом ещё один…

— Кашевар, ты с нами столько дряни выхлебал, что скоро совсем вкус потеряешь, — пошутил я. — Как же ты потом будешь угождать капризным богатеям в своей ресторации?

— Разбираться в винах — это не моё дело, — он утёр рукавом губы, словно простой мужик в трактире, передавая горшок Бому. — Для этого есть дегустатор вин. Он отвечает за их качество и покупки у поставщиков. Хороший дегустатор по вкусу различает не менее 30 разных видов вин. Говорят, некоторые различают и 50.

Я присвистнул:

— Пятьдесят?! Вино бывает только четырёх видов: красное, белое, хорошее и сивуха. Хорошее и сивуха могут быть и красным, и белым. И красное, и белое могут оказаться и хорошим, и сивухой. Вот и вся ваша карта вин.

— То же ледогорское имеет десяток разных видов, и при этом эти виды ещё различаются по годам. Разные года — разные вина.

— Етишкин ты свет! — изумился я. — Пока все ваши вина научишься различать — сопьёшьсяк чертям.

— Я то же самое могу сказать: пока научишься воевать, как ты, — тебя убьют сто раз, — возразил Кашевар. — Любая работа любит, когда ею занимается имеющий к ней ТАЛАНТ. Взять хотя бы нашего Делягу: он сумеет договориться хоть с Нечистым, и сделать деньги из ничего. Не будь его — не пили бы мы даже такой дряни.

— Лучше бы он договорился с ледогорцами об окончании войны, — буркнул я.

— А и договорился бы! — обиделся Деляга. — Если бы меня попросили. Но нет, никто не подойдёт и не спросит: «Слушай, дорогой, как бы нам разойтись так, чтобы все поимели бы с этого свою файду?» А я бы им ответил: «О, вы просто не умеете дела делать! Каждый из вас кричит другому то, чего он хочет иметь и побольше. А нужно не так: пусть каждый из вас скажет, чего ему от итога этой войны НЕ ХОЧЕТСЯ».

— А чего кому не хочется? — спросил Столяр.

— Так в том-то и дело, что никто мне этого не говорит! — расстроился Деляга.

— Меня вот ростовщик за глотку взял: я деньги ему вернуть не мог. Мне их возвращать не хотелось, а ему — оставаться с носом. Как бы ты нас рассудил?

— Лично тебе в армию ради денег идти не хотелось, — возразил Деляга. — А ему — терять свой коммерческий авторитет. Нанялся бы отработать ему столярным делом — и все дела.

— Да на кой ему нужны мои столярные работы?! У него дома и так всё отлично!

— А ты его спрашивал, чудак-человек? И так вижу: нет! А почему? Тебе запрещал кто-то, что ли? Вот если бы он сам лично сказал тебе: «Не нужен мне столяр — деньги давай!», то тогда бы пошёл другой разговор.

Столяр молчал, ошеломлённый.

— Ты что, хочешь сказать, что можно любого уговорить сделать всё, что угодно? — хмыкнул Шмель.

— Любого, и всё, что хочешь! — задорно ответил Деляга.

— А если я захочу взять в жёны дочку короля? — спросил Бим.

Вот ведь: дурак-дураком, а суть проблемы уловил сходу. Вообще-то, раньше за такие вопросы людей хватали и казнили без лишних базаров, а сейчас, вишь ты, просвещённый век, и, опять-таки, военные условия…

— О, это давно всем известный классический вариант, когда быдло желает повысить свой социальный статус… — запел было Деляга, но, глянув на Бима, осёкся и сменил тон. — Короче, объясняю на пальцах:

«Дляисполнения твоего желания тебе нужен всего лишь один пробивной посредник, вхожий в высокие круги. Он должен зайти к дочке короля и спросить:

— Красавица, для тебя есть подходящий жених — главаславгородского банка!

Она скажет:

— Фи, какая скукотища! Плебей, погрязший в бумажной работе! Канцелярская крыса! Он ведь, небось, и танцевать-то не умеет! Подите прочь!

Итак, мы выслушали, чего НЕ ХОЧЕТ твоя будущая невеста. Затем твой доверенный человек скажет:

— Но, Ваше Высочество, этот человек — герой недавней войны! Он ломает о свою шею любую оглоблю! Какие бумаги! — он — настоящий мужик!

Она ответит:

— О, ну это меняет дело!

Тогда твой посредник должен подойти к королю:

— Ваше Величество, я нашёл прекрасную партию Вашей дочери! И она уже согласна! Он — герой войны и настоящий мужик!

— Ах ты, мать-перемать! — ответит наш король, — да продлит Пресветлый его дни, — и он будет, конечно же, прав. — На кой мне нужен твой простолюдин?! Ты совсем головой болен, что ли! — так я прикажу тебе её отрубить, чтоб она не болела, а ты — не мучился!

Итак, мы выслушали, чего НЕ ХОЧЕТ наш достопочтимый король. Тогда мы меняем наше деловое предложение:

— Но, Ваше Величество, он — глава славгородского банка! Подумайте сами: любое королевство постоянно нуждается в деньгах, а у вас под Вашей монаршей рукой будет преданный зять, вхожий в самые высокие финансовые круги! И, потом, какая разница: плебей он или маркиз? Вы не король, что ли? Вы можете любого дворника поставить на колени, постучать по его пустой башке плашкой Вашего фамильного меча, сказать что-то типа того, что, мол, ты отныне — дворянин, и — всё! — вопрос с плебейством сразу же будет закрыт… он тут же станет дворянином!

Король ответит:

— О, ну это меняет дело!

Теперь твой посредник должен подойти к главному курмэ нашего народа и сказать:

— Уважаемый, я подобрал прекрасный мезальянс, который Вам нужно срочно поддержать. Он — герой недавней войны, ломает любую оглоблю о свою шею, скоро станет дворянином и будет преданный Вам человек, а Вам требуется всего лишь сущий пустячок — назначить его главой славгородского банка…

Курмэ мне скажет:

— Уважаемый, вы, наверное, при входе ударились головой о дверной косяк. В Славгородском банке уже есть свой глава — отличный специалист, знаток финансового дела, и я не понимаю: на кой мне нужно гнать его в шею и ставить вашего проходимца?

Итак, мы выслушали, чего НЕ ХОЧЕТ наш курмэ. Теперь мы должны показать ему файду от такого оборота:

— Но, господин курмэ, он — зятьКОРОЛЯ!

Курмэ ответит:

— О, ну это меняет дело!»

Байка закончена. Деляга продолжил:

— Смотрите сюда: все говорили: «Мне этого не нужно!». А в итоге получилось что? — правильно: все довольные, а наш Бим при этом взял замуж дочку короля!

Бим залыбился. Мы понимали, что он ни хрена не понял в той схеме, каковую раскрутил нам Деляга, но ему польстило, что он, оказывается, тоже мог бы постоять в одном шаге от Великого трона.

Вот так, с шутками и прибаутками, мы и шли в ту атаку. Даже немного отстали от других химиков, пока пили вино и болтали о жизни.

Однако, всё прекрасное рано или поздно заканчивается. Вот и мы подошли вплотную к стенам крепости, миновав линию запыхавшихся баллистариев.

Нас, конечно же, заметили. Причём, я даже догадался, кто: противник на шпиле городской ратуши сварганил натуральное «воронье гнездо», и сидящий там наводчик с подзорной трубой давал отмашку флажком при виде заманчивой цели. Ну, заметили, — оно бы и ладно, но зачем же ракетами кидаться?

Согласноплана, мы должны были, подойдя поближе к городу, высвободить лошадей из упряжи и далее тащить повозки своими силами. Но только вот никто нам не отмерил в шагах это самое «поближе», а человек устроен так, что подсознательно хочет, чтобы груз тащил кто-то другой. Кобыла, например. Ворота пробиты, армия вливается в город — какие проблемы могли бы возникнуть? Для былых времён такое рассуждение прокатило бы, а вот сейчас…

— Воздух! — заорал кто-то слева.

И, действительно, мы увидели, как в небо круто взмыла стая вражеских ракет.

Мне хватило одного удара сердца, чтобы понять: наши необученные лошади могут со страху рвануть в сторону и опрокинуть ХИМИЧЕСКИЙ фургон, а чем это обернётся — про то лучше и не думать. Или их ранят, и они ошалеют, рванут в разные стороны. Или убьют, и тогда они резко рухнут набок, увлекая оглоблями фургон на бок, и тогда…

— РЕЖЬ УПРЯЖЬ! — заорал я десятнику напротив и принялся лихорадочно кромсать ножом кожаные ремни.

Ракеты шли по той же высокой дуге, давая нам, вроде бы, время на раздумье.

— Режь упряжь, мать твою!.. — повторил я, видя, что мой сосед никак не врубается.

Да, ему очень хотелось рухнуть ничком, как все, благо нас прикрывали щиты, заброшенные за спину, а тут кто-то орёт, что-то требует… и ты понимаешь, что ты — всё-таки командир, и не должен вести себя, как простой солдат.

Когда я перерезал первый ремень, — только тогда до него что-то дошло. Он торопливо выхватил свой нож и тоже начал резать что-то.

Перваяоглобля освободилась и стукнула концом о землю. Я бросился высвобождать другую, а сосед-десятник доканчивал срезать пристяжную упряжь второй лошади, «на отлёте». Ракеты всё ближе, ближе к земле… я стою к ним спиной, но я всем нутром чую, что им осталось до земли очень мало. Ещё, ещё меньше, вот уже несколько локтей!..

Есть! Я перерезал второе крепление и даже успел изо-всех сил шлёпнуть лошадь ладонью по крупу. Она, поверившая мне на ласку, успела обиженно-недоумённо скосить на меня своим фиолетовым глазом, и…

Ба-бах!!! Ба-бах!!! Ба-бах!!! Ба-бах!!! Ба-бах!!! Фьи-и-и-и-и-ть! Фьи-и-и-и-и-ть! Фьи-и-и-и-и-ть! Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!!!..…. БА-БАХ!!!!!!

Где-то вдалеке один из химических фургонов взорвался ко всем чертям. Да, я не ошибся: лошадей лучше было всё-таки распрячь…

Меня швырнуло наземь, и напоследок я успел пожелать себе, чтобы на меня не наступила та лошадка, которую я освободил из упряжи. Пресветлый в тот миг оказался добр ко мне, и я не получил удар подковой по спине. Получил только по щиту, закинутому на спину. Причём от лошади, освобождённой вторым десятником. Тоже, знаете ли, не слабо: как будто некий шутник, имеющий вес в шесть раз более человеческого, прикола ради ударил вас, лежачего, пяткой по спине. Аж искры из глаз посыпались.

Я приподнялся. Вторая лошадь далеко не ушла: её хлестнуло картечью, и она лежала на боку, жалобно вскрикивая тоненьким ржанием, приподнимая голову.

— Все живы?! — крикнул я.

— Кажись, да… — отозвался второй десятник, ошеломлённо озираясь.

Оказалось, что в его щите застряло сразу несколько железяк. Были там и сквозные дыры, но спасла бронька.

— У нас есть один раненый, — философски отозвался Философ.

То шуршание, которое я услышал на краю сознания, оказалось результатом поражения картечью покрывала фургона, состоящего из высохших бараньих шкур — как будто злой великан швырнул горсть острых мелких железок. Ну, хотя бы все живы — и то слава Пресветлому.

— Эй, недоделки, чего валяемся?! — заорал я. — А ну, быстро взяли ноги в руки и ухватили оглобли!!! Бегом, бегом! Не спать!

Мои бойцы ухватили правую оглоблю, а наши соседи — левую. Теперь наша атака выглядела ещё более уморительной: фургон, запряжённый мужиками вместо брошенных лошадей, на всех парах мчался к городским воротам — мимо трупов и стонущих раненых, мимоозверевших баллистариев, в поте лица своего швырявших в крепость горшок за горшком, а весёлые химики, сидящие под дырявым тентом, кричат что-то типа «выручай, залётные!» и свистят, как студенты-обормоты.

БА-БАХ!!!!!!

Ах, ты ж его так!.. Ушлые ледогорцы зарыли перед городскими воротами множество сюрпризов, и, когда подрывались атакующие наёмники, наступавшие на такие ловушки, то это издалека казалось не страшным и делом уже привычным, а сейчас на такой наехал фургон, начинённый химией по самое не могу. Я говорил, что мы за дружеским трёпом немножко подзадержались, и поэтому «подъезжали» к воротам не самыми первыми — оказалось, что мы из-за этого ничего не потеряли, и теперь могли с изумлением наблюдать, как в небеса взлетели обрывки тента, какие-то тряпки, обломки, глиняные черепки, солома, людские тела — а на их месте могли быть и мы…

— ВСЕМ СМОТРЕТЬ ПОД НОГИ!!!

