Маргиналы в социуме. Маргиналы как социум. Сибирь (1920–1930-е годы)

© Голиков Ю. И., Красильников С. А., Пинкин В. И., Пыстина Л. И., Саламатова М. С., Шейхетов С. В., 2017

© Политическая энциклопедия, 2017

Введение

Понятия «маргинальность», «маргиналы» были введены в науку в конце 1920-х гг. американским социологом Р. Парком и использовались им для изучения вполне конкретной этнокультурной ситуации («личность на рубеже культур»). Позднее значение терминов стало расширяться и одновременно дифференцироваться. Ныне термин «маргинальность» используется практически во всех областях социальных и гуманитарных наук – от политологии до социальной психологии. В предельно общем смысле маргинальность означает утрату индивидом или группой объективной принадлежности к той или иной социальной общности с последующим или без последующего вхождения в другую подобную общность. В современной науке термином «маргинальность» обозначается пограничность, периферийность или промежуточность состояния отдельных лиц, социальных или этнических групп либо общества в целом. В массовом сознании маргинал – это изгой, отверженный, отторгнутый обществом, представляющий для него потенциальную или реальную угрозу.

Маргинальность является порождением и следствием таких общих социальных процессов, как мобильность и связанные с этим миграции, а также дискриминации. Позитивный вариант маргинальности реализуется при перемещении индивида или группы в процессе восходящей мобильности, т. е. перемещений снизу вверх. Негативная маргинальность – это результат вертикальной нисходящей мобильности, т. е. перемещений сверху вниз. Условием для рождения и воспроизводства негативной маргинальности является также существование в обществе различных норм дискриминации и ограничений. Маргинальность поддерживается дискриминациями, основанными на предубеждениях и стереотипах большинства общества по отношению к группам меньшинств или индивидам. Дискриминации создают, в свою очередь, удобную почву и условия для реализации институтами власти мер и насилия в отношении тех, кого признаваемо маркируют маргиналами и применяют принудительные миграции (депортации).

Применительно к целям и задачам исторического анализа необходима конкретизация, операционализация базового понятия «маргинальность». Конкретно-историческое исследование предусматривает работу с моделями и вариантами маргинальности. По своим видам маргинальность может быть представлена как естественная и искусственно создаваемая и поддерживаемая. Естественная маргинальность является производным от объективных процессов социально-экономического или демографического характера и служит источником для формирования «дна», или периферийной зоны, социальной «обочины», которые есть в любой общественной системе. Искусственная маргинальность возникает в обществах прежде всего переходного типа, в которых происходит глобальная реорганизация социальной структуры и создается новая стратификационная система. Для тоталитарных режимов искусственная маргинализация становится органичной частью социальной политики.

Постреволюционная Россия – это общество с избыточной, катастрофичной мобильностью, в значительной степени целенаправленно и искусственно переструктурированное. В периферийное и откровенно дискриминационное состояние политический режим, разделяя население на «своих» и «чужих», переводил целые категории и слои. Возникали и искусственно поддерживались советской властью группы, среди которых одни были лишь слабым аналогом дореволюционных, а другие не являлись ими вовсе. К первой группе можно отнести категории «лишенцев» или спецпереселенцев, ко второй – тылоополченцев.

При изучении постреволюционной маргинальности нами вводятся и используются понятия «повседневная» и «экстремальная» маргинальность. Под первой понимается положение групп, находившихся внутри социума, но испытывавших на себе различные виды ограничений и дискриминаций («нэпманы», «лишенцы», «буржуазные спецы» и др.), под второй – положение категорий и групп репрессированных и поставленных вне социума (спецпереселенцы, ссыльные, заключенные). Кроме того, нами фиксируется наличие двух форм маргинальности – дисперсная (рассредоточенная) и концентрированная («лишенцы» являлись носителями первой, спецпереселенцы – второй). Маргинальные категории и группы типологически разделяются по основаниям, лежавшим в основе их дискриминации и репрессирования: социомаргиналы («кулаки», «нэпманы», «бывшие» в широкой трактовке большевиков и др.), этно-маргиналы (депортированные этносы); конфесс-маргиналы (священнослужители, сектанты); криминогенные образования (уголовные элементы).

Исходя из задач конкретно-исторического изучения «периферийной зоны» постреволюционного общества, представляется возможным ввести также деление на предмаргинальные и «чисто» маргинальные группы. К первым относятся те, кто подвергался ограничениям и дискриминациям, но еще находился внутри социума (священнослужители, предприниматели, «старая» интеллигенция, «кулаки» и др.), ко вторым – те, кто был выведен властью за грань правового общества и получил особый статус (деклассированные элементы, заключенные и т. д.).

Наибольших масштабов процессы маргинализации достигли к окончанию Гражданской войны (1921–1922 гг.). 1920-е гг. являлись периодом существования смешанной, переходной социальной структуры, в которой широкое распространение получили т. н. предмаргинальные группы (с точки зрения форм маргинальность носила повседневный, дисперсный характер). В 1930–1933 гг. маргинальность вновь приняла избыточные и катастрофические для общества размеры и стала реализовываться в «чистых» экстремальных и концентрированных формах. Через систему спецпоселений, согласно официальной статистике, в 1932–1940 гг. прошло более 2,5 млн чел., из которых 1 млн учитывался по графе «убыль» (620 тыс. бежало, 380 тыс. умерло). Другой базовый, а с середины 1930-х гг. ставший основным, источник пополнения маргинальных групп – репрессии в форме лишения свободы. В 1930-е гг. в РСФСР ежегодно осуждалось более 1 млн чел., на 1937–1938 гг. приходится апогей репрессивной политики. Места лишения свободы и спецпоселения являлись тем каналом, через который проходило предположительно столько же лиц призывного возраста, сколько призывалось и проходило позитивную социализацию в Красной армии.

В 1930–1940-е гг. советская маргинальность приобрела системный и устойчиво застойный характер. Маргинальные группы стали статистически весьма значительным, хотя и «теневым» элементом социальной структуры сталинского общества. На полумаргинальном положении находилась основная масса населения, крестьянство, – не только единоличное, но и колхозное, обремененное денежными, натуральными и отработочными повинностями и ограниченное в своей мобильности. Благодаря наличию обширных маргинальных слоев сложилась и ими подпитывалась разветвленная система принудительного труда, ставшая инструментом форсированного освоения ряда регионов севера европейской части страны, Сибири и Дальнего Востока. Маргинальность оказала глубокое деформирующее воздействие на сферу семейно-брачных отношений. Она коснулась как минимум двух поколений нескольких миллионов семей, попавших в зону социального «дна» сталинского общества, что выразилось в подрыве ранее устойчивых семейных отношений, поощрявшемся специфической государственной политикой («сын за отца не отвечает»).

Изучение феномена постреволюционной маргинальности непосредственно связано с выявлением природы как советского общества, так и политического режима. Маргинальность – искусственно поддерживавшаяся и культивировавшаяся сталинским режимом – была порождена взаимоотношениями власти и общества, носившими мобилизационный характер. Наличие маргинальных групп позволяло идеологии и пропаганде воспроизводить в массовом общественном сознании «образ врага» и формировать конфронтационный тип мышления и отношения к маргиналам.

Авторы настоящей книги изучали в рамках 1920–1930-х гг. и территориальных границах Сибирского региона генезис и эволюцию таких маргинальных групп, как «лишенцы», предприниматели-нэпманы, «спецы», подвергшиеся аппаратным «чисткам», ссыльные, крестьяне-спецпереселенцы. Рассмотрены эволюция нормативно-правовой базы осуществления дискриминационно-репрессивной политики государства в отношении перечисленных категорий, динамика численности, состава, источники пополнения, тенденции изменения облика, территориального размещения указанных групп, их статус, социально-бытовое положение, поведенческие стратегии, формы и методы адаптации к изменяющимся условиям или сопротивления государственной политике.

Профессиональных исследований, посвященных анализу возникновения и трансформации маргинальных групп в постреволюционном обществе в советской и постсоветской историографии, сравнительно немного. Ниже приводится краткий обзор наиболее значимых работ и исследовательских подходов отечественных и зарубежных специалистов.

Массовое лишение избирательных прав, в отличие от большей части ограничительно-дискриминационных или репрессивных акций большевистского государства, в советской обществоведческой литературе не замалчивалось, хотя и не относилось к числу приоритетно рассматривавшихся тем. Советские обществоведы в своих построениях опирались на подход В.И. Ленина, который в работе «Пролетарская революция и ренегат Каутский» (1918 г.) рассматривал лишение избирательных прав как меру вынужденную, введенную в ответ на оказывавшееся сопротивление бывших угнетателей. Считая слои населения, подвергавшиеся лишению избирательных прав, немногочисленными, В.И. Ленин не видел причин, по которым Россию можно было отнести к недемократическим государствам[1]. Эти ленинские установки, став каноническими, впоследствии разрабатывались на фактологическом материале и популяризировались советскими правоведами и историками до конца 1980-х гг.

Правоведами вопросы, касающиеся лишения избирательных прав, рассматривались преимущественно в рамках работ о развитии первых советских конституций. Историки затрагивали их либо в контексте сюжетов о деятельности советов, либо как часть проблемы форм и методов «классовой борьбы» в городе и деревне. Круг этих вопросов был крайне узким – динамика численности «лишенцев» и причины ее изменения, а также возникновение и устранение «перегибов» в ходе лишения избирательных прав. Их обсуждение всегда происходило в русле «классового подхода» – критиковалась техническая сторона, но не сама правомерность применения избирательных ограничений.

В литературе 1920-х гг. злободневным вопросам, связанным с лишением избирательных прав, уделяли внимание как советские правоведы, так и управленцы-практики. В первую очередь следует отметить труды правоведов М. Владимирского, С.М. Бродовича, Г.С. Гурвича, В.И. Игнатьева, М.А. Рейснера, П.И. Стучки о советской Конституции и избирательном праве, в рамках которых анализировались процедуры лишения и восстановления в избирательных правах как части советской избирательной системы[2].

В конце 1920-х – начале 1930-х гг. лишение избирательных прав на непродолжительное время стало объектом пристального внимания советских практических работников, что выразилось в появлении ряда публикаций, либо целиком посвященных этой теме, либо затрагивавших ее в связи с регулярно проводившимися перевыборами советов[3]. Они носили, как правило, агитационно-пропагандистский характер и не отличались высоким уровнем обобщений.

После принятия Конституции 1936 г., формально (но не фактически) отменившей ограничения в избирательных правах граждан, проблемы лишения избирательных прав потеряли свою практическую актуальность, что и объясняет длительное (на несколько десятилетий) отсутствие каких-либо специальных работ о «лишенцах». В 1950–1980-е гг. правоведы в рамках исследований о первой советской Конституции, а историки – о деятельности советов и «уничтожении эксплуататорских классов» неизбежно затрагивали сюжеты, связанные с лишением избирательных прав или «лишенцами», не меняя при этом сложившихся в советском обществоведении стереотипных подходов к оценкам самого явления, но используя модернизированную аргументацию. В отличие от 1920-х гг., в публикациях правоведов этого периода ограничительное избирательное право Конституции 1918 г. рассматривалось в контексте необходимых шагов на пути к «полной советской демократии», продекларированной затем в Конституциях 1936 и 1977 г.[4]

В исторических исследованиях, проводившихся в 1960–1980-е гг., «лишенцы» не являлись объектом специального изучения. В работах о ликвидации «эксплуататорских классов» лишение избирательных прав трактовалось как один (не главный) из способов вытеснения «капиталистических элементов» на социальную и экономическую периферию[5]. В публикациях, посвященных советам 1920–1930-х гг., вопросы, связанные с лишением избирательных прав, освещались в качестве «одной из важнейших сторон деятельности» городских и сельских избирательных комиссий и советов. Список таких изданий достаточно велик, однако диапазон рассматривавшихся в них аспектов изучаемой темы, напротив, ограничен: динамика численности «лишенцев», партийно-государственное руководство и контроль над лишением и восстановлением прав. Появились работы и регионального характера[6].

В 1990-е гг. «лишенцы» наряду с другими маргинальными группами советского общества стали объектом анализа специалистов сразу в нескольких научных центрах. Они изучались в рамках общих исследований, посвященных дискриминационной и репрессивной политике в советском государстве; рассматривались также отдельные категории «лишенцев» – священнослужители, торговцы, «кулаки» и др. Современные работы основаны преимущественно на обработанных математическими методами массовых источниках (личные дела «лишенцев») и выполнены в основном на региональном материале. Однако главное их достоинство заключается в реализации научного подхода к раскрытию темы.

Впервые вопросы, касающиеся возникновения и истинного положения «лишенцев», динамики законодательства о «лишенцах» и последствий существования этого института, были подняты в 1991 г. петербургским исследователем А.И. Добкиным[7]. Он попытался также выявить отдельные социально-демографические характеристики облика «лишенцев». В работах Т.И. Славко, В.М. Кириллова, С.А. Красильникова лишение избирательных прав изучалось в контексте всей дискриминационно-репрессивной политики сталинского государства и рассматривалось как пролог к прямым массовым репрессиям[8]. Данные публикации, не претендуя на всестороннее освещение темы, способствовали углубленному пониманию места данной дискриминационной меры среди прочих.

Во второй половине 1990-х гг. было издано несколько работ, посвященных «лишенцам». Среди них – подготовленный уральскими исследователями сборник, в который вошли источники, позволяющие воссоздать социальный портрет уральского «лишенца»[9]. В сборнике материалов научной конференции «История репрессий на Урале» лишенным избирательных прав отведена специальная глава[10]. При этом каждая из категорий «лишенцев» (торговцы, «кулаки», священнослужители, бывшие государственные служащие) рассмотрена отдельно.

Особого внимания заслуживает вышедшая в 1999 г. работа, посвященная лишению избирательных прав в Москве в 1920– 1930-е гг.[11] Она характеризуется новизной подхода и наибольшей полнотой освещения проблем, касающихся лишения избирательных прав. В монографии обстоятельно анализируются нормативные акты и делопроизводственная документация московских органов власти, с помощью новейших методов анализа источников поставлены и решены задачи концептуального проектирования источнико-ориентированной базы данных с обоснованием и структурированием ее компонентов, методики проведения и определения репрезентативного объема выборки.

Последнее десятилетие характеризуется как расширением территориального поля проблематики «лишенцев» (работы смоленских, воронежских и других региональных историков)[12], так и появлением междисциплинарных работ, в которых рассматриваются в динамике облик, статусные характеристики и адаптационные практики «лишенцев» и шире – «бывших»[13].

В западной историографии проблемам, связанным с лишением избирательных прав, внимание уделялось эпизодически. Нельзя назвать исчерпывающим анализ советского избирательного законодательства и самих «лишенцев». Вместе с тем несомненной заслугой зарубежных специалистов является выработка новых подходов к рассматриваемой теме. Еще в 1980-е гг. Э. Кимерлинг, анализируя избирательное законодательство о выборах в Советской России в 1920-е – начале 1930-х гг. и практику применения его на местах, пришла к выводу, что лишение избирательных прав было частью социальной политики большевиков, инструментом «социальной инженерии», одним из методов форсированной модернизации советского общества[14]. В работах известного американского советолога Ш. Фицпатрик лишение избирательных прав рассматривается в широком контексте динамики социальной стратификации советского общества 1920–1930-х гг.[15]

Получив в 1990-е гг. возможность работать в российских архивах, западные исследователи расширили круг рассматриваемых вопросов и обогатили свои исследования конкретно-историческим материалом, примером чего служат публикации Г. Алексопулос и Ш. Фицпатрик. Работа Г. Алексопулос посвящена изучению жалоб и заявлений «лишенцев», присылавшихся во ВЦИК[16]. Ш. Фицпатрик затрагивает проблемы взаимоотношений полноправных граждан и лишенных избирательных прав, а также выживания и адаптации этих слоев в сталинском обществе[17].

Одну из самых необычных с точки зрения теории социальной структуры и вместе с тем одну из наименее изученных групп советского общества 1920-х гг. представляют частные предприниматели или, по общепринятой с того времени терминологии, нэпманы. Нетипичность и даже парадоксальность их положения состоит прежде всего в двойственности статуса. Представляя самую состоятельную категорию советского общества, нэпманы должны были бы стоять наверху социальной лестницы. Однако, являясь «лишенцами», т. е. лишенными гражданских прав, не могли принимать участия в выборах, состоять на государственной службе и служить в армии и должны были платить дополнительные налоги и т. д., нэпманы с достаточным на то основанием могут быть приравнены к маргинальным группам советского общества того времени. Необычным был сам тип социальной общности частных предпринимателей: нэпманы не составляли ни экономический класс, ни сословие, ни профессиональную корпорацию. Механизм формирования социальных связей между ними оказался весьма сложным. Человек считался нэпманом в трех случаях: если он владел определенной собственностью, если занимался определенными видами деятельности и если имел соответствующий законодательно определенный статус. Наличие тройной связи между членами группы, с одной стороны, осложняло процессы консолидации, с другой – обусловливало ее сплоченность.

Историю изучения социальной группы нэпманов можно разделить на три этапа: 1922 – конец 1920-х гг., середина 1950-х – конец 1980-х гг., конец 1980-х – настоящее время. В 1920-е гг. изучением нэпманов занимались не историки, а преимущественно экономисты и практические работники государственного и партийного аппарата. Они были близко знакомы с представителями этой группы общества, общались с ними, прекрасно понимали социально-экономические, политические и культурные реалии того времени. Поэтому для этого круга исследователей не составляло труда ответить на многие вопросы (например, о тонкостях послереволюционной предпринимательской деятельности), которые ставили в тупик последующие поколения ученых.

С конца 1950-х гг., когда исследователи опять стали проявлять интерес к периоду нэпа, до середины 1980-х гг. вышло много работ по данной теме, в т. ч. посвященных социальной группе частных предпринимателей. Для историографии этого периода характерны как положительные, так и отрицательные черты. Исследования отразили взгляд на предмет с высоты прошедших десятилетий. Если в 1920-е гг. частное предпринимательство было предметом изучения преимущественно экономистов, то в рассматриваемый период – в основном историков. Профессиональные историки, с одной стороны, лучше разбирались в источниках, использовали различные исследовательские методы, принятые в исторической науке (например, компаративный), с другой – они плохо представляли экономические реалии 1920-х гг. В этот период исследователи слишком доверчиво относились к источникам. Впрочем, это было вполне объяснимо. Подвергать сомнению материалы советских организаций, а именно они составляли основной объем источников, было не принято.

дарственную политику по отношению к частному капиталу, правовое положение частных предпринимателей, отраслевую структуру, масштабы и динамику развития частной промышленности и торговли. И хотя их работы заканчивались традиционными выводами о том, что частный капитал был вытеснен в ходе конкурентной борьбы с государственным и кооперативным сектором, государственная политика по отношению к нэпманам была абсолютно правомерной, очевидно, что это скорее дань идеологии, нежели убеждение самих ученых.

Сибирские историки в рассматриваемый период мало внимания уделяли изучению частного предпринимательства в 1920-е гг. В научной литературе проблемы частного капитала упоминались только в контексте других сюжетов. Так, в четвертом томе пятитомной «Истории Сибири» в разделе, посвященном восстановлению торговли после Гражданской войны, приводятся лишь отрывочные данные об удельном весе частного капитала в торговле Сибири и Дальнего Востока[18]. Т. Корягина в статье об арендной политике западносибирских совнархозов затрагивала проблему частного капитала в промышленности[19]. В работе А.С. Московского и В.А. Исупова «Формирование городского населения Сибири в 1926–1939 годах»[20] нашли отражение сведения о численности нэпманов. Исследователи привели отрывочные и несопоставимые статистические данные по отдельным годам и отдельным губерниям. По ним невозможно проследить динамику развития социальной группы нэпманов, ее роль в экономике региона, а также выявить специфику сибирского частного предпринимательства. Что же касается таких вопросов, как генезис и структура данной социальной группы, ее самосознание, способы самоорганизации, особенности поведения и культуры и т. д., то они вообще не рассматривались сибирскими учеными.

В конце 1980-х гг. начался новый этап в изучении частного предпринимательства в годы нэпа. Особенностью современной историографии является плюрализм мнений. Исследователи активно используют зарубежный опыт изучения предпринимательства в разных странах. Они лучше разбираются в экономических и социологических вопросах, более критично подходят к анализу источников. Все это, несомненно, благоприятно сказывается на качестве исследований. Для современных работ характерны новые подходы и сюжеты, не типичные для советской историографии. Так, очень плодотворным, на наш взгляд, является подход, позволяющий представить частное предпринимательство 1920-х гг. в контексте истории российского и мирового. Весьма показательной является монография Е. Хорьковой[21], автор которой считает нэпманов естественными продолжателями традиций российского предпринимательства. В 1990-е гг. в Москве и Новосибирске в свет вышли работы, в которых частные предприниматели периода нэпа рассматриваются вместе с другими группами населения, которые так же, как и нэпманы, были лишены избирательных прав[22]. Такой подход позволяет более глубоко проанализировать условия, в которых происходило формирование и развитие социальной группы нэпманов.

В последнее время появилось много исследований, в которых дается анализ частного предпринимательства на региональном уровне[23]. В 1998 г. в Барнауле вышла обобщающая монография Е.В. Демчик[24]. В ней исследованы взаимоотношения нэпманов с государством, формы их самоорганизации, динамика частного капитала Сибири на фоне развития общесоюзной экономики. Монография содержит много информации об отраслевой структуре частного капитала и методах предпринимательской деятельности. На ее основании автор приходит к заключению, что частное предпринимательство играло значительную роль в экономической жизни региона. Частный капитал оказывал положительное влияние на возрождение и развитие хозяйства и был гораздо эффективнее государственного и кооперативного. В конце 1920-х гг. частное предпринимательство было ликвидировано сугубо административными методами.

За рубежом история нэпманов разрабатывалась преимущественно американскими историками в исследованиях, посвященных социальной структуре советского общества. Американские исследовательницы Ш. Фицпатрик и Э. Кимерлинг акцентировали внимание на том, что нэпманов отличало от остальных групп населения не только и даже не столько место в системе производства, сколько объем прав и обязанностей. Государство активно участвовало в формировании данной социальной группы[25]. По поводу статуса нэпманов в советском обществе Ш. Фицпатрик высказала мнение, которое противоречит точке зрения, сформировавшейся в отечественной историографии еще в 1920-е гг. и «дожившей» до наших дней. Советские и российские историки всегда считали нэпманов изгоями. Американская же исследовательница, основываясь на результатах анализа образа жизни рабочих, напротив, оценивает нэпманов как референтную группу, т. к. рабочие стремились им подражать[26]. Лучшей западной исследовательской работой, посвященной нэпманам, является, на наш взгляд, книга А. Болла «Последние русские капиталисты»[27]. Автор подробно анализирует государственную политику по отношению к частным предпринимателям, а также динамику частного предпринимательства (в т. ч. отдельных отраслей частного сектора экономики) на протяжении 1920-х гг. Однако сравнительно узкая источниковая база (А. Болл пользовался только материалами периодических изданий, статистических сборников и законодательными актами) предопределила ограниченный характер исследования. Так, А. Болл почти не затрагивает такие аспекты, как история корпоративных организаций нэпманов, внутренняя структура социальной группы частных предпринимателей, культура и менталитет нэпманов[28].

Несмотря на появление в последнее время большого количества исследовательских работ, нэпманы как социальная группа еще не стали объектом специального анализа. В большинстве публикаций раскрывается только часть их облика и деятельности. Довольно хорошо изучена государственная политика по отношению к частному капиталу. Однако историки, рассматривая отношение государства к социальной группе нэпманов, оставляют в стороне проблему влияния нэпманов на государство и общество. Слабо изучены культура и быт нэпманов. Поэтому можно сказать, что исследование данного сюжета истории советского общества поможет не только восполнить пробел в описании истории нэпа, но и решить более масштабные проблемы социальной истории, касающиеся состояния социальной структуры советского общества в 1920-е гг. и путей ее трансформации, механизма формирования социальных групп в обществе советского типа и т. д. Кроме того, анализ нэпманов позволит понять особенности отечественного предпринимательства и роль предпринимателей в истории России.

Своеобразной социальной группой послереволюционного российского общества являлись т. н. буржуазные специалисты («спецы») – один из структурообразующих элементов формирования советской интеллигенции. Они занимали довольно высокое положение в сложившейся в 1920-е гг. системе льгот и привилегий, составили основу нового «служилого слоя» – многочисленной группы служащих государственных и хозяйственных органов разных уровней. Как часть «старой» российской интеллигенции и один из источников формирования новой «буржуазные специалисты» изучались преимущественно в рамках советского и постсоветского интеллигентоведения. И сегодня в этих исследованиях центральной остается проблема взаимоотношений власти и интеллигенции; отодвинуты на второй план социальная история интеллигенции, сюжеты, связанные с определением ее места в социальной структуре и системе социальных отношений[29].

Новые возможности и перспективы в изучении социальной структуры российского общества после 1917 г. связаны с разработкой таких тем, как политика и методы целенаправленного (насильственного) изменения структуры общества, формирование новой советской сословности и место отдельных социальных групп в этих процессах, социальная мобильность и всеобщая маргинализация. В контексте такого рода исследований можно по-новому взглянуть на «спецов», сыгравших свою роль в процессе трансформации общества, формирования новой социальной структуры.

Важное место в системе мобилизационных мероприятий власти в 1920–1930-е гг. занимали «чистки» партийного и госаппарата. Они были существенным элементом идеологического манипулирования настроениями широких слоев населения, средством социально-психологического воздействия на служащих госаппарата (интеллигенцию), использовались для снятия социальной напряженности и направления недовольства населения в требуемое для власти русло. Массовые «чистки» госаппарата во многом определяли судьбу как отдельных индивидов, так и целых социальных групп и служили инструментом принудительного структурирования общества. В советской историографии «чистки» освещались чаще всего в связи с историей государственного строительства, органов партийно-государственного контроля (РКИ, ЦКК – РКИ) и рассматривались как один из эффективных методов совершенствования партгосаппарата, государственного строительства и т. п. В конце 1980-х – начале 1990-х гг. произошла критическая переоценка многих позиций, в т. ч. феномена «чисток». Появилось много публикаций, в которых освещались в основном политические процессы (становление тоталитаризма), репрессивная политика властей и т. п. Некоторые подходы к изучению «чисток», причин их появления, места и роли в политической и социальной истории советского общества были заимствованы отечественными исследователями у зарубежных специалистов и послужили толчком для перспективных конкретно-исторических разработок[30]. На современном этапе в отечественной историографии «чистки» рассматриваются прежде всего в контексте формирования сталинского режима. Общепризнанным является тот факт, что утверждение тоталитаризма, становление его социальной базы непосредственно связаны с кадровыми «чистками» государственного и партийного аппарата, процессом выдвижения рабоче-крестьянских представителей в структуры власти всех уровней.