Чего уж там: смотри — не смотри, а ловушки замаскированы отлично, на бегу всё равно ничего не разглядеть. Оставалось только молиться Пресветлому.

— Рас-с-с-с-тупись, … вашу мать! — мы наконец-то «подъехали» к воротам.

Кровь, всюду пахучая кровь — её столько, сколько бывает застойных луж после затяжного дождя, а запах одуряет так, словно мы пришли на скотобойню. Для нас специально готовили свободную дорогу, растаскивая убитых и раненых, обломки ворот и палисадов, и мы прошли внутрь довольно быстро, шлёпая по кровавым лужам. Воняло гарью от прогоревших шматков «негасимого огня», брошенных обугленных щитов, да и дымы от городских пожарищ ветерком приносило.

Стонали и кричали непрерывным гулом раненые, умоляя о помощи, но на них никто не обращал внимания: враги, отошедшие на ближайшие улицы, густо осыпали прорвавшихся стрелами и даже арбалетными болтами из окон вторых этажей.

Количества прорвавшихся хватило для того, чтобы пробить плотную оборону; между прочим, из них некоторые десятники тоже получили комплект из пяти бомб, что помогло им достичь локального успеха. Но для зачистки города его было до смешного мало, и они сами это понимали. Сейчас им требовалось любой ценой удержать ворота, а основная масса атакующих как раз подходила следом за нами.

— Разворачивай!!! Да быстрее, черепахи, под китом лежавшие!

Бойцы, спотыкаясь и матерясь, кое-как всё-таки развернули фургон задом наперёд: тент сзади был щедро обшит нагрудниками, снятыми с убитых, создавая сплошную броневую защиту. Подобная предосторожность потребовалась из-за того, что любая стрела, выпущенная наугад, могла пробить тент и разбить хотя бы один горшок, а они все были начинены боевыми составами, что грозило всем сидящим внутри взлететь на воздух, — подобно тем, кто шёл впереди нас. Или просто убить сидевшего внутри.

Ко мне подбежал один из наёмников, забрызганный кровью от лохматых бровей до пяток, прикрывая спину щитом на руке, отведённой назад:

— Тут арбалетчики на втором этаже засели — спасу нет! По командирам бьют, сволочи!!!

«Тут» — это в толстостенном каменном здании, для взрыва которого потребовалось бы не меньше телеги пороха. Как минимум.

Как вы знаете, место у городской стены считается непрестижным для проживания: все богачи стремятся жить в центре. Поэтому тут селится голимая беднота — в малых, жутких лачугах, собранных из низкосортного горбыля и другого мусора. Но это здание было сделано на совесть, и не бедняком.

Ответ был очевиден: перед нами — «работный дом». Место, где живут люди, получившие работу за казённый счёт и выполняющие самую грязную и вредную работу: мыловарение, окраска тканей, а то и вовсе занятые на химическом производстве. Время от времени городская стража хватает попрошаек и бездомных и приводит их вот в такой дом, — на работу за гроши. За побег — КАТОРГА, даже женщинам, а условия работы там не лучше тюремных: имеются такие же надзиратели с плётками. Кстати, зачастую комнаты для работы располагаются в самом здании работного дома, на первом этаже.

Философ, вышедший из фургона и смоливший неизменную цигарку, мутным взглядом оценил мрачное строение:

— Сделаем… Клёст, сообрази нам прикрытие.

— Стену щитов! Два ряда! Марш!

Мой десяток встал полукругом на одно колено, второй десяток поднял щиты выше их голов. Получилось что-то вроде малой «черепахи», по которой уже стукнула первая пара вражеских стрел: мы выдвинулись в самый первый ряд — максимально близко к зданию.

Химики начали по цепочке передавать уже знакомые мне ручные бомбы, причём её прикрывали щитами те легионеры, что согласились составить компанию наёмникам — ради тех же обещаний повышенной награды. В конце цепочки оказался парнишка, делавший те же манипуляции: сорвал чеку, хлопнул по стержню, раскрутил бомбу на вытянутой руке за рукоятку и, почувствовав баланс и оценив расстояние, метнул её по восходящей дуге. Она, пролетев расстояние в полсотни локтей с гаком, нырнула в одно из окон.

Я ожидал грохота взрыва, но не услышал. Парнишка вторую бомбу промазал, и она, ударившись о стену, упала наземь и лопнула — пошёл клубиться белый туман.

«Ага, это у них „весёлый дым“! Решили выкурить всех…»

— Мазила! — гаркнул Философ, которого боги голосом тоже не обидели. — Ты перед боем не курил, что ли?!! Смотри, салага, как нужно!

Он схватил бомбу сам лично и побежал к зданию работного дома. Мы и ахнуть не успели, и тем более — организовать ему защиту. Философ, оказавшись почти у стены, швырнул «подарок» в окно второго этажа, а потом зайцем кинулся наутёк, петляя не хуже того длинноухого. Что-что, а погибать этот укурок не спешил.

Я бросился к нему навстречу и прикрыл его спину щитом, тут же словившим арбалетный болт, от которого наши броньки не спасали.

— Придурок! — только и мог что сказать я, едва сдержавшись, чтобы не врезать ему в ухо.

Между тем метатель третью бомбу швырнул без промаха. Мы передвинули «черепаху», и очень скоро дым заклубился во всех окнах второго этажа, из которых площадь у ворот хорошо простреливалась. Потом «подарки» полетели и на первый этаж. Когда-то ледогорский архитектор спроектировал «работный дом» так, чтобытот смог стать крепостью на пути врага, но боевая химия быстро свела на нет всю его идею.

Конечно, парнишка не все бомбы укладывал точно в окна, но он накидал их столько, что оборона работного дома стала совершенно невозможной.

Оставалась ещё покосившаяся лачуга, смотревшая на ворота одним крохотным окном. Работный дом стоял справа на улице, выходящей на ворота, а она — с левой стороны. В ней засел отмороженный арбалетчик, досаждавший наёмникам. Чтобы его ликвидировать, потребовалась бы полноценная атака, но наёмники могли во время оной получить удар во фланг, и при этом удерживать какую-то дрянную лачугу вообще смысла не имелось: для обороны она не годилась, т. к. её окошко смотрело на городские ворота.

То ли пример Философа на меня заразительно подействовал, то ли сам Нечистый подзуживал, но я вынул из рюкзака одну из бомб и бросился бегом на этот покосившийся домишко, — сразу же после того, как засевший там арбалетчик сделал очередной выстрел.

Итак, вырываем проволочку-чеку, бьём ладонью по стержню… ага, слышу хруст стекла. Кидаем бомбу в оконце, заворачиваем руку со щитом за спину — и бегом назад, без оглядки!

Сзади ухнуло. Когда я укрылся за «черепахой» и посмотрел на хибару, то с изумлением увидел, что никакой лачуги, собственно, и нет. Мне после боя рассказали, что сначала подпрыгнула вверх крыша, а затемизо всех щелей рванули пороховые дымы, — да так, что все стены мигом распались на отдельные доски, разлетевшиеся во все стороны, что те ласточки. Вот ни фига себе убрал я ОДНОГО стрелка… теперь мне точно башку оторвут!

Между тем в ворота заехал ещё один «химический» фургон, а потом — ещё и ещё. Ледогорцы попытались выбить прорвавшихся, но были встречены градом посыпавшихся на них «подарков» и отступили, завалив боковую улочку трупами. Они в ответ тоже швыряли горшки с картечью, но их метателям не удавалось подойти близко: химики и стрелки-наёмники не дремали. Сложилось равновесие, выгодное божегорцам, так как к городу подходили основные силы.

Это противостояние прошло мимо моего внимания, поскольку было на другом фланге и завершилось для нас успешно. У меня голова болела за другое: на улице, выходящей прямо на ворота, стояла баррикада, а за ней защитники подогнали онагр! Если он шваркнет в нашу толпу «стеноломом», то от нас останется одна каша!

Да, удивляться нечему: тут укрылись остатки разбитой ледогорской армии, а не сопливые школьники. Оставалось, наоборот, изумляться удивительному факту, что защитники поздновато спохватились: если бы шарахнуть по ворвавшимся сразу, то, возможно, всё бы сложилось иначе…

Я схватил за плечо десятника Жука, вместе с которым мы притащили химиков:

— Видишь?!! — и показал на баррикаду.

По счастью, недалеко оказался Грач. Я ухватил и его за рукав:

— Видишь?!! Нужно срочно атаковать! Так, ребята, делаем вот что: мы быстро идём вперёд, а вы кидаете бомбы во все окна по пути! Ты, Жук, — направо! Ты, Грач, — налево! Баррикада — на мне!

— Эй, придурки, толкаем фургон вперёд! Быстро, быстро!

Да, та картина была и впрямь изумительна: с одной стороны улицы подкатывали онагр, а с другой стороны навстречу мчался фургон, толкаемый отчаянными наёмниками, а за ним — ещё один, где командовал Грач. В общей сложности четыре десятка полоумных наёмников бежали на баррикаду, защищаемую бывалыми легионерами, а за их спинами то и дело слышались взрывы ручных бомб, после которых на улицу выбрасывало домашнюю пыль и мусор, щепки убогой мебели, а некоторые домишки после этого и вовсе заваливались на бок.

У кого-то из оборонявшихся не выдержали нервы, и нам навстречу полетел горшок со шрапнелью. Но он упал с недолётом, и картечь весело стегнула по броневой обшивке повозки. Для меня это стало хорошим сигналом: я оценил расстояние до баррикады.

Я своё копьё и ножны изначально уложил в фургон, ухватил меч левой рукой остриём вниз, а щит забросил за спину. В правой руке держал бомбу за рукоятку. Сразу после вражеского взрыва я завопил:

— Все за мной! Бросай фургон! — и бросился вперёд, не оглядываясь.

В нас швырнули ещё одну бомбу, и ещё, но мне эти взрывы были не страшны: мою спину прикрывал щит, а сам я бежал прочь от места взрыва. Для меня гораздо страшнее был бы арбалетный болт, выпущенный в упор, но, похоже, враги не ставили арбалетчиков на убой, а прятали их по домам для коварных убийств изподтишка.

Передо мной — толпа, ощетинившаяся копьями, но я-то знаю, что для меня сейчас одиночный ловкий боец гораздо страшнее толпы, — хоть и организованной, но инертной. Я загодя приметил точки, куда буду ставить ноги — мне оставалось только с разбега скакнуть на одну, потом — на другую, оттолкнуть копьё, кому-то врезать локтем в лицо, кого-то отпихнуть левой рукой — и вот я уже на другой стороне баррикады. Там стоит куча солдат, но, увидев, ЧТО я сжимаю в правой руке, она поневоле шарахается от меня вправо и влево — люди толкают друг друга, мешают сами себе. В первый миг броситься на меня никто не посмел, а мне большего и не требовалось: я вырвал зубами чеку и стукнул рукоятью бомбы об оголовье меча. Видя мои действия, вражеские легионеры и вовсе в ужасе расступились ещё больше, ужавшись до некуда.

Шаг, ещё шаг, — и я кидаю бомбу на станок онагра. Тут же отскакиваю в сторону: на моём пути лачуга с приоткрытой вовнутрь дверью — я с разбега впечатываюсь в неё, моля богов только о том, чтобы в моём рюкзаке не разбились колбы в трёх оставшихся бомбах…

Ба-бах!!!

Меня мягко втолкнуло вовнутрь, а уши закупорило словно пробками. Так, некогда нам рассиживаться: я быстро вскочил на ноги, сбросил щит и меч, снял рюкзак и вынул следующую бомбу. Делаем раз, два, три — и я, выбросив «подарок» на улицу, выхватил четвёртую.

Ба-бах!!!

На порог швырнуло тело ледогорца, пытавшегося меня преследовать. Я перешагнул через него, выбежал на улицу и, сделав несколько шагов, подбросил бомбу на открытую повозку, стоявшую поодаль от онагра и нагруженную кучей очень крупных горшков…

Я кинулся прятаться снова в ту же лачугу и даже успел ворваться в дверной проём, толкнув дверь назад, чтобы она закрылась за мной. Но только не учёл, что на неширокой улице ударная волна от большого взрыва действует по особенному…

Дверь сорвало с петель и зашвырнуло внутрь — она приложила меня сзади и опрокинула на пол. Хоть я и делал всё так, как учила меня жена, — закрыл ладонями уши и открыл рот, но, похоже, потерял сознание на несколько мгновений; ощутил лишь, что вся лачуга закачалась, заходила ходуном. Когда я очухался, то обнаружил, что всё моё тело стало как будто ватным и плохо слушалось; нацепить щит и поднять меч показалось тяжёлой задачей — я боялся даже подумать, как много времени у меня заняло это, в общем-то, обычное дело, выполняемое мгновенно. Голова кружилась и тошнило, как будто я изрядно надрался выпивки.

Я, покачиваясь, вышел наружу. Похоже, ударная волна смогла даже сдвинуть баррикаду, хотя я не смог бы поручиться за это точно. По крайней мере, ближайшие двери и окна оказались буквально вдавлены вовнутрь жилищ, а кое-где сорвало и крыши. Все защитники баррикады были убиты или контужены, представляя из себя жалкое зрелище беспомощно лежавших людей, кое-как приходящих в себя и не помышлявших о сопротивлении. От онагра остались только разбросанные деревянные брусья, опалённые огнём, а от повозки с боеприпасами осталась только яма на дороге, продолжавшаяся куриться.

Через побеждённую баррикаду начали осторожно перелезать наёмники, в т. ч. и мои балбесы. Похоже, их тоже слегка накрыло: бледные лица, неуверенная походка. Но, даже контуженные, они, погоняемые криками Жука и Грача, принялись уверенно разоружать ледогорцев, покорно переносящих эту процедуру.

Я жадно глотал воздух, но вдыхал только едкую гарь и запах серы. Один из очнувшихся ледогорцев приподнялся, потянулся за мечом — я пинком отбросил его подальше. Впереди виднелась ещё одна баррикада — вполне возможно, что за ней тоже стоит онагр, а то и двое. Или даже баллиста. Но повторять недавний фортель с прорывом сквозь толпу растерявшихся легионеров что-то не хотелось… ну его. Вдруг там окажутся не такие лопухи? — а у меня осталась только ОДНА бомба. Останется только подорвать себя вместе с врагами…

Хм, интересная мысль! Неужели когда-нибудь найдутся идиоты, добровольно прерывающие свою жизнь дьявольским изобретением и готовые потерять свою бессмертную душу лишь для того, чтобы перед смертьюуничтожить как можно больше врагов, или не попасть в плен?

— Командир, держи, — Бим протянул мне кувшин.

А ведь и правда: в горле что-то совсем пересохло, и слюны нет — только горечь. Я схватил кувшин и жадно выхлебал почти половину, роняя капли, пахнущие виноградными ягодами, на грудь. Отдышался. Да, дышалось гораздо легче, и тело наливалось бодростью!

— Ну, ты даёшь… — ко мне подошёл Грач и хлопнул по плечу. — Я подумал, что тебе точно хана. Ты и правда на голову больной? — какого чёрта ты пошёл на смерть?!

Я пригляделся: за время похода у Грача отросла чёрная щетина, превращавшаяся в бороду, начинавшую свиваться колечками, а нос, казалось, заострился ещё больше.

Я крутанул мечом восьмёрку, разминая плечо, пришибленное его дружеским хлопком:

— Мой Учитель учил меня, что в бой нужно идти не для того, чтобы погибнуть или драться с врагами, а чтобы победить. Он говорил, что ты должен видеть на несколько шагов вперёд: куда поставить ногу, куда повернуться. Меня торкает, и я понимаю, что надо делать. Я не собирался погибать, потому что не собирался драться по честному, а догнать меня пока что не всякий сможет… хм, кажется, сейчас меня догонит даже Столяр…

— Столяр убит, — возле меня появился хмурый Шмель. — Как только ты побежал вперёд, из одного дома выскочило сразу полтора десятка бойцов, была сшибка… Эх, если бы туда бомбу бросить, а не дым!.. Хорошо, что наши соседи умеют воевать, а то бы нас всех как цыплят побили. Кашевар ранен, лежит в фургоне. Жнец пропал.

— Как пропал?

— Да хрен знает, как. Мы же на окна смотрели, а не друг на друга. Может, отлить забежал между домами или ещё как облегчиться. Или сбежал — ненадёжный он тип, скользкий. Где теперь его искать? В сшибке я его уже не видел.

У меня теплилось подозрение, что Жнец увидел где-то девицу и кинулся за ней очертя голову, — на верную смерть. Но не видел смысла разогревать богатое воображение.

На самом деле мы разговаривали вовсе не вальяжно, как может показаться моему уважаемому читателю. В бою дорого каждое мгновение, и поэтому мы все тараторили, словно торговки на базаре. Попробуйте перечитать наши диалоги ещё раз, но только максимально быстро. Так вот: мы болтали ещё быстрее! За десятки лет война научит всякому…

— Философ! Сможешь сделать так, чтобы быстро расчистить проход и никого из нас не убить?

— Да не вопрос…

Очень скоро грянул ещё один взрыв: вверх взлетели брёвна, доски, обломки мебели, а лачуга, в которой я дважды прятался, сложилась подобно карточному домику. Её соседку, кстати, снесло ещё раньше, — при взрыве телеги с боеприпасами. Похоже, мне повезло даже больше, чем показалось изначально…

Наёмники, подчиняясь нашим приказам, бросились быстро откидывать обломки поближе к стенам, окончательно освобождая дорогу фургонам. Мы двинулись дальше, а за нашими спинами на улицу уже вливалось осмелевшее воинство божегорцев, усиленное подошедшими легионами. Вспыхивали яростные, но короткие стычки: наглотавшиеся «весёлого дыма» арбалетчики и легионеры соображали плохо, да и было их мало.

— Бим, Бом, Штырь! Со мной, копья к бою! Остальные — прикрываем химиков! Не зевать! Мечи наголо!

Мы вчетвером пошли впереди, выстроившись полукругом и прикрываясь щитами; я остриём меча указывал на подозрительные окна, в которые летели горшки с «весёлым дымом». По счастью, у ледогорских солдат не было ручных бомб, а то наше шествие завершилось бы очень быстро. В наши щиты воткнулось несколько арбалетных болтов — в ответ в те окна полетели ручные бомбы: десятники не скупились. Напомню: нас было 4 командира прикрытия для двух фургонов, и, значит, остальные три десятника тащили в рюкзачках 15 бомб. На весь город, конечно, не хватит, но до второй баррикады мы точно дотянем. А там можно будет бросать всё к чёрту и выводить химиков назад, в резерв, поскольку наша армия стала растекаться по дворам бедноты, как вода в половодье, и могла залить весь город, не пробиваясь через улицы — баррикады становились бесполезными, поскольку божегорцы могли зайти их защитникам в тыл.

Противнику было легче оборонять центр: в тех местах богатые хозяева строили каменные заборы или ставили вокруг домов чугунные решётки, которые ногой не опрокинешь. Вот там-то химики стали бы нужными.

Бац! В мой щит ударил горшок… по счастью — цветочный, и за шиворот и в рот швырнуло пригоршню земли. Я увидел в окне второго этажа обозлённую бабёнку, успевшую показать неприличный жест и ухватившую вторую посудину, а сам дом оказался каменным: начался район среднего сословия. Я ругнулся, погрозил ей мечом, а мои рьяные сослуживцы вскоре забросили в её окно свой горшок — в ответ. Я хотел было сплюнуть, что, мол, не стоит на дуру-бабу тратить драгоценную химию, как вдруг бабахнуло так, что земля под ногами качнулась, а на наши головы из окон вылетели осколки стекол и обломки рам.

И, опять-таки, не успел я оклематься и обругать дураков, перепутавших горшки, как из дверей того дома на нас вывалилась целая куча солдат, и вовсе не с цветами. Я не зря выбрал тройку самых лучших своих бойцов: они не струхнули и мигом сделали маленькую стенку, — один из напавших накололся на копьё, словно жучок на булавку — его пробило насквозь. Я принялся отбиваться сразу от нескольких противников, лихорадочно прикидывая, каковы мои шансы остаться в живых на этот раз, и, не успел я даже разогреться и вспотеть, как услышал взрывы: наша группа принялась швырять в напавших горшки со шрапнелью.

При этом вам нужно понять: моя четвёрка шла не так уж и далеко от первого фургона, и тот, кто бросал руками горшок с убийственной смесью прямо на улицу, почти что себе под ноги, должен был понимать, чем рискует, хотя и прикрывается щитом: железякам всё равно, кого убивать и калечить, и ты можешь сам получить ранение в ногу, хотя это и очень маловероятно.

Мой противник отвлёкся на взрыв, и я чиркнул его остриём меча по горлу. Удивительно, как картечь резко остужает пыл бойцов: никому не хочется погибать от дурной железяки. По счастью, наёмники догадались, что швырять «подарки» нужно не на линию, где идёт драка, а поближе к крыльцу, — в тылу нападавших. Если бы вы, уважаемый читатель, знали уровень грамоты наших людей, то вы, конечно же, оценили бы и уровень моего везения… хм, впрочем, скорее всего, химики, втыкавшие колбы в дыры адских горшков, успели научить наших дураков, что горшки со шрапнелью нужно кидать как можно дальше от того места, где находятся свои товарищи. Если это и правда так, то я Философу буду должен.

Уцелевшие кинулись бежать в центр города, под защиту второй баррикады. Сами понимаете, что у меня не имелось желания бросаться за ними в догонялки.

— Эй, вы, обдолбанные, дайте выпить! — заорал я, мотая башкой, чтобы стряхнуть капли солёного пота.

Я в жизни имел мало случаев, чтобы о чём-то жалеть. Пожалуй, этот был один из таких: пока мы вчетвером жадно хлебали сладковатое пойло из двух горшков, наши фургоны стояли на месте. А ледогорцы вовсе не ждали, пока мы напьёмся: они взяли да и швырнули «подарок» из-за своей второй баррикады — и оказалось, что наши фургоны стоят очень даже в подходящем месте… для их метательных машин.

Ба-бах!!!

Что, что я ещё мог потребовать от своих людей, да и не от своих тоже? Сдохнуть на улице паршивого приграничного городка чужой страны, ещё более нафиг им не нужного, чем мне самому? Во имя чего? — и без меня пропагандисты сто раз успели им объяснить, что ихнее дело — правое, и нужно только разбить врага. Отдать им команду драпать назад, чтобы потом «безопасники» проели им всю плешь, обзывая их трусами, а они комплексовали об этом всю свою никчёмную жизнь? Единственное, что я мог — попытаться спасти их шкуру без ощутимого вреда для «общественного мнения», — будь оно неладно.

Я шарахнул глиняный горшок с остатками вина о булыжную мостовую (начинались благополучные районы!), вырвал окровавленный меч из щели между камнями, махнул им в сторону ледогорской баррикады:

— ВПЕРЁД! КТО ХОЧЕТ ЖИТЬ — ДАВАЙ ЗА МНОЙ!

— Командир, у второго фургона заднее колесо отшибло, он завалился! Что делать?! — взвизгнул мне под ухо боец из чужого десятка. — Катить невозможно!

— Хватайте его за угол, так и тащите! — крикнул я ему прямо в лицо. — Не соображаешь, что ли?!!

— У нас есть убитые и несколько раненых!

— ВСЕХ БРОСИТЬ! ТОЛЬКО ВПЕРЁД!!!

Раненых подберут легионеры, заполнявшие улицу. Ну, или медики, идущие за легионерами. Ну, кто-нибудь, да подберёт — а нам никакнельзя задерживаться! Наш раненый Кашевар лежит в фургоне химиков, а остальные и так выживут. Да будет на то воля Господа бога нашего — Пресветлого Вседержителя Всемогущего!

На этот раз картина нашей атаки со стороны выглядела ещё более сумасбродной: оставшиеся на ногах мужики, обрызганные кровью, с отчаянным криком «а-а-а-а-а-а!!!» толкают вперёд фургоны, причём второй поддерживают за задний угол. Повозки подпрыгивают на грубых булыжниках мостовой, тарахтят, раскачиваются, и остаётся только молиться, чтобы внутри ни один кувшин не треснул при ударе друг о дружку…

Я остановил фургоны на расстоянии, когда вражеские метательные машины не могли нас достать из-за того, что мы встали слишком близко, а для ручных бомб расстояние было далековато, — особенно, если учесть, что тенты повозок обшиты броневой защитой. Оставшиеся бойцы и химики деловито зачистили все ближайшие дома, швыряя в их окна всё, что попадалось под руку.

Собственно, на этом наша война и закончилась бы, но в события вмешался божегорский «дракон». Он хищной птицей начал кружить над городскими домами, словно коршун над птицефермой. Но тактику ему пришлось поменять: летун вёл свою «птичку» строго над улицами, высматривая заградительные укрепления.

Очень скоро в тылу противника начали вспухать знакомые огненно-чёрные шары адского пламени, да такие, что поднимались в несколько раз выше высоты крыш. Летун бомбил центр: нетрудно догадаться, что подходы к ратушной площади были тщательно перекрыты, а главная сила войск скопилась именно в том районе. Раз так, то и самые заманчивые цели оказались именно в центральной части города.

Всё шло как будто хорошо, но «дракона» угораздило пролететь мимо высокого шпиля городского собора. Шпиль выстроили традиционно четырёхгранным, при этом на большой высоте по каждой грани расположили витражные окошки в несколько опоясывающих ярусов. Такие окна выкладывают цветными стекляшками, изображающими жития святых или философские споры Братьев-Богов — для эстетической услады прихожан.