К «темам умолчания» (по аналогии с «фигурами умолчания»), существовавшим в официальной советской историографии, следует отнести историю ссылки (уголовной и политической) в советскую эпоху. В основе замалчивания лежал идеологический запрет на объективное исследование деятельности советской карательной машины, особенно в сталинское время. Но даже в короткий период хрущевской оттепели, когда в публицистике и художественной литературе «приоткрылась» лагерная тематика, ссыльный сегмент репрессивной системы так и остался неактуализированным. Все это усугублялось «перекосом» советской историографии, который выражался в сознательном культивировании весьма обширного и разветвленного научного направления, связанного с реконструкцией истории дореволюционной ссылки, в первую очередь политической. Известен огромный объем публикаций по самым разным аспектам ссылки «царского» периода – от историко-правовых до культурологических. Даже в немногочисленной диссидентской, правозащитной и «самиздатовской» литературе 1960–1980-х гг. ссылка рассматривалась как вторичная по отношению к «жестким» репрессиям (лишение свободы, расстрелы и т. д.), в контексте которых она оказывалась либо «прологом», либо «эпилогом» лагерей и тюрем. Для реконструкции истории постреволюционной ссылки пока не задействован весь потенциал источниковой базы. В отечественных и зарубежных архивах и эмигрантской периодике отложились или были сформированы весьма значительные комплексы документов и материалов по данной тематике. Это фонды центральных партийных и государственных учреждений (ВЦИК и СНК РСФСР, ЦИК и СНК СССР, ОГПУ, НКВД РСФСР и СССР, Наркомюст и др.), фонды деятелей политической эмиграции в зарубежных архивах (Б.И. Николаевского, В.М. Чернова, Л.Д. Троцкого и др.), материалы печатных изданий русской эмиграции («Социалистический Вестник», «Революционная Россия» и др.).

С открытием доступа историков к материалам делопроизводства советских органов власти и управления и спецслужб, а также возможности работать с фондами и материалами политической эмиграции в конце 1980-х гг. начали появляться первые исследования и документальные публикации, посвященные формированию и эволюции высылки и ссылки в послереволюционную эпоху. Своеобразным «мостом» между зарубежной, эмигрантской и новейшей отечественной историографией стали публикации на страницах альманахов и сборников документов и воспоминаний о социалистах (эсерах и меньшевиках) в ссылке[31]. Тогда же появились первые публикации о знаменитой высылке из страны осенью 1922 г. группы гуманитарной интеллигенции («философский пароход»), оформившиеся впоследствии в целое исследовательское направление по истории репрессий и дискриминаций в отношении «старой» интеллигенции[32]. В 1992 г. московский историк В.П. Попов опубликовал единственную пока в своем роде таблицу данных об осужденных внесудебными органами ВЧК – ОГПУ – НКВД за 1921–1940 гг., в которой учтены наряду с расстрелянными и заключенными высланные и сосланные по решениям коллегий, особых совещаний, «троек» и других квазисудебных учреждений в составе спецорганов[33]. В последующие годы вышло несколько публикаций об условиях пребывания в ссылке отдельных крупных политических деятелей (Л.Д. Троцкого и его сторонников, Д.Д. Донского и др.)[34]. В 2000 г. в Сыктывкаре состоялась региональная (фактически всероссийская по составу участников и тематике) конференция «Политические репрессии в России. XX век», на которой значительное внимание было уделено анализу становления и эволюции советской репрессивной политики и ссылки как составной ее части[35]. Однако в исследовании высылки и ссылки советского периода до сих пор преобладают разрозненные работы регионального характера, отсутствуют монографические труды. Определенным шагом вперед стало появление тематических сборников документов, представляющих собой введение в научный оборот корпуса источников, хранящихся в ГА РФ в фонде возглавляемой Е.П. Пешковой организации «Помощь политическим заключенным», ориентированной также и на помощь политическим ссыльным[36]. В некоторой степени данную историографическую лакуну заполняют публикации авторов разделов настоящей монографии[37].

Пионерная роль в разработке тематики массовых антикрестьянских репрессий, результатом которых стало появление в стране в начале 1930-х гг. самой массовой маргинальной категории – спецпереселенцев[38], принадлежит известным московским историкам-аграрникам В.П. Данилову и Н.А. Ивницкому. В ряде работ периода «перестройки» ими была заявлена, а позже обоснована и развита точка зрения на коллективизацию как на форсированную и принудительную, проводившуюся главным образом «сверху» внеэкономическими, административными и репрессивными методами; составной частью коллективизации была реализация государственной политики, направленной на «ликвидацию кулачества как класса», или «раскулачивание». В работах этих исследователей впервые в отечественной литературе «раскулачивание» было показано как массовая карательная операция в деревне, объектом которой стало не только зажиточное крестьянство («кулаки»), но и часть средних и даже беднейших групп деревни[39].

Решающую роль в разрушении закрепленной еще стереотипами сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)» парадигмы отечественной советской историографии сыграли, безусловно, документальные публикации первой половины 1990-х гг., принадлежавшие группам региональных историков и архивистов. Благодаря деятельности исследователей Карелии, Урала и Сибири при участии упоминавшихся ранее В.П. Данилова и Н.А. Ивницкого появились тематические документальные научные сборники, посвященные процессам «раскулачивания», возникновению и эволюции категории крестьян-спецпереселенцев в 1930-е гг.[40] Эти сборники включают наряду с документами регионального происхождения законодательно-нормативные материалы директивных и карательных органов Центра (Политбюро, СНК и ЦИК СССР, ОГПУ – НКВД). Для специалистов важны материалы делопроизводства, отложившиеся в фондах региональных архивов, которые отражают в основном практику реализации директив Центра, а также источники из фондов федеральных архивов, позволяющие проследить их генезис (инициирование, разработка и принятие). Возможность освоить такой массив источников появилась только в конце 1990-х гг., когда международный исследовательский коллектив историков и архивистов России, США, Канады и Австралии под руководством В.П. Данилова начал издавать сборники «Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. 1927–1939»[41]. В них впервые в достаточно полном объеме опубликованы секретные постановления центральных органов власти и управления, отражающие антикрестьянскую репрессивную политику сталинского режима. Часть другого серийного издания, также выпускаемого под руководством В.П. Данилова при поддержке Дома наук о человеке (Франция), – «Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД. 1918–1939», включает документы ОГПУ, которые дают представление о разработке и осуществлении массовых депортаций крестьянских семей в спецпоселения, а также о формировании самой системы спецпоселений в 1930–1931 гг.[42]

Большим шагом вперед к раскрытию масштабов депортаций крестьянства в спецпоселения и динамики «кулацкой ссылки» 1930-х гг. стали историко-статистические публикации московского историка В.Н. Земскова. В них впервые были введены в научный оборот материалы репрессивной статистики, отложившиеся в фонде Р-9479 ГА РФ (Отдел спецпоселений ГУЛАГ)[43]. При всех несомненных достоинствах публикаций автора отличает некритическое отношение к ведомственной статистике ГУЛАГ, на что обратил внимание ныне живущий в США известный демограф С. Максудов[44]. Он совершенно справедливо поставил под сомнение качество ведомственной статистики спецорганов, которую В.Н. Земсков оценивал как достоверную, поскольку она слагалась из первичной отчетности поселковых и районных комендатур, коменданты которых были заинтересованы в полном и объективном учете репрессированных. Упорство В.Н. Земскова в отстаивании «чистоты» ведомственной статистики выглядит более чем странным, если учитывать, что советская статистика всегда строилась на «лукавых цифрах» (выражение экономиста Г. Ханина и публициста В. Селюнина), в противном случае экономистам и демографам не приходилось бы в течение четырех десятилетий пересчитывать официальную статистику динамики экономики и народонаселения. В свете сказанного вопрос о достоверности карательной статистики, а точнее, о природе, формах и масштабах статистических искажений и деформаций сохраняет свою актуальность.

В середине 1990-х гг. появились крупные исследовательские работы по истории крестьянской ссылки. Среди них следует отметить монографии Н.А. Ивницкого[45], Т.И. Славко[46], В.Я. Шашкова[47], Н.Я. Гущина[48], а также П.М. Поляна[49] и А.Б. Суслова[50], в которых тематика спецпереселенцев рассматривается в контексте государственной репрессивной политики 1930-х – начала 1950-х гг. Несомненным достоинством этих работ следует считать вовлечение в научный оборот огромного по объему и разнообразию эмпирического материала – от решений директивных органов до первичных статистических данных о состоянии и динамике «спецконтингента» в региональных спецпоселениях страны. Вместе с тем даже в единственной на сегодня монографии В.Я. Шашкова, претендующей на исследование «кулацкой ссылки» в масштабах всей страны и за весь период ее существования, отчетливо ощущается «скромное обаяние» документов партийных и карательных органов. В работе В.Я. Шашкова упомянутые органы, крайне негативно охарактеризованные при описании процессов «раскулачивания», вдруг превращаются в «радетелей» спецпереселенцев. «Если в ходе раскулачивания и выселения раскулаченных семей органы ОГПУ и НКВД выполняли репрессивные функции, – пишет историк, – то в местах спецпоселений они сыграли особо позитивную роль в жилищно-бытовом, хозяйственном, медицинском и культурном обслуживании спецпереселенцев. Они являлись генераторами принятия центральными и местными органами Советской власти конкретных мер по улучшению лагерных условий жизни спецпереселенцев»[51]. Комментарии к цитируемому отрывку мурманского историка излишни.

Среди работ западных исследователей безусловно наиболее значительными являются публикации канадского проф. Линн Виолы. Ей принадлежит приоритет в освещении роли руководства ОГПУ в разработке и осуществлении массовых депортаций крестьян, а также в изучении характера и последствий межведомственных конфликтов при проведении «раскулачивания» (столкновение между наркомом внутренних дел РСФСР В.Н. Толмачевым и секретарем Северного крайкома ВКП(б) С.А. Бергавиновым весной 1930 г.), места спецпоселений в системе ГУЛАГ. Она – первый зарубежный исследователь, выпустивший специальное монографическое исследование, посвященное генезису и эволюции созданной сталинским режимом системы спецпоселений, метко названной «другой Архипелаг»[52].

Последнее десятилетие отмечено интенсивным изучением крестьянской ссылки сразу по нескольким направлениям. Это ряд крупных документальных публикаций, позволивших ввести в научный оборот основной корпус директивно-нормативной и отчетной документации, связанной с реализацией политики репрессивного раскрестьянивания, ставшей базовой для последующей сталинской депортационной политики[53]. Важным вкладом в монографическую разработку проблемы стали труды В.Н. Земскова, Н.А. Ивницкого[54]. Региональный компонент представлен работами Н.М. Игнатовой, В.В. Мошкина, Е.Н. Чернолуцкой и др.[55]

Одна из центральных проблем, определяющих перспективы дальнейшего исследования темы крестьян-спецпереселенцев как части маргинальных новообразований сталинской эпохи, связана с выработкой адекватного историческим реалиям понятийного аппарата. Просталинский, основанный на тезисах о «ликвидации кулачества как класса», «трудового перевоспитания кулаков», понятийный аппарат ушел в прошлое, однако новый пока не создан. Исследователям приходится нередко пользоваться прежними терминами, закавычивая их и подчеркивая тем самым их условность: «кулак», «кулацкая ссылка», «раскулачивание» и т. д. На наш взгляд, принципиально важным следует считать введенный в научный оборот термин «раскрестьянивание» как вполне адекватно отражающий те процессы, которые ранее именовались «раскулачиванием»[56]. Вне поля исследовательских интересов остаются пока генезис идеи создания системы спецпоселений, динамика статусных характеристик крестьян-спецпереселенцев в 1930-е гг., поведение и ценностные ориентации различных групп в составе спецпереселенцев, эволюция их взаимоотношений с органами власти и местным населением, экономика принудительного труда и некоторые другие. В данной монографии (раздел «Спецпереселенцы») делается попытка трактовать некоторые из названных аспектов на основе имеющихся авторских разработок[57], нового эмпирического материала из фондов ряда федеральных и региональных архивов.

Предлагаемое читателям исследование базируется на многочисленных массовых источниках, среди которых особое место занимают публикации в периодической печати и личные дела «лишенцев», «вычищенных», спецпереселенцев. М.С. Саламатовой была сформирована база данных на основе обработки и формализации сведений, содержащихся в 2,2 тыс. личных дел лиц, лишенных избирательных прав в г. Новосибирске и трех сельских районах Новосибирского округа. Ввиду того, что личные дела заводились только на «лишенцев», подававших жалобы и ходатайства в избиркомы о восстановлении в правах, анализировалась не вся совокупность городских и сельских «лишенцев», а лишь та ее часть, которая апеллировала к власти. При обработке личных дел «лишенцев» использовалась известная и апробированная методика «унифицированной анкеты». Сведения источника при переносе в базу данных подвергались формализации и кодированию. Для дел городских «лишенцев» были выделены 20 признаков и 122 градации, для сельских – 29 признаков и 210 градаций.

Исследователями впервые широко использовался комплекс массовых источников, сформировавшихся в ходе реализации антикрестьянской государственной репрессивной политики 1930-х – начала 1950-х гг. (списки на высылку, списки на восстановление в избирательных правах спецпереселенцев, личные дела крестьян-спецпереселенцев и, наконец, реабилитационные дела 1990-х гг.). В процессе работы в государственных и ведомственных архивах авторами книги были выявлены, обработаны и подвергнуты формализации данные, содержащие сведения о 3,5 тыс. крестьянских семей, высылавшихся из районов нынешней Новосибирской обл. в 1930–1931 гг., чьи личные дела, заведенные на глав семей, хранятся в ведомственных архивах УВД Томской и Новосибирской областей. Ввиду большого объема массовых источников, привлеченных с целью определения динамики состава и облика крестьян-спецпереселенцев, проводились подсчеты на основе обработки данных 553 личных дел глав семей репрессированных крестьян, что позволило сделать определенные выводы о поведенческих стратегиях крестьян в экстремальных условиях спецпоселений.

Авторы выражают особую признательность за содействие в подготовке данного исследования и дружескую профессиональную поддержку Н.М. Анджиевской и О.А. Орловой.

Раздел I

Маргиналы в социуме

1.1. «Лишенцы»

Советское законодательство в отношении лишенных избирательных прав

Впервые избирательное право в России было введено в годы Первой русской революции законами от 6 августа и 11 декабря 1905 г., а также Положением о выборах в Государственную Думу 1906 г. Выборы не были прямыми: выбирали выборщиков, которые избирали членов Государственной Думы, для рабочих они были многоступенчатыми и проводились по куриям, голосование проходило открыто. Избирательные права предоставлялись всем оседлым гражданам, имевшим недвижимую собственность, землю, платившим налоги, состоявшим на службе в государственных и общественных учреждениях или работавшим на больших промышленных предприятиях; иными словами, «всем тем, кого легко усчитать»[58]. Для остальных были введены имущественные, налоговые и т. п. цензы. Избирательных прав не имели: женщины, граждане моложе 25 лет, учащиеся и студенты, военные, представители администрации и полиции, инородцы и иностранные подданные, опороченные и привлеченные к суду. Избирательная система царской России не была демократичной, избирательными правами обладали лишь 14 млн из 78 млн крестьян и 750 тыс. из 21 млн рабочих[59].

Радикальные изменения в российскую избирательную систему внесла Февральская революция. Положение о выборах в Учредительное собрание[60] от 23 сентября 1917 г. провозгласило всеобщее избирательное право. К участию в выборах допускались лица «без различия пола», не моложе 20 лет[61], имевшие российское гражданство. Лишались избирательных прав лишь умалишенные, глухонемые, находящиеся под опекой, осужденные, несостоятельные должники, дезертиры, члены царской семьи. Выборы были прямыми. Согласно установленному принципу равных выборов, никто не мог иметь больше одного голоса, и эти голоса были равноценны. Голосование проводилось тайно, путем подачи записок[62]. К сожалению, опыт выборов в Учредительное собрание в 1917 г. на основе демократичного избирательного права не был закреплен дальнейшей политической практикой.

Большевики изначально не скрывали, что собираются создавать пролетарское, а не демократическое государство. Поэтому, избирая, рабочие имели преимущество перед крестьянами, а представители в прошлом привилегированных классов вообще не получили права на участие в выборах. Отстранение от выборов части населения большевики рассматривали как первоочередную задачу, поскольку она непосредственно была связана с завоеванием и удержанием власти. Уже в декабре 1917 г. Комиссариат внутренних дел издал специальное обращение «Ко всем Советам рабочих, солдатских, крестьянских и батрацких депутатов», в котором рекомендовалось «не избирать в Советы крестьянских депутатов кулаков, торговцев и других эксплуататоров»[63]. Эта идея нашла отражение в Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа и в Конституции РСФСР, принятой V Всероссийским съездом Советов 10 июля 1918 г., была окончательно оформлена в виде статьи, предусматривавшей лишение избирательных прав.

Отстранение части населения от выборов путем лишения ее избирательных прав практиковалось и ранее, но до большевиков оно не считалось основанием для ограничения в других политических и социальных правах. Большевики установили прямую зависимость между наличием избирательного и другими правами. В 1918 г. Конституция РСФСР предусматривала только два ограничения в правах («лишенцы» не обладали активным и пассивным избирательными правами и не имели права защищать Советскую республику с оружием в руках)[64], в период Гражданской войны число ограничений возросло, а к концу 1920-х гг. их стало более десяти.

Статьей 65 Конституции РСФСР 1918 г. определялось семь категорий лишаемых избирательных прав: а) лица, прибегающие к наемному труду, с целью извлечения прибыли; б) лица, живущие на нетрудовые доходы, как то: проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества и т. п.; в) частные торговцы, торговые и коммерческие посредники; г) монахи, духовные служители церквей и религиозного культа; д) служащие и агенты бывшей полиции, особого корпуса жандармов и охранного отделения, а также члены царствовавшего дома; е) умалишенные и состоящие под опекой; ж) лица, осужденные за корыстные и порочащие преступления на срок, установленный законом или судебным приговором[65].

Единого основания для лишения избирательных прав не было. Прежние (существовавшие в царской России) основания большевики как бы перевернули наоборот: теперь мотивами для дискриминации становились не отсутствие, а наличие имущественного ценза, профессиональная деятельность в прошлом или социальное происхождение.

Статья 23 Конституции оговаривала возможность «лишать отдельных лиц или группы прав, которые пользуются ими в ущерб интересам социалистической революции»[66]. По сути именно эта статья заложила основу для произвола в толковании мотивов к лишению избирательных прав, т. к. позволяла подвести под нее любую группу населения, которая в определенный момент могла, с точки зрения властей, представлять угрозу.

Первые инструкции о выборах (1918, 1921 гг.) обозначали круг «лишенцев» в самом общем виде[67]. Процедурные вопросы лишения избирательных прав в них были проработаны чрезвычайно слабо, например, ничего не говорилось о составлении списков «лишенцев», документальном обосновании применения меры, возможности восстановления в правах[68]. В инструкциях, выпущенных ВЦИК до выборов 1925 г., порядок проведения выборов определялся местными инструкциями, разработанными губисполкомами «в соответствии с Конституцией РСФСР и сообразно всей совокупности местных властей»[69]. Право определять круг «лишенцев» центральная власть передала региональным властям, мотивировав это тем, что они смогут более полно учесть обстановку «классовой борьбы» на местах. По сути, руководство страны позволило региональным властям нарушать избирательное законодательство. До 1925 г. разрешалось дополнять список «лишенцев» «по мере необходимости», самостоятельно толковать статьи Конституции 1918 г. (в ряде регионов, согласно местным инструкциям, представителей интеллигенции лишали избирательных прав «за сочувствие контрреволюции» и т. п.)[70].

Инструкцией 1922 г. впервые вводилась процедура обжалования решения избирательной комиссии о лишении избирательных прав: лица, лишенные избирательных прав, в течение трех дней с момента опубликования списка могли выступить с протестом; жалобу надлежало подавать «через орган, действия которого обжаловались»[71], и он за 24 часа был обязан переслать заявление вместе со своим заключением по месту назначения. Жалобы подавали в комиссии разных уровней, вплоть до губернской. Согласно инструкции, списки «лишенцев» должны были публиковаться за неделю до перевыборов.

Инструкция 1924 г. положила начало разработке процедуры восстановления в правах [ранее возможность восстановления не предусматривалась, человек, ставший «лишенцем» на любом основании (кроме судебного решения), получал этот статус на неопределенный срок]. Сначала процедура была очень простой, даже примитивной, но само восстановление было возможно только «для лиц, прибегавших ранее к наемному труду, нетрудовому доходу или торговле»[72]. Им надлежало лишь представить «удостоверения от фабрично-заводских комитетов, сельского общества или местного комитета по принадлежности о том, что данное лицо в настоящее время не эксплуатирует чужого труда, живет на средства, добываемые его личным трудом, и вполне доказало свою лояльность к Советской власти»[73].

Инструкция о выборах городских и сельских советов, принятая ВЦИК 13 октября 1925 г., содержала целый ряд нововведений, касающихся определения круга «лишенцев» и технической стороны процедуры лишения избирательных прав. Она намного подробнее, чем ранее, разъясняла, кого следует лишать избирательных прав, но главное – предусматривала предоставление избирательных прав (хотя и со значительными оговорками) крестьянам, ремесленникам, которые использовали наемный труд, применяли труд не более одного взрослого работника или двух учеников[74]. Впервые избирательные права сохранялись за торговцами, выбиравшими патент первого разряда (торговавшими вразнос)[75], вспомогательным персоналом церквей и теми, кто бесплатно выполнял определенные обязанности при церквах[76].

Послабление не коснулось лишь бывших полицейских, чиновников царского и контрреволюционных правительств; список лишаемых избирательных прав по ст. 65 п. «д» практически не изменился по сравнению с инструкцией 1924 г.[77] Более того, несмотря на сужение круга лишенных избирательных прав в инструкции 1925 г., появилась совершенно новая категория – члены семей «лишенцев», о которой ничего не упоминалось ни в Конституциях РСФСР 1918 и 1925 гг., ни в предыдущих инструкциях о перевыборах в советы[78]. С введением этой категории лишение избирательных прав стало наследственным. Главу об определении круга лиц, лишенных избирательных прав, завершала ст. 22, строжайше запрещавшая «дополнять перечень лиц, указанных в настоящей главе»[79]. Ее появление положило конец произвольной трактовке категорий «лишенцев», перечисленных в Конституции 1925 г. и инструкции.

Инструкция 1925 г. внесла существенные коррективы в сам процесс лишения избирательных прав. В ней для каждой категории приводился подробный список документов, на основании которых человека можно было лишить избирательных прав. Значительно большее время (с 7 до 20 дней) отводилось для составления и оглашения списков[80]. Впервые подробно разъяснялся порядок обжалования решения по лишению избирательных прав в различных инстанциях: срок рассмотрения жалобы комиссиями увеличивался с одних до трех суток, при этом в течение недели заявитель должен был получить ответы от всех инстанций, в т. ч. окружной[81].

Само восстановление в избирательных правах не оговаривалось особыми условиями, ходатаи должны были лишь документально подтвердить, что «живут на средства, добываемые личным трудом, и не эксплуатируют чужого труда»[82]. Подобную процедуру восстановления в правах можно считать упрощенной и относительно гуманной, поскольку она не предусматривала ведение учета предыдущей деятельности.

Вместе с тем либерализация «по-советски» в 1925 г. имела строго очерченные рамки. До вступления в силу указанной инструкции, 8 мая 1925 г. была принята Конституция РСФСР. Несмотря на смягчение политики, статья в Конституции, ограничивавшая в избирательных правах некоторые категории граждан, осталась неизменной[83]. В Конституцию РСФСР не был внесен пункт о предоставлении избирательных прав крестьянам, нанимавшим рабочую силу, который, по утверждению Ю. Голанда, М.И. Калинин настойчиво предлагал включить в Основной закон[84]. Не рискнув пойти на уступки крестьянству и не закрепив в Конституции 1925 г. возможность найма рабочей силы, большевики тем самым дали понять, что намерены пересмотреть решения, отражающие смягчение курса в отношении крестьян и торговцев.

Мероприятия по ужесточению политики в экономической и политической сферах в 1926 г. проводились параллельно. Государство приняло ряд мер, призванных вытеснить мелких собственников города и деревни или по крайней мере ухудшить их положение[85]. Ограничение роста частного сектора в экономике сопровождалось ужесточением в отношении к непролетарским слоям в сфере политики. Одним из инициаторов этого был И.В. Сталин. 15 марта 1926 г. на заседании Оргбюро ЦК он резко осудил избирательную инструкцию ВЦИК, в которой был очерчен более широкий, чем в Конституции РСФСР, круг лиц, пользующихся избирательным правом. Сталин подчеркивал: «У целого ряда наших советских товарищей в последнее время страшно развилась эта готовность пойти на уступки непролетарским элементам»[86]. По его инициативе было решено создать комиссию под руководством Молотова (далее – комиссия Молотова), которая должна была пересмотреть инструкцию и устранить из нее положение о «расширении круга».

В проекте постановления «Об исправлении избирательной инструкции», представленном комиссией 21 августа 1926 г., и в докладе Молотова на июльском объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в вину как центральным, так и местным советским органам власти ставились «ошибки и извращение партийной линии»[87], которые заключались в «неправильном понимании нового курса партии (оживление советов, развитие общественной самодеятельности) в том смысле, что к политической активности должны быть призваны новые слои населения, до сих пор не пользовавшиеся избирательными правами»[88].

Инструкция о выборах городских и сельских советов, которую ВЦИК принял 26 ноября 1926 г., в полной мере учитывала замечания и рекомендации, высказанные комиссией Молотова. Эта инструкция существенно отличалась от предыдущих – расширился круг тех, кто мог быть лишен избирательных прав, изменились процедура составления списков «лишенцев», порядок рассмотрения жалоб и восстановления в избирательных правах. В инструкции 1926 г. появилась отдельная глава, посвященная вопросам восстановления в избирательных правах. Глава «О лишении избирательных прав» была дополнена разъяснениями об условиях лишения или нелишения избирательных прав каждой категории. Наиболее подробно комментировались пункты о применении наемного труда крестьянами, кустарями и ремесленниками. С 1926 г. крестьяне и ремесленники лишались избирательных прав за применение наемного труда, если оно не было вынужденным в случаях болезни, мобилизации, избрания на общественную должность с отрывом от производства (для крестьян), а также не диктовалось условиями производства (для кустарей и ремесленников)[89]. По новой инструкции в полном соответствии с партийными решениями лишались избирательных прав все частные торговцы, вне зависимости от разряда патента, который они выбирали, а также священнослужители и вспомогательный персонал церквей независимо от того, получали ли они за исполнение своих обязанностей вознаграждение[90].

Перечень бывших чиновников, которые лишались прав по ст. 69, п. «д» Конституции РСФСР 1925 г., в 1926 г. также претерпел изменения. В соответствии с рекомендациями партии к «лишенцам» отнесли бывших белых офицеров и военных чиновников белых армий, а также руководителей контрреволюционных банд[91]. В примечании к этому пункту говорилось, что не должны лишаться избирательных прав «те из бывших белых офицеров и военных чиновников, которые впоследствии состояли в рядах Красной армии и Красного флота и принимали активное участие в вооруженной защите советских республик»[92]. Однако формулировка «активное участие» ввиду ее расплывчатости не раз становилась поводом для многочисленных запросов край– и губисполкомов.