Всё, вроде бы, как обычно, но, поскольку такие храмы строят непременно на главной площади, то летуну для захода на цель пришлось пролетать рядом, а для более точного прицеливания — снизиться. И в этот момент окошки сразу на двух гранях открылись одновременно по всем ярусам, и оттуда шарахнули вверх залпами шутих, спаренных штук, наверное, по 20. Сначала с одной грани, и почти сразу же — с другой.

«Дракон» мгновенно оказался окутанным густыми облаками бело-жёлтого дыма, — сначала одним, потом другим. Я невольно восхитился мастерством «охотника на драконов», сумевшим добиться слаженных действий многих людей, и тут же с ужасом увидел, что наша «птичка» густо задымила. Подбитая машина задрала нос кверху, чтобы набрать запас высоты перед неминуемым падением и получить лишние мгновения форы по времени полёта, — при этом она зарокотала так надрывно, что даже нам вдалеке сделалось зябко.

Летун, сбрасывая последний груз куда придётся, был вынужден искать посадку внутри города, и такую, чтобы поближе к своим войскам. Мы увидели, что он выбрал нашу улицу: она от центра и до бедняцких кварталов протянулась прямая, как стрела, и ровная, булыжная. А затем стали свидетелями очередного ужаса: «всадник» слил из нутра своего «дракона» какую-то жидкость, начавшую накрывать улицу, словно грязный туман, а потом тот полыхнул и взорвался жутким хлопком, эхо которого растрепало нам потные волосы, выбившиеся из-под шлемов. Уверен: те, кто оказались под таким «покрывалом», не хотели не только преследовать героя, но и сражаться. По крайней мере те, кто остался жив.

Взрыв слегка приподнял «дракона», а потом тот резко потерял высоту. Однако, сел ровно и покатился к той баррикаде, что стояла перед нашими фургонами.

— Надо помочь!.. — я указал Грачу мечом на «дракона» в тот момент, когда «птичка» ещё только-только начала заходить на посадку на нашу улицу. — Обойдём дворами!..

— Лось, Шкет, за мной! — крикнул в ответ Грач.

— Шмель — за старшего!

Мы вчетвером проскочили между домами на узенькую улочку справа, тут же свернули налево в пустынный дворик сквозь забор, разобранный, скорее всего, для баррикады. Щиты мы забросили за спины: и бежать не мешают, и от стрелы в спину хорошая защита. Как раз в то время, когда мы мчались сквозь первый двор, и взорвалась слитая жидкость, а мне потом бойцы рассказали, как им это аукнулось, и в каких местах у них волосы колыхались.

Нам требовалось проскочить несколько дворов; поскольку мы не лезли в дома, то и нам никто не мешал. В одном месте нам встретился поникший дедок, сидевший возле дома на лавочке, обречённо положивший руки на колени. Он равнодушно глянул на нас и снова опустил глаза, глядя в одну точку на земле. Висело бельё на просушку, никому не нужное, загораживая нам дорогу и обзор — мы раздражённо его отталкивали, не обрывая: вдруг и врагам помешает? В другом дворе в открытый сарай метнулось несколько перепуганных теней; похоже, одна из них принадлежала малому ребёнку. В одном из домов прятались солдаты: послышались крики, суматоха, но в атаку на нас никто не бросился — похоже, мы сильно удивили их тем, что не рвались в бой, и там поддались сомнению: может, это бегут свои?

Вскоре мы услышали шум с главной улицы, переместившийся в проулок, к которому вышли и мы. Тут забор оказался каменным, но невысоким, а ворота — из металлических прутьев, раскрытые. Мы, укрывшись за изгородью, увидели сквозь решётку ворот, как в проулок забежал одетый в черное человек и, увидев нашу открытую створку, тут же бросился к ней, справедливо полагая, что бегство по открытому переулку ничем хорошим для него не закончится.

Он оттолкнул решётку, забежал к нам во двор. Его преследовал лязг солдатской брони, топот ног, обутых в сандалии с металлическими подковками, азартные крики. Я вышел наперерез погоне, пинком толкнул воротную створку назад, загораживая дорогу, — на неё тут же наткнулся один из преследователей, с бранью рухнувший наземь, и создавая шум, как будто кто-то смахнул со стола на каменный пол несколько стальных котелков: он выронил меч, лязгнувший по воротной решётке, его шлем покатился по утоптанной улочке, и, вдобавок, упавший, раскинув руки, врезал по земле железным умбоном щита. Да и бронька его звякнула знатно.

Враги не растерялись, и сразу же упёрлись руками в ворота, толкая их назад. Один из них со стоном отвалился, получив от меня рану на кисть руки и зажав её другой, но остальные быстро перестроились и принялись отжимать створки щитами, готовясь ворваться вовнутрь сокрушающим потоком.

Ситуация складывалась до боли понятная…

— Прощай, брат! — процедил с надрывом Грач, упёршись в ворота со своей стороны. — Беги скорее!.. Мы задержим…

Я вынул метательный нож и вогнал в глаз одному из ледогорцев. Потом взял другой, третий — преследователи, потеряв трёх человек, отхлынули. Но у меня таких железок больше не осталось, а держать оборону мне смысла не имело: только я один из нашей четвёрки мог более-менее хоть как-то защитить убегающего летуна.

К врагам бежало подкрепление, и я не имел права больше терять ни мгновения. Да, я бросал на погибель тех, с кем долго шёл плечом к плечу, — ради циничного вывода, что нужно спасать ту жизнь, которая имеет в глазах нанимателя наибольшую ценность.

Я не стал прощаться — просто развернулся и побежал прочь. За воротами радостно взвыли, и с новым воодушевлением пошли на приступ — я услышал грохот щитов о металлические прутья ворот. Кстати, на моём поясе висела ручная бомба, прицепленная за рукоятку, а рюкзак я бросил возле фургона. Понимаю, что это было против той клятвы, что я дал сам себе, но утешала мысль о крайнем случае и необходимости, в случае чего, выхватить ЕЁ быстро.

Летун оказался относительно молод и невероятно шустрым: мчался, словно нашкодивший мальчишка после совершённого хулиганства. Какое там прикрыть его! — хотя бы просто догнать…

— Туда не беги! — крикнул я ему вослед. — Там солдаты! Давай в левый дворик!

По счастью, бегун не ушёл в полное отрешение от окружающей реальности, и мои слова до него дошли. Он даже притормозил, обернулся через плечо…

— Механикус, да твою же мать!!! — другие слова мне почему-то не вспомнились.

— Клёст?! Откуда?..

— Давай, потом!..

Мы перелезли через каменный забор, оказавшись в другом дворе. За нашими спинами звенела сталь — кто-то из наших ещё сопротивлялся…

Опять то же самое: пересохшее бельё на верёвках, захудалые огородики, детские доски-качели. Население трусливо прячется кто где может.

Оставалась последняя улочка, после которой можно было выйти на наши фургоны. Однако, в самом её начале, где она смыкалась с центральной, на которую сел подбитый «дракон», топтались солдаты, заглядывая за забор, явно надеясь что-то высмотреть, чтобы потом броситься на подмогу своим. Отсиживаться нам смысла не имело: сзади подпирала озлобленная погоня, а прятаться в приличном районе особо и некуда. Поэтому нам пришлось пролезать в дырку в заборе и мчаться через улочку к противоположному ограждению.

Нас увидели, окликнули, загомонили. Видя, что мы не откликаемся и лезем в другой двор, солдаты сорвались с места и побежали за нами, размахивая мечами.

Мы забежали на участок, принадлежавший дому, знававшие лучшие времена. Вдруг обветшавшая дверь открылась, и на покосившееся крыльцо вывалились сразу четверо вражеских солдат.

Механикус опешил, приостановился. Я злобно толкнул его в спину и гавкнул в его затылок:

— Прямо и направо! Не оборачивайся!!!

Ледогорцы тоже растерялись, хотя и вышли, держа в руках мечи и щиты. Странно одетый гражданский, непонятно какой наёмник — возможно, нас могли принять и за своих, если бы не явный испуг Механикуса. После окончания замешательства легионеры бросились на меня, прикрывавшего убегающего, всей гурьбой.

Я ткнул остриём меча в лицо ближайшего — он дёрнулся, прикрылся щитом, да так, что сам себе закрыл обзор. Я отвёл оружие, не давая ему ударить в щит, присел и рубанул противника по незащищённой части бедра. Он зарычал, присел на колено — товарищи раненого обошли его по бокам, сомкнули щиты, двинувшись на меня глухой стенкой.

Однако, эта троица показала, что связка у них отлажена как часы: они принялись меня колошматить, как крестьяне цепами тот сноп пшеницы на току — не шибко шустро, но сильно и часто. А я успевал лишь отбиваться мечом и щитом, поневоле вынужденный пятиться к кирпичному забору, который за длительное время успел осыпаться мелкой крошкой, местами чуть ли не в треть толщины. Этот забор имел высоту мне по грудь, а Механикус перемахнул его, почти не заметив.

Когда до забора оставалось пару шагов, во дворе успело появиться ещё полтора десятка преследователей, азартно спешивших на помощь своим. Я широко отмахнулся, царапнув остриём сразу два щита, и тут же швырнул меч через забор. Прикрылся щитом, по которому сразу кто-то ударил, сорвал с пояса последнюю бомбу, зубами вырвал чеку, стукнул рукоятью себе по бедру, ощутив, как стержень крошит стекло у колбы.

Оставалось отмахнуться щитом ещё раз, отражая очередной удар, затем привалиться левым боком к стене, забросить на парапет свободную правую руку, уцепиться ею (бомба как бы случайно упала мне под ноги), а потом колесом, резким движением перебросить на другую сторону обе ноги и руку со щитом, своей тяжестью создавшим мне дополнительную силу вращения.

Я рухнул лицом вниз, успев повернуть щит лицом к земле — иначе бы левую руку вывернул или даже сломал. При падении главное — превратить силу удара о землю в силу вращения вокруг своей оси, т. е. просто покатиться, словно бревно. Вот и я сделал один оборот, подогнул ноги и, когда ступни коснулись земли, — оттолкнулся правой рукой от её поверхности — и тут же оказался стоящим вертикально.

Сразуже за этим во дворе, из которого я ускользнул, грянуло эхо взрыва, вдогонку которому зазвучала солдатская брань. Я огляделся, подобрал свой меч, закинул щит за спину и побежал дальше, руководствуясь давним принципом: от места своих проказ нужно держаться как можно дальше. Уж больно там люди остаются раздражительные…

Перебираюсь сквозь очередной забор — и оказываюсь во дворе, куда толпой вваливаются солдаты… божегорцы!!! Которые увлечённо бросились в мою сторону в лютой жажде настрогать меня словно морковку, приняв за представителя народного ополчения. Пришлось мне не менее горячо уговаривать их не спешить с этим делом: я быстро перечислил всех командиров по всем легионам, каких только знал. И даже покойного Старика не забыл.

— Вы тут не видели мужика молодого, одетого во всё чёрное? Или уже успели убить?

— Его наши Шест и Сиг сейчас в штаб ведут! Говорит, что на «драконе» летал. Брешет, поди?

— Нет, это правда.

Путь в штаб имелся только один: через городские ворота. А самый лёгкий — по нашей улице, чтобы шею себе во дворах не свернуть. Я выбрался на неё и довольно скоро настиг приметную троицу, состоящую из одетого во всё чёрное, и двух солдат: долговязого и лупоглазого.

Я навязался к ним в компанию по двум причинам: во-первых, хотелось убедиться лично, что «бухгалтерия» в мою пользу поставила хотя бы одну галочку, а во-вторых, на сегодня я навоевался до одури, и рисковать жизнью больше не желал. Даже ради Господа Бога нашего, — Вседержителя Пресветлого. В конце-концов, за меня там Шмель остался…

После войны

Мы вышли из города, и очень скоро наткнулись на нескольких коней, брошенных химиками при входе в город. Подарочек нам, что и говорить, достался приятный, но я был и вовсе потрясён, узнав среди них мою Чалку:

— Ах, ты ж моя красавица! А я думал, что тебя уже давно на колбасу отправили!

Лошадка подняла голову от травы, которую щипала, и заржала осуждающе.

— Ну-ну, не сердись, хорошая! — я погладил её по гриве.

Я в двух словах объяснил солдатам, что такому великому человеку, каким являлся Механикус, не пристало топать пешком, как лопуху-пижону, а потому ему нужно непременно ехать верхом, как представителю благородного сословия. Механикус пытался что-то возражать, но я решительно подвёл к нему другого коня, ещё более убогого, чем моя Чалка, и помог вскарабкаться ему на спину. Хм, сразу вспомнилась поговорка: «Как корова на заборе».