В инструкции 1926 г. по сравнению с предыдущей значительно ужесточились правила восстановления в избирательных правах для всех категорий. Лишенные избирательных прав по ст. 15 могли быть восстановлены только по постановлениям Президиума ВЦИК при условии, что они доказали лояльность по отношению к советской власти и занимаются общественно-полезным трудом[93]. Для представителей других категорий, имевших пятилетний трудовой стаж и доказавших лояльность советской власти, возможность восстановления связывалась с постановлением краевых, областных или губернских избирательных комиссий[94].

Появление новой инструкции, в которой круг «лишенцев» был описан более подробно, чем ранее, вызвало мощную волну запросов из различных ведомств, губ-, обл-, крайисполкомов во ВЦИК, ЦИК СССР и даже ЦК ВКП(б). Они касались определения круга различных категорий «лишенцев» и процедур, связанных с лишением и восстановлением в правах[95]. Многочисленность запросов во ВЦИК и ЦИК СССР была обусловлена, во-первых, тем, что центральные и местные власти впервые всерьез занялись проблемой лишения избирательных прав, во-вторых, принятием более жесткой инструкции, статьи которой не всегда соответствовали реальности. Краевые или губернские исполкомы могли решить многие вопросы, но предпочитали перестраховаться и сделать запрос во ВЦИК.

Некоторые пункты инструкции оказались непродуманными и создавали проблемы ведомствам или местным властям. Последние подталкивали (иногда и не без успеха) центральные власти к внесению в документ изменений. Лишение избирательных прав было напрямую связано с членством в профсоюзах, кооперативных организациях, предоставлением работы, и в случаях, когда применение этой меры к представителям той или иной категории противоречило интересам ведомств или краевых (областных) властей, они активно вмешивались и, как правило, добивались нужного им решения.

В разъяснениях, дававшихся ВЦИК и ЦИК по вопросам о лишении избирательных прав в 1926–1927 гг., чаще оговаривались «особые» условия и поблажки для крестьян и кустарей, они согласовывались и с ведомствами, и с партийными органами. К принятию решений о лишенных по ст. 69, п. «д» Конституции 1925 г. во ВЦИК относились с большой осторожностью, поскольку полагали, что к «бывшим» лучше причислить лишних, чем наоборот. Но почти всегда, если ведомство или местные власти приводили в качестве аргумента веские прагматические соображения социального или экономического характера, ВЦИК или ЦИК шли в этом им навстречу.

Экономическая и политическая ситуация в 1928/29 г. значительно отличалась от ситуации, в которой проводилась предыдущая кампания. Кризис хлебозаготовок, начавшийся еще в конце 1927 г., проблемы с обеспечением городов продуктами и товарами обусловили принятие решений об административном нажиме на крестьян и нэпманов. Выборы 1928/29 г. проводились в обстановке действия чрезвычайных мер, «решительного наступления на кулака».

К перевыборной кампании 1928/29 г. отдельной брошюрой была издана инструкция о перевыборах, по объему в несколько раз превосходившая некомментированную инструкцию 1926 г. Инструкция, изданная к перевыборам советов в 1928/29 г., производит двойственное впечатление. С одной стороны, очень запутанной выглядит ключевая глава об определении круга «лишенцев». Комментарии к отдельным пунктам инструкции зачастую изменяли смысл этих пунктов. Другого трудно было ожидать, поскольку с конца 1927 г. социально-политическая ситуация в стране существенно изменилась, а относить к «лишенцам» «кулаков», торговцев, «бывших» власти продолжали по инструкции, принятой в других условиях. Попытка вносить сиюминутные изменения через пространные комментарии была объяснимой, но неэффективной. С другой стороны, в ряд глав, регулировавших технические вопросы (о составлении списков, порядке восстановления в правах, рассмотрения жалоб «лишенцев»), были внесены исправления.

Казалось, имея подробную инструкцию, ведомства и исполкомы не должны были испытывать никаких затруднений, тем более что инструкция 1926 г. действовала уже вторую избирательную кампанию. Но с началом избирательной кампании 1928/29 г. с мест и от ведомств во ВЦИК и ЦИК СССР продолжали поступать просьбы разъяснить, уточнить, а иногда и внести изменения в те или иные пункты. Как и в прошлую кампанию, наибольшее количество вопросов вызывали пункты о лишении избирательных прав за применение наемного труда и торговлю, а также «бывших» и священнослужителей. В основном это были незначительные вопросы, связанные с лишением избирательных прав небольших групп граждан, например членов и председателей бывших полковых судов и судов обществ офицеров[96], бывших директоров отделений обществ попечительства в тюрьмах, бывших служащих речной полиции[97], сборщиков утильсырья[98], членов различных сект и приверженцев языческих верований[99] или даже отдельных лиц. Трудно понять, чем было обусловлено появление многочисленных запросов, ведь пункты инструкции не претерпели изменений с 1926 г. Вероятнее всего, в этом проявлялось нежелание местных властей и ведомств брать на себя ответственность за то, что не все «классовые враги» оказывались «лишенцами».

В целом центральное руководство осталось довольно проведением выборной кампании 1928/29 г. Недовольство вызывали состояние учета «лишенцев» и возросший поток жалоб. Не случайно после подведения итогов избирательной кампании вновь активно начали обсуждаться проекты изменения инструкции, передачи учета адморганам – милиции.

Вопрос о необходимости постоянного учета «лишенцев» и о передаче этой работы адморганам возникал не раз. Особенно настойчиво НКВД пытался ввести это новшество накануне кампании 1928/29 г., но не добился соответствующего решения. В ходе кампании 1928/29 г. НКВД сообщал о неудовлетворительной постановке учета «лишенцев» на местах и отмечал «единодушное стремление местных работников о сосредоточении функций по учету лишенцев в адморганах»[100]. Справедливости ради отметим, что местные советские органы в основной массе действительно желали переложить эту тяжкую обязанность на адморганы, о чем неоднократно писали во ВЦИК[101]. В 1929 г. сразу после окончания избирательной кампании НКВД вернулся к вопросу об учете «лишенцев». В СНК РСФСР был направлен проект циркуляра «О порядке учета лиц, лишенных избирательных прав». В предварительном письме нарком внутренних дел в категорической форме требовал передачи ведения учета «лишенцев» административным органам[102]. Столь активная позиция наркомата была обусловлена, на наш взгляд, стремлением навести порядок в сфере учета «лишенцев», а также продемонстрировать свою политическую важность в момент острейшего противостояния с ОГПУ.

Хотя местные власти не возражали против возложения функции учета «лишенцев» на адморганы, а НКВД очень настойчиво добивался этого, ВЦИК и СНК тянули с принятием решения. Только 30 октября 1929 г. появился циркуляр Президиума ВЦИК, согласно которому ответственными за постоянный учет «лишенцев» становились административные органы[103].

В начале 1930 г. руководство страны предприняло попытки навести «порядок» в лишении избирательных прав. Руководству ВЦИК и ЦИК давно были известны серьезные нарушения, допускавшиеся при лишении избирательного права и осуществлении связанных с ним дополнительных ограничений, но реальные меры по их устранению были приняты только весной 1930 г. Центральная избирательная комиссия СССР срочно разработала предложения для исправления сложившегося положения. Так, 1 марта 1930 г. А.С. Енукидзе (секретарь ЦИК СССР, одновременно секретарь фракции ВКП(б) Президиума ЦИК СССР) направил лично Сталину «Докладную записку по вопросу о лишенцах». Одновременно от имени фракции ВКП(б) Президиума ЦИК СССР в Политбюро ЦК ВКП(б) поступила «Докладная записка о лишении избирательных прав и о лишенцах» с проектом постановления Президиума ЦИК СССР по этому вопросу.

В «Докладной записке…», направленной Сталину, детально освещались положение «лишенцев», а также нарушения в сфере избирательного законодательства и дополнительные ограничения, которые сопутствовали лишению избирательных прав. В ней сообщалось о незаконном расширении круга «лишенцев» местными властями. По мнению автора записки, такое было возможно, в частности, потому что лишением избирательных прав руководили все (рабочие бригады, домоуправления), кроме избирательных комиссий, обязанных заниматься этим по закону. Енукидзе обвинял местные власти и ведомства в незаконном расширении списка дополнительных ограничений, связанных с лишением избирательных прав. Отлично зная ситуацию, он очень точно и ярко описал большинство ограничений для городских и сельских «лишенцев». В «Докладной записке…» предлагалось запретить местным властям произвольно расширительно толковать категории «лишенцев», а также «каким бы то ни было органам и общественным организациям, не предусмотренным в избирательной инструкции Президиума ЦИК СССР, включать граждан в списки лишенцев»[104], вводить дополнительные ограничения для «лишенцев», кроме установленных законом, дать «лишенцам» возможность работать и восстанавливаться в избирательных правах.

В документе, направленном в Политбюро ЦК ВКП(б), кратко излагались проблемы, перечисленные в «Докладной записке…», но особо акцентировалось внимание на несоблюдении сроков рассмотрения жалоб и положении детей «лишенцев», выросших при советской власти. Последняя проблема, по мнению Енукидзе, требовала срочного разрешения, т. к. «по действующему избирательному законодательству лишаются все иждивенцы лишенцев, в т. ч. и дети, достигшие, например, сейчас избирательного возраста, и таким образом создается особый контингент лишенцев, как бы по наследственному признаку»[105].

Несмотря на гуманность предложений, названные документы не были свободными от демагогии. Во всех бедах «лишенцев» и нарушениях избирательного законодательства обвинялись прежде всего местные власти. Однако вопрос о дополнительных ограничениях прав «лишенцев», например, был порожден ведомственными распоряжениями, о которых отлично знали и ЦИК, и ВЦИК.

Момент для «исправления ошибок» в сфере лишения избирательных прав был выбран исключительно удачно, по времени он практически совпал с появлением статьи Сталина «Головокружение от успехов», и в этом было отражение «борьбы» центральной власти за восстановление законности как при коллективизации, так и при лишении избирательных прав.

Предложения, содержавшиеся в проекте, представленном в Политбюро ЦК фракцией ВКП(б) Президиума ЦИК СССР, в целом были воплощены в постановлении ЦИК СССР от 22 марта 1930 г. об устранении нарушений избирательного законодательства в СССР[106]. В нем местным властям категорически запрещалось расширительно толковать категории «лишенцев», а также предписывалось руководствоваться исключительно избирательным законодательством СССР и союзных республик. Для рассмотрения заявлений и жалоб «лишенцев» всем инстанциям отводилось три месяца. Составлением списков могли заниматься только избирательные комиссии, а в сельской местности – только РИК. Постановление категорически запрещало вводить дополнительные ограничения прав «лишенцев»: выселение из квартир и городов, огульное лишение заборных книжек, медицинской помощи, права застройки, исключение детей из школ. Было запрещено распространять меры, направленные против «кулаков», на всех сельских «лишенцев».

10 апреля 1930 г. ВЦИК выпустил аналогичное постановление об устранении нарушений избирательного законодательства, отличавшееся от упомянутого выше более подробным разъяснением каждого пункта. Согласно этому документу, все исполкомы должны были создать специальные окружные и районные комиссии для скорейшего рассмотрения жалоб и заявлений «лишенцев», а также проверить правомерность включения граждан в списки «лишенцев». Эту работу предстояло завершить в двухмесячный срок. К 10 мая всем краевым, областным исполкомам, а также наркоматам и кооперативным центрам РСФСР надлежало представить «исчерпывающие доклады о мероприятиях, принятых ими во исполнение настоящего постановления»[107]. Как и можно было предположить, проверки в регионах выявили массу нарушений избирательного законодательства. Ни за два, ни за три месяца проверить списки «лишенцев», а главное, разобрать их жалобы и ходатайства на восстановление не удалось. Пересмотр дел и рассмотрение многочисленных жалоб продлились до начала новой избирательной кампании 1930/31 г. Проверявшие выявили нежелание местных властей, считавших вопрос о «лишенцах» не первостепенным по важности, исправлять свои ошибки. Большой объем работы пришлось выполнить сотрудникам Центральной комиссии при ВЦИК. Только до 1 мая 1930 г. на ее адрес поступило 20 400 жалоб, на конец июня было рассмотрено 8950 жалоб, было восстановлено 54,7 % «лишенцев», этот показатель в среднем по областям составлял 52,3 % и по краям – 59,9 %, в ряде территорий 66–74 % (данные на период рассмотрения дел областными, краевыми комиссиями)[108].

Кампания по пересмотру списков и рассмотрению жалоб «лишенцев» позволила составить представление об истинном состоянии дел в сфере лишения избирательных прав. Чем бы ни руководствовалась центральная власть, начиная эту кампанию, демагогическими соображениями или благими пожеланиями – своей цели она в основном, как нам представляется, достигла: наиболее вопиющие нарушения были ликвидированы. Удалось также наладить постоянный учет и поставить «лишенцев» под жесткий контроль. Тем, кто находился на учете как «лишенец», было сложно скрыться самим либо утаить свое положение.

О необходимости изменения инструкции 1926 г., поскольку она явно не отражала реалий ситуации, стали говорить задолго до начала перевыборной кампании 1930/31 г. Инструкция о перевыборах в советы, утвержденная Президиумом ВЦИК 20 октября 1930 г., была достаточно лаконичной и кроме собственно статей включала лишь несколько наиболее существенных примечаний. В ней при составлении пунктов о найме труда, владении «промысловыми и промышленными предприятиями», сдаче внаем сельскохозяйственных машин, аренде земель и т. д. было учтено постановление СНК от 21 мая 1929 г. «О признаках кулацких хозяйств». Согласно постановлениям ЦИК СССР от 22 марта 1930 г. и ВЦИК от 10 апреля 1930 г., инструкция 1930 г. по-новому трактовала статус членов семей[109]. Были изменены и технические процедуры, связанные с лишением и восстановлением в правах. Ведение учета поручалось административным органам и избирательным комиссиям. Усложнялась процедура проверки документов при составлении списков административными органами. Вместе с тем была упрощена процедура рассмотрения жалоб – согласно инструкции 1930 г., жалоба могла рассматриваться только в одной инстанции, и если ходатай был удовлетворен решением, то дело не передавалось в вышестоящие избирательные комиссии[110].

Выборы 1930/31 г. не вызвали серьезных нареканий со стороны центральных властей и привлекли внимание лишь ВЦИК[111]. После их завершения в основном рассматривались недостатки в работе по учету «лишенцев» и контролю их передвижения[112]. Казалось бы, проблемы, связанные с передачей функции по выявлению и учету «лишенцев» адмотделам НКВД, должны были отойти на второй план. Так бы, наверное, и случилось, но осенью 1930 г. в результате межведомственной борьбы между ОГПУ и НКВД республиканские НКВД были расформированы, а их обязанности оказались рассредоточены между различными наркоматами.

По постановлению ВЦИК от 8 июня 1931 г. ведение учета «лишенцев» вновь возлагалось в сельской местности – на сельские, в городах – на городские советы, в городах, имеющих районы, – на районные. Руководить учетом «лишенцев» должны были президиумы ЦИК автономных республик, краевых и областных исполнительных комитетов[113]. На практике контроль учета, а также рассмотрение жалоб «лишенцев» были возложены на орготделы край– и облисполкомов[114]. Эти новации негативно повлияли на состояние учета и делопроизводства. В сводках, поступивших во ВЦИК в 1931–1933 гг., сообщалось, что на местах вновь стали накапливаться «залежи» жалоб «лишенцев»[115].

В первой половине 1930-х гг. для властей оставались актуальными две проблемы, связанные с «лишенцами»: их учет и восстановление в правах. 30 октября 1931 г. ВЦИК издал постановление «О запрещении государственным учреждениям и организациям требовать от граждан предоставления справок о наличии избирательных прав», в котором, с одной стороны, пресекалась практика центральных учреждений и местных органов власти «требовать с граждан предоставления соответствующих справок»[116], с другой – предполагалось возбуждать уголовные дела в отношении лиц, «давших ложные сведения о наличии у них избирательных прав и пользующихся в связи с этим правами, им не принадлежащими»[117].

К этому же периоду относятся документы, касающиеся восстановления в избирательных правах «кулаков», их детей и тылоополченцев. Постановлением Президиума ЦИК СССР от 3 июля 1931 г. определялись условия восстановления в избирательных правах «выселенных кулаков»[118]. Принятое 17 марта 1933 г. постановление ЦИК СССР разрешало досрочно восстанавливать в избирательных правах детей «кулаков», находившихся как в местах ссылки, так и вне их, и достигших совершеннолетия, при условии, что они занимались общественно полезным трудом и добросовестно работали[119]. Постановление ЦИК СССР от 27 мая 1934 г. определяло порядок восстановления в гражданских правах «кулаков»[120].

Инструкция, утвержденная Президиумом ВЦИК 27 сентября 1934 г. перед выборами 1934/35 г., подводила итог изменений законодательства о «лишенцах». Она мало отличалась от инструкции 1930 г., коррективы коснулись терминологии и содержания главы о ведении учета «лишенцев». В инструкции 1930 г. отсутствовало понятие «кулак», но приводились основные экономические характеристики крестьянского хозяйства, владелец которого мог быть лишен избирательных прав. В инструкции 1934 г. все было названо своими именами: пункты инструкции 1930 г. о «земледельцах, скотоводах, имеющих промысловые и промышленные заведения с механическими двигателями»[121], заменены пунктом о «кулаках», к которым уже применены дискриминационные меры, – «кулаки, выселенные за противосоветские и противоколхозные выступления из пределов сел и поселков, в которых они ранее проживали»[122]. Глава о ведении учета и составлении списков «лишенцев» была изменена в соответствии с решением о передаче функций учета Советам (сельским, городским или районным)[123]. В главе о порядке восстановления в избирательных правах были учтены постановления ЦИК СССР, вышедшие с 1931 по 1934 г.

Конституция СССР, принятая 5 декабря 1936 г., провозгласила полную победу социализма в стране и ликвидацию эксплуататорских классов. Согласно ст. 135, вводилось всеобщее избирательное право: «Все граждане, достигшие 18-ти лет, независимо от расовой и национальной принадлежности, вероисповедания, образовательного ценза и оседлости, социального происхождения, имущественного положения и прошлой деятельности, имеют право участвовать в выборах и быть избранными, за исключением умалишенных и лиц, осужденных судом с лишением избирательных прав»[124]. Почему лишение избирательных прав было отменено в 1936 г.? Отвечая на этот вопрос, современные исследователи обращают внимание на то, что эта мера выполнила свои функции – общество стало управляемым и подконтрольным. Как образно выразились В.И. Тихонов, В.С. Тяжельникова и И.Ф. Юшин, лишение избирательных прав являлось «инструментом преобразования советского общества», который стал ненужным, как только работа по преобразованию была завершена[125]. Лишение избирательных прав исчерпало себя и по другим причинам: оно являлось относительно мягкой дискриминационной мерой, применение которой не означало лишения человека свободы. К 1936 г. необходимость в подобного рода действиях отпала, поскольку государством были отработаны куда более жесткие репрессивные меры. Неслучайно, что в середине 1930-х гг. лишение избирательных прав как конституционная мера было отменено и начались широкомасштабные репрессии. С экономической точки зрения «лишенцы» ничего не приносили стране (в отличие от спецпереселенцев и заключенных). Однако можно ли сказать, что феномен «лишенчества» канул в лету в 1936 г. и власти забыли о бывших «лишенцах»? До середины 1950-х гг. анкеты, которые люди были обязаны заполнять при устройстве на работу, поступлении в вуз и т. д., содержали вопросы: «Были ли вы или ваши родители лишены избирательных прав, в каком году и по каким причинам? Были ли вы или ваши родители восстановлены в избирательных правах и в каком году?»[126] Таким образом, даже прежний правовой статус человека играл важную роль в сталинском обществе и после отмены самого института «лишенчества» влиял на его судьбу.

Практика применения избирательного законодательства в отношении «лишенцев» в Западной Сибири с начала 1920-х гг. по 1936 г

В начале 1920-х гг. сибирские власти, согласно предписаниям сверху, издавали собственные инструкции, в которых учитывались местные особенности. В 1921 г. Сибревком выпустил «Временную инструкцию по выборам в советы». В ее главе об избирательном праве в оговоренный в Конституции 1918 г. список категорий граждан, которые должны были лишаться избирательных прав, дополнительно были включены: «д) комсостав Колчаковской милиции и все сотрудники Колчаковской контрразведки… з) состоящие менее года на службе в Советских учреждениях и в Красной армии, бывшие офицеры и чиновники Колчаковской армии, а также служащие и чиновники учреждений Колчаковского правительства»[127]. Это новшество оправдывалось условиями только что закончившейся Гражданской войны. Впрочем, уже в 1922 г. в циркуляре о проведении выборов «колчаковские» категории были исключены из списка подлежащих лишению избирательных прав[128]. В отличие от других регионов, власти которых весьма произвольно трактовали Конституцию и заметно расширяли круг лишаемых избирательных прав[129], в Сибири особых нарушений не было. Процедурные вопросы, связанные с составлением и оглашением списков, восстановлением в правах, в местных инструкциях начала 1920-х гг. вообще не оговаривались.

По инструкциям 1922, 1924 и 1925 г. составление списков «лишенцев» возлагалось на членов сель-, вол– или горизбиркомов. Однако в Сибири этим занимались члены избирательных комиссий, как правило, в городах, да и то не во всех. В деревнях же вопрос о составе списков зачастую решался либо непосредственно на перевыборных собраниях, либо на общих сельских сходах. «Списки лишенных избирательного права повсеместно рассматривались на общих сельских собраниях, где таковые и составлялись по каждому сельсовету отдельно», – сообщал 12 ноября 1924 г. в своем докладе «о перевыборах сельсоветов и райисполкома в Анжеро-Судженском районе» секретарь райкома РКП(б) Муравник[130]. Типичное явление первой половины 1920-х гг. – отсутствие в отдельных селах категории «лишенцев»[131].

В первой половине 1920-х гг. местные власти, не располагая подробными инструкциями и не имея опыта, по своему усмотрению определяли круг «лишенцев», не всегда в соответствии с официальными документами и Конституцией. Местные органы лишали избирательных прав «прибывших в деревню недавно», а также пожилых людей[132]. В сводках нередко встречаются сведения о причислении к «лишенцам» глухонемых, слепых, инвалидов, «замеченных в самогонокурении, а иногда и просто в пьянстве»[133], приводятся также данные о сохранении прав тем, кому, согласно закону, они не должны были предоставляться[134].

В целом же в этот период нарушения при лишении избирательных прав не носили массового характера. Это подтверждается, в частности, малочисленностью жалоб со стороны неправильно лишенных. Как отмечалось в отчете Славгородского уездного комитета РКП(б), за 1925 г. «количество жалоб, по сравнению с прошлой кампанией, значительно увеличилось, если в прошлый раз с города поступило одно заявление, а с уезда ни одного, то в эти перевыборы пришлось разбирать поступивших с города 14 и с уезда 17»[135]. Конечно, эти показатели несопоставимы с теми, которые станут характерными для будущего: в кампанию 1926/27 г. поток жалоб увеличится в десятки раз, а в 1928/29 г. – достигнет 1,5–2 тыс. на каждый округ.

В первой половине 1920-х гг. ввиду малочисленности самих «лишенцев» и поступавших от них заявлений о неправильном лишении жалобы разбирались практически сразу. Возможно, из-за отсутствия отработанных норм каждый избирком представлял себе процедуру восстановления в правах по-своему и поступал сообразно обстоятельствам. В 1925 г., когда в инструкции уже оговаривался порядок восстановления, в деревнях в нарушение норм продолжали восстанавливать в правах не после подачи заявления в избирком, а непосредственно на перевыборном собрании или сельском сходе[136].

Отсутствие в начале 1920-х гг. пристального интереса самих граждан к лишению их избирательных прав объяснялось тем, что первоначально эта мера не подразумевала особых ограничений, помимо невозможности служить в Красной армии и принимать участие в выборах в советы. Кроме того, «лишенцы» не испытывали жесткого прессинга, поэтому сами и окружающие относились к подобному ограничению относительно спокойно. По крайней мере борьба за восстановление в правах не доходила до угроз, террористических актов по отношению к членам избиркомов, как это будет позже.

С появлением новой инструкции ВЦИК от 4 ноября 1926 г. вопросу лишения избирательных прав местные власти стали уделять значительно больше внимания. Их заботило прежде всего то, как толковать некоторые пункты инструкции. Наибольшее количество вопросов породило введение в круг категорий, которые лишались избирательных прав, бывших белых офицеров. Ранее, в 1925 г., возникал вопрос о лишении избирательных прав министров и товарищей министров в правительстве Колчака, занимавших ответственные должности при Сибревкоме. Но тогда речь шла всего о нескольких, хотя и ценных сотрудниках[137]. Инструкция 1926 г. ставила сибирские власти перед необходимостью лишать избирательных прав бывших белых офицеров, давно работавших в советском аппарате. На местах полагали, что поскольку бывшие белые офицеры и военные чиновники в связи с амнистией к десятой годовщине Октябрьской революции были сняты с особого учета ОГПУ, то они автоматически восстанавливались в правах[138]. Однако, как следовало из разъяснений ВЦИК, амнистия бывших белых офицеров не означала выведения их из круга «лишенцев»[139]. Более того, на просьбу Сибкрайисполкома о предоставлении избирательных прав бывшим белым офицерам, не служившим в Красной армии, но являющимся ценными работниками, ВЦИК ответил отказом, сославшись «на большие политические затруднения и осложнения в профсоюзах»[140]. Однако Сибкрайисполком проявил настойчивость в своем нежелании причислять к «лишенцам» бывших белых офицеров, а также увольнять их с работы и исключать из профсоюзов. Получив разъяснение, он подключил к решению вопроса Сибкрайком. Уже на следующий день секретарь Сибкрайкома С.И. Сырцов направил телеграмму в ЦК ВКП(б) на имя С.В. Косиора, в которой просил сделать исключение для 1608 бывших белых офицеров и военных чиновников белых армий, не служивших в Красной армии, но работавших «учителями, врачами, агрономами и другими активными работниками в советском аппарате», и указал, что их «огульное лишение избирательных прав нарушает нормальную работу аппарата Края»[141]. Решительное отстаивание своих сотрудников властями края возымело действие, и ЦК ВКП(б) дал указание ВЦИК разрешить в отдельных случаях предоставлять избирательные права бывшим белым офицерам, не служившим в Красной армии, при условии их лояльного отношения к советской власти, членства в профсоюзах и наличия пятилетнего трудового стажа[142]. Вероятно, особая заинтересованность краевых руководителей в положительном решении данного вопроса объясняется тем, что в Сибири, в отличие от многих других регионов, очень остро всегда стояли проблемы с квалифицированными специалистами. И найти быстро замену бывшим белым офицерам просто не представлялось возможным. В сохранении этих кадров были заинтересованы и сами руководители, и коллективы, писавшие об этом в многочисленных ходатайствах.