А я и без седла чувствовал себя вольготно.

Наши бравые солдаты-провожатые сразу поскучнели, и не захотели топать пешком. Тем более, когда за спиной лежит целый город, готовый к началу тотального разграбления, а воевать там осталось — всего ничего. Очень скоро мы ехали вдвоём, а Механикус, возбуждённый счастливым спасением, простодушно разбалтывал мне государственные секреты.

Оказывается, то треугольное крыло, на котором спасённый мной летун вёл шпионаж, называется «самолёт». «Дракон» же по научному именуется аэроплан, а его «возница» — авиатор. Внутри у аэроплана имеется огромный двигатель, вращающий стальные лопасти, а также химик, запускающий это чудо техники, а потом готовящий «подарки» к взрыву и сбрасывающий их в открываемый люк.

Самый опасный из грузов называется «дождик». Химик активирует боеприпас сразу внутри аэроплана, и, если промедлит со сбросом, то тот взорвётся прямо в брюхе «дракона». Для наиболее эффективного использования «дождика» нужно лететь на строго определённой высоте — тогда бомба с картечью взорвётся прямо над головами недругов.

У «дракона» имелась одна скверная особенность: он не мог взлетать два раза в день. После каждого полёта его двигатель требовалось разбирать до винтика, всё перебирать и чистить, а это — работа на целый день, а то и больше, — если выявлялись дефекты. Вот этим и объяснялся тот факт, что эти «птички» не появлялись дважды, — даже если всем очень хотелось, даже если второй удар мог обеспечить решающий перелом ситуации.

Перед посадкой в городе Механикус приказал напарнику сбросить топливо для двигателя. Тот дёрнул рычаг, и улицу накрыло взрывоопасным туманом. После этого тот бросил в люк ручную бомбу…

«Воздушного» химика ранило при обстреле шутихами со шпиля собора, и он еле-еле выполнил последний приказ своего командира. Шансов добраться до своих у него не имелось. Механикус после посадки выбрался через свой аварийный люк, а его напарник, скорее всего, отравился: каждый химик носит с собой ядовитую дрянь, не надеясь на милость при взятии в плен. На мой взгляд, Механикус шансов на вражескую милость не имел ещё больше, но, вот поди ж ты — решил прорываться. И повезло.

Вообще-то, везение Механикуса началось тогда, когда ему сделали бронированное кресло, защитившее его от картечи. А у его напарника, кроме рубахи, никакой брони не имелось…

Вот так, с задушевными байками, мы и подъехали к шатру армейского командования. Вернее, к целому палаточному городку, где каждому важному чину полагалась отдельная палатка, по размерам едва ли уступавшая шатру Старика.

Механикус вошёл в ту, где сидел пожилой чиновник в кителе «тех самых», — со всеми регалиями и наградами. Плешь, начинавшаяся со лба, мясистый нос, толстые губы, помутневшие глаза не мальчика, но мужа, — вот то, что можно было сказать про этого субъекта.

Мой спасённый вытянулся и отрапортовал о частичном выполнении задания, аварийной посадке и о своём спасении с моим участием.

— Так-так… — протянул чиновник. — Уже два БЕСЦЕННЫХ аэроплана потеряны. При том, что кто-то обещал, что они могут сделать любую войну лёгкой прогулкой…

— Могут, — твёрдо ответил Механикус. — Но при условии хорошей разведки. Любой противник быстро учится, и, даже имея аэропланы, никогда нельзя расслабляться. Нужно выискивать новые возможности — и только. Я и сейчас говорю: в будущих войнах авиация будет играть решающую роль.

— То, что будет в будущем, — возразил «тот самый», — это будет не скоро. А нас, грешных, «строгают» сегодня и сейчас. И нам, увы, приходится искать виноватых и крайних… сейчас и сегодня.

— Если позволите… — кашлянул я. — Господин Механикус — великий герой вашей страны. Если бы не он, то ваши потери в этой войне были бы гораздо больше. А потери людей — это прямые убытки государству. Ваш Механикус сделал столько, сколько не всякий легион смог бы сделать. Делать его крайним — этого, извините, мне не понять.

Безопасник откинулся на спинку мягкого стула, внимательно на меня посмотрел:

— Так-так… господин Клёст, я так понимаю? Наслышан, как же… если случается что-то из ряда вон выходящее, то без Вас, конечно, там никак… и язык у Вас хорошо подвешен. И откуда только у вас берутся такие шустрые умники, из каких войск? — ехидно спросил он.

— Из обозных, — обречённо ответил я, закатив глаза на потолок.

— Ах, да, конечно же… Кстати, вы ведь завербовались к нам десятником, и, раз Вас отправили на прикрытие химического отряда, то Вам должны были дать пять ручных гранат. Вы ведь их не потеряли, надеюсь?

— Никак нет, господин старший советник! Все пять использовал во время боя!

Чиновник откинулся от своего мягкого ложа и подался вперёд:

— Так-так, поподробнее, пожалуйста… Использовали ВСЕ? И все — по уважительным причинам?

— Так точно, господин старший советник! Нас послали на убой — зачищать улицы. Все мои «гранаты» были использованы для освобождения прохода доблестной божегорской армии и для спасения господина Механикуса!

Плешивый, похоже, был крайне изумлён тому факту, что все боевые изделия могли быть использованы во время боя. Если бы он носил очки, то, конечно, же, сняв их, вынул бы белоснежный платок и тщательно протёр стёклышки. Поскольку этот бывалый безопасник очков не носил, то принялся задумчиво теребить какую-то очень важную бумажку на столе.

— Господа! — в его мозгах что-то сложилось, и он включил железную уверенность. — Я жду ваши рапорта о нынешних событиях в течение трёх дней.

— Служу Великой Божегории! — гаркнул я, вытянувшись.

Безопасник, втянув голову в сутулые плечи от моего крика, отмахнулся вялой ладошкой — сгиньте с глаз моих! И устало снова откинулся на спинку стула, прикрыв измученные глаза. Да, это самое тяжёлое занятие изо всех — работать с простым народом, вникая во все его глупости и желания…

Мы вышли на свежий воздух, с наслаждением его вдохнув.

— Денёк сегодня был адский, — пожаловался Механикус. — Давай напьёмся в дупель, что ли? У меня есть хорошее вино. Кстати, ты не поверишь: у нас есть такие ушлые солдаты-прохиндеи, которые где-то ухитряются добывать вино бочками, а безопасники ничего об этом выяснить не могут. Вот такие водятся ловкачи.

— Что ты говоришь! — изумился я. — Только ради этого я готов надраться в доску. Но сейчас пока не могу: мне нужно своих обормотов из города вывести — нечего им там сейчас делать. Потом приду вечером — тогда да.

Я взобрался на Чалку и поторопился в город.

Как я и предполагал, наши фургоны стояли на том же месте. В центре города ещё шли бои, то и дело слышались отдалённыевзрывы, но его падение было делом времени.

— Кашевар кончается, — хмуро приветствовал меня Шмель. — Тебя ждёт — попрощаться хочет.

— ЧТО?!!

Я птичкой влетел внутрь фургона.

Кашевар лежал бледный, но уже пожелтевший, со следами приливающей к лицу смертной синевы.

— Вы, химики, мать вашу!!! Не могли человеку нормальную перевязку сделать, что ли?! У вас же самые лучшие мази, я знаю! Безрукие вы совсем, что ли?! Поубивать бы вас всех нахрен!!!

Философ вынул изо рта окурок:

— Обижаешь, Клёст. Бывают такие раны, когда и медики ничего сделать не могут. Ты сам знаешь. Не шуми, дай человеку умереть спокойно.

Кашевар, похоже, надышался той дряни, что смолил Философ: его губы тронула блаженная улыбка.

— Ты, слушай, не смей умирать, да! — я подсел к изголовью умирающего. — Ты ведь ещё не все рецепты собрал. Ты только скажи: я весь этот грёбаный город вверх дном переверну, но найду тебе самого лучшего тут повара, и всю душу из него выну, чтобы он тебе рассказал всё, что знает!

— Не надо, командир, — еле-еле прошептал Кашевар, улыбаясь. — Не нужны мне больше рецепты.

— Ты же обещал ещё Бимку с Бомом на работу взять! Не смей умирать — я приказываю!!!

— Меня зовут Боги… А они повыше тебя чином будут… Я хотел тебе сказать… что в моей жизни… ты относился ко мне лучше всех… Спасибо тебе… Я хотел попросить… передать мою зарплату моей семье…

— Да, обещаю…

— Спасибо…

И он умер. Один из сотен, которых я знал и которые погибали или пропадали бесследно.

Оказалось, что Бим и Бом тоже были ранены: Бим — в руку, возле плеча, а Бом слегка хромал, красуясь разрезанной штаниной и белевшей на ноге повязкой. Похоже, эти «близнецы» нарочно старались казаться похожими друг на друга во всём: если одного ранили, то и другой подставился. Или мы и правда попали в самое пекло.

Штырь со своей бандитской рожей и фривольной татуировкой на шее и раньше-то не походил на записного красавчика, а сейчас, когда его небритую щёку изуродовала жуткая рана от арбалетного болта, и вовсе стал похож на пугало, подходящее для того, чтобы устрашать маленьких детей.

То, что Шмель не получил ни царапины, хотя его щит получил три дырки от вражеских болтов, говорило о том, что ему доводилось выходить сухим из разных переделок. А оставшийся целым Деляга своей шкурой доказал, что ему благоволит нечистая сила. Последний человек из моего десятка, тоже из новичков, умудрился ляпнуть:

— Мы сегодня работали, как молочники: горшки по всем домам разносили. Только вместо молока раздавали «весёлый дым».

— Ох, лучше бы ты молчал в тряпочку! — в сердцах ответил я, огорчённый смертью Кашевара. — Вот тебе и кличка нашлась — «Молочник». А, если полная, то — «Весёлый молочник».

Этот дуралей счастливо улыбнулся. Тяжело у нас жить человеку, которому окружающие отказывают в праве зваться по кличке. А, когда она есть, — совсем другое дело!

Мы кое-как запрягли Чалку обрывками ремней и потопали прочь из города, помогая ей подталкиванием фургона сзади.

А вечером все напились. Я — в компании Механикуса.

Армия имеет законное право на разграбление города в течение трёх дней после взятия. Хотя мы обязаны были караулить химиков неотлучно, но в такие дни приказы не работали, и я отпустил своих людей поискать себе что-нибудь хорошее, а сам уселся диктовать полковому писарю текст рапорта тому, «кому надо». Затем отпросился у сотника, которому строжайше запрещались любые отлучки, отнести намаракованную бумагу Плешивому.

Тот, злой, как алкаш с похмелья, дал мне дружеское благословение в дорогу:

— Надеюсь, тебе всё-таки оторвут голову!

— А я, вообще-то, иду за орденом, — поддразнил я его.

Плешивый сидел за столом, заваленный бумагами, а его писарь в углу увлечённо строчил что-то, не обращая на меня ни малейшего внимания. Небось, победную реляцию варганит, в которой указывает ведущую роль Службы безопасности…

Я поприветствовал хозяина палатки и протянул свою бумажку. Тот углубился в неторопливое чтение, то и дело недоверчиво похмыкивая. Наконец, отложил мой отчёт в стопку таких же помятых рапортов и побарабанил толстыми пальцами по столу:

— В целом, конечно, Ваши показания сходятся с теми, которые дал господин… э-э-э-э… Механикус, как вы его называете. Только уж больно всё у вас получается гладко: приземлился, побежал, прикрыли, добежали. Сказки какие-то.

— Ради хорошего конца этой сказки погибли 4 человека, господин старший советник!

— Да, конечно… погибли. Только господин Механикус не смог точно сказать, сколько именно людей помогали его спасению: 3, 4, 5 или сколько? Не мог даже сказать: погиб его напарник или нет? — если нет, то он мог попасть в плен, а это — угроза потери большого количества ГОСУДАРСТВЕННЫХ секретов… вы понимаете, что благонадёжность господина Механикуса из-за это — под большим вопросом? И благонадёжность того, кто ему помогал…

— Т. е., ордена мне не будет? — спросил я раздражённо, не совсем отошедший после ночной пьянки.

Плешивого изумила моя наглость:

— Молодой человек! Вы должны благодарить Богов, что к Вам пока больших претензий не имеется!

— Слава Пресветлому! — я благовейно вознёс глаза к потолку.

— Кстати: господин Механикус сегодня утром сам лично попросил перевести Вас в его распоряжение — для охраны. Так что сдавайте свой десяток и принимайте новый — там как раз одного десятника пришлось выгнать…

— Может, хотя бы премию подбросите? Дляобустройства на новой должности.

— Бухгалтерскими вопросами наша служба не занимается. Если ваше командование сочтёт возможным — то ради Бога, — сухо ответит Плешивый.