С принятием новой инструкции у избиркомов всех уровней возникали трудности в связи с определением круга «лишенцев». В первую очередь это касалось категорий крестьян, использующих наемный труд, и торговцев. Можно было изначально предположить, что с изменением инструкции ошибки при лишении будут допускать сельизбиркомы и горизбиркомы, но, к сожалению, их не избежали даже окризбиркомы. Как указывал 20 февраля 1927 г. в докладе о результатах обследования работ по подготовке перевыборов по Кузнецкому округу ответственный инструктор Сибкрайисполкома И. Хамармер, «в части лишения избирательных прав во всех округах дело обстоит не совсем благополучно. Кузнецкий окризбирком этой частью недостаточно твердо руководил, что видно хотя бы из того, что в своем постановлении от 24 января 1927 г. окризбирком признает, что для нее (комиссии) не ясны отдельные пункты инструкции по части лишения избирательных прав, и это рассылается в районы и райизбирком. Читая, что сам окризбирком не в состоянии хорошо разобраться в инструкции, усыпили свою внимательность к этому вопросу, мол, округ не знает кого лишать, ну, а мы люди маленькие, с нас и не спросится»[143].

Что же в таком случае можно было ожидать от нижестоящих избиркомов? Нам остается только догадываться об истинных масштабах нарушений при лишении избирательных прав. Если окризбиркомы, которые были обязаны давать разъяснения нижестоящим избиркомам, разбирать на них жалобы и контролировать их деятельность, сами с трудом разбирались в инструкции, то что следовало ожидать от всех остальных? Не случайно на заседании Сибкрайизбиркома 14 февраля 1927 г. отмечалось, что «районные избирательные комиссии с трудом разбираются в 15–16 статьях [статьи об определении круга «лишенцев». – М. С.] инструкции ВЦИК»[144]. Председатели отдельных сельизбиркомов даже выражали несогласие с необходимостью лишать избирательных прав крестьян[145].

Общая некомпетентность членов избиркомов всех уровней создавала массу проблем. Чтобы ориентироваться в постоянно изменяющемся избирательном законодательстве и знать все тонкости инструкций, были необходимы квалифицированные, образованные работники, но таковые имелись в основном лишь в ряде окризбиркомов и крайизбиркоме.

В кампанию 1926/27 г. сибирские власти впервые стали уделять серьезное внимание технической стороне выборов – составлению списков «лишенцев», разбору жалоб, ведению учета. При составлении списков избиркомы, как правило, не укладывались в срок и не могли собрать документальных подтверждений для лишения[146].

Новой в эту кампанию для избиркомов была задача по ведению учета «лишенцев». Вышестоящие избиркомы и партийные органы отмечали недостатки в этой области, но никаких особых мер пока не предпринимали. Например, на заседании пленума Омского окружкома ВКП(б) 12 января 1927 г. отмечалось, что «учет лиц, лишенных избирательных прав в Омске, имеет бессистемный, случайный характер»[147]. Работники партаппарата недоумевали, как можно вести учет «лишенцев», если количество избирателей «имеет значительные расхождения в материалах ЦСУ, по сведениям Статбюро количество взрослого населения г. Омска – 70 923 чел., по сведениям городской избирательной комиссии – 47 111 чел., и по сведениям райизбиркомов – 43 726 чел.»[148].

Важнейшей стороной деятельности избиркомов всех уровней, связанной с «лишенцами», был разбор жалоб на неправильное лишение и ходатайств о восстановлении в избирательных правах. В кампанию 1926/27 г. количество подаваемых жалоб резко возросло по сравнению с предыдущей. В среднем опротестовывали свое лишение около 20–25 % лишенных прав (имеется в виду подача заявлений в окризбиркомы)[149]. По данным из 15 округов, окризбиркомами было удовлетворено 2338 жалоб, доля восстановленных составила 10–63 %[150]. Что касается райизбиркомов, то по ним имеются только отрывочные сведения о количестве поданных жалоб. Проверявший работу райизбиркомов в Кузнецком округе И. Хамармер, в то время ответственный инструктор Сибкрайисполкома, в докладе от 20 февраля 1927 г. отмечал, что в разных районах было восстановлено от 28,3 до 39,3 %[151].

Деятельность избиркомов по лишению избирательных прав в кампанию 1926/27 г. точно охарактеризована в обзоре Сибкрайкома ВКП(б) от 20 марта 1927 г. – «на местах существовала полная неразбериха»[152]. И с этим определением трудно не согласиться. Местные власти по сути оказались не готовы к реализации положений инструкции 1926 г. ни в определении круга «лишенцев», ни в техническом обеспечении этой работы.

Определение круга «лишенцев» создавало едва ли не главную проблему для избиркомов всех уровней при подготовке к проведению выборов в 1928/29 г. Хотя теперь инструктирование работников сель-, рай– и горизбиркомов вышестоящими избиркомами проводилось гораздо тщательнее, чем раньше, ошибок избежать не удавалось. Как и до этого, встречаются в равной мере ошибки и курьезные, и от непонимания инструкции и вполне сознательные нарушения[153].

Особенностью перевыборной кампании 1928/29 г. стала настоящая охота за «недолишенными» «кулаками», открытая при выявлении «лишенцев». Если ранее в сводках примерно в равных долях была представлена информация о «недолишении» и «перелишении», то теперь преобладала информация о «нелишенных кулаках». Донесения акцентировали внимание на фактах «недолишения», об этом писали даже особые отчеты. Инструкторы СКИК, исходя из статистических данных, высчитали, что в Новосибирском, Бийском, Барнаульском, Омском, Рубцовском, Славгородском округах число лишенных избирательных прав «кулаков» не совпадает с количеством зажиточных хозяйств. В Новосибирском округе, по мнению функционеров, было «недовыявлено примерно 2000 кулаков»[154], в Бийском округе «по приблизительным подсчетам недовыявлено, недолишено около 7000 кулаков»[155].

В ходе рассматриваемой кампании ВЦИК и крайизбирком при лишении избирательных прав стали придавать большее значение составлению списков, учету «лишенцев» и разбору их жалоб. Включение в списки людей без необходимого документального подтверждения было массовым и основным нарушением. Как отмечалось в сводке Барнаульского окружкома от 26 декабря 1928 г., «особо распространенным явлением является лишение без документов, подтверждающих необходимость лишения права голоса того или иного гражданина, в одном из районов из числа лишенных (87 человек), только на 6 человек имеются соответствующие документы»[156]. Особенно много нарушений допускали сельизбиркомы. В сводке о перевыборах Сибкрайизбиркома от 9 февраля 1929 г. как типичный пример называлось «составление списков… путем опроса населения»[157]. Впрочем, и в городах ситуация была далека от нормальной. Там также часто лишали прав по «заявлениям граждан» (фактически по доносам соседей, сослуживцев, знакомых и т. д.). Но для городов главную проблему создавали организации, которые, будучи обязаны предоставлять необходимые документы, не спешили этого делать. Из окружных и краевых сводок следует, что организации либо вообще не подавали списки, либо задерживали их[158].

В условиях неуклонного роста численности «лишенцев» и количества нарушений при лишении прав увеличивался и поток жалоб.

Упорство, с которым многие «лишенцы» боролись за свои права в кампанию 1928/29 г., объяснялось, в частности, тем, что условия их существования становились невыносимыми из-за дополнительного ограничения прав во всех социальных сферах. К тому времени стремление некоторых представителей власти урезать права «лишенцев» достигло своего апогея. Сибирское руководство пыталось даже несколько умерить пыл особо ретивых местных работников. Так, Сибкрайисполком распоряжением от 8 марта 1929 г. запретил исключать детей «лишенцев» из школ 1-й и 2-й ступеней и рекомендовал вернуть к учебе всех исключенных ранее, а «в отношении лиц, лишенных избирательных прав, и их детей, обучающихся в ВУЗах и техникумах, установить индивидуальный подход»[159].

В ходе данной кампании, как и предыдущей, общекраевая статистика о поступлении и рассмотрении жалоб не велась. По данным Сибкрайизбиркома, за первую половину 1929 г. по 312 из 785 рассмотренных им жалоб было принято положительное решение. Среди заявителей преобладали представители «применявших наемный труд», но лишь 24 % из них были восстановлены в правах; за ними следовала группа бывших белых офицеров, из которых было восстановлено почти 60 %; наименьшая доля восстановленных приходилась на категорию «служащих религиозных культов» (всего 4 %)[160]. Окризбиркомы, стремясь занизить цифры, часто предоставляли недостоверную информацию о количестве поступивших жалоб, в них скапливалось много заявлений (от нескольких сотен в Омском до 1,5 тыс. в Ачинском), которые не рассматривались по нескольку месяцев[161].

Проблемами, связанными с «лишенцами», власти целенаправленно занялись между избирательными кампаниями 1928/29 г. и 1930 г. Сибкрайадмотдел подробно объяснил всем нижестоящим административным отделам их обязанности, а также задачи и объем учета «лишенцев». При передаче делопроизводства из гор– и райсоветов в соответствующие административные органы выяснилось реальное положение с учетом и жалобами. По единодушному мнению представителей адморганов всех уровней, делопроизводство, касающееся «лишенцев», находилось в удручающем состоянии. Начальник Барнаульского окрадмотдела отмечал: «Фактически и дел-то никаких не существовало, а были официальные и неофициальные бумажки о лишении избирательных прав такого-то»[162]. Адморганы еще не успели принять каких-либо мер по улучшению ситуации с учетом, списками, жалобами, когда вышло постановление ЦИК от 22 марта 1930 г. Создание комиссий по пересмотру списков ускорило работу в этом направлении.

31 марта 1930 г. по решению Сибкрайисполкома была организована краевая комиссия «для быстрейшей проверки списков лиц, лишенных избирательных прав и рассмотрения жалоб на неправильное лишение прав»[163]. Тем же решением предписывалось не позднее 10 апреля 1930 г. создать аналогичные окружные, городские и районные комиссии. Всю работу в крае предполагалось завершить к 1 июня.

При пересмотре списков специально созданными комиссиями выяснилось, что значительная часть «лишенцев» отсутствует на месте. Городские и районные комиссии, столкнувшись с этой проблемой, не знали, что делать с этими «мертвыми душами». Председатель краевой комиссии по пересмотру списков «лишенцев» дал указание всем окрисполкомам «списки лиц, лишенных избирательных прав, но выехавших из пределов города и о которых никаких материалов кроме списка нет, пересмотру не подвергать. Выделить эти списки с той целью, что возможны случаи, когда отдельные из них могут выявиться»[164]. Комиссии обнаружили также отсутствие документов, являющихся основанием для лишения избирательных прав. В информационном отчете о выполнении директивы о полном пересмотре списков лиц, лишенных избирательных прав в Сибирском крае от 20 июня 1930 г., отмечалось, что в делах нет справок административных, налоговых, судебных органов, личные дела «лишенцев» в сельской местности зачастую представляют собой «только выписку из постановлений бедняцких собраний и заявления отдельных граждан, непроверенные сельсоветами»[165].

Каковы были итоги работы комиссий по пересмотру списков и дел «лишенцев» и как ее оценивали вышестоящие органы власти? Комиссии по пересмотру списков и дел не уложились в отведенные им три месяца; сроки продлевались неоднократно, сначала до 15 июля, затем до 1 сентября 1930 г. Но и к сентябрю, к моменту реорганизации округов, работа была далека от завершения. Как сообщал 10 сентября 1930 г. начальник ЗСКАУ, «к моменту ликвидации округов в районах имеется большое количество нерассмотренных дел. Дела рассматриваются безобразно медленно, в работе допускается волокита, жалобщики своевременно не уведомляются о рассмотрении дела, крайне плохо поставлено оформление дел»[166].

Сибкрайком дал невысокую оценку работе краевой комиссии по проверке списков «лишенцев» и отметил целый ряд серьезных недостатков. Однако в целом краевой комиссией было сделано очень много: с 1 апреля по 20 сентября 1930 г. она рассмотрела 4333 жалобы, по ним 29 % «лишенцев» были восстановлены в правах. Нерассмотренными остались 8774 жалобы[167].

Объем проделанной работы районными комиссиями по пересмотру списков и жалоб «лишенцев» оказался весьма значительным. По сведениям инструкторов ЦИК СССР, проверявших работу комиссий по пересмотру списков «лишенцев», на 1 июля «райкомиссиями было рассмотрено 61 755 лишенцев, из них исключено из списков 15 414 лишенцев, или 24,9 % от общего числа рассмотренных, городскими комиссиями рассмотрено 10 413 лишенцев, исключено из списков – восстановлено 4089, или 39,3 %»[168].

Результаты проверки в некоторых городах и районах стали откровением даже для краевого руководства. Например, выяснилось, что из 5057 «лишенцев», значившихся по списку Новосибирска, «2715 человек не проживают в городе и местожительство неизвестно; 617 человек – восстановлено; 343 человека – оказались одни и те же лица занесенными в списки по несколько раз и выявлено неправильностей в порядке нумерации списков; осталось реально в списках лишенцев – 1382 человека»[169].

К началу выборной кампании 1930 г. комиссии по пересмотру списков «лишенцев» закончили работу. Они рассмотрели огромное количество списков, жалоб, заявлений и тем самым помогли избирательным комиссиям. Главной особенностью этой кампании явилось то, что она совпала с началом широкомасштабной акции по «раскулачиванию» крестьян.

В кампанию 1930 г. после многочисленных проверок и работы комиссий по пересмотру списков лиц, лишенных избирательных прав, у избиркомов не должны были возникать проблемы, связанные с «лишенцами». В городах составлением списков занимались горадмотделы, и дела обстояли неплохо и со сроками составления, и с документальным обоснованием лишения. Горадмотделы весь 1930 г. вели тщательную проверку и к началу выборной кампании опубликовали списки. В деревне положение с составлением списков было гораздо сложнее. Как отмечается в докладной записке инструктора ЗСКИК от 28 ноября 1930 г., сельсоветы с опаской приступали к составлению списков «лишенцев» и направляли в райадмотделы старые списки (т. е. списки, проверенные комиссией)[170]. Но от сельизбиркомов требовали, чтобы они выявляли новых «лишенцев». Райкомы ВКП(б) возмущались, что «РАО предлагают при пересмотре дел лишенцев считать лишенцами тех, на кого достаточно документов… поэтому сельизбиркомы вместо организации работы по выявлению новых эксплуататоров сели за подбор материалов на тех, кто уже сосланы или распроданы»[171]. Райадмотделы и райизбиркомы, в свою очередь, недоумевали и с трудом понимали «требования момента». Найти новых «лишенцев» было трудно, т. к. всех, кого можно было отнести к ним, уже выявили и лишили прав еще в начале 1930 г., а позже часть из них восстановили. Чтобы выйти из трудного положения, сель– и райизбиркомы включали в списки крестьян, уже восстановленных в правах краевыми или окружными комиссиями, считая, что в их отношении было принято неправильное решение[172].

В 1931 г. ведение учета «лишенцев» вновь передавалось сельсоветам в сельской местности, райсоветам в городах, имевших районы, и горсоветам в городах, не имевших их. Руководство по учету в Западной Сибири возлагалось на Президиум ЗСКИК. На практике контроль ведения учета, а также рассмотрение жалоб лиц, лишенных избирательных прав, осуществлял орготдел крайисполкома. Ведение учета в 1930-е гг. стало более упорядоченным (по крайней мере, в городах), чем в 1920-е гг.

Перевыборная кампания 1934 г. проходила в условиях дефицита информации о ее ходе. Ранее в вышестоящие комиссии каждая окружная, районная, городская комиссия направляла подробные отчеты, а проверяющие инструкторы, уполномоченные – докладные записки. Крайисполком отмечал: «…чтобы судить достоверно о ситуации[,] информации с мест недостаточно»[173]. Сложившееся положение, как нам представляется, было результатом потери интереса власти к проблемам «лишенцев».

Следует признать, что эта кампания 1934 г., последняя перед ликвидацией самого института «лишенчества», прошла без особых нарушений в сфере лишения избирательных прав. Возникали лишь отдельные проблемы с определением круга «лишенцев», рассмотрением жалоб и заявлений от них. Власть, имея 15-летний опыт, смогла наладить систему выявления лиц, подлежащих лишению избирательных прав, и их учет. Можно считать, что кампания 1934 г. завершила оформление практики лишения различных групп населения избирательных прав.

По завершении выборной кампании 1934 г. единственной проблемой, связанной с «лишенцами», оставалось содержание в порядке делопроизводства по ним. Как и ранее, ситуация была непростая. Крайисполком пытался навести соответствующий порядок. Была создана даже специальная картотека по прохождению дел через краевую комиссию. Постановлением ЗСКИК от 20 января 1935 г. орготдел последнего обязан был к «1 января 1936 г. тщательно проверить картотеку по прохождению дел, установив окончательную задолженность РИК и горсоветов как по жалобам, направленным на непосредственное их рассмотрение, так и по делам, запрошенным для рассмотрения в крайисполкоме»[174].

Орготдел крайисполкома, в свою очередь, дал указания райисполкомам и горсоветам привести делопроизводство в порядок. Отмечалось, что некоторые решения по ходатайствам горсоветами и РИК приняты неверно (в 1934 г. крайисполкомом было отменено 24 % решений, в 1935 г. – 16 %)[175].

Судя по тому, что в 1936 г. выходили абсолютно аналогичные распоряжения орготдела ЗСКИК, ситуация в этом секторе делопроизводства в лучшую сторону не изменилась. Современные историки могут судить об этом и по состоянию хранящихся в архиве самих личных дел «лишенцев». До конца существования института «лишенчества» не был наведен порядок в делопроизводстве «лишенцев» и работе по рассмотрению жалоб. В 1936 г., как и ранее, фиксировались факты, когда ходатайства лежали без движения по нескольку лет[176].

Численность, состав и структура «лишенцев»

Данные о численности «лишенцев» публиковались в официальных сборниках с материалами перевыборных кампаний. Однако это не означало, что статистика была достоверной. В начале 1920-х гг.

«лишенцам» не уделяли пристального внимания по причине незаинтересованности в этом властей, и сведения собирались выборочно, для иллюстрации общих тенденций. Данные о трех избирательных кампаниях (1925, 1926/27 и 1928/29 г.) считаются наиболее полными и относительно достоверными, в сборниках о выборах в советы приводились и сведения по «лишенцам» отдельных категорий и регионов. В этот период властям было важно знать подлинную численность «лишенцев», но поскольку те скрывались, а избирательные комиссии вели списки крайне небрежно (в них не включались вновь лишенные и не исключались восстановленные в избирательных правах), в полной достоверности официальной информации приходится сомневаться. В 1930-е гг. власти сознательно начали фальсифицировать данные о подлинной численности «лишенцев».

В начале 1920-х гг. публичная избирательная статистика практически не уделяла «лишенцам» внимания. В сводках о выборах содержались какие угодно сведения (о депутатах, участии в выборах населения, съездах и т. п.), но только не об интересующей нас категории. Не было разработано единых статистических форм по учету категорий «лишенцев», и данные о численности в архивных и опубликованных материалах значительно разнятся. Согласно официальной статистике, доля «лишенцев» в сельской местности составила в 1922 г. 1,4 %, в 1923 г. – 1,3 % (около 7 % в городах). В 1924 г. в РСФСР не имело избирательных прав 843 217 чел. Среди них преобладали торговцы, предприниматели и лица, живущие на нетрудовой доход, – 76,9 % в городах и 37,6 % в сельской местности. За ними следовали лишенные прав по политическим мотивам – 11,7 и 30,1 % соответственно. Духовенство составляло 5,2 % в городах и 20,5 % в сельской местности. На категории лишенных по суду и душевнобольных 4,7 % приходилось в городах, в сельской местности – 9,4 %[177].

Впервые подробная статистика по «лишенцам» в целом и их отдельным категориям по всем регионам и стране появилась лишь в ходе кампании 1925/26 г. В эту кампанию в СССР насчитывалось 1 млн 40 тыс. «лишенцев» (1,63 % от числа избирателей). Самую многочисленную категорию по-прежнему составляли «торговцы и посредники» (43,3 %); доля «живущих на нетрудовые доходы» достигала 14 %, лишенных за применение наемного труда – 3,8 %, духовенства – более 15 %; лишенных по политическим мотивам – 9 %. Введенная в 1925 г. категория членов семей «лишенцев» пока была немногочисленной – 6,5 % от общей численности[178]. В сельской местности удельный вес «лишенцев» равнялся 1,18 %, тогда как в городах – 5,1 %[179]. По РСФСР показатели были чуть ниже общесоюзных: 1,0 % в деревне и 4,8 % в городах, или в целом 700 621 чел.; пропорции по категориям в целом совпадали с общесоюзными[180]. В Сибирском крае лишенными избирательных прав оказались 32 931 чел. (0,9 % от взрослого населения), при этом на селе лишили прав всего 0,52 %, а в городах – 3,5 %; эти показатели оказались существенно ниже, чем в РСФСР и СССР. Пропорции по категориям не отличались от общероссийских[181].

Итоги выборов 1926/27 г. и по стране, и по РСФСР продемонстрировали значительное увеличение численности «лишенцев». Если в городах РСФСР в 1925 г. было лишено избирательных прав 4,8 %, то в 1927 г. – 6,9 % (590 тыс. чел.), в сельской местности доля «лишенцев» возросла соответственно с 1,0 до 3,3 % (1 млн 390 тыс. чел.)[182]. Общая же численность «лишенцев» по стране достигла 3 млн чел., тогда как в предыдущую кампанию она составляла 1 млн 40 тыс. чел.[183] Динамика отчетливо прослеживается в численности всех, без исключения, категорий. Наиболее заметно увеличилась категория членов семей «лишенцев», в РСФСР в деревнях ее доля составляла 39,5 %, а в городе – 32,9 % от всех «лишенцев». В городах самой многочисленной продолжала оставаться категория «торговцев и посредников» – 43,6 %[184]. В Сибирском крае численность «лишенцев» выросла более значительно, чем в среднем по стране, – с 32 тыс. до 141 тыс. чел., или в 4 раза; среди взрослого населения доля этой группы достигала 3,48 %. Пропорции категорий в регионе и стране в целом совпадали, исключение составляла категория бывших белых офицеров и полицейских – в стране она равнялась 6,5 %, в Сибири – 9,5 %, при этом в городах достигала 17,5 %[185].

В 1928 г. общая численность «лишенцев» в стране увеличилась с 3 млн 38 тыс. до 3 млн 716 тыс., или на 22 %. В городах их доля возросла на 17 %, в сельской местности – на 24 %[186]. В РСФСР «лишенцев» стало почти на 500 тыс. чел. больше (по сравнению с 1927 г.), всего их насчитывалось 2 млн 433 тыс.[187] В Сибирском крае численность «лишенцев» возросла более значительно, чем в целом по стране, – со 141 тыс. до 218 тыс. чел., или на 54,5 %[188]. Самой многочисленной в стране оставалась категория членов семей «лишенцев»: в городах – 35 %, в деревне – 49,1 %, в сибирской деревне доля членов семей составляла 55,9 % и превышала общероссийские показатели. Остальные категории увеличились в абсолютном выражении, но соотношение между ними не изменилось[189]. Значительный рост численности «лишенцев» в кампанию 1928/29 г. происходил в условиях действия прежней инструкции и, следовательно, относительной стабильности круга категорий, подлежащих лишению избирательных прав. И хотя изменения в инструкции в сторону расширительного толкования пунктов все-таки произошли, увеличение численности «лишенцев» объясняется большей тщательностью в выявлении «лишенцев» местными властями.

Итоги выборов кампании 1930/31 г. выявили снижение численности «лишенцев». В 1931 г. в РСФСР официально значилось 1 млн 842 тыс. лиц, лишенных избирательных прав (меньше по сравнению с предыдущей кампанией более чем на 500 тыс.)[190]. По официальной статистике, численность «лишенцев» значительно сократилась как в городах, так и в сельской местности. Если в сельской местности доля «лишенцев» за 1929–1931 гг. снизилась с 3,9 до 3,5 %, то в городах – с 7,2 до 4,6 %[191]. Столь резкое уменьшение показателей официально объяснялось как «следствие проведенных работ на местах в 1930 г. комиссиями по пересмотру списков лишенных избирательных прав, исключивших значительное количество лиц, неправильно включенных в списки лишенцев местными органами»[192]. В сельской местности численность лишенных за применение наемного труда увеличилась в 2 раза (с 10,5 до 20,1 %); доля членов семей понизилась всего на 5 % (с 49,1 до 44,5 %); в городах на 10 % сократилась численность категории членов семей (с 35 % в 1929 г. до 25 % в 1931 г.) и на 6 % выросла доля осужденных. Все остальные категории изменились не столь существенно – в пределах 2–3 %[193]. Подчеркнем, что это данные официальной статистики. Однако насколько они достоверны? Допустим, что в городах во время проведения мероприятий, связанных с ликвидацией нарушений в сфере лишения избирательных прав, численность могла сократиться за счет неправильно лишенных (в ряде городов они составляли около трети), которые были восстановлены в правах, а также детей «лишенцев». Но трудно даже предположить, каковы могли быть источники уменьшения численности «лишенцев» во время проводившегося «раскулачивания» и высылок «кулаков» в сельской местности. По официальным данным, численность «лишенцев» в деревне в рассматриваемый период сократилась на 330 тыс. Это вызывает недоумение и сомнение в достоверности сведений. Хотелось бы обратить внимание на то, что ранее в статистических сборниках по итогам выборных кампаний в главе о «лишенцах» приводились сведения (в процентном и абсолютном выражениях) по республике в целом и отдельным категориям, а также таблицы по отдельным регионам, городам. В сборнике за 1930/31 г. опубликованы лишь сведения о «лишенцах» по всей республике, данные по отдельным регионам и городам отсутствуют. Кроме того, категории охарактеризованы относительными показателями. И это при том, что все остальные сведения, касающиеся депутатов, участия избирателей и т. д., в целом и по отдельным территориям приведены в абсолютном выражении. Все это наводит на мысль о фальсификации сведений о численности «лишенцев». Впрочем, подтверждение тому, что данные о численности «лишенцев» не очень «точные», можно найти и в статье секретаря Всероссийского Центризбиркома П. Зайцева, в которой подводились итоги избирательной кампании 1930/31 г. Понижение доли «лишенцев» автор объяснял тем, что «часть лишенцев (раскулаченные и высланные кулаки) не нашла отражения в статистике»[194].

По официальной статистике, к 1934 г. численность «лишенцев» значительно сократилась по сравнению с 1930 г. По СССР их доля в городах составила 2,1 %, в сельской местности – 2,6 %, по РСФСР – 1,9 и 2,6 % соответственно[195]. В статье председателя Всероссийского Центризбиркома, посвященной итогам выборов, приводились общие данные о «лишенцах» и официальная трактовка причин сокращения этой группы – «в связи с огромным ростом и укреплением социализма в стране из года в год резко снижается общее число эксплуататорских элементов, лишаемых советской конституцией избирательных прав»[196]. Говорилось также, что уменьшение численности произошло за счет восстановления в правах детей «лишенцев», «за счет бывших полицейских и других элементов в связи с их естественной убылью» и тех «лишенцев», которые воспользовались правом, данным им советским государством, – своим честным трудом обрели право стать полноценными гражданами (в качестве примера называли «тылоополченцев, работающих на крупных стройках»)[197].

Однако вызывает сомнение и сам факт снижения численности «лишенцев», и показатель – 2,5 % (доля «лишенцев» по стране). Почему-то итоговые документы выборов 1934/35 г. зафиксировали лишь относительные, а не абсолютные цифры с распределением по категориям. Информация о значительном сокращении численности «лишенцев» в первой половине 1930-х гг. представляется недостоверной, особенно если иметь в виду масштабы «раскулачивания» и репрессий – жертвы этих процессов автоматически должны были попасть в число «лишенцев». Исходя из данных о «лишенцах» и зная общую численность взрослого населения страны или любого региона, нетрудно подсчитать численность «лишенцев». В 1950-е гг. она была названа: «В 1935 г. число лиц, лишенных избирательных прав, составляло 2,5 % от общего числа взрослого населения, т. е. немногим больше двух миллионов человек»[198]. Получается, что власти сообщали «чистую правду» о том, что численность «лишенцев» резко сокращалась (в 1934 г. «лишенцев» в стране было на 1 млн меньше, чем в 1927 г.). Однако отметим любопытную особенность этой статистики, на которой акцентировали внимание и в 1930 г.: сведения о «лишенцах» приводились только в процентах и по стране в целом. Вместе с тем, судя по разрозненным архивным данным, в отдельных городах и районах численность «лишенцев» далеко не везде сокращалась, напротив, в течение 1930-х гг. она оставалась стабильной. Например, в таких сибирских городах, как Анжеро-Судженск, Тюкалинск, Омск, Новосибирск, в 1934 г. по сравнению с 1931 г. этот показатель в абсолютном выражении почти не изменился (в Новосибирске он даже вырос), но его удельный вес в численности взрослого населения городов сократился[199]. В ряде городов, рабочих поселков, а также Москве, Ленинграде численность «лишенцев» действительно снизилась[200].

Мы полагаем, что в первой половине 1930-х гг. сведения о реальной численности «лишенцев» в стране были фальсифицированы. В пользу этой версии свидетельствуют косвенные данные: в 1934–1935 гг. в стране насчитывалось не менее 1,5–2 млн спецпереселенцев и заключенных[201]. При этом их совокупная численность постепенно увеличивалась. Поскольку представители названных категорий входили в число лиц, лишенных избирательных прав, то общая численность «лишенцев» должна увеличиваться тоже. Спецпереселенцы и заключенные были вообще исключены из официальной статистики «лишенцев», властями учитывались лишь те из них, кто «оставался на воле». К сожалению, в архивах нам не удалось найти сведений о численности «лишенцев» в декабре 1936 г., на момент ликвидации самого института «лишенчества», а также восстановленных к этому времени. Но совершенно очевидно, что официальная статистика не имеет ничего общего с реальными данными о «лишенцах» 1930-х гг., которые остаются для нас неизвестными.

Источники формирования, демографические, социальные и культурные характеристики «лишенцев»

Изучение сибирских городских «лишенцев» проводилось на материале г. Новосибирска. В 1925–1930 гг. Новосибирск являлся центром Сибирского края и Новосибирского округа, а в 1930–1937 гг. – центром Западно-Сибирского края и Новосибирского района. В 1920–1930-е гг. это был типичный крупный сибирский город. Поэтому на основе анализа данных, касающихся новосибирских «лишенцев», можно создать модель, которая поможет изучению этой группы в других крупных сибирских городах.

Исследование сельских «лишенцев» проводилось на примере трех районов Новосибирской области – Кочковского, Мошковского и Черепановского. В 1925–1930 гг. они входили в состав двух округов – Новосибирского (Мошковский и Черепановский районы) и Каменского (Кочковский р-н).

Тенденции изменения численности лишенных избирательных прав, типичные для сельской местности страны, республики и Сибирского края, получили полное отражение в рассматриваемых Новосибирском и Каменском округах. В 1926/27 г. в Новосибирском округе насчитывалось 9010 «лишенцев» (3 % от взрослого населения округа), в Каменском – 6469 (3,2 % от взрослого населения округа), в Сибирском крае – 102 489 (2,9 % от взрослого населения края)[202]. В 1929 г. численность «лишенцев» в этих округах значительно выросла и составила в Новосибирском округе – 14 226 чел. (4,2 % от взрослого населения), в Каменском – 7685 (4 %), в Сибирском крае – 165 866 (4,4 %)[203]. Достоверные сведения о численности лишенных избирательных прав в кампанию 1930/31 г. и в 1934 г. отсутствуют, официальная статистика показывала уменьшение относительных показателей в 1931 г. до 3,5 %[204], в 1934 г. – до 2,6 %[205].

Изучение «лишенцев» г. Новосибирска и Новосибирской обл. базировалось на документах личных дел 1412 городских и 716 сельских «лишенцев». Была осуществлена районированная серийная случайная 20 %-ная выборка личных дел сельских «лишенцев» Кочковского, Мошковского и Черепановского районов. Таблицы 1–17 и Приложения составлены на основе электронной базы данных, полученных путем обработки указанного массива личных дел городских и сельских «лишенцев». Оговоримся, что личные дела заводились только на «лишенцев», которые подавали жалобы на неправильное лишение избирательных прав или ходатайствовали о восстановлении в правах. Данное обстоятельство очень существенно, поскольку жалобы и ходатайства подавали «лишенцы», имевшие определенные шансы на восстановление.

Доля женщин среди городских «лишенцев» составляла менее одной пятой части (17,8 %). Во второй половине 1920-х гг. она была просто мизерной: из 349 чел., подававших апелляции на восстановление в избирательных правах в 1926–1929 гг., женщины составляли лишь 5 %. В первой половине 1930-х гг. удельный вес заявительниц женского пола увеличился до 22 %. Это объясняется в первую очередь тем, что с выходом постановления ЦИК СССР от 22 марта 1930 г. женщины получали реальный шанс на индивидуальное восстановление[206], тогда как ранее они восстанавливались лишь в случае удачной апелляции глав семей. Большинство горожанок (64 %) были причислены к «лишенцам» не за собственные деяния, а как члены семей «лишенцев». Основанием для лишения избирательных прав женщин считалось занятие торговлей (32,5 %). За эксплуатацию наемного труда 2 % представительниц женского пола были лишены избирательных прав и 1,5 % оказались административно-ссыльными.

Среди сельских «лишенцев» доля женщин была существенно ниже, чем среди городских, и составляла лишь 7 % от общей численности изучаемой группы. Как и среди городских «лишенцев», женщины-сельчанки лишались избирательных прав в основном как члены семей (73 %). Это были матери, жены, дочери, снохи глав семей, которые по разным причинам подавали заявления на восстановление в правах отдельно от мужчин. «За эксплуатацию наемного труда», т. е. как «кулаки», оказались лишенными избирательных прав 10 % женщин. В отличие от горожанок женщины в сельской местности редко лишались избирательных прав за занятие торговлей (4 %, как правило, торговля велась совместно с мужем). Даже сдача жилья внаем (нетрудовые доходы) являлась более распространенным мотивом для лишения прав женщин-сельчанок (8 %). Как «священнослужители» были лишены прав 4 % женщин – бывшие монахини, вернувшиеся в 1920-е гг. на свое прежнее место жительства. В двух категориях «лишенцев» – «бывших» и владельцев сельскохозяйственных «предприятий» – женщины отсутствовали.

По возрасту женщины, лишенные избирательных прав как в городе, так и в деревне, были в среднем моложе мужчин-«лишенцев», поскольку являлись их женами, дочерьми, снохами. В 1930 г. около трети женщин, лишенных избирательных прав, были моложе 30 лет. Однако по уровню грамотности женщины-«лишенки» в городе и деревне значительно уступали мужчинам. Так, среди горожанок, лишенных избирательных прав, доля неграмотных достигала 40 % (среди мужчин – лишь 10 %), малограмотных или имевших начальное образование – 45, среднее – 10, среднеспециальное и высшее – 3 %. Среди сельских жительниц-«лишенок» неграмотных было 64,5 % (мужчин в 3 раза меньше – 19 %), малограмотных – 19, с начальным образованием – 12, со средним и среднеспециальным – 3 %. То, что образовательный уровень у женщин в изучаемой группе был невысоким, отражало реалии того времени. Так, согласно данным Всесоюзной переписи 1926 г., в городских поселениях Новосибирского округа неграмотные женщины составляли 40,2 %[207], в сельских поселениях – 81,7 %, т. е. даже больше, чем в изучаемой группе[208]. Представительницы молодого поколения, лишенные избирательных прав, и в городе, и в деревне были более образованными, чем их матери. Дочери городских «лишенцев», получив среднее образование, старались устроиться на работу в советские учреждения или на предприятия. Дочери «кулаков», приехавшие из сельской местности, имели начальное образование, что позволило им устроиться на предприятия.

Занятия большинства женщин рассматриваемой группы как в городе, так и в деревне, были традиционными – ведение домашнего хозяйства и воспитание детей, участие в полевых работах (для сельчанок). В начале 1920-х гг. в связи с тяжелым материальным положением семьи горожанкам пришлось заняться торговлей, как правило, мелкой или мельчайшей, по патентам первого разряда или беспатентной, торговали преимущественно продуктами и старыми вещами. Были случаи, когда женщины, организовав мелкую торговлю, со временем расширяли дело и обзаводились лавками и магазинами. Деревенские жительницы, в отличие от горожанок, самостоятельной деятельностью (например, торговлей) почти не занимались. Дочери «кулаков» после лишения избирательных прав и высылки родителей старались всеми возможными способами устроиться в городе в качестве прислуги, нянь, рабочих на заводах; практически никто из них позже не остался жить в той же деревне.

Сельские и городские «лишенцы» различались по возрастной структуре: среди первых выше доля старших возрастных групп (старше 50 лет) – 26,6 % против 19 %, а доля молодых людей до 30 лет, напротив, ниже – 17,2 % против 21 % (табл. 1). Это свидетельствовало не о том, что в деревне членов семей лишали избирательных прав меньше, а о том, что дети «лишенцев»-сельчан реже подавали заявления о своем персональном восстановлении в правах – ждали, когда восстановят главу семьи. В городе, напротив, обычным явлением была подача заявлений детей о восстановлении в избирательных правах отдельно от своих родителей. В этом смысле в сельской местности сохранялась и соблюдалась определенная патриархальность.

Среди «лишенцев» Новосибирска и сельских районов Новосибирской области преобладали люди наиболее социально активных возрастов – 1881–1900 гг. рождения (те, кому в 1930 г. было от 31 до 50 лет, они составляли соответственно 56,1 и 60 %). На эту тенденцию впервые обратил внимание А.И. Добкин. Изучая списки «лишенцев» Ленинграда и Свердловска за 1927 и 1929 гг., он отметил, что «родившиеся в 1874–1889 годы составляют по 40 % в каждом из списков, что вдвое превышает долю этих возрастов среди взрослого населения указанных городов. Удельный вес родившихся в 1890-е годы среди лишенцев в полтора раза выше, чем среди всего взрослого населения»[209]. Аналогичное исследование, проведенное нами по материалам Новосибирска, выявило совпадение доли людей старше 55 лет среди «лишенцев» и всего взрослого населения города. Удельный вес родившихся в 1876–1895 гг. (от 55 до 35 лет) среди «лишенцев» был в 1,4–1,6 раза (в разных группах) выше, чем среди взрослых горожан. Представителей молодежи (от 18 до 30 лет), напротив, среди лишенных избирательных прав насчитывалось в 2–3 раза меньше, чем среди городских жителей[210]. Таким образом, тенденция, выявленная А.И. Добкиным по данным, относящимся к Свердловску и Ленинграду, подтверждается и на материалах Новосибирска.

Таблица 1

Возрастная структура сельских и городских «лишенцев» (в %)

Причины преобладания среднего поколения среди городских «лишенцев» А.И. Добкин объясняет тем, что «социально и профессионально сложившимся людям было сложнее вписаться в новую жизнь и разорвать связи со своей семьей и средой, чем представителям более молодых поколений»[211]. С этим утверждением можно согласиться, поскольку молодое поколение хорошо понимало, какие занятия перспективны при новой власти, и старалось выбрать именно их. Кроме того, у молодых людей, выросших уже при советской власти, не могло быть тех «прегрешений», которые были у людей старше 30 лет, они не служили в белых армиях, полиции, не владели торговыми заведениями и т. п. Представители молодого поколения оказывались лишенными прав чаще по «наследственному признаку», а не за собственную деятельность.

Аналогичная ситуация складывалась и в сельской местности. При сравнении с данными Всесоюзной переписи 1926 г. выясняется, что удельный вес людей средних возрастов среди взрослого сельского населения (старше 18 лет) был значительно ниже, чем среди представителей изучаемой группы «лишенцев». При этом особенно выделяется группа 40–50-летних: среди взрослого населения она составляла 16,72 %, а среди «лишенцев» – 32,3 %, т. е. почти в 2 раза больше. Среди «лишенцев»-сельчан и всего взрослого сельского населения почти одинаковые доли имели 30–40 и 55–60-летние. Лиц до 30 лет в группе сельских «лишенцев» было в 2 раза меньше, чем среди взрослого населения[212]. Подобное соотношение возрастных групп – не случайность. Причина преобладания среди сельских «лишенцев» лиц 1881–1890 гг. рождения очевидна: именно они являлись главами хозяйств и в 40–50 лет имели выросших детей в качестве работников и достаточный опыт для ведения хозяйства, могли расширять посев, увеличивать размеры хозяйства.

Таким образом, в городе и деревне в равной мере лишенными избирательных прав в первую очередь оказались люди, находившиеся на пике социальной и хозяйственной активности. Их власть сознательно старалась исключить из жизни общества.

Городские «лишенцы», как правило, указывали в анкетах место своего рождения. Сельские «лишенцы», в отличие от городских, могли не давать подобную информацию, поэтому в 23 % случаев неизвестно, были они коренными сибиряками или приехали из других регионов.

Большинство в исследуемой группе «лишенцев» Новосибирска и сельских районов составляли неместные уроженцы. Достоверно известно, что лишь 29 % городских и 37 % сельских «лишенцев» родилось в Западной Сибири. Коренные жители ни в одной из категорий не доминировали, кроме категории «членов семей» (44 % – в городе и 82 % – в сельской местности).

Среди сельских и городских «лишенцев» больше всего было выходцев из Европейской России. В группе горожан прибывшие из Волго-Вятского региона составляли 11 %, Уральского – 9,5, Поволжского – 9, Центрального – 9, Белорусского – 7 %, а в группе сельских «лишенцев» доля уроженцев Урала не превышала 1,5 %, а Поволжья – 4 %. Лидировали выходцы из Центрального (8,5 %) и Центрально-Черноземного (8 %) регионов. Среди сельских «лишенцев» достаточно много было родившихся на Украине и в Белоруссии, в частности, удельный вес мигрантов из Донецко-Приднепровского региона составил 6 %, из Юго-Западного – 5 и Белорусского – 4 %. Сибирские демографы отмечают традиционно значительную роль в формировании сельского населения Сибири аграрных переселенцев из европейской части России и Украины, Белоруссии[213]. Среди горожан-«лишенцев» были представители и других регионов России (или регионов бывшей Российской империи) – Закавказского, Северо-Кавказского, Прибалтийского, Привиленского – от 0,5 до 2,5 %. Среди новосибирских «лишенцев» встречались даже бывшие подданные иностранных государств – Австро-Венгрии, Германской империи, Китая. В группе сельских «лишенцев» уроженцы удаленных регионов не выявлены.

Большинство крестьян, причисленных позже к «кулакам», владельцам «сельскохозяйственных предприятий» или торговцам, переселились в Сибирь до 1914 г., во время столыпинской реформы. Среди бывших полицейских, ремесленников, торговцев было много бывших крестьян, которые приехали в край из Центральной России в поисках лучшей доли, но, не сумев обосноваться в деревне, стали жителями города. Бывшие белые офицеры оказались в Сибири в основном во время Гражданской войны и в силу разных причин осели в Новониколаевске. Полностью из неместных жителей состояла категория административно-ссыльных.

Городские и сельские «лишенцы» довольно значительно различаются по национальному составу (табл. 2). Этнический состав сельских «лишенцев» характеризовался меньшим разнообразием, чем городских. Кроме того, среди городских «лишенцев» значительную долю (8,5 %) составляли евреи, в то время как среди сельских они отсутствовали. Этнические различия между сельскими и городскими «лишенцами» во многом определялись концентрацией определенных этнических групп – выходцев из западных регионов. Главная особенность в том, что мигранты из Украины и Белоруссии среди «лишенцев»-горожан включали преимущественно евреев, а среди сельчан – украинцев и белорусов.

Таблица 2

Этническая структура городских и сельских «лишенцев» (в %)

Удельный вес представителей конкретной национальности среди «лишенцев»-сельчан и всего сельского населения был примерно одинаковым (по переписи 1926 г.): русские – 84,6 и 78 % соответственно, украинцы – 11,5 и 9,5 %, белорусы – 3,5 и 3,7 %[214]. Это свидетельствует о том, что при лишении избирательных прав власть не проводила сознательной дискриминации по этническому принципу.

В литературе высказывались мнения о том, что при лишении избирательных прав дискриминации подвергались национальные меньшинства. На этот факт указывает, в частности, Элиза Кимерлинг, анализировавшая национальный состав «лишенцев» Украины[215]. А.И. Добкин также отмечал, что в Ленинграде и Свердловске «доли евреев, немцев, китайцев, греков среди лишенцев в несколько раз превышают доли соответствующих этнических групп в населении тех же местностей»[216]. Данные о национальном составе городских «лишенцев», на первый взгляд, подтверждают вывод о дискриминации национальных меньшинств при лишении избирательных прав: среди «лишенцев» русских было всего 80 %, среди населения Новосибирска – 86 %, а евреев, украинцев, белорусов – гораздо больше, чем доля этих национальных групп в населении Новосибирска[217]. Однако при более пристальном изучении вырисовывается другая картина. Дело в том, что в составе «лишенцев» была категория, состоявшая почти полностью из неместных жителей – административно-ссыльных. В этой категории было 27 % евреев и 12 % украинцев, проживавших до ссылки на Украине и в Белоруссии, население которых по этническому составу значительно отличалось от населения Сибирского региона. Поэтому сравнение населения города и всей изучаемой группы «лишенцев» по национальному составу некорректно. Анализ этнического состава «лишенцев» (без административно-ссыльных) и городских жителей, по данным 1926 и 1929 г., позволяет сделать вывод о том, что при лишении избирательных прав ни одна из национальностей не ущемлялась[218].

В целом можно утверждать, что и в городе, и сельской местности при лишении избирательных прав сознательная дискриминация национальных меньшинств не проводилась. В ряде регионов страны «национальный вопрос» при лишении прав стоял остро. В 1929 г. журнал «Советское строительство» опубликовал статью о катастрофической ситуации с лишением избирательных прав евреев в т. н. местечках. Как отмечал ее автор И. Вейцблит, местный советский работник, значительная часть населения этих местечек (до 40 %) была связана с торговлей и потому подлежала лишению избирательных прав. Здесь была весьма значительной численность «лишенцев», в составе которых преобладали евреи[219]. Местные власти, конечно, лишали евреев избирательных прав за торговлю или как членов семей, а не по национальному признаку. Однако факт оставался фактом – именно евреи составляли значительную часть «лишенцев» ряда западных регионов СССР. Подчеркнем, что эта ситуация не была характерна для других регионов страны, в т. ч. и для Сибирского, где преобладало русское население.

Изучение «лишенцев» по признаку сословной принадлежности дает возможность не только определить их положение в социальной иерархии царской России, но и проверить правомерность тезиса большевиков о том, что лица, лишенные избирательных прав, являлись «классовыми врагами пролетарского государства» и, следовательно, принадлежали к «эксплуататорским классам». Хотя очевидно, что к 1917 г. сословное деление не в полной мере соответствовало реальной социальной структуре общества, тем не менее до революции т. н. эксплуататорские классы включали в себя немало представителей привилегированных сословий. Поэтому логично предположить достаточно высокую долю дворянства, купечества и духовенства среди «лишенцев», по крайней мере, она была значительно выше, чем среди обычного населения.

По сословной принадлежности городские и сельские «лишенцы» значительно различались. Среди первых было много представителей различных сословий. Вместе с тем основная масса как городских, так и сельских «лишенцев» до революции не имела никакого отношения к т. н. эксплуататорским классам; лишь 5 % первых и 0,8 % вторых «лишенцев» до 1917 г. принадлежали к привилегированным сословиям (табл. 3). Абсолютное большинство сельских «лишенцев» до революции принадлежало к крестьянскому сословию. Исключение составили два бывших белых офицера, относившиеся к сословию мещан, и три священника, представлявшие бывшее привилегированное сословие духовенства. Однако формальное отнесение почти всех сельских «лишенцев» к крестьянству не позволяет увидеть соотношение социальных групп среди них. Выяснить же реальную картину невозможно из-за крайней противоречивости сведений, содержащихся в личных делах сельчан, лишенных избирательных прав. Власти, часто используя термин «исторический кулак», автоматически причисляли преобладающую часть крестьян к дореволюционным зажиточным слоям деревни. Сами же крестьяне, напротив, категорически опровергали подобный перенос статуса, поскольку считали, что были «вечными середняками» или даже бедняками. Установить истину без документального подтверждения чаще всего невозможно.

Таблица 3

Структура новосибирских «лишенцев» по бывшей сословной принадлежности (в %)

На сословном происхождении городских «лишенцев» остановимся подробнее. Как отмечалось выше, 5 % от всей изучаемой группы до 1917 г. принадлежало к привилегированным сословиям. На самом деле в данной категории доминировали выходцы из низших сословий города и деревни. При этом среди подававших заявления на восстановление в правах во второй половине 1920-х гг. доля представителей привилегированных сословий достигала 10 %, мещанства – 46 %. В первой половине 1930-х гг. ситуация радикально изменилась: выходцы из крестьянства составляли 73 %, мещанства – 23,5, дворянства, купечества и духовенства – 3,5 %. Такие перемены были обусловлены изменением состава категорий «лишенцев»: во второй половине 1920-х гг. одну из самых многочисленных категорий составляли бывшие белые офицеры, среди которых доля представителей привилегированных ранее и низшего городского сословий была выше, чем среди всех прочих; среди других категорий было меньше т. н. бывших, в первой половине 1930-х гг. в группе «лишенцев» преобладали торговцы, «кулаки» и члены их семей, которые, как правило, представляли самое многочисленное российское сословие – крестьянство.

Уровень грамотности и образования у городских и сельских «лишенцев» разительно различался. Образование в значительной степени определяло степень социальной активности горожанина того времени, и новосибирские «лишенцы» обязательно указывали, когда и где его получали. Сельчане не считали эту характеристику важной, указывали – «грамотный», «малограмотный», некоторые не заполняли соответствующую графу. На наш взгляд, по уровню грамотности и образования эти группы сравнивать некорректно. Применительно к сельским «лишенцам» можно говорить лишь об уровне грамотности, а к городским – об уровне грамотности и образования. Поэтому городских и сельских «лишенцев» по данному показателю рассмотрим отдельно.

Уровень грамотности и образования у новосибирских «лишенцев» можно оценить как достаточно высокий для того времени. Высокий уровень грамотности (образования) отличал ходатайствовавших о восстановлении в правах во второй половине 1920-х гг. (табл. 4).

Неграмотные в изучаемой группе составляли около 3 %, в самом Новосибирске их было в 7 раз больше (по данным Всесоюзной переписи населения 1926 г.). Уровень образования «лишенцев» для рассматриваемого периода был необычайно высоким – 69 % закончили средние или высшие учебные заведения.

В первой половине 1930-х гг. среди ходатайствовавших о восстановлении в правах значительную часть составляли бывшие «кулаки» и мелкие торговцы. Это не могло не сказаться на показателях грамотности (образования) всей группы «лишенцев»: они значительно снизились по сравнению с 1920-ми гг. Теперь неграмотные составляли почти 20 %, «лишенцы» с начальным образованием – 55, имевшие среднее и высшее образование – лишь 26 %. Впрочем, если сравнить горожан и «лишенцев» по уровню образования на основе данных переписи 1939 г., то вторые окажутся более образованными: лишь 19,3 % новосибирцев имели среднее и высшее образование[220], тогда как среди «лишенцев» этот показатель был выше на 6,7 %.

Таблица 4

Структура новосибирских «лишенцев» по уровню грамотности и образования (в %)

Уровень грамотности сельских «лишенцев» можно оценить как достаточно высокий для рассматриваемого периода. Неграмотных было 22,5 %, об образовании 6,8 % «лишенцев» нет сведений, они, вероятнее всего, были неграмотными. Отсюда, в общей сложности, неграмотные составляли около 30 %. Для сравнения укажем, что, по данным переписи 1926 г., в Новосибирском округе неграмотными оставались 63,5 % сельских жителей обоего пола, мужчин – 44,2 %[221] (необходимо учитывать, что основную массу сельских «лишенцев» составляли мужчины). Таким образом, неграмотных среди сельских «лишенцев» было примерно в 1,5 раза меньше, чем среди всего населения округа. При этом малограмотные (умевшие читать и расписываться) преобладали, их было 37,5 %, имевших начальное, сельское образование – 30, лиц со средним, среднеспециальным или высшим – лишь 3,2 %.

Показатель уровня грамотности зависел прежде всего от пола и возраста. Неграмотных женщин среди сельских «лишенцев» было в 3 раза больше, чем мужчин (64,5 и 19 % соответственно). Чем моложе были «лишенцы», тем реже среди них встречались неграмотные и малограмотные, основная масса молодежи имела начальное образование. Среди старшего поколения, напротив, преобладали неграмотные (табл. 5).

Таблица 5

Распределение сельских «лишенцев» по годам рождения и уровню грамотности (в %)

Вопреки предварительным представлениям, уровень грамотности среди «лишенцев» практически не зависел от места рождения: он оказался почти одинаковым как у выходцев из Европейской России и западных регионов, так и у старожильческого населения.

Анкеты и заявления, сохранившиеся в личных делах «лишенцев», позволяют узнать не только основные социально-демографические характеристики изучаемой группы, но и судьбы ее представителей за 25–30-летний период – с начала века до момента подачи ими заявления о восстановлении в правах. Имеется уникальная возможность на основе личных документов проследить жизненные перипетии этих людей во время войн и революций, их сложную адаптацию к новой советской действительности. К сожалению, судьбы тех, кто оказался в конце 1920-х – 1936 гг. среди неполноправных советских граждан, как правило, известны лишь до подачи ими заявлений в избирательные комиссии, и проследить дальнейший жизненный путь этих людей не представляется возможным. Занятия части «лишенцев» до 1915–1917 гг. не удалось выяснить либо по причине неполноты данных, имеющихся в личных делах, либо потому, что первые сведения о них (родившихся в 1905–1915 гг.) касаются лишь начала их учебы или работы. Временные рамки, заданные анкетами, которые заполняли сами «лишенцы», были следующими: до Первой мировой войны (до 1911 г. и с 1911 по 1914 г.), во время мировой войны, Февральской и Октябрьской революций, Гражданской войны, в 1920-е гг.

Большинство городских «лишенцев» акцентировало внимание на своих занятиях в 1920-е гг., поэтому мы разбили этот период на несколько временных отрезков.