— Но Вы ведь могли бы замолвить своё словечко… все-таки — спасение авиатора!

— Во-о-о-о-о-н! Бога душу мать!.. — взбешенный Плешивый подскочил, трахнул по столу кулаком…

…, и я снова удивительным образом оказался снаружи шатра, совершенно не помня, как уходил. Волшебники, блин! И грошика ломаного у таких никак не вырвешь, как кость у голодной собаки.

— Пошли, Чалка! Ну их… не любят нас тут.

Она фыркнула.

Не успел я как следует подумать о том, чтонужно сделать для перехода на новое место, как из города вернулся Штырь. Да, очень рано. И, да, с редким трофеем…

Он вёл за руку девчушку лет шести, с белокурыми волосами и огромными голубыми глазами на круглом личике. Она явно жила в небедной семье: её розовое платьишко имело пышный подол, да и башмачки были добротными, — с массивными, надёжными медными пряжками. Пожалуй, если ей замереть неподвижно, то простодушный прохожий скажет, что это — кукла, очень богатая и редкая кукла.

Вот только это небесное создание оказалось перепачкано кровью, грязью, пылью и сажей так, что, как говорится, и мать родная не узнала бы. Божественные волосы спутались, а изорванное платье имело плачевный вид.

Собственно, одежда, причёска — это всё ерунда: любого можно отмыть, приодеть и причесать. Хуже всего было другое: ребёнок был напуган до глубокого шока и подавленно молчал, не в силах вымолвить ни слова, и только смотрел на мир огромными глазами, в которых отражался пережитый ужас, прижимаясь к бедру Штыря, сжимая своей ладошкой его лапу.

— Это что такое? — спросил я, потрясённый едва ли не настолько же, как бедная девочка.

— Вот… нашёл… родителей потеряла…

— А… ты совсем дурак, что ли?!! Зачем притащил ребёнка в лагерь с мужиками?!!

— Тут такое дело, командир, — замялся Штырь. — Я, этого… уйти мне надо. Вот возьму малышку — и пойдём с ней вглубь Ледогории, где войны нет…

— Штырь, дорогой мой, — я совсем свалился на простецкий жаргон, не в силах вести разговор в командном ключе. — Тебя вчера по башке ничем не били, нет? Может, тебя контузило, а я и не в курсе?

— Не надо, командир, — тот покачал головой. — Я серьёзно. Смотри сам: война окончится — и куда мне? Служить, смерть искать? — это тошно. Если бы с тобой — тогда да, но ты ведь свалишь от нас — и всё. Снова стать «лопухом»? Старые дружки придут, будут чего-то от меня требовать, понты гнуть, и я опять покачусь по той же дорожке. А это — ещё более тошно, чем воевать…

Хм, рассуждает, вроде бы, вполне трезво.

— И что дальше? — поторопил я.

— Вот я и решил: надо начинать новую жизнь, и там, где меня не знают и вряд ли найдут. Ледогория — самое то: до неё пока дойдёшь, — все башмаки истопчешь. И начинать надо с чего-то хорошего, чтобы по людски. Я — не Кашевар, изысканную стряпню делать не умею, но уж дрова-то наколоть смогу: слава Богам, — армия научила кое-чему.

Вот я и решил: стану отцом этому ребёнку. С ней ледогорцы меня где хочешь примут, и миску каши дадут: я буду всем говорить, что служил наёмником в ледогорской армии, что нас разбили, а мне удалось спастись и ещё ребёнка вытащить. А я уж постараюсь ей на приданое накопить, чтобы замуж достойно вышла. Расшибусь, но сделаю.

Он говорил с такой душевной прямотой, что меня пробрало до костей. Я бросился в палатку, сунулся в мешок, достал кусок копчёного мяса и вынес его малышке. Она недоверчиво посмотрела на мою руку, потом подняла глаза на лицо Штыря — тот кивнул. Девочка взяла мясо, сунула в свой коралловый ротик, принялась старательно, аккуратно (как настоящая дворянка!) мусолить, не в силах разгрызть твёрдый мясной сухарь сразу.

— Ты точно уверен, что хочешь ЭТО сделать?! — жёстко спросил я.

— Да. Пора начинать жить так, чтобы тебя уважали, а не боялись. Эта девочка — мой шанс, сам Пресветлый позволил мне её спасти. Это — его знак.

Он взял малышку на руки и посадил себе на локоть. Она внимательно посмотрела на его шею, провела пальчиком по его похабной татуировке и вдруг сказала:

— О, змейка…

— Тебе будет трудно объяснять людям ЭТО, — я кивнул на его рисунок, увлечённо изучаемый девочкой. — Ледогорцы просто повесят тебя на первом же суку — и все дела. Лучше оставь ребёнка и не дури. Найдём мы ей мамку в ближайшем селе — не пропадёт.

Похоже, крошка испугалась моих слов или поняла, что у неё отнимают её дядю-защитника. Она посмотрела на меня обиженно и вдруг заревела, уткнувшись носом в шею уголовнику, бросив мясо и обняв его за плечи.

— Объясню уж как-нибудь, — буркнул Штырь, укачивая девочку. — Мне идти надо, командир. Отпусти, прошу, будь человеком. Скажи, что меня убили.

— Ты пропал без вести, — вздохнул я, махнул рукой и принялся торопливо собирать его мешок, засовывая туда хлеб, мясо и почти все свои деньги, вырученные за вино, которые держал в палатке, а сбоку прицепил его котелок. Отсыпал и крупы, завёрнутой в тряпицу, — мешок оказался забит под завязку. Терпеть не могу женские слёзы — они полностью меня разоружают. Особенно детские.

Я вышел, ткнул егособранным мешком в грудь:

— Иди, и да помогут тебе Боги. И больше никого не убивай, приказываю тебе. Только ради защиты ребёнка, а больше — ни-ни. Иначе плохо кончишь, а её в бордель заберут. Я бы тебе и лошадь дал, и телегу, но в военное время по дорогам шляются разбойники и дезертиры, а они тебя даже за худую лошадь на куски порвут: её, если не продашь, то сожрать можно. Так что прости, БРАТ.

— Нашим привет передавай, — он закинул протянутый мной мешок на плечо, даже не осмотрев содержимое.

И пошёл себе прочь, унося малышку, обнимавшую его за шею… А я ему так и не сказал, что меня переводят, — так сильно растерялся. Ну, и ладно: пусть помнит меня только как своего командира.

«По крайней мере, у него свежий шрам на лице, и никто про него не подумает: врёт, что воевал. И на шпиона совсем не похож.»

— Он был не трепло, — ко мне подошёл Философ и тоже начал смотреть в спину уходящего Штыря. — Он хочет начать другую жизнь, но пока не понимает, что для этого надо сначала начать смотреть на мир другими глазами…

— …, а для этого накуриться твоей дряни, что ли?

— А хотя бы… два-три раза покуришь, и поймёшь, что наш мир — многолик, и ты можешь стать в нём всем, кем захочешь. Даже папашей.

— У меня завтра тоже начинается другая жизнь: меня переводят охранять авиаторов. Оставлю Шмеля вместо себя. Живите дружно.

— Ну, вот, и ты становишься ближе к небу. Хотя и не куришь мои цигарки. Да тебе и не нужно: ты и так живёшь, как тебе нравится. Я могу искурить хоть полный мешок, но всё равно никогда не побегу на штурм целой баррикады в одиночку. Кашевара вашего убили — что тебя ещё могло бы удержать в нашей грязи? А там кормят получше, знаю.

— Живи долго, Философ. Пусть у тебя смерть будет такая, какой тебе хочется.

— Красиво сказал. Мне тебя будет не хватать.

— Мне с тобой тоже было не скучно…

И я снова потопал к полковому писарю: диктовать рапорт по итогам последнего боя. Кого убили, кого ранили, кто пропал без вести, и кого нужно премировать за героизм. Какое оружие имеется в наличии, и какое ещё требуется.

Затем принёс эту писульку сотнику, чтобы распрощаться. Он, которого из-за меня пару раз дёргали в шатёр командующего, вознёс очи к небесам и горячо возблагодарил Господа Бога нашего, Вседержителя, и осенил себя знаком Пресветлого. Даже рапорт не читал.

Мне осталось только собрать свои пожитки и отправиться в ставку командования. Чалку пришлось оставить, поскольку она числилась в обозе.

А ближе к ночи меня доставили в авиационный отряд.

На новой службе

Новая служба показалась мне сущим праздником. Летунов охранял целый ЛЕГИОН, — правда, без кавалерии и метательных машин, но имевший те же стреломёты. Аэроплану требовалась полоса ровной земли для разбега перед взлётом — в горных условиях сапёрам приходилось снимать очень много каменистого грунта, — и это там, где удавалось найти боле-мене подходящий участок.

Мастерская, штаб, стоянка — всё обнесено проволокой в два ряда, на которую подвешивались гремучие жестянки для ночной сигнализации. И это — помимо обязательного ограждения из частокола! Я, прикидывая так и эдак, никак не смогсообразить, как можно было бы организовать внезапную атаку: есть смотровые вышки, есть «музыкальная проволока», есть постоянные патрули.

И всё это, прошу заметить, ради защиты ОДНОГО аэроплана — последнего из трёх уцелевших.

Десяток, что мне поручили, состоял исключительно и только из солдат, проверенных боями и соблюдавших воинскую дисциплину. Шпынять таких — только портить.

Собственно, не успел я как следует освоиться на новом месте, как поступил приказ сворачиваться и возвращаться домой: Ледогория капитулировала. Я, узнавший множество секретных новинок и побывавший в брюхе «дракона», стал уверен в том, что полученных знаний за глаза хватило бы для восстановления в правах, всерьёз начал планировать побег со службы, но только в конечно успехе был не уверен. Вернее, был уверен в неуспехе: если в горных лесах я ещё надеялся выжить на подножном корму, то в Божегории шла полоса «лысых» гор, где тебя любой джигит видит издалека, как орёл суслика, и как обойти такую проблему пешком — никак не представлял.

А тут вопрос решился сам собою…

Обратная дорого прошла не в пример легче: и «черные» на нас не нападали, и снабжение оказалось хорошо продуманным. Только пришли мы не в окрестности Славгорода, а в научный городок Божегории, запрятанный в горах. И не в тот, знакомый мне, где колдовали огненные химики, а в другой, где занимались авиацией. Мы к нему шли вообще по другой дороге, а не по той, по которой шёл на войну 5-й легион. Спасший жизнь королевского авиатора, к слову. И за это начисливший мне разовую премию в размере двух окладов. Жмоты.

Моя должность выглядела скромной: всего лишь один из многих десятников охраны. Но порядок есть порядок: каждый новый командир в обязательном порядке обязан ознакомиться со всем учёным и обслуживающим персоналом. Вот и меня тоже повели на смотрины…

Знакомство началось с женской обслуги: горничными и прачками, обязанными убираться в комнатах учёных и стирать их бельё — даже у женатых. Дородная тётка с могучим голосом завела меня в комнату, где девицы в возрасте от 18 до 40 лет кое-как выстроились в линию и кое-как пытались держать серьёзный вид. Всех одели в единую форму, словно легионеров: чёрные платья и белоснежные накрахмаленные фартучки. Только вели они себя по разному, не по военному: одни опускали глазки, другие — стреляли глазками, а третьи и вовсе дрожали от еле-еле сдерживаемого хихиканья. Если кто-то не сдерживался и позволял себе прыснуть в кулачок, то гарде-маман за моей спиной показывала такой профурсетке свой кулак размером в половину моей головы.

В нашем научном городке я знакомился иначе: новых сотрудников подводилико мне по одному. Никогда ранее мне не приходилось попадать на подобный показ с большим изобилием женских фигур, и поэтому я растерялся, словно новобранец, угодивший в комнату, где находился десяток генералов, и плохо запоминал имена, что называла мне маман. Зато мои глаза помимо моей воли обшаривали контуры тел моих охраняемых: я, мама дорогая, два с лишним месяца женщин как следует не видел, а, если кого и замечал, то только старух по деревням; если и примечал молодуху, то лишь издалека и бегущую прятаться от солдатни. А тут стоит столько красавиц, и они не прячутся!!! Вот мой взгляд сам собой и опускался ниже уровня их плеч…

Вдруг одна из девиц сорвалась с места и с визгом повисла на моей шее, заболтав в воздухе ногами от избытка переполнявших её чувств. Я совсем обалдел и растерялся; гарде-маман, похоже, и вовсе потеряла дар речи.

Кое-как сосредоточившись, я рассмотрел ту, что прижалась ко мне всеми своими мягкими прелестями…

— Синичка?!! Откуда?..

Окаянная засранка вовсю щебетала направо-налево о том, что я — её давний хороший знакомый, — большой герой, спасавший разные страны, и её заодно уж. Всеобщее смущение оказалось разрушено, и дальнейшее знакомство прошло легче.