Занятия «лишенцев»-горожан с начала века и до момента лишения прав власть интересовали больше, чем занятия сельчан. Пункт о занятиях был включен в карточку «лишенца», но на него отводилось так мало места, что все записи обычно ограничивались кратким перечислением типа «хлебопашество», «торговля» и т. п. Поэтому главным источником информации о занятиях представителей изучаемой группы на протяжении 20–25 лет, предшествовавших лишению прав, являются ходатайства крестьян о восстановлении в правах. Некоторые «лишенцы» рассказывали о своей судьбе, описывали основные моменты биографии, заслуги перед новой властью. Конечно, апелляции сельских жителей не содержат подробных сведений по годам и месяцам, как дела городских «лишенцев», но они позволяют составить общее представление о занятиях их авторов. Вся информация о занятиях сельских «лишенцев» объединена в пять таблиц, относящихся к следующим периодам: до Первой мировой войны, годы Первой мировой войны, революций и Гражданской войны, нэпа, первая половина 1930-х гг. В отдельные периоды занятия части сельских «лишенцев» (от 8,7 до 30 % от совокупности) неизвестны.

До начала Первой мировой войны как городских, так и сельских «лишенцев» отличает постоянство в занятиях (Прил. I, табл. 1; Прил. II, табл. 1). Будущие городские «лишенцы» служили в государственных учреждениях, были торговцами, занимались предпринимательством, хлеборобством, домашним хозяйством, кустарным или единоличным трудом, работали по найму на заводах. Сменили свои занятия учащиеся различных учебных заведений (34 %), служившие в армии (46 %) и карательных органах (60 %). Выпускники учебных заведений устроились на государственную службу (55 %), были призваны в армию (6 %), работали по найму, на заводах, занимались единоличным или кустарным трудом. Девушки после окончания учебных заведений, как правило, выходили замуж и вели домашнее хозяйство.

Большая часть сельских «лишенцев» занималась крестьянским трудом (79 %), остальные учились (8,3 %), работали по найму (5,3 %), занимались торговлей и предпринимательством (1,7 %), работали в государственных учреждениях и церкви (по 1 %), служили в карательных органах, занимались кустарным трудом (по 0,6 %) (Прил. II, табл. 1). Именно до 1914 г. более трети сельских «лишенцев» рассматриваемой группы – те, кто переехал из-за Урала в Сибирь и занялся крестьянским трудом.

Тех, кто постоянно служил в карательных органах, даже до 1914 г. было очень немного. Оставившие службу в полиции или жандармерии до Первой мировой войны устраивались работать по найму или на фабрики. Отслужившие в армии, как правило, возвращались к своим прежним занятиям в государственные учреждения, на фабрики, опять занимались хлеборобством. Некоторые крестьяне (14 %), главным образом переселенцы, не смогли обустроиться на земле и были вынуждены работать по найму у зажиточных односельчан или, освоив рабочие профессии, трудиться на фабриках, в мастерских; лишь немногие крестьяне в этот период были призваны в армию (Прил. I, табл. 1).

В годы Первой мировой войны судьбы будущих городских и сельских «лишенцев» складывались по-разному. Более 75 % будущих сельских «лишенцев» занимались прежним трудом, а 45 % городских сменили свое занятие (Прил. I, табл. 2; Прил. II, табл. 2).

Подчеркнем, что перемены в судьбах только 32 % городских и 14,3 % сельских «лишенцев» были связаны с мобилизацией на фронт. Первая мировая война внесла значительные коррективы в жизнь, в первую очередь, выпускников учебных заведений, а также работавших в государственных учреждениях, по найму, на фабриках и в мастерских, занимавшихся хлеборобством и единоличным трудом.

Война обусловила смену занятий части будущих городских «лишенцев». Например, женщины, потерявшие кормильца семьи, были вынуждены заняться торговлей или работать по найму, лица, служившие до войны в государственных учреждениях, чтобы не идти на фронт, поступали в полицию и жандармерию и благодаря этому освобождались от призыва. Однако смена занятий могла быть и не связана с войной. Так, по данным о сельских «лишенцах», более половины ранее учившихся, а также треть торговавших занялись крестьянским трудом.

В годы войны, как и прежде, постоянными занятиями оставались ведение домашнего хозяйства (ему были верны 96,5 %) и хлебопашество (им занимались 60 и 85,8 % городских и сельских «лишенцев» соответственно). Торговлей и предпринимательством продолжали заниматься 57 % городских и 9 % сельских «лишенцев», работали на фабриках и железных дорогах 54 % горожан. В селе продолжали работать при церкви 85,7 % от численности трудившихся здесь и ранее.

Нельзя не отметить, что в этот период служба в карательных органах, торговля и предпринимательство, а также работа в церкви не стали более привлекательными для будущих как городских, так и сельских «лишенцев». В целом до 1917 г. видами деятельности, за которые впоследствии будут лишать избирательных прав, занимались лишь 4,5 сельских и 5 % городских «лишенцев».

Анализ документов позволяет сделать вывод, что Февральская революция не внесла радикальных изменений в судьбы большинства людей, впоследствии лишенных избирательных прав в городе (Прил. I, табл. 3). Деятельность лишь 16 чел. (1,3 % от всей группы) напрямую была связана с революцией, установлением новых порядков, работой в учреждениях Временного правительства. Четверо из пяти приговоренных к ссылке и различным наказаниям в этот период были освобождены. Поскольку мировая война продолжалась, некоторые граждане, ранее не участвовавшие в ней (в первую очередь выпускники учебных заведений, служащие государственных учреждений и разных коммерческих фирм и кампаний), были мобилизованы. Происходил и обратный процесс – демобилизация из-за тяжелых болезней, ранений; в 1917 г. было демобилизовано около 12 % от участвовавших в войне. После выздоровления люди возвращались к своим обычным занятиям.

В феврале – октябре 1917 г. большая часть будущих городских «лишенцев» (81 %) не переменила рода своей деятельности и продолжала заниматься тем, чем занималась и в годы Первой мировой войны: служить в армии, полиции, работать в школах и больницах, частных кампаниях и на заводах, в мастерских, при церкви, трудиться в сельском хозяйстве и т. д. На занятиях сельских «лишенцев» Февральская революция вообще никак не отразилась.

Октябрьская революция (октябрь 1917 – конец 1918 г.) по-разному повлияла на судьбы городских и сельских «лишенцев». После революции изменились занятия почти у половины будущих городских «лишенцев». В связи с выходом России из войны началась демобилизация из армии. Некоторые вчерашние фронтовики вернулись к своим прежним занятиям – хлебопашеству, торговле, работе в мастерских, единоличному труду и т. п. (Прил. I, табл. 4). Приход к власти большевиков поставил перед непростым выбором демобилизовавшихся некадровых офицеров царской армии, тех, кого называли офицерами военного времени – бывших специалистов, работавших как в частных компаниях, так и состоявших на государственной службе. Одни из них приняли новую власть и устроились в советский аппарат, другие оказались мобилизованными в Красную армию, третьи примкнули к Белому движению. Однако в 1918 г. менее 5 % представителей рассматриваемой группы являлись непосредственными участниками Гражданской войны.

В заявлениях о восстановлении в правах многие «лишенцы» подчеркивали, что их нельзя считать противниками советской власти, поскольку они признали советскую власть и перешли на службу к большевикам. Действительно, немало специалистов, служивших до Октябрьской революции в государственных учреждениях, приступило к работе в только создававшемся советском аппарате. Из служивших в карательных органах одни остались на прежней работе – надзирателями в тюрьмах, другие стали служащими советского аппарата или трудились по найму. Треть из тех, кто ранее был занят в учреждениях Временного правительства, перешла на работу в советский аппарат, половина поддержала Белое движение (они были либо чиновниками при белых правительствах, либо офицерами белых армий). С уверенностью можно сказать, что приход к власти большевиков поставил перед непростым выбором прежде всего представителей интеллигенции.

Более половины лиц, ранее занимавшихся торговлей или имевших собственное дело, продолжили свою деятельность и в 1917–1918 гг. Относительно стабильными оставались следующие занятия: хлебопашество, кустарный и единоличный труд, работа при церкви и домашнее хозяйство. В 1918 г. крестьяне, наемные работники в незначительной степени оказались втянутыми в Гражданскую войну, лишь единицы из них служили в 1918 г. в белых или Красной армиях (Прил. I, табл. 5).

Если в 1918 г. многие стояли перед необходимостью определиться, на какую из противоборствующих сторон встать, то в 1919 г. они оказались лишены этого выбора из-за проводимых насильственных мобилизаций как белыми, так и Красной армиями. В 1919 г. значительная часть солдат и офицеров, демобилизованных из царской армии в 1918 г. и только вернувшихся из плена, госпиталей, вновь оказалась мобилизованной. Мобилизация коснулась крестьян, наемных работников, кустарей, вчерашних студентов, гимназистов и служащих учреждений. Если из всей группы «лишенцев», как отмечалось выше, служившие в Красной и белых армиях в 1918 г. составляли лишь 5 %, то непосредственные участники Гражданской войны – 25 %. В белых армиях в 1919 г. в изучаемой группе служило в 3 раза больше лиц, чем в Красной.

В течение 1919 г. 43 % будущих «лишенцев» поменяли свои занятия. В какой-то мере это было связано с Гражданской войной, например, из-за закрытия предприятий часть рабочих вернулась в деревни. Однако не сменили род деятельности 75 % крестьян-хлеборобов, продолжали заниматься торговлей 61 и работать по найму 67, на фабриках и железных дорогах 62, заниматься кустарным трудом 87, единоличным трудом 74 % лиц, которые в будущем будут лишены избирательных прав (см. Прил. I, табл. 6).

В 1920 г. почти треть всей изучаемой группы вынуждена была сменить свои занятия (Прил. I, табл. 6). Этих перемен не смогли избежать в первую очередь солдаты и офицеры белых армий. Лишь четверть тех, кто оказался в 1918–1919 гг. в белых армиях, продолжала в них служить и в 1920 г. После поражения армии Колчака (именно в ней служило подавляющее большинство офицеров и солдат в рассматриваемой нами группе) значительная часть (47 %) белых офицеров перешла на сторону Красной армии, многие после плена; некоторые отбывали наказание в концентрационных лагерях. В эмиграции оказались единицы. Некоторые (10 %) уже в 1920 г. вместо службы в Красной армии выбрали работу в советском аппарате, что впоследствии создало у них как не служивших в Красной армии наиболее серьезные проблемы с восстановлением в правах. Чиновники, работавшие при белых правительствах, а также служившие в милиции Колчака в 1920 г., пополняли ряды Красной армии либо служащих советского аппарата. Рядовые белых армий возвращались к своим традиционным занятиям – хлебопашеству, кустарному, единоличному труду и т. п.

Сельчане в отличие от горожан во время революций, Гражданской войны, как и в годы мировой войны, в основном не изменили своих занятий (Прил. II, табл. 2). За весь этот период сменили вид деятельности менее трети сельских «лишенцев» (29,8 %), тогда как в городе поменяли свои прежние занятия более половины. В 1917–1920 гг. продолжали заниматься хлеборобством 88,8 % сельских жителей и работать при церкви 75 % будущих «лишенцев». Демобилизованные из царской армии либо возвращались к своему традиционному занятию – хлеборобству (65 %), либо устраивались в советские учреждения (5,6 %), работали по найму (4,4 %), занимались единоличным трудом (4,4 %). Часть демобилизованных была вновь призвана в Красную (25 %) и белые (5,6 %) армии, 2,2 % будущих «лишенцев» приняли участие в партизанском движении.

В 1917–1920 гг. сельчане, служившие в годы Первой мировой войны в карательных органах, работавшие в государственных учреждениях, торговавшие, работавшие по найму и на заводах, вернулись к крестьянскому труду. Трудности революций и Гражданской войны не способствовали спокойному развитию торговли и даже работе на заводах. Перипетии легче было пережить в деревне, поэтому туда возвращались даже те, кто некогда уехал в город.

Из ранее занимавшихся земледелием во время Гражданской войны были мобилизованы в Красную армию 6,3 %, в белые армии – 2, участвовали в партизанском движении и «контрреволюционных восстаниях» около 2 %. В целом, в отличие от горожан, лишь 12 % сельчан, ставшие «лишенцами», принимали непосредственное участие в Гражданской войне на стороне как белых, так и красных. Всего в белых армиях служили 2,2 %, Красной армии – 8,6, участвовали в партизанском движении – 1,3, «бандформированиях» – 0,6 %. Примечательно, что будущие сельские «лишенцы» чаще сражались на стороне большевиков (9,9 %), чем на стороне белых (2,8 %). В белых армиях лишь пятеро служили офицерами, остальные – рядовыми.

В июне 1921 г. Новониколаевск стал административным центром огромной территории. Сюда из Омска переехали сотрудники административных учреждений. Именно в 1921–1922 гг. в Новониколаевске оказалась значительная часть будущих городских «лишенцев» – бывшие белые офицеры – специалисты, работавшие теперь в краевом сибирском аппарате, и бывшие рабочие, кустари, призванные в Красную армию во время Гражданской войны и после ее окончания продолжавшие в ней служить или оставшиеся без определенных занятий. Одни бывшие белые офицеры отбывали наказание или пополнили ряды безработных, другие устроились в советский аппарат. Демобилизованные из Красной армии солдаты постепенно возвращались к мирной жизни. Несмотря на то, что уже была провозглашена новая экономическая политика, ее влияние на судьбы «лишенцев», судя по данным об их занятиях, сказывалось очень слабо. В 1921 г. лишь 10 чел. из анализируемой группы рискнули заняться торговлей и предпринимательством. Основная масса пыталась всеми способами устроиться в советский аппарат (Прил. I, табл. 7).

В 1922 г., как свидетельствуют архивные материалы, стал очевидным переход к мирной жизни (лишь 4 % от всей группы «лишенцев» продолжали служить в Красной армии). Демобилизованные красноармейцы возвращались к своим обычным занятиям – хлеборобству, кустарному, единоличному труду и т. д. Отбывшие наказание белые офицеры, являясь ценными специалистами, смогли устроиться на работу в советские учреждения. Однако 24 % «лишенцев» за год поменяли род своей деятельности, что указывает на отсутствие у них постоянной работы (Прил. I, табл. 8).

Для большинства в это время работа в советских учреждениях ассоциировалась со стабильностью. Впрочем, уже стали проявлять себя и начавшиеся «чистки»; около 8 % из тех, кто до 1922 г. был занят в советском аппарате, оказались уволенными. Отмечено, что торговля и предпринимательство стали привлекать уже больше людей, чем ранее, но пока эти занятия не стали популярными среди исследуемой группы «лишенцев».

Сельские «лишенцы» после окончания Гражданской войны также постепенно возвращались к своим прежним занятиям (Прил. II, табл. 3). Часть служивших во время войны в Красной армии (84,6 %), в белых армиях (78,5 %), а также все участники партизанского движения и контрреволюционных мятежей после окончания боевых действий вернулись к традиционному крестьянскому труду. Некоторые устроились на работу в советские учреждения, занялись торговлей, кустарным или единоличным трудом.

Годы нэпа по-разному отразились на занятиях городских и сельских «лишенцев». У многих новосибирских «лишенцев» в эти годы не было постоянных занятий. Люди меняли не просто работу, но и род деятельности. Безработные рабочие, например, на время становились псаломщиками при церквах или извозчиками (Прил. I, табл. 9–11). В 1923–1924 гг. сменили свои занятия 20 % городских «лишенцев», в 1925–1926 гг. – 27 и в 1927–1928 гг. – 28 %. Примерно перед половиной исследуемой группы стояла проблема поиска постоянного места работы. В этот период наиболее часто оставляли работу по найму (66 %), на заводах (61 %), в церкви (50 %) и прекращали заниматься кустарным трудом 49 %. Работу в советском аппарате сменили на другой вид деятельности или стали безработными лишь 15 %. Хлеборобство для новосибирских «лишенцев» в годы нэпа также было постоянным занятием.

В 1923–1927 гг. городские жители все чаще связывают себя с торговлей и предпринимательством. Численность сменивших свое прежнее занятие на торговлю возрастала год от года. Ряды предпринимателей и торговцев пополнялись представителями разных категорий – советскими служащими, рабочими, кустарями и домашними хозяйками (Прил. I, табл. 9–11). Однако торговля и предпринимательство также не являлись постоянными занятиями. В 1923–1924 гг. прекратили торговлю 15 %, в 1925–1926 гг. – 33, в 1927–1928 гг. – 67 % городских «лишенцев». Многие становились торговцами всего на несколько месяцев; нередко их вынуждали обстоятельства, например отсутствие работы. В таких условиях торговля носила по сути маргинальный характер, поскольку в основном была мелкой и мельчайшей, с минимальным оборотом средств и скудным доходом. Торговцы, как правило, не имели соответствующих профессиональных навыков, уровень их образования и квалификации, за редким исключением, был очень низким. Большинство занималось торговлей не с целью наживы, а чтобы помочь выжить своей семье, не имевшей иных источников существования.

Для многих торговля оказывалась неудачной, приносила лишь убытки, поэтому новосибирские «лишенцы» предпочитали заниматься единоличным или кустарным трудом, работали временно по найму. Наличие стабильной работы в годы нэпа во многом зависело от квалификации человека. Несмотря на «сомнительное прошлое», бывшие белые офицеры, обладая высокой квалификацией в различных областях, как правило, не имели проблем с работой.

В годы нэпа в отличие от «лишенцев»-горожан, многие из которых неоднократно меняли вид деятельности, сельчане не стремились к переменам в этой сфере своей жизни, лишь 31,2 % крестьян сменили за этот период вид деятельности (с учетом вернувшихся из армий). В 1920-е гг., как и прежде, стабильной оставалась численность тех, кто трудился на земле и работал при церкви. Крестьяне вообще неохотно меняли свои занятия. Лишь 15,4 % из них сменили (временно или постоянно) традиционный труд на торговлю (7,5 %), работу при церкви (1 %), в советских и кооперативных организациях (1 %), кустарный (1,3 %), единоличный труд (1,2 %), 2,3 % были призваны служить в Красную армию. При этом лишь единицы сельских «лишенцев» бросали свое хозяйство, даже служащие советских и кооперативных учреждений, хотя и были заняты на основной работе, вели хозяйство при помощи наемных работников (за что впоследствии, как правило, лишались прав). Труд торговцев зачастую носил сезонный характер; люди продавали продукты своего хозяйства и, конечно, не бросали его. Псаломщики и церковные старосты, кузнецы, пимокаты и прочие также продолжали вести хозяйство. Можно сделать вывод, что несмотря на все перипетии, войны и революции, до конца 1920-х гг. сельские «лишенцы» оставались верны своим традиционным занятиям. Крестьяне с большим нежеланием решались изменить вид деятельности.

Как сказалось свертывание нэпа на занятиях городских и сельских «лишенцев»? Для многих из них это было время радикальной перемены занятий, но городские «лишенцы», привыкшие к этому, как нам представляется, легче и быстрее сельских «лишенцев» адаптировались в новом обществе.

В 1929–1930 гг. для многих новосибирских «лишенцев» трудоустройство стало проблемой (Прил. I, табл. 12). По данным архивных материалов, именно в эти годы произошел рост численности «лишенцев», ставших «безработными». Как отмечалось, в годы нэпа новосибирские «лишенцы» часто меняли работу, что свидетельствовало о скрытой безработице, но они могли заняться торговлей или каким-то иным видом деятельности, неподконтрольным государству. Начиная с 1928 г. люди лишились этой возможности. В планы первых пятилеток по радикальному преобразованию общества не входило сосуществование с т. н. неорганизованным населением (торговцы, единоличники, мелкие хозяева, казавшиеся власти явным «пережитком» старого общества), составлявшим значительную часть новосибирских «лишенцев», поэтому их судьба была предрешена. Лишение избирательных прав многие мелкие хозяева города восприняли достаточно серьезно. Они постарались найти себе новое занятие, которое более устраивало власть. В 1929 г. лишь 24 % «лишенцев» продолжили заниматься торговлей, остальные сочли за благо устроиться по найму, в кустарные мастерские или на государственные предприятия, некоторым даже удалось стать совслужащими.

Обращает на себя внимание тот факт, что в 1929–1930 гг., в отличие от предыдущего периода, городские «лишенцы» стремились найти занятие в любой сфере, кроме торговли, они предпочитали даже оставаться безработными, но не начинать свое дело. Аналогично относились к работе при церкви. Именно в этот период священнослужители прекращают свою деятельность, а при отсутствии другой начинают работать по найму.

Для абсолютного большинства сельских «лишенцев» рубеж 1920–1930-х гг. стал поистине переломным. В этот период свои занятия сменили 97,6 % сельских «лишенцев» (Прил. II, табл. 4). В деревне произошла катастрофа: крестьяне, десятилетиями занимавшиеся хлеборобством, были либо насильственно высланы, либо были вынуждены сами сменить занятия. Лишь 1,3 % крестьян по-прежнему занимались хлеборобством, ни один человек в изучаемой группе не продолжил торговлю, не работал при церкви. Оказались высланными на спецпоселение 33 % ранее занимавшихся крестьянским трудом, 39,5 % торговцев и 42,8 % работавших при церкви. Были осуждены и отбывали наказание в тюрьмах 7 % крестьян, около 2 % сбежали из ссылки. Реальная численность избежавших «раскулачивания» (или высылки) была больше – устроились в городе по найму 3,3 %, на заводы – 6, занялись кустарным и единоличным трудом в городе – 2 %. Почти 19 % будущих «лишенцев» вступили в колхозы. Ранее учившиеся молодые люди оказались с семьями на спецпоселении, некоторым удалось устроиться на заводы и предприятия в городе. Работавшие в годы нэпа в сельских советских и кооперативных организациях или потеряли работу (25 %), или были высланы (15 %), или работали в колхозе, по найму и т. п.

В 1930 г. сельские «лишенцы» в основном работали в колхозе (15,3 %), на заводе (6,6 %), по найму (4,6 %). На спецпоселении оказался 31 % представителей изучаемой группы, около 7 % отбывали наказания в тюрьмах. Занятия 23 % сельских «лишенцев» в этот период неизвестны.

В 1930-е гг. заметны первые итоги преобразования общества: значительная часть городских «лишенцев» радикально меняет свои занятия, она пополняет ряды тех, кто работал на предприятиях (Прил. I, табл. 13, 14). При этом значительно увеличивается численность отбывавших наказание и находящихся в ссылке, в т. ч. крестьян. Если на протяжении предыдущего периода жители села неизменно занимались земледелием, то в 1930-е гг. большинство крестьян, входящих в исследуемую группу, сменило вид деятельности. Крестьяне оказывались на спецпоселении, либо, избежав ссылки, работали на тяжелых работах по найму, некоторые временно занимались единоличным трудом – стали печниками, извозчиками и т. п. Основная масса крестьян постаралась «раствориться» на стройках Кузбасса. В этот период многие бывшие «кулаки» работали на предприятиях и шахтах края.

На заводы и стройки края стремились не только бывшие крестьяне, но и лица, ранее ведшие торговлю, работавшие по найму на частных владельцев, домашние хозяйки, многие кустари и единоличники. Вместе с тем часть ремесленников и тех, кто занимался единоличным трудом, не изменила своим традиционным занятиям. Желающих торговать или вести свое дело в этот период среди новосибирских «лишенцев» не нашлось.

В 1931–1936 гг. в занятиях абсолютного большинства сельских «лишенцев» почти ничего не изменилось (Прил. II, табл. 5). Так, в 1930-е гг. занятия 60 % сельских «лишенцев» остались неизменными, в т. ч. 80 % крестьян, высланных в предыдущий период, оставались на спецпоселении, 6 % сбежали со спецпоселения, 3,3 % умерли в ссылке, некоторые (8 %) по разным причинам оказались освобождены и либо вернулись на прежнее место жительства и вступили в колхоз, либо, оказавшись в городе, устроились на заводы, занялись единоличным или кустарным трудом. Отбывавшие наказания преимущественно вернулись из мест заключения к семьям на спецпоселения. В 1930-е гг. продолжали работать на заводах и в артелях крестьяне, сумевшие в конце 1920-х гг. перебраться в город. Исключение составили те, кого уволили «за сокрытие социального положения» или призвали в тылоополчение (дети «кулаков», работавшие на предприятиях).

Судьбы сельских «лишенцев», вступивших в 1930 г. в колхозы, но в 1931–1935 гг. вышедших или исключенных из них, а также подвергшихся индивидуальному обложению, «раскулачиванию» и лишению избирательных прав, сложились по-разному. Более половины из них впоследствии остались работать в колхозе: они смогли доказать, что не относятся к «кулакам», или им позволили остаться в деревне. Остальных ожидала участь ранее «раскулаченных»: около 4 % попали в тюрьмы и лагеря, 16,5 % были отправлены на спецпоселение, другие, став отходниками, устроились в городах на стройках, заводах, занялись кустарным трудом, стали работать плотниками, извозчиками и т. п.

В 1931–1936 гг. на спецпоселение было выслано 10 % сельских «лишенцев» (по сравнению с 1930 г. втрое меньше). Остальные в этот период были призваны в тылоополчение, смогли устроиться работать на предприятия, заводы, стройки, шахты. Безработными оставались немногие сельские «лишенцы» (1,2 %), преимущественно бывшие белые офицеры, ранее работавшие в советских учреждениях.

Судьбы новосибирских «лишенцев» трудно назвать простыми. За небольшой по меркам мирного времени период эти люди прожили по сути несколько жизней. За первые 20 лет нового века было по меньшей мере три переломных момента в жизни значительной части рассматриваемой группы: Первая мировая война, Октябрьская революция и последовавшая за ней Гражданская война, начало нэпа. Едва приспособившись к новым социально-политическим условиям, люди вновь оказывались перед сложнейшим жизненным выбором в радикально изменившихся обстоятельствах. Зачастую дальнейшая судьба человека зависела от того, насколько он «уловил момент». На долю «лишенцев», помимо испытаний войнами и революциями, выпал и поворот, совпавший с рубежом 1929–1930 гг., в равной мере радикально изменивший судьбы и интеллигенции, и крестьян, и мелких городских хозяев.

До 1929–1930 гг. сельские «лишенцы», в отличие от городских, не изменяли своим занятиям. Даже Первая мировая и Гражданская войны не внесли радикальных изменений в традиционные занятия 75 % представителей группы. На рубеже десятилетий абсолютное большинство сельских «лишенцев» ожидала подлинная катастрофа, прервавшая привычное течение жизни, заставившая радикально изменить многое, в т. ч. занятия. После этого преобладающая часть сельчан уже не вернулась к традиционному крестьянскому труду.

Общественную активность городских и сельских «лишенцев» сравнивать не вполне корректно. Горожане располагали бóльшими возможностями для проявления себя на общественном поприще, чем сельчане. В городе люди, работая на предприятиях или в советских учреждениях, зачастую были вынуждены выполнять общественные поручения, вести кружки, участвовать в ликвидации неграмотности, читать лекции и т. п. В деревне выборных должностей было гораздо меньше, поэтому однозначно оценивать подобного рода активность непросто.

Значительная часть новосибирских «лишенцев» стремилась адаптироваться в обществе 1920-х гг. Это подтверждают данные об их участии в общественной жизни и членстве в профсоюзах. До своего поражения в правах представители рассматриваемой группы достаточно активно участвовали в общественной жизни: 42 % из них занимали различные выборные должности и 62 % являлись членами профсоюзов. Поскольку группа весьма разнородна, то и выборные должности, которые занимали ее представители, относятся к широкому диапазону – от председателей сельсоветов и маслоартелей (у крестьян) до руководителей драмкружков. Характерно, что лишенные прав во второй половине 1920-х гг. проявляли большую активность в общественной жизни: 72 % занимали выборные должности и 90 % являлись членами профсоюзов, тогда как из «лишенцев» в первой половине 1930-х гг. лишь 31 % занимались общественной деятельностью и 53 % были членами профсоюзов. Эти различия объясняются спецификой состава категорий каждого периода. Среди бывших белых офицеров, составлявших большинство «лишенцев» во второй половине 1920-х гг., доля состоявших в профсоюзах и участвовавших в общественной жизни была очень высокой, а среди предпринимателей и «эксплуататоров», преобладавших в рассматриваемой группе в первой половине 1930-х гг., – низкой.

В 1920-е гг. 16 % сельских «лишенцев» до своего лишения занимали различные выборные должности, из них 34,6 % являлись членами сельсоветов (волисполкомов), 17 % – председателями сельсоветов (волисполкомов), 10,4 % – сельскими исполнителями, 12 % – членами правления, председателями различных кооперативных обществ (маслоартелей, потребительских обществ, кредитных товариществ), 7,2 % – членами СККОВ, 5,6 % – членами школьных советов. Несколько человек были уполномоченными по землеустройству, членами и руководителями ревизионных комиссий и т. п. В 1930-е гг. среди тех, кто пополнил ряды «лишенцев», насчитывалось восемь бывших членов правления колхозов.

Судя по заявлениям, отзывам сослуживцев, коллег, соседей, односельчан, многие из тех, кого лишили избирательных прав, были уважаемы и могли оказывать влияние на настроения в обществе, а при желании и на результаты выборов. В деревне выборные должности занимали чаще всего представители самого многочисленного слоя сибирской деревни – середняки. Многие из них действительно были уважаемыми, хорошими хозяевами (некоторые даже «культурниками»[222]), пользовались заслуженным авторитетом у односельчан. Поэтому власть в известной мере опасалась их влияния на людей и была заинтересована в их дискредитации в глазах окружающих. Поэтому факт участия в общественной жизни при рассмотрении жалобы, как нам представляется, в большинстве случаев не принимался в расчет.

Если общественная активность «лишенцев» была относительно высокой, то политическая, наоборот, низкой. Среди новосибирских «лишенцев» насчитывалось 32 члена политических партий, что составляло 2,2 % от всей группы, при этом до 1917 г. в различных партиях состояло около 1 % «лишенцев», а после 1917 г. – около 1,2 %. Не порвали с партией до и после революции всего 5 чел. Большая часть представителей рассматриваемой группы принадлежала к эсерам и меньшевикам, после 1917 г. – к большевикам. В числе неполноправных граждан общества оказались члены ВКП(б): оппозиционеры-троцкисты, попавшие в списки ошибочно, и те, кому удалось вступить в партию, скрыв свое прошлое. Около половины членов партий принадлежали к категории бывших белых офицеров, менее четверти – к административно-ссыльным, остальные равномерно распределялись по другим категориям.

В отличие от городских «лишенцев», среди которых встречались члены различных российских партий, среди сельских были только члены большевистской партии. В ВКП(б) состояли 1,6 % от рассматриваемой группы, еще 0,4 % являлись членами ВЛКСМ. Вступили в партию в начале 1920-х гг. 45 % (половина из них впоследствии «механически» выбыла из рядов); остальные стали членами ВКП(б) в конце этого десятилетия. То, что они оказались среди дискриминированных, члены ВКП(б) объясняли местью, ненавистью односельчан, родственников которых (или их самих) они недавно «раскулачивали».

Поскольку в изучаемой группе преобладали мужчины, то интересно анализировать сведения об их военной службе. До 1914 г. в царской армии служили лишь 10 % городских «лишенцев» от всей группы, в Первой мировой войне участвовали 32 % (среди последних были как бывшие белые офицеры, так и «кулаки», кустари, ремесленники и т. п.). Значительная часть представителей исследуемой группы с началом Гражданской войны была мобилизована в белые или Красную армии. В них служили примерно равные доли городских «лишенцев» (в белых армиях – 21 % от группы, в Красной армии – 24 %), при этом в белых армиях служили не только бывшие белые офицеры, но также и бывшие полицейские (10 %), «эксплуататоры наемного труда» (5 %), торговцы и предприниматели (11 %), административно-ссыльные (3 %) и члены семей будущих «лишенцев» (2 %). За новую власть сражались 40 % бывших полицейских, 22 % «эксплуататоров наемного труда», 20 % торговцев и предпринимателей, 15 % священнослужителей, 28 % административно-ссыльных и 7 % членов семей будущих «лишенцев».

Сельские «лишенцы» в меньшей степени принимали участие во всех войнах. На фронтах Первой мировой войны сражались 13,7 % сельских «лишенцев». Лишь около трети из них позже приняли участие в Гражданской войне. После 1917 г. около 14 % служили в Красной (до 1930 г.) и белых армиях. Как люди оказались на стороне противников революции – по мобилизации или добровольно, – выяснить не удалось; власти обвиняли их в активной и добровольной поддержке белых, а сами крестьяне утверждали, что их принудили к этому.

* * *

Восстановление в избирательных правах являлось важнейшей стороной деятельности избирательных комиссий, а для самих «лишенцев» принятие избирательной комиссией решения об их восстановлении – одной из главных жизненных забот. Насколько успешны были апелляции городских и сельских «лишенцев»?

Ходатайства городских «лишенцев» были значительно более успешными, чем сельских. Причин этому несколько. При подаче ходатайств многочисленные ошибки, допущенные местными властями, исправлялись, апелляции подавали «лишенцы», изначально знавшие, что у них имеются определенные шансы на восстановление в правах, и, наконец, многие из них удовлетворяли главным условиям для восстановления: имели трудовой стаж, являлись членами профсоюзов. С 1926 по 1936 г. было восстановлено в избирательных правах 77 % городских «лишенцев». Во второй половине 1920-х гг. их доля среди подававших ходатайства составляла 88 %, в первой половине 1930-х гг. – 64 %.

Среди сельских «лишенцев» смогли восстановиться лишь менее трети подававших заявления. В отличие от «лишенцев»-горожан, к которым избирательные комиссии относились со значительно большей снисходительностью, для сельчан восстановление в правах представляло огромную трудность (табл. 6).

Таблица 6

Структура восстановленных в избирательных правах сельских «лишенцев» по категориям, % от подававших апелляции

Численность восстановленных по разным районам не совпадает, что свидетельствует о различиях в позициях местных властей, районных избирательных комиссий, решавших вопрос о восстановлении в правах или подбиравших документы для окружной или краевой комиссии. Алексеевская (Мошковская) РИК либеральнее других подходила к вопросу о восстановлении, ею было восстановлено в правах 35,5 % «лишенцев». Черепановская РИК, напротив, занимала наиболее жесткую позицию по отношению к «лишенцам», в этом районе по сравнению с другими оказалось меньше всего восстановленных в правах – 27,6 %.

Подробный анализ мы провели на материалах некоторых категорий городских и сельских «лишенцев». Для этого были выбраны наиболее многочисленные и интересные группы для города и деревни. Среди городских «лишенцев» таковыми являлись «торговцы, торговые посредники и предприниматели» и «бывшие белые офицеры», сельских – «эксплуататоры наемного труда» и «владельцы сельскохозяйственных предприятий».

Торговцы, торговые посредники и предприниматели Новосибирска

Согласно ст. 69 п. «б» Конституции РСФСР 1925 г., избирательных прав лишались «живущие на нетрудовые доходы, как-то: проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества»[223]. Среди «лишенцев»-новосибирцев их было немного. В массиве документов нам не удалось найти ни одного личного дела «жившего на проценты с капитала». Местные власти в статистических расчетах объединяли данную категорию с категорией торговцев и торговых посредников, лишаемых избирательных прав на основании ст. 69 п. «в» Конституции РСФСР 1925 г. Зачастую это происходило потому, что «живущие на нетрудовые доходы» оказывались лишенными избирательных прав сразу по нескольким статьям инструкции (за предпринимательство, торговлю, сдачу в аренду помещений).

Категория торговцев, посредников и «живших на нетрудовые доходы» в городах страны была самой многочисленной – от 38 до 70 %[224]. Она была самой представительной и среди «лишенцев»-новосибирцев как во второй половине 1920-х, так и в первой половине 1930-х гг.; в разные годы ее доля колебалась от 35 до 85 %[225]. Торговцы и предприниматели в исследуемой группе составляли 29 %. Во второй половине 1920-х гг. лишь 12 % их представителей подали апелляции о восстановлении в правах, а в первой половине 1930-х гг. – уже 35 %. По своему составу данная категория была чрезвычайно разнородной. К ней причислялись предприниматели (в т. ч. бывшие, занимавшиеся предпринимательством до революции), управляющие, приказчики у купцов (хотя последних, если следовать букве закона, не следовало относить к «лишенцам», поскольку они являлись наемными работниками), а также граждане, сдававшие квартиры, помещения внаем. Бóльшую часть составляли те, кто вел торговлю. При этом в изучаемой группе доминировали мелкие торговцы. Около четверти торговали без патентов, 52 % выбирали патенты первого разряда, 15 % – второго, 8 % – третьего и лишь 2 % – четвертого и пятого разрядов. Напомним, что согласно расписанию разрядов торговых предприятий, введенному Положением о государственном промысловом налоге от 24 сентября 1926 г., к первому разряду относилась торговля на базарах, рынках и других местах, производимая с рук, земли, лотков, ящиков и т. п., «помещений, переносимых вместе с товаром одним человеком»; ко второму – торговля единоличная или с помощью одного члена семьи, на базарах, рынках и в других местах с рук или в переносимых и перевозимых помещениях, а также в небольших постоянных помещениях площадью не более 5 кв. м и недоступных для входа внутрь покупателей; к третьему – розничная торговля всяким товаром, которую обслуживали не более 4 чел., к четвертому – розничная торговля, обслуживаемая 5–8 чел., а также полуоптовая торговля при числе обслуживающих ее лиц не более пяти; к пятому разряду – оптовая и полуоптовая торговля, обслуживаемая не более 15 чел.; к шестому – все предприятия, своими размерами превышающие предыдущий разряд[226]. В исследуемой нами группе доминировали лица, занимавшиеся мелкой и мельчайшей торговлей (т. е. те, кто торговал без патентов или по патентам первого разряда). В основном торговали продуктами или, как указывали сами неполноправные члены общества, «съестными припасами» – бакалеей, выпечкой, печеным хлебом, сладостями, овощами. Лишь 15 % занимались продажей непродовольственных товаров – одежды, лекарств, обуви и т. д.

Среди торговцев пятую часть составляли женщины, большинство из которых торговало вразнос пирогами, семечками и другими продуктами, эта торговля в основном была беспатентной или с выборкой патента первого разряда. Как указывали в своих заявлениях женщины, их заставила торговать безработица или отсутствие главы семьи. Лишь немногие занимались торговлей и предпринимательством с отцами или мужьями.

В этой категории люди среднего возраста (от 30 до 50 лет) составляли 65 %, более 50 лет – 23, моложе 30 лет – 12 %. Хотя предпринимательство и торговля теоретически могли обогатить человека, молодые люди считали эти занятия социально малоперспективными, что, видимо, объясняет невысокий процент молодежи среди торговцев и предпринимателей. При том что подавляющую часть этой категории составляли представители среднего и старшего поколений, из них лишь единицы имели дореволюционный опыт торговли и предпринимательства. Большинство занялось торговлей в годы нэпа.

Значительная часть торговцев и предпринимателей (74 %) – неместные уроженцы, среди них было много выходцев из Центрального, Волго-Вятского, Белорусского, Поволжского и Уральского регионов. На 80 % эта категория состояла из русских, однако довольно значительную долю составляли евреи (7 %) и татары (5 %), что неудивительно, поскольку для данных национальностей традиционно характерны эти занятия (табл. 7).

Таблица 7

Структура разных категорий новосибирских «лишенцев» по этническому принципу (в %)

По своей бывшей сословной принадлежности подавляющая часть торговцев относилась к крестьянству (77 %) и низшему городскому сословию – мещанству (22 %), лишь единицы представляли привилегированные до революции сословия (табл. 8).

Таблица 8

Структура разных категорий новосибирских «лишенцев» по бывшей сословной принадлежности (в %)

Образовательный уровень этой категории по сравнению с другими, был невысоким (табл. 9). 19 % составляли неграмотные (особенно много неграмотных женщин-торговок), 70 % – лица с начальным или сельским образованием и лишь 11 % – со средним и высшим образованием. В непростой ситуации начала 1920-х гг. низкий уровень образования, отсутствие или утрата определенной специальности значительно осложняли поиск работы, поэтому многие занялись торговлей вынужденно.

Рассматриваемая категория выделяется среди других низкой общественной активностью. Лишь 23 % принадлежавших к ней «лишенцев» занимали какие-либо выборные должности и менее 50 % состояли когда-либо в профсоюзах. Членами профессиональных союзов являлись люди, либо случайно занимавшиеся торговлей, из-за безработицы или иных причин, либо бывшие предприниматели и торговцы, которые в годы советской власти работали в советских учреждениях и на предприятиях. Остальные представляли т. н. неорганизованное население, которое в 1920-е гг., а тем более в 1930-е гг. с трудом вписывалось в новую советскую действительность.

Таблица 9

Структура разных категорий новосибирских «лишенцев» по образовательному уровню (в %)

Бывшие белые офицеры Новосибирска

В 1926 г. помимо бывших полицейских и жандармов к лишенным избирательных прав по ст. 69 п. «д» Конституции 1925 г. были причислены бывшие белые офицеры и военные чиновники, а также служившие в милиции у Колчака (исключение составляли те, кто работал в милиции Временного правительства). Следует отметить, что во второй половине 1920-х гг. в таких сибирских городах, как Омск, Красноярск, Томск, Новосибирск, доля бывших белых офицеров среди лишенных избирательных прав была существенно выше, чем в городах страны. В среднем в городах страны их удельный вес не превышал 5 %[227], тогда как в Новосибирске в 1927 г. – 24, в 1929 г. – 7 %, всю первую половину 1930-х гг. он оставался неизменным и не превышал 6 % от совокупности «лишенцев»[228]. Очень крупные показатели, характеризующие сибирские города, являются региональной спецификой и объясняются тем, что в крае после окончания Гражданской войны осело много бывших белых офицеров.

Во второй половине 1920-х гг. среди апелляций от новосибирских «лишенцев» заявления бывших белых офицеров составляли 54 %. Большинство заявителей было восстановлено в правах в 1927–1928 гг. В 1930-х гг. бывшие белые офицеры обращались в комиссии в основном по поводу их вторичного лишения прав (4 %).

Бывшие белые офицеры и военные чиновники исследуемой группы были представлены в основном родившимися в 1881–1900 гг. (88 %), т. е. к моменту лишения избирательных прав они находились в самом социально активном возрасте (в 1927–1928 гг. им было по 27–46 лет). Доля лиц старше 50 лет достигала лишь 10 %.

Как и в большинстве рассматриваемых категорий, в данной группе превалировали несибирские уроженцы (72 %). Практически все они впервые оказались в Сибири в годы Гражданской войны. Многие бывшие белые офицеры родились в Центральном, Северо-Западном, Волго-Вятском, Донецко-Приднепровском и Белорусском регионах, но больше всего было выходцев с Урала и Поволжья. Этим объясняется и довольно пестрый национальный состав: хотя большинство составляли русские (88 %), встречались также украинцы (4 %), белорусы (3 %), немцы, евреи, русины, чехи, венгры (все вместе 5 %) (см. табл. 7).

По такой характеристике, как прежняя сословная принадлежность, бывшие белые офицеры и военные чиновники также существенно отличались от других категорий (см. табл. 8). Как и следовало ожидать, среди бывших белых офицеров доля представителей привилегированных сословий и мещанства была существенно выше, чем в других категориях, хотя немало оказалось белых офицеров крестьянского происхождения.

По образовательному уровню, как и по происхождению, бывшие белые офицеры значительно отличались от остальных категорий «лишенцев». Они составляли самую образованную группу среди «лишенцев» (см. табл. 9). Лишь 13 % в ней имели начальное образование (преимущественно служившие в милиции Колчака), остальные были образованными специалистами. Разумеется, власти не могли игнорировать этот факт при рассмотрении ходатайств бывших белых офицеров.

Очень многие бывшие белые офицеры состояли в профсоюзах (98 %) и активно участвовали в общественной жизни (89 %), антирелигиозных кампаниях и кампаниях по ликвидации неграмотности, читали лекции, организовывали различные кружки, библиотеки и т. д. Судя по апелляциям, они очень старались «вписаться» в новую жизнь, боялись оказаться «чуждыми» в советском обществе. К 1927 г., когда бывшие белые офицеры оказались лишенными избирательных прав, значительная их часть вполне приспособилась к жизни в послереволюционном обществе. Однако в 1930-е гг. преобладающая часть этой группы была лишена избирательных прав вторично, их начали «вычищать» из советского аппарата, в дальнейшем увольняли, исключали из профсоюзов. Позже многие из них стали жертвами репрессий.

«Эксплуататоры наемного труда»

Лишенные избирательных прав за использование наемного труда («кулаки») не являлись самой многочисленной категорией в сельской местности ни во второй половине 1920-х, ни в первой половине 1930-х гг. В 1925–1926 гг. в целом по стране их было 3,7 %, в 1927 г. – 11,1, в 1929 г. – 10,5, в 1931 г. – 20,1 %[229]. В Сибирском крае доля этой категории была несколько выше, чем в целом по стране: в 1927 г. она составляла 14,4 %, в 1929 г. – 16,2 % от общей численности «лишенцев»[230].

Как отмечалось выше, в разные периоды советское избирательное законодательство причисляло к «кулакам» не одни и те же группы крестьян. До 1926 г. применение сезонного наемного труда не каралось лишением избирательных прав. Позже список «признаков» т. н. кулаков стал увеличиваться. Наконец, в постановлении ЦИК и СНК СССР от 23 февраля 1930 г., вводившем в действие новое Положение о едином сельскохозяйственном налоге на 1930/31 г., «кулаками» назывались практически все категории сельских «лишенцев», включая «владельцев промышленных предприятий», торговцев, «сдающих внаем жилье» и даже служителей религиозного культа. Если исходить из духа и логики последнего документа, то всех сельских «лишенцев» можно рассматривать как некую единую группу.

Деление сельских «лишенцев» на категории было очень условным. У нас наибольшие трудности возникали при разделении крестьян на «эксплуататоров наемного труда», владельцев сельскохозяйственных «предприятий» и торговцев, потому что крестьянин, торговавший на рынке или имевший лавку, вел хозяйство и мог использовать наемный труд. Владельцы сельскохозяйственных «предприятий» также имели хозяйства и, как правило, прибегали к наемному труду и т. д. При анализе личных дел сельских «лишенцев» выяснилось, что избирательные комиссии обычно выделяли главное основание для лишения и уже «под него» собирали доказательства. При причислении к торговцам обычно указывали вид и размер торговли (патент, доходность, налогообложение и т. п.), к владельцам сельскохозяйственных «предприятий» – род, доходность, налогообложение «предприятия», иногда год приобретения, применение наемного труда. К «классическим кулакам» относили тех, кто использовал для сельскохозяйственных работ наемный труд и сдавал внаем сложные сельскохозяйственные машины. В соответствии с этим подбирались и нужные доказательства: договоры о найме труда (или свидетельские показания), карточки неземледельческих заработков, сведения о доходности и т. п.

К категории «кулаков» нами отнесены сельские «лишенцы», которым вменяли в вину эксплуатацию наемного труда и сдачу внаем сельскохозяйственных машин. Эти два основания для лишения прав практически всегда сопутствовали друг другу, редко прав лишали по одному из них. По двум пунктам лишили 88,5 % представителей данной группы, только за эксплуатацию наемного труда – 9,7, за сдачу внаем сельскохозяйственных машин – 1,8 %.

В изучаемой нами группе сельских «лишенцев» «эксплуататоры наемного труда и сдававшие внаем сельскохозяйственные машины» были самой многочисленной категорией: в 1920-е гг. они составляли 35 % от общей численности группы, в 1930-е гг. – 66 %. До 1926 г. никто из них не подвергался дискриминационной мере. Впервые в кампанию 1926/27 г. за это был лишен избирательных прав 1 %. Пик в лишении прав за эксплуатацию наемного труда и сдачу внаем машин пришелся на перевыборные кампании 1928/29 г. (33 %) и 1930 г. (31 %). В дальнейшем доля повторно лишенных «эксплуататоров» сократилась и составила в 1931 г. 12 %, в 1932 г. – 7, в 1933 г. – 14 %. Поиск «кулаков» не прекращался, и в 1934 г. он дал еще 2 % «лишенцев».

Среди «кулаков» превалировали мужчины, женщины составляли лишь 1,4 % от категории. Ситуация, когда женщина являлась главой хозяйства, была совершенно нетипичной и складывалась лишь ввиду отсутствия (утраты) мужа или взрослых сыновей. В этом случае, как верно отметил В.П. Данилов, женщина оказывалась скорее эксплуатируемой и была вынуждена нанимать работников[231]. В своем ходатайстве Евдотья Егоровна Каргина, лишенная прав «за эксплуатацию наемного труда», с возмущением писала: «После смерти мужа жила с малолетними детьми в такой бедности[,] работала больше лошади и исплотировала [так в документе. – М. С.] только саму себя»[232].

Вполне ожидаемо, что во главе зажиточных хозяйств стояли представители преимущественно среднего и старшего поколений, т. е. те, у кого были взрослые (подрастающие) дети-работники и опыт ведения хозяйства. Не случайно, что те, кому в 1930 г. было от 30 до 49 лет, составляли 64,2 %, от 50 до 80 лет – 27,4, а молодые хозяева – лишь 8 % (табл. 10).

Таблица 10

Возрастная структура разных категорий сельских «лишенцев» (в %)

* Учитывались бывшие белые офицеры, а также бывшие служащие полиции и жандармерии царской России.

Более четверти «кулаков» не указали в ходатайствах места своего рождения, поэтому не ясно, кто преобладал в этой категории – коренные жители или мигранты. Достоверно известно, что около трети «кулаков» являлись старожилами, родились в Сибири. Как правило, их родственники жили в одной деревне. В 1929–1930 гг. в вину «кулакам» нередко ставилась зажиточность хозяйств их дедов или прадедов. Мигранты из центральных и западных регионов в данной группе составляли 42,2 %. Более всего было выходцев из Европейской России (в основном из Центрального и Центрально-Черноземного регионов). Доля мигрантов из Украины и Белоруссии достигала почти 15 %. Большая часть «кулаков» оказалась в Сибири в начале века, во время столыпинской реформы.

Поскольку выходцев из западных регионов было достаточно много, то и национальный состав «кулаков» оказался весьма разнородным. В этой категории преобладали русские (83,6 %), доля украинцев составляла 11,8 %, белорусов – 4,8 % (табл. 11).

Таблица 11

Структура разных категорий сельских «лишенцев» по национальности (в %)

До революции все «кулаки» принадлежали к самому массовому российскому сословию – крестьянству. Однако выяснить реальное социальное соотношение в группе невозможно. Сами «эксплуататоры наемного труда» решительно опровергали свое «кулацкое» происхождение и, напротив, утверждали, что до революции были батраками, бедняками или «вечными середняками». Многие подробно описывали, что именно крайняя бедность, нужда и малоземелье заставили их переселиться из родных мест в Сибирь. Однако избирательные комиссии придерживались прямо противоположного мнения о социальном происхождении лишенных прав за эксплуатацию наемного труда. Официальные лица, как правило, утверждали, что и сами крестьяне, и их родители являлись «кулаками». Поскольку каждая из сторон доказывала выгодные ей дореволюционные происхождение и положение, даже приблизительно нельзя определить соотношение социальных групп. Уровень грамотности «кулаков» можно оценить как сравнительно высокий, неграмотные составляли около трети (достоверно известно, что неграмотных было 25,5 %, но необходимо также учесть тех, о которых сведения отсутствуют, но они также, вероятнее всего, были неграмотными). Поскольку в данной категории преобладали мужчины, то показатели корректнее сравнить с данными по мужскому населению. Так, среди взрослых мужчин Новосибирского округа в сельской местности неграмотных было 44,2 %, т. е. примерно на 11 % больше, чем в рассматриваемой группе. Не оканчивавшие школу, но умевшие читать и с трудом писать (малограмотные) «кулаки» составляли 41 %. Около четверти окончили до революции церковноприходские школы (табл. 12).

Таблица 12

Структура разных категорий сельских «лишенцев» по уровню грамотности (образования) (в %)

Личные дела крестьян позволяют составить достаточно полное представление об их семьях и хозяйствах, поскольку содержат подробную информацию об уровне доходности хозяйства, наличии в нем сельскохозяйственных машин и использовании наемного труда. Для характеристики хозяйств «кулаков» мы выделили следующие показатели: количество едоков в семье, работников, рабочего и молочного скота, площадь посева, наличие сельскохозяйственных машин (сдача их внаем), применение наемного труда.

Специалисты по аграрной истории неоднократно отмечали зависимость уровня крестьянского хозяйства от состава семьи (количества едоков и работников). В.А. Ильиных, например, отмечает, что «демографическая дифференциация крестьянства (различия отдельных хозяйств по размеру и составу семьи) во многом детерминировала его имущественную дифференциацию»[233]. В среднем на семью приходилось 5,1 едока и 2,23 трудоспособных работника (табл. 13, 14). По данным историков, примерно столько насчитывало середняцкое, но отнюдь не зажиточное крестьянское хозяйство (по данным В.П. Данилова, «хозяйство типично середняцкой группы имело 5,7 едока и 3–4 полных работника, (1–2 работника, 2–3 работницы, 1–2 подростка)»[234].

Крестьянские хозяйства, причисленные к «кулацким», были очень разными по количеству едоков и работников (см. табл. 13, 14). По этим показателям лишь менее трети хозяйств условно можно отнести к зажиточным: 28,5 % хозяйств имели более семи едоков, 26,1 % – трех и более работников. Встречались, конечно, огромные семьи, например, в Кочковском районе в 1928 г. семья М.С. Аболмосова имела 18 едоков и десять работников[235], М.Е. Бондарева – 14 едоков и пять работников[236]. В основном в семьях было от четырех до семи едоков (65,9 %) и два взрослых работника (ок. 60 %).

Таблица 13

Количество едоков в семьях сельских «лишенцев» разных категорий (в %)*

* Количество едоков и работников в семье подсчитано по окладным листам за 1927–1928 гг. или, при их отсутствии, на момент лишения избирательных прав (высылки).

По оценке В.П. Данилова, «при экстенсивном характере крестьянского хозяйства посевная площадь относилась к числу основных показателей размеров его земледельческого производства» (хотя, по его мнению, группировать хозяйства только по этому признаку нельзя)[237]. В среднем хозяйство сельского «лишенца», причисленного к «кулакам», засевало 7,9 дес. посева, в Сибирском регионе это соответствовало уровню середняцкого, а не зажиточного хозяйства. На середняцкое хозяйство Юго-Западной Сибири приходилось 8,2 га[238] посева (7,52 дес.).