Синичка, не обращая внимания на злобные жесты гарде-маман, ухватила меня за руку и потащила в свою комнату, устроив мне там форменный допрос о том, как я воевал, а заодно рассказав о своей жизни.

Выяснилось, что наше посольство разыскало её родственников, но те, понятное дело, не жаждали принимать обратно в семью заблудшую душу — даже те, кого Синичка помнила достаточно хорошо. Однако, они занимали в обществе достаточно высокое положение и не желали дворянского скандала, поверх которого наложился бы и международный. Поэтому удалось найти приемлемый для всех вариант: девушку устроили горничной в научный городок. С одной стороны, она оказалась далеко от высшего света, но можно было всем отвечать: «Ах, наша родственница работает среди учёных! Она такая занятая!», не уточняя именно, на какой должности. С другой стороны, оказалась довольна и Синичка: от неё не требовали заниматься с мужчинами чёрт те чем, при этом дали нетяжёлую, невредную работу и платили гораздо больше, чем в столице. Надеюсь, мои уважаемые читатели понимают, что в ТАКОЕ место работников не нанимают по объявлению на заборе, а берут только среди своих, причём проверенных?

— Ты, это, нашла себе тут кого-нибудь? — спросил я, ни в малейшей мере не рассчитывая на её ласки, ибо совесть меня пока ещё не покинула.

Девица засмущалась и покраснела (! — бывшая работница «Сладких кошечек»!):

— Есть тут один парень… учёный человек! Да разве он будет с такой, как я? Ему же из благородных надо…

— Ты, извини меня, и сама — дворянка! В отличие от меня, кстати.

— Эх, дворянка… ты и сам всё знаешь! У него жена должна быть приличной девушкой, с богатым приданым, и чтобы по театрам с ним ходить…

— Ну, не знаю, не знаю… А ты сама-то у него спрашивала, что ему самому надо? — я вспомнил урок от Деляги: сначала спроси, а не занимайся фантазиями.

— Ну-у-у-у-у… как я, горничная, вот так подойду к ТАКОМУ учёному и спрошу?

— Давай так: ты мне сначала его покажи, а я что-нибудь придумаю. Обещаю. Договорились?

Она снова взвизгнула и кинулась мне на шею, едва не задушив:

— Да, да, да! Помоги, пожалуйста! Я знаю: ты ВСЁ-ВСЁ можешь!

«Вот, блин, только сводничеством я ещё не занимался!»

Но моя натура говорила мне: помогай своим где можешь, как можешь и чем можешь. Ладно, как-нибудь сложится…

Механикуса я теперь видел почти каждый день. Иной раз он крутился возле мастерской, перепачканный вонючими мазями с ног до головы. Бывало, ходил чистенький в компании с учёными, отвечая на их вопросы. А официально меня с ним «знакомили» всоставе, конечно же, авиаторов: он стоял, одетый, как все они, в чёрный облегающий костюм, только немного в стороне. Ну, дело ясное: он-то повыше их рангом будет, и не ему тянуться передо мной по струнке, а, пожалуй что, — мне перед ним.

Летать Механикус любил, это да. Когда приходил его черёд садиться за штурвал «дракона», то он весь прямо-таки сиял, что твой золотой. А, когда начинал хандрить, то подходил ко мне и предлагал напиться.

— Нет, каково, а? — жаловался он мне. — До сих пор мне по мозгам долбят, что мой химик мог попасть в плен, мог остаться в живых, был вывезен из того города, и сейчас, возможно, даёт показания безопасникам Ледогории!

— Бред, — я, соглашаясь, отхлёбывал вино.

— Мол, тело не нашли, а, значит, надо предполагать самое худшее!

— Кто бы его нашёл? — я пожимал плечами. — После боя пленных заставляют быстро-быстро хоронить всех убитых без разбору, тысячами. Если случайно рядом окажется тот, кто знает покойника, то это — невероятное счастье. А так всех подряд пишут пропавшими без вести.

— И ещё пытаются обвинить в потере двух аэропланов…

— О, вот это — серьёзно! Сразу говорю: посылай всех подальше! Ты кто? — ну, начальник авиаторов. Ты же не стратег, блин! Пускай среди генералов виноватых ищут! Ты пойми: если ИХ не посылать, то они сразу начинают думать, что ты вину за собой чувствуешь, и бросаются долбить тебя ещё больше!

— Спасибо, — поблагодарил Механикус.

Моя проверка прошла на удивление легче. Меня насильно выдернули из действующей армии, куда я устроился наёмником. Я ведь не лез к вам в ваш научный городок, не так ли? — вы сами меня сюда потащили. Почему меня понесло в наёмники? — а куда мне было идти, если Его Величество сделал мне поражение в правах? В свою родную армию? — а я обиженный! Мне подвернулась работёнка — сопроводить девицу в Божегорию, а у вас тут в наёмники всех подряд берут — вот и я пошел. И, кстати, я в вашей армии несколько заслуг имею, и за это получил две премии — можете уточнить. Могли бы и больше дать, да жаба командиров там душила: я и эти-то две еле-еле вырвал, словно грошик уголодного!

— Хорошо треплешься! — восхитился тогда один из «этих самых». — В каких войсках в вашей армии держат таких болтунов?

— Да идите вы все уже! — закричал я, зверея. — Сто раз уже всем повторял: в обозных, в обозных, в обозных!!!

В тот раз Механикус накушался на удивление преизрядно, и я тащил его к нему домой. Он жил в апартаментах в доме гостиничного типа, где мне выделили всего лишь одну комнатку, как и другим простым десятникам. На подходе к его двери я столкнулся с Синичкой, — похоже, в тот день ей назначили дежурство.

Она, увидев двух хорошо набравшихся мужиков, сначала остолбенела, а потом сделала мне такие страшные глаза, что я мигом протрезвел:

— Это ОН, что ли?!!

— !!!

— Ты ж говорила — он у тебя учёный?

— А это кто по твоему, идиот?!! Это же господин ПРОФЕССОР!

Я внёс тело в номер, уложил на кровать и вышел в коридор:

— Ничего не понимаю… профессор — и сам летает?

— Он говорил кому-то, что, когда сам летишь, то лучше понимаешь недостатки и неточности.

— Слишком он молод для профессора…

— А это ничего, что это ОН изобрёл этих ваших дурацких «драконов»?!!

— … А я с ним бухал…

Она принялась яростно колотить меня кулачками по броньке, словно в бубен:

— Ты, ты, негодяй! Не вздумай его поить! Он же знаешь, какой слабый! Если он сопьётся, то мне тогда что, вешаться?!! Или под сотника вашего ложится — он предлагал, кстати!

Я, вспомнив щербатую рожу этого красномордого ублюдка, невольно дёрнулся:

— Лучше сразу утопиться! Я бы с ним точно не стал…

Мать моя дорогая… если я смогу сделать так, что человек, который мне доверяет, как отцу родному, попадёт в наше посольство, а оттуда — на мою родину, то мне простят ВСЁ. Когда меня отпустили в увольнение на два дня, я втихаря посетил наше посольство и поговорил с тем человеком, которому когда-то передал Синичку. Я рассказал всё, что видел во время войны: и про «дождик», и про адское пламя, и про ручные бомбы, и про самолёты с аэропланами, но не впечатлил его:

— Да, да, знаем уже и без Вас… докладывали. Ручные бомбы — это интересно, но этого не хватит для Вашей полной реабилитации. Вас угораздило опять служить в иностранной армии, а Его Величество очень болезненно такие вещи воспринимает. Вот и получается: то на это — и ноль в итоге. Для нас сейчас ценность: КОНКРЕТНАЯ информация — чертежи и формулы, а не солдатские байки…

А я могу им притащить не только формулы, но и самого изобретателя целиком!

Но!..

Но это получится не по совести. Это означает предать человека, который тебя считает другом. И ещё Синичка эта…

Кто мне эти двое? — нет никто. Иностранцы они. За мои проблемы они болеть не будут. Наверное. Но в душе моей нет покоя: что-то гаденькое там шевелится. Выкрасть Механикуса означает сделать подлость, а Родина скажет — это подвиг! Мда…

Вообще-то, я объяснял отлучку в Славоград вовсе не походом в родное посольство. Я сказал, что мне нужно посетить вдову погибшего друга. Жене Кашевара я подробно рассказал, как нас отправили на убой для расчистки пути остальной армии, и как героический погиб её муж, которым должны гордиться все: и она, и дети. Нужно взять свидетельство о церковном освящении брака и предъявить его казначею второго полка славного 5-го легиона божегорской армии, дабы забрать те деньги, что он не взял из кассы.

Сухощавая грымза промокнула белым платочком уголки глаз и затрещала:

— Ах, я же говорила, я говорила ему: бросай своё кобелячество, не будет тебе от него добра! Но разве вас, мужчин, остановишь… куда там! И сам погиб, и детей сиротами оставил… Ах, говорила мне моя мама: дочка, подумай, опомнись! — иди лучше замуж за юриста: юристы — они такие солидные… Теперь мне нужно чёрное платье покупать, а сейчас всё дорого, всё очень дорого!..

Это всё, что осталось от Кашевара. Надеюсь, в чертогах Пресветлого он будет счастлив и никогда не встретит свою супругу.

Через неделю на Механикуса опять напал нервный срыв. Но на этот раз я, дав ему хлебнуть всего пару стаканов в моей комнате, решительно повернул разговор в нужное мне русло:

— Знаешь, есть тут у вас одна горничная, Синичка. Я подумал с ней покрутить немного. Ты, случаем, не в курсе: есть у неё кто или как?

Он вдруг стал серьёзным и строго посмотрел на меня:

— Клёст, не трогай её, а? Она — приличная девушка из хорошей семьи, жизнь и так её побила.

— Какая такая — приличная? Попробуй-ка сам мне объяснить, человеку тёмному.

— Ну, она такая… чистая, непорочная…

Я поперхнулся и был вынужден прокашляться. Пришлось даже хлебнуть вина без тоста.

— Она — хорошая, Клёст. Что ещё можно сказать? Хорошая — и всё. Я для неё что угодно готов сделать. Она мне очень нравится…

Ага, есть! Рыбка клюнула. Теперь подсекаем:

— Давай я тоже буду честным, Механикус. Или как там тебя по благородному? Ты — мужчина, и не должен вот так запросто разбрасываться такими словами типа «что угодно!», «да завтра же!». Ты — дворянин, и каждое твоё слово должно иметь вес. «Что угодно» — это как? Ты возьмёшь её в жёны, например?

— Хоть сейчас!

Я хмыкнул, прищурился.

— Слово дворянина!

— Так иди и бери, мама дорогая! Чего медлишь-то? Ждёшь, когда она постареет, что ли? Она мне сама говорила, что с тобой — куда угодно!

— Да?!!!

— Я — не дворянин, но треплом никогда не был. Ох, блин, до чего ж вы, учёные, недогадливые люди…

Он дёрнулся, воспламенился, но тут же охладел, замялся:

— Понимаешь, тут какое дело… Я почему сегодня бухаю? — моим проектам заморозили финансирование. Чем это закончится — одному Нечистому известно. Я даже не исключаю, что меня выгонят из научного городка. Если не посадят. Если сейчас я сделаю ей предложение, то ей потом из-за меня могут сделать плохо. ОЧЕНЬ ПЛОХО, Клёст. Ты понимаешь меня?

— Да ещё как! Сам попадался к «этим самым».

— И что тогда делать?

— Конечно же, бежать! Садитесь в свой дурацкий аэроплан и летите в мою страну! Синичка там долго жила — поможет и тебе освоиться. Если твоя страна не даёт тебе работать — работай в другой! У тебя мозги — во! — ты нигде с голоду не умрёшь.

Он окончательно протрезвел:

— Об этом даже просто так подумать — уже измена Родине!

— Ну… — я развёл руками. — Ты из нас двоих дворянин — тебе и решать. Вот и выбирай: без работы, без любимой девушки, возможно — в тюрьме. Или с работой, с любимой женой, но — в другой стране. Которая, между прочим, с вашей пока не воюет. И давно.

— Да, надо подумать… — он помотал головой.

— Вот и подумай. Но, сразу скажу: если надумаете улетать — берите и меня с собой. Иначе мне голову точно оторвут. Как самому крайнему. И поделом: нечего мне, старому дураку, влезать в ваши молодые дела.

И я выпроводил его прочь.

Я знал, что человека нельзя оставлять со своими мыслями более, чем на два дня. Лейтенант один меня этому научил… давно уже. Я велел Синичке в этот день сидеть в своей комнате, пообещав, что сегодня с её любовью всё окончательно порешается, а сам разыскал Механикуса и под предлогом важного сообщения почти насильно затащил его к ней, бесцеремонно втолкнув в её комнату с порога, ибо он что-то замешкался и растерялся, словно войти в обитель девицы — невероятно церемонное событие:

— Девочка моя, вот этот молодой человек хочет сказать тебе, что он тебя любит. Но у него есть небольшие проблемы… Давай, профессор, озвучивай своё горе, — и я похлопал его по плечу, подтолкнув к изумлённой девушке.

Потрясённый учёный постоял, помялся, но видя наши непреклонные, требовательные лица, вздохнул и сдался, встав на одно колено и протянув ей ладошку:

— Синичка… извини, я не знаю твоего настоящего имени. Ты согласна уехать жить со мной в страну, где ты жила недавно?

Она беспомощно обернулась на меня — что, мол, это значит?

— Да или нет? — твёрдо сказал я, глядя ей прямо в глаза.

— Да! Да! Да! — и она жадно схватила его руку своими руками, хотя ей полагалось просто жеманно положить свою ладошку поверх ладони жениха.

— И да благословит вас Бог! — подвёл я итог. — Профессор, это было самое идиотское признание в любви, какое я только слышал. Синичка, есть один момент… мы поедем назад вовсе не в дилижансе… и без комфорта.

Всё-таки Деляга тоже сумел меня кое-чему научить. Не иначе, сам Пресветлый подвёл его ко мне для вразумления — Синичке на счастье.

Собственно, организовать сам побег было до смешного просто, словно вокруг ходили малые неразумные дети. Синичка зашла в ангар под видом уборщицы, одетая в самое невероятное тряпьё, — такое, что все старались смотреть на неё как можно меньше. Механикус открыл боковую дверцу аэроплана, незаметно впустил её вовнутрь, и она растянулась там на полу, прикрывшись холстиной, давно валявшейся внутри.

Я несколько раз выходил посмотреть, как взлетает Механикус, и, зная нашу дружбу, мне никогда не препятствовали. И в этот раз все промолчали.

Работники ангара выкатили машину на поле, а напарник, залезший в аэроплан, начал запускать его двигатель. Вставил стеклянную колбочку в отверстие, потом взял стержень с резьбой, напоминавший винный штопор, и начал вкручивать его в эту дыру, пока тот не расплющил колбу. После этого взял «заводилку» в виде буквы «Z», где оба угла были прямые, а одна из перекладин имела треугольное сечение. Вот её-то он и вставил в вал двигателя, и начал вращать его «заводилкой» за другую перекладину — раз, другой, третий… ещё, ещё, ещё, пока пары топлива не начали взрываться, начав вращать вал уже без помощи человека.

Механикус проехал немного, но затем остановил машину, продолжая «газовать». Провожающие застыли в недоумении, а я, изображая испуг, побежал «на выручку» и принялсяотчаянно барабанить в боковую дверцу.

Как могла сработать психология того, кто запустил двигатель? — вполне предсказуемо: машина стоит, а кто-то пытается выяснить, в чём дело. Конечно же, химик открыл изнутри дверцу, распахнул её — я ухватил его за воротник и выбросил наружу. Потом залез внутрь сам, захлопнул дверь, заорал:

— Ямщик! ПОЕХАЛИ!!!!

Бывали в моей жизни задачки и посложнее…

И вот мы в небесных чертогах, любуемся на гудящий двигатель. Нужно будет посоветовать Профессору сделать в салоне окошки, чтобы сидящему тут можно было обозревать земные и небесные красоты. Ну, или вражеские аэропланы, чтобы по ним шарахнуть чем-нибудь.

Однако, Синичка не испытывала ни капли желания посмотреть на открывавшиеся виды за стенкой аэроплана. Всю дорогу она истово молилась, осеняя себя знаками Пресветлого, а когда шаловливый ветерок подталкивал нашу небесную повозку, и двигатель начинал захлёбываться и кашлять, — и вовсе впадала в религиозный экстаз. Никогда бы не подумал, что девица может так искренне и горячо благодарить Вседержителя нашего за удачно подобранного ей мужа.

Эпилог

И снова была одуряющая весна, и снова я шагал по территории научного городка своей страны. Только без меча и доспеха, в штатском сюртуке. Не в прежней должности, но зато полноправным верноподданным и с законным пропуском в кармане.

Я от городских ворот прошёл сразу к своему дому. За год он никак не изменился, а Усатый в тот день предпочитал греться на солнышке, на верхушке нашего забора.

— Привет, морда, — поприветствовал я его и почесал ему подбородок.

Кот замурлыкал.

— Дома есть кто-нибудь?

Котяра вальяжно посмотрел на меня и высокомерно отвернулся, не удостоив меня ответом.

— Мда, вижу, что не скучал…

Я открыл входную дверь, снял сапоги и прошёл в горницу.

Жена оказалась дома. Она услышала, как кто-то входил, и поняла, что зашёл не ребёнок. Я увидел её напряжённой, как струна: похоже, не часто её дёргали с разными срочными сообщениями.

Я смущённо погладил ежик своих коротко остриженных волос, потоптался.

Её словно подрезали: ноги подкосились, и она стала медленно оседать на пол. Я бросился к ней, ухватил за плечи:

— Ну, ну, это я. Я же обещал вернуться — вот и пришёл.

Она вцепилась ногтями мне в руки, да так, что я испугался: сила сжатия ощущалась достаточной, чтобы запросто разорвать мне новенький сюртук, словно гнилую тряпку.

— Сволочь, скотина, ты где пропадал столько времени?!!

— Я… э-э-э-э-э… Дорогая, ты не поверишь: всё время только о тебе и думал! Я в столице прошёл прочти все кабаки, пока меня не занесло в шикарный бордель. После этого пришлось повоевать пару месяцев во славу Божегории, но это так, ничего особенного: просто охрана одного тылового подразделения, жутко секретного и никому не нужного. Правда, левое ухо стало слышать хуже, но это, видать, простуда: в горах сильно дует… мне доктор больше в горах воевать не велел.

Она разревелась, словно зелёная студентка, и уткнулась мне в грудь, смачивая мою сорочку горячими слезами. Потом затрясла меня, словно ледогорскую грушу:

— Я когда-нибудь непременно тебя убью, Солдат!!! Ты почему раньше не мог вернуться?!! Ведьсам говоришь, что воевал только два месяца! А ведь уже год прошёл! ГОД!!!

Я принялся гладить её по спине:

— Ну, ну, ну, тихо, тихо… Дык ведь не отпускали ж меня! Заставили меня божегорцы их учёный городок охранять — я уж и не чаял оттуда вырваться. Повезло: один чудик захотел работать в нашей стране, и я купил себе билет на его аэроплан. Ей-ей, я бы уже зимой был дома, да ко мне наши же безопасники привязались, всю душу вымотали — еле отвязался! Я на них угробил времени больше, чем на всю войну! Поверишь?

— Молчи! Молчи, гад такой! — и она насильно поволокла меня в спальню.

…

Через несколько часов я очухался и осмотрелся. Наши вещи валялись разбросанными по всей спальне, а уже вечерело, и скоро могли заявиться домой детишки. Моя жёнушка сладко потягивалась и ничуть за бардак не переживала.

— Кстати, забыл сказать: мы приглашены на дворянскую свадьбу. Более того: я вместо отца буду вручать руку невесты жениху, а ты будешь подружкой невесты.

— Мне совершенно нечего надеть… — промурлыкала Ведит.

— Ну, не переживай: мне Родина за все хлопоты дала пару медяков — тебе на хлопковый сарафан как раз хватит.

— Я когда-нибудь обязательно тебя убью… — пропела она полусонно.

— А ещё молодожёны будут жить в нашем городке. Муж — профессор, будет строить нашей стране аэропланы, — для этого тут построят ещё уймищу жилых домов, мастерских и ангаров, а я буду всё это охранять. Должность мне такую дали: «начальник охраны лётного хозяйства».

— А его жена?

— Жена? Ну, она тоже тут будет работать… работы всем хватит.

Я не стал говорить жене, что путь к этой свадьбе протянулся тернистым. Я на допросах в Службе безопасности прикрывался Лебедем — и то меня месяц промурыжили. А Механикуса с Синичкой и вовсе зашпыняли. Незадолго до моего освобождения следователь сболтнул мне о своей перспективе получить большой орден за разоблачение божегорских шпионов, и я понял, что придётся мне подзадержаться…

Как всегда, Лебедь встретил меня пышным славословьем о том, что он всегда рад принять в своей жалкой лачуге старого друга. На этот раз вместо непонятного кофия нам принесли дорогущее вино, и я подумал: похоже, моя услуга Родине оценена высоко…

По примеру хозяина я тоже сделал лишь маленький глоток, и подумал, что и мне никогда не понять Кашевара с его понятиями о тонком вкусе: если даже горло не промочил, то что это за винопитие такое? Однако, дело есть дело:

— Мне, право, очень неловко беспокоить Вашу светлость по своим ничтожным делишкам, но на этот раз я пришёл просить не за себя…

— Вот как? — казалось, Лебедь был удивлён, хотя я железно уверен, что у меня нет и никогда не будет ничего такого, чем бы я мог его удивить.

— Понимаете, я уговорил одного очень хорошего учёного человека приехать работать в нашу страну, а его второй месяц мурыжат в Службе безопасности. Мне очень стыдно, что я сбил его с толку и сделал ему столько неприятностей, а ещё больше стыдно за свою страну, которая не использует его мозги, а трахает!

— Да-да, я наслышан, КАК вы приехали в нашу страну… в той деревне крестьяне стали ходить в храм толпами, и приезжают толпы паломников из других мест. Если так и дальше пойдёт — придётся то место канонизировать. Кстати, пошли рассказы, что в тех краях удои выросли, и девки рожают больше обычного, — одним словом, Клёст, Вам угрожает канонизация как «сошедшему с небес». С законным местом в иконостасе, — Лебедь отхлебнул ещё и с интересом разглядывал игру света в своём бокале вина, не глядя в мою сторону.

— Так почему человек, создавший чудо Господне, сидит в каземате, как разбойник? Я обещал ему, что он будет работать на нашу страну как учёный — в чём причина, чтобы отказать ему в этом? Зачем выбивать из него секреты? — пусть делает новые достижения!

— Вы первый человек, пришедший ко мне просить не за себя, не за родственника, и даже не за друга. Одно это заставляет меня рассмотреть Вашу просьбу очень и очень серьёзно.

— Я ещё хочу попросить Вашу светлость за другого человека. За барышню. И тоже — дворянку…

— Вот как? И кто же она?

— Уверен, Вы знаете, что она прибыла вместе с нами. Так вот: я хочу, чтобы её тоже выпустили, причём непременно с условием, чтобы она вышла замуж за учёного, за которого я прошу.

— Да, это очень суровое условие… Вы уговариваете меня освободить двух людей, чтобы связать их цепями брака.

— Я уверен, что такие цепи свяжут нашего учёного покрепче, чем кандалы на каторге, — и залпом допил свой бокал.

— Да, Клёст, умеете Вы удивлять… я даже начинаю думать: не предложить ли Вам вакансию в моём министерстве?

— Учитель у меня был хороший, — потупил я скромно взор. — Недавно. Вот, если бы его к вам — вот это да! А я — так, простой десятник… могу ещё посоветовать попросить моих близких людей подать прошение на подданство нашей страны. И тогда это прошение будет рассматривать Ваше министерство уже вполне ОФИЦИАЛЬНО, и никто не обвинит Вас, что Вы самочинно лезете в епархию Службы безопасности.

— Клёст, я потрясён, говоря откровенно. Я начинаю опасаться, что разучился оценивать людей в полной мере, как они того заслуживают! Уверяю Вас: я рассмотрю Вашу просьбу в самое ближайшее время!

И он отсмаковал ещё глоток.

Как вы уже знаете, в конечном итоге появился Королевский Указ о создании нового научного направления — «воздухоплавания» и о расширении Королевского научного городка.

А потом была ослепительная свадьба, на которой гудел весь учёный и не очень учёный люд. Когда-нибудь я, наверное, расскажу и о ней.

Конец

* * *

Примечания

1

род войск, подчинённых Службе королевской безопасности

Content

Анатолий Ключников
Клёст — птица горная

Пролог: весёленькое начало

Дураки всегда найдутся

Столичная скука

Сказка про синицу в руке и журавля в небе

Снова в дорогу

А вот и дорога…

Дуракам контракт не писан

Армейские будни

Если завтра война, если завтра в поход…

Пришла война, когда не ждали

На горных дорогах

Раздача слонов по пути к победе

Горные забавы

Дошли

Человек — не птица

Первый бой

Наступаем, что ли?

Что хочется простому солдату?

Бой на чужой земле

Знакомство с новым начальством

Дорога свободна!

Что делать дальше?

И да помогут нам Боги!

После войны

На новой службе

Эпилог

Примечания