Хозяйства, засевавшие свыше 10 дес. (такие власти могли отнести к числу зажиточных), имели 23 % представителей рассматриваемой нами группы, при этом более 16,1 дес. – лишь 1,7 % (табл. 15). Впрочем, посев их не превышал 20 дес., единственным исключением было хозяйство Т.А. Гурашкина (Кочковский р-н) – в 1927 г. в нем засевалось 24 дес.[239] Основная масса причисленных к «кулакам» (68,5 %) засевала от 4 до 10 дес., при этом самую многочисленную группу составляли те, кто сеял от 7,1 до 8 дес.

Таблица 14

Количество трудоспособных работников в хозяйствахсельских «лишенцев» разных категорий (в %)*

* См. прим. к табл. 13.

Таблица 15 Посевы разных категорий сельских «лишенцев» (в %)*

* Количество посева учитывалось по окладным листам и динамике хозяйств (по наибольшему значению, зафиксированному в документах, как правило, в 1927–1928 гг.).

Как отмечает В.П. Данилов, «распределение рабочего скота как основной тягловой силы в сельскохозяйственном производстве того времени являлось одним из главных факторов имущественной и социальной дифференциации крестьянства»[240]. В среднем на одно хозяйство в изучаемой группе приходились 2,18 лошади и 2,07 коровы (табл. 16, 17), что в целом близко к показателям среднего сибирского хозяйства. В районах Юго-Западной Сибири на одно середняцкое хозяйство приходились 2,3 лошади и 2,8 коровы[241].

Хозяйств, которые имели более двух лошадей и коров и которые условно можно было бы отнести к зажиточным, в изучаемой группе было около четверти (более двух лошадей – 23,2 % и более двух коров – 25,6 % хозяйств). Нами выявлены лишь три представителя хозяйств, владевших пятью лошадьми, и один, в хозяйстве которого насчитывалось шесть лошадей[242]. Хозяйства с пятью коровами также были редкостью. В изучаемой группе известно шесть владельцев пяти и один – шести коров[243]. Как правило, в хозяйстве «кулаков» имелись две лошади (62,3 %) и одна-две коровы (74,1 %). В 1929–1930 гг. примерно четверть хозяйств сократила количество скота. Таким образом, по основным показателям (количество едоков, работников, посева, рабочего и молочного скота) около двух третей хозяйств, принадлежавших лицам рассматриваемой категории, относились к типично середняцким, не более трети – к зажиточным (даже с учетом, что часть скота и посева крестьяне могли скрывать от налогообложения).

Таблица 16

Количество рабочего скота в хозяйствах разных категорийсельских «лишенцев» (в %)*

* Количество скота учитывалось по окладным листам и динамике хозяйств (по наибольшему значению, зафиксированному в документах, как правило, 1927–1928 гг.).

Таблица 17

Количество коров в хозяйствах разных категорий сельских «лишенцев» (в %)*

* Количество коров учитывалось по окладным листам и динамике хозяйств (по наибольшему значению, зафиксированному в документах, как правило, 1927–1928 гг.).

Обеспеченность сложными сельскохозяйственными машинами, сдача их внаем и применение в хозяйстве наемного труда – важнейшие характеристики материального положения представителей изучаемой группы, поскольку данные показатели служили формальным основанием для лишения прав и давали возможность причислить крестьян к категории «кулаков». По статистике того времени, 68,7 % сложных сельскохозяйственных машин принадлежали крестьянам-середнякам[244], поэтому включение владельцев техники в разряд зажиточных крестьян было явно надуманным.

Следует признать, что хозяйства, квалифицированные как «кулацкие», в среднем были неплохо обеспечены сельскохозяйственными машинами. Те, у кого не было никаких машин, составляли 9,7 %, владельцы машин в совместном пользовании с родственниками или соседями – 43,3, в единоличном пользовании – 47 %. На хозяйство в среднем приходилось 1,4 сельскохозяйственной машины. Самыми распространенными машинами в крестьянских хозяйствах представителей изучаемой группы являлись конные молотилки (30,8 %), косилки всех видов (26,2 %), жнейки (25,1 %), конные грабли (8,3 %). Все остальные машины – сеялки, веялки, сноповязалки, триеры – встречались значительно реже. Тракторы и паровые молотилки крестьяне-«лишенцы» не использовали. Конные молотилки, как самые дорогостоящие машины, находились в основном в совместном пользовании нескольких хозяев.

Возможно ли было сдавать имевшиеся в хозяйствах машины внаем? Большая часть крестьян в принципе оспаривала такую возможность, поскольку, во-первых, примерно 50 % из них имели машины на два-три хозяйства, что исключало возможность сдачи внаем – «свое еле успевали обработать»; во-вторых, значительная часть (до 40 %) машин была произведена и куплена до революции и к концу 1920-х гг. пришла в «ветхость и полную негодность». Как заметил один из крестьян Мошковского района, «в колхоз машину не взяли за ветхостью, и я ее сдал в утильсырье, но почему-то комиссия решила, что кто-то бы ее мог взять внаем»[245]. Владельцы новых машин обосновывали невозможность сдачи внаем экономической нецелесообразностью – «невыгодно разбивать свою машину»[246].

Признавали факт сдачи внаем 7,7 % крестьян, отрицали даже факт сдачи 83,8 %. Однако первые категорически не соглашались с суммой дохода, которую они якобы получили от сдачи в наем сельскохозяйственных машин. Так, Ф.О. Ермилов (Черепановский р-н) писал, что «молотилкой заработал 4 рубля 50 копеек, а написали будто 200 рублей»[247], И.З. Кабанов (Черепановский р-н) признавал, что заработок от жнейки составил 5 руб., сельсовет посчитал, но по подсчетам сельсовета выходило не менее 80 руб.[248] Доход от сдачи машин в среднем составлял 27 руб., а максимальный не превышал 87 руб. В 1928–1929 гг. избирательные комиссии хотя и завышали доход от сдачи внаем машин в несколько раз, не выходили за рамки реальных сумм (в пределах 100 руб.), начиная с 1930 г. они записывали суммы, нередко превышавшие всю доходность хозяйств (от 200 до 800 руб.). Некоторые крестьяне доказывали невозможность заработать такие деньги на машинах, даже если бы они работали весь сезон. В 20 % случаев власти не обременяли себя даже вычислением суммы дохода от предполагаемой сдачи внаем сельскохозяйственных машин и писали просто – «эксплуатировал машины на стороне».

Более 90 % крестьян, лишенных избирательных прав за «сдачу внаем сельскохозяйственных машин», были дискриминированы без каких-либо документальных обоснований и подтверждений. Лишь в 7,7 % дел «кулаков» имелись карточки неземледельческих заработков или иные документы. Все остальные были лишены прав незаконно на основании свидетельских показаний или голословных утверждений руководства сельсовета. По инструкции 1930 г. лишению избирательных прав подлежали лишь «систематически сдававшие внаем сложные сельскохозяйственные машины»[249]. Ни в одном из личных дел, просмотренных нами, доказательств этой «систематичности» не было.

Так же огульно крестьян обвиняли в применении наемного труда. Из всей группы ни один человек не согласился с тем, что постоянно использовал наемный труд; лица, обвиненные в этом властями, составляли 11,5 %. Доля крестьян, подтвердивших применение сезонного наемного труда, достигала 34 %, а категорически опровергавших факт применения сезонного наемного труда – 54,4 %. Во всех просмотренных нами личных делах имеется лишь восемь трудовых договоров с указанием срока сезонного найма.

В ходе изучения дел мы выявили особенность найма труда в крестьянских хозяйствах: подтверждали факт найма сезонного труда, как правило, главы не зажиточных, а небольших (в лучшем случае середняцких) хозяйств. Последние обосновывали необходимость найма своей инвалидностью, болезнью, службой в армии сына или главы семьи, занятостью на выборной должности, смертью жены (мужа) и т. п. Те из крестьян, кто признавал факт найма труда, в основном нанимали бороноволока [работника-подростка. – М. С.], поденных рабочих или няню для малолетних детей. Приведем несколько характерных случаев: Я.В. Колпащиков (Черепановский р-н) ежегодно нанимал сезонного работника, поскольку в результате ранения во время Первой мировой войны[250] стал инвалидом; жена М.Ф. Кузина (Черепановский р-н) в 1924 г. нанимала батрака ввиду отсутствия главы семьи (служил в Красной армии)[251]; К.П. Крисковец (Черепановский р-н) нанимал бороноволока, т. к. «землю взяли, надо было сеять, а сына забрали в армию»[252]; И.Т. Малахов (Черепановский р-н), оставшийся после смерти жены с четырьмя малолетними детьми, нанимал на полгода няню[253]. Напомним, что эти и другие аналогичные ситуации особо оговаривались избирательными инструкциями: крестьяне, использовавшие наемный труд в подобных случаях, не должны были лишаться избирательных прав.

Зажиточные многодетные хозяйства, где было, как правило, достаточно рабочих рук, лишь в редких случаях нуждались в привлечении наемного труда. Один из крестьян Мошковского района писал: «Нынче дорого нанимать батраков, своими руками в хозяйстве обходимся»[254]. Конечно, крестьяне не всегда отвечали правдиво на вопрос об использовании наемного труда, поскольку знали, что эксплуатацию рабочей силы советская власть никогда не приветствовала.

Нельзя отрицать того, что в обыденности в деревне широко использовался скрытый наем, не фиксировавшийся документально. Ведущие отечественные специалисты по аграрной истории констатируют в этот период «массовый недоучет наемного труда благодаря сохранению его скрытых форм»[255]. Причем в Сибири наемный труд применялся, как считают историки, даже в большей степени, чем в среднем по РСФСР. В частности, Н.Я. Гущин отмечал, что в 1927 г. в Сибири процент крестьянских хозяйств, нанимавших рабочих, был в 1,8 раза выше, чем в среднем по РСФСР[256]. В том же году к найму рабочих на срок два месяца и более в крае прибегали, по мнению В.П. Данилова, 81,3 % зажиточных хозяйств[257]. Наем рабочих рук официально фиксировался крайне редко, поэтому при сборе документального подтверждения этого сельсоветы испытывали трудности.

Тем не менее лишение избирательных прав по пункту «эксплуатация наемного труда» в сельской местности происходило, как правило, с грубейшими нарушениями избирательного законодательства. Крестьяне лишались прав незаконно, поскольку при отсутствии документальных подтверждений все обвинения строились на свидетельских показаниях.

Восстановиться в избирательных правах крестьянам, причисленным к категории «кулаков», было достаточно сложно. К середине 1930-х гг. были удовлетворены лишь 30,2 % ходатайств.

Владельцы сельскохозяйственных «предприятий»

К какой категории «лишенцев» относились владельцы сельскохозяйственных «предприятий»? В ст. 69 Конституции РСФСР 1925 г. имелся пункт «б» о лишении прав «лиц, живущих на нетрудовой доход, как то: проценты с капитала, на доходы с предприятий». Но можно ли владельцев мельниц, крупорушек, маслобоек относить к этой категории? Очевидно, что на этих предприятиях должен был применяться наемный труд, и тогда их владельцы могли лишаться прав как «лица, прибегающие к наемному труду», т. е. по ст. 69, п. «а» Конституции РСФСР 1925 г. До 1926 г. избирательные инструкции не проясняли этого вопроса. Разработчики инструкции 1926 г., хотя и не уточнили его, но ввели в ст. 15 формулировку об «отдельных категориях граждан, которые не могут пользоваться избирательными правами». В ст. 15, п. «б» интересующая нас группа оговаривалась особо: «Земледельцы, имеющие наряду с земледельческим хозяйством собственные или арендованные промысловые и промышленные заведения и предприятия (мельницу, крупорушку, маслобойку и т. п.), ведущиеся с применением постоянного или сезонного наемного труда»[258]. В 1930 г. эта категория была причислена к «кулакам». Положение о едином сельскохозяйственном налоге от 23 февраля 1930 г., принятое постановлением ЦИК и СНК СССР, наличие в хозяйстве мельницы, крупорушки, маслобойни, шерсточесалки трактовало как признак «кулацкого» хозяйства[259].

Выше мы говорили о тонкой грани, разделявшей категории «эксплуататоров наемного труда», владельцев «предприятий», живших на нетрудовые доходы, и торговцев. Владельцы сельскохозяйственных «предприятий» представляли своего рода промежуточную категорию между «кулаками» и владельцами промышленных предприятий. Следует, однако, иметь в виду, что сельскохозяйственные «предприятия» по их размерам и получаемому доходу нельзя в полной мере считать предприятиями.

В изучаемой нами группе сельских «лишенцев» владельцы сельскохозяйственных «предприятий» составляли 14,3 %. В кампанию 1926/27 г. лишили прав 6,2 % представителей этой категории, в 1928 г. – 44,3, в 1929 г. – 33, в 1930 г. – 10,3, в 1931 г. – 4,1, в 1932 г. – 1, в 1934 г. – 1 %. По сути, еще в 1920-е гг. такой дискриминации подверглись все, кто имел хотя бы небольшую долю в сельскохозяйственном «предприятии». В 1930-е гг. лишали прав за выдуманные избирательными комиссиями «предприятия». В группу владельцев «предприятий» включали крестьян, делавших валенки, – как владельцев пимокатных мастерских, или имевших сепаратор – как хозяев «маслобойных заводов» и т. д.

Среди «владельцев», в отличие от большинства категорий сельских «лишенцев», не было ни одной женщины. Хозяевами мельниц, крупорушек, шерсточесалок являлись исключительно мужчины. По основным изучаемым социально-демографическим характеристикам владельцы сельскохозяйственных «предприятий» в целом мало отличались от «кулаков». Обе категории были близки по возрастному составу. Среди владельцев сельскохозяйственных «предприятий» преобладали люди среднего возраста – 63,9 %, хозяев старше 50 лет было 27,7 %, молодых хозяев до 30 лет – 8,2 % (см. табл. 10).

Можно было бы предположить, что среди «владельцев» окажется больше, чем среди представителей других категорий, сибиряков не в первом поколении, ведь чтобы построить мельницу или другое «предприятие», нужны капиталы, которых не было у бедных переселенцев. Однако в группе указавших место своего рождения коренные жители составили около трети, т. е. не больше, чем среди «кулаков». В данной категории, как и в других, наибольшей была доля выходцев из Европейской России (29,8 %) и западных регионов (из Украины – 10,3 %, Белоруссии – 3 %). Следует иметь в виду, что примерно 25 % «владельцев» не указали места своего рождения, поэтому мы не можем точно установить, кого было больше в этой группе – старожилов или мигрантов. По национальному составу данная категория не имела особой специфики. В ней преобладали русские – 87,6 %, украинцы составляли 9,3 и белорусы – 3 % (см. табл. 11).

Представители категории «владельцы» принадлежали к самому массовому дореволюционному сословию – крестьянству. Их реальное социальное положение до революции неизвестно. Применительно к «владельцам» власти категорически настаивали на формулировке «исторически богатый», имея в виду, что они и ранее являлись зажиточными крестьянами. Однако, по анкетам большинства «владельцев», они обзавелись «предприятиями» в годы советской власти и вообще были середняками или даже бедняками.

По уровню грамотности «владельцы» выделялись на фоне представителей других «крестьянских» категорий. Так, среди «владельцев» неграмотные составляли 16,5 %, тогда как среди «кулаков» и торговцев – около 25 %. Большинство «владельцев» просто имели навыки чтения и письма. Начальное образование получили 24,7 % (см. табл. 12).

На протяжении рассматриваемого периода владельцы сельскохозяйственных «предприятий» занимались тем же, что и обычные крестьяне. До революции, судя по ходатайствам, все они трудились на земле, часть переселенцев до обзаведения собственным хозяйством работала по найму. Лишь пятеро владели мельницами еще до революции. С началом Первой мировой войны «владельцы», как и другие крестьяне, оказались на фронте (12,4 %). В Гражданской войне участвовали 17,5 % представителей данной категории. Трудно сказать, каким было доминирующее отношение этой группы крестьян к новой власти в 1917–1920 гг. Как утверждали позже сами «владельцы», они поддержали новую власть, хотя избирательные комиссии, напротив, обвиняли их в изначальной враждебности к Советам. Власти подозревали «владельцев» в «контрреволюции» значительно чаще, чем всех остальных крестьян, и здесь логика власти очевидна: раз крестьянин богатый, значит, должен выступать против советской власти. Действительно, среди «владельцев» численность служивших в армии Колчака и участвовавших в Колыванском восстании была выше, чем среди других «крестьянских» категорий. Однако все не столь однозначно. Среди «владельцев» доля тех, кто сражался на стороне Колчака, составляла 5,1 %, участвовал в Колыванском восстании – 4,1 %. При этом в Красной армии служили 12,4 % и участвовали в партизанском движении 4,1 % отнесенных к рассматриваемой категории. Поэтому говорить о резком неприятии советской власти «владельцами» не приходится.

После окончания Гражданской войны «владельцы» вернулись к своим хозяйствам, именно в этот период большинство обзавелось мельницами, маслобойнями, шерстобитками и прочими «предприятиями». В годы нэпа 12,4 % «владельцев» занимали различные выборные должности. Свое не очень активное участие в общественной жизни преобладающая часть представителей категории объясняла постоянной занятостью на мельнице или другом «предприятии».

Во второй половине 1920-х гг. большая часть владельцев сельскохозяйственных «предприятий» была лишена прав. В 1928–1929 гг. у них конфисковали имущество (одно– и двухпоставные мельницы и часть других предприятий). Не дожидаясь дальнейшего развития событий, некоторые «владельцы», распродав оставшееся имущество, предпочли уехать в город. Многим из них не удалось устроиться на предприятия, и они стали работать извозчиками, плотниками и т. д. Как ни парадоксально, но конфискация «предприятий» в конце 1920-х гг. спасла часть «владельцев» от тюрем и спецпоселений. Этой участи не избежали те представители категории, кто остался в деревнях: в 1930 г. они первыми попали под «раскулачивание». Очень многие были арестованы, а их семьи высланы на спецпоселение (затем глав семей отправляли из лагерей в спецпоселки для соединения с семьями); некоторых выслали вместе с семьями. Такая же судьба была у всех «владельцев», вновь выявленных в 1930-е гг.

До 1928 г. в одной семье «владельцев» в среднем насчитывалось 6,07 едока и 2,12 работника; они засевали 6,21 дес., имели 1,9 лошади и 1,6 коровы (см. табл. 13–17). Таким образом, это были типично середняцкие хозяйства[260]. По уровню они достаточно сильно различались: 16 % хозяйств имели лишь одного взрослого работника, 28,9 % сеяли менее 4 дес., 39,2 % имели одну корову и 34 % – одну лошадь. Однако 66 % хозяйств «владельцев» имели двух взрослых работников, 60,8 % «владельцев» засевали в среднем 4,1–10 дес., 43,4 % имели две коровы, 44,3 % – две лошади. Были и более зажиточные хозяйства: 12 % имели трех и 1 % – четырех работников, 10,3 % «владельцев» засевали свыше 10 дес., 16,4 % – имели трех коров и более, 20,6 % – трех лошадей и более. Для значительной части хозяйств, владевших сельскохозяйственными «предприятиями» (особенно тех, кому принадлежала лишь часть, или это «предприятие» было небольшим), доход от сельского хозяйства был главным источником средств. Однако были хозяйства, для которых количество посевной площади или коров и лошадей не являлось основными показателями их благосостояния. Для определения уровня состоятельности этих хозяйств важнее выяснить получаемый ими доход от «предприятий».

В изучаемой группе мельники составляли 63 %, владельцы шерсточесалок и кожевенных «предприятий» по 9,3, маслобоек (маслобойные заводы) – 8,2, крупорушек, кирпичных заводов, смолокуренно-скипидарных производств – по 2, пимокатных мастерских – 3 %, 1 чел. имел паточный завод. При этом 64 % имели «предприятия» в единоличном владении, а 36 % – в совместном.

Доходы от сельскохозяйственных «предприятий» у большинства крестьян были небольшими, и их скорее можно считать дополнительной, а не основной статьей дохода в хозяйстве. Так, 59 % имели доход от «предприятий» менее 500 руб., при этом 5 % – до 100 руб., 36,1 % – от 101 до 300 руб., 19,6 % – от 301 до 500 руб., около 25 % – от 501 до 1 000 руб. (при этом 9,3 % – от 501 до 600 руб., 7,2 % – от 601 до 700 руб., 2 % – от 701 до 800 руб., 3 % – от 801 до 900 руб., 2 % – от 901 до 1000 руб.). Больше 1 тыс. руб. дохода получали немногие «владельцы» – 6,2 %, при этом всего у четырех мельников доход составлял около 1,5 тыс. руб. Например, двухпоставная мельница М.С. Крутских (Черепановский р-н) приносила дохода 1420 руб.[261], мельница О.И. Кузнецова (Черепановский р-н) – 1 440 руб.[262] В изучаемой группе самый большой доход (3530 руб.) в 1927 г. получал от своего маслодельного завода Ф.В. Кияница (Кочковский р-н)[263]. Доход 9,3 % «владельцев» неизвестен, что объясняется, возможно, «недоработками» в данном вопросе властей, как правило приписывавших или значительно завышавших доходы крестьян-владельцев от «предприятий».

Еще одно основание для лишения избирательных прав представителей этой категории – применение наемного труда «предприятием». Постоянное использование наемного труда признавали 11,3 % «владельцев» (в основном на больших мельницах и маслобойных заводах). Категорически отвергали обвинение в этом 14,4 % «владельцев», не отрицали, что привлекали на свои «предприятия» сезонных рабочих, – 21,6, отрицали даже временный наем (они утверждали, что работу выполняли силами своих семей) – 18,6 %. Не использовали наемный труд 8 % «владельцев», о трети других «владельцев» в делах сведений нет.

Около половины «владельцев» признавали применение наемного труда в той или иной степени (от нескольких дней до лет). Многие мельники писали, что не могли обойтись без наемных рабочих по «природным» условиям (затопило мельницу или, напротив, высохла река и нужно было делать запруду и т. п.). О.И. Кузнецов (Черепановский р-н) писал в ходатайстве: «Нанимал работников по необходимости, поскольку подтапливало берег и его нужно было укреплять»[264]. И.В. Космынин (Черепановский р-н) отмечал: «Нанимал рабочую силу из-за того, что река высохла и было нужно делать запруду»[265].

Причисляя крестьян к «кулакам», власти иногда испытывали сомнения в правильности своего решения, но они уверенно делали это, когда речь заходила о «владельцах». В расчет не принималось, что по доходам от хозяйств и «предприятий» около половины «владельцев» представляли середняцкие хозяйства. Приведем характерный пример «семейного предприятия». Пятеро братьев Мазаловых (Кочковский р-н) в наследство от отца получили мельницу: доля каждого составляла пятую часть от этой мельницы; младший брат уехал в город учиться еще в 1926 г. и передал свою долю старшему брату, в результате доход каждого из владельцев составлял от 110 до 220 руб. Хозяйства братьев, за исключением старшего, относились к маломощно-середняцким. Суммарный доход от сельского хозяйства и мельницы Мазаловых колебался в пределах 267–487 руб.[266], т. е. они не попадали в группу зажиточных[267].

Восстановиться в избирательных правах владельцам сельскохозяйственных «предприятий» было значительно сложнее, чем «кулакам» или торговцам. Власти были уверены, что все ставшие «лишенцами» «владельцы» имели зажиточные хозяйства, и переубедить их в обратном в конце 1920-х гг., а тем более в 1930-е гг. было невозможно. Удалось восстановиться 9,7 % «владельцев», в частности, в Мошковском р-не, где либеральнее всего относились к этой группе, – 17, в Кочковском – 10,7 %. В Черепановском р-не не восстановили ни одного «владельца» (см. табл. 6).

Жизненная стратегия «лишенцев»: тактика поведения

Достоверно узнать о поведении, жизненной стратегии, взаимоотношениях с окружающими и представителями власти людей, причисленных последней к числу неполноправных граждан, чрезвычайно сложно. Очевидно, что проникнуть в сознание, понять мотивы поведения тех, кто добивался своего восстановления в правах 70–75 лет назад, нам не удастся. Проанализировав ходатайства и жалобы «лишенцев», мы постараемся выяснить, насколько удачной была их адаптация к новой социальной действительности, как складывалась судьба, какова была тактика поведения разных категорий и групп «лишенцев» при обращении в избирательные комиссии, какие факторы влияли на восстановление в правах городских и сельских «лишенцев». Для подробного рассмотрения жизненных перипетий нами выбраны две самые массовые категории городских и сельских «лишенцев»: «эксплуататоры наемного труда» и «торговцы, торговые посредники» и категории с наиболее драматичной судьбой – священнослужители и бывшие белые офицеры. Дети «лишенцев» вызывают особый интерес, поскольку им предстояло сделать сложнейший жизненный выбор: остаться с родителями и обречь себя на прозябание или отречься от них и попытаться адаптироваться к советской действительности.

Как сложились судьбы крестьян, причисленных советской властью к числу изгоев – «кулаков»? Большинство т. н. кулаков основную часть жизни занимались хлеборобством. Судя по ходатайствам, тяжелым испытанием для части этих крестьян явилось переселение в Сибирь. Многие не ожидали тех трудностей, с которыми они столкнулись на новом месте: непростые отношения со старожильческим населением, другая климатическая зона (для приехавших с Украины, из Центрально-Черноземного региона), нехватка хорошей пахотной земли, отсутствие сельскохозяйственного инвентаря и проч. Поэтому далеко не все смогли сразу адаптироваться на новом месте, некоторые нанимались батраками. Результатом огромного трудолюбия и желания работать на земле стало обзаведение переселенцев хозяйствами. Мирное хозяйствование прервалось войнами: сначала Первой мировой, затем Гражданской. В годы Первой мировой войны 14 % будущих «кулаков» сражались на фронтах, некоторые получили увечья, попали в плен. Во время Гражданской войны в Красной армии служили 10,3 % (одного из крестьян, будущего «лишенца» П.П. Можарова даже наградили орденом Красного Знамени[268]), в армии Колчака – 1,4, в партизанском движении участвовали 4,2 и в Колыванском восстании – 1,1 %. После окончания Гражданской войны участники сражений вернулись к своим хозяйствам, занялись землепашеством. К тому времени хозяйства пришли в упадок и, как писали сами крестьяне, только к 1923–1924 гг. они начали «вставать на ноги». В 1920-е гг. некоторые крестьяне стали «культурниками». Один из крестьян Мошковского района А.А. Базуев так описывал причины, по которым занялся внедрением новых методов в сельское хозяйство: «Во время империалистической войны мне пришлось побывать в Австрии и Румынии и познакомиться с заграничной культурой сельского хозяйства. Когда вернулся, стал развивать культуру в своем хозяйстве»[269]. До 1927 г., когда Базуева впервые лишили избирательных прав, он расширял и внедрял многопольный посев, испытывал новые сорта, выписывал журналы, сотрудничал с «Крестьянской газетой». Все «культурники» были лишены избирательных прав в первую очередь, уже в 1927–1928 гг. Многие крестьяне, хотя и не являлись «культурниками», активно участвовали в кооперативном движении. В основном они были рядовыми членами товариществ и артелей, но около 2 % из них вошли в руководство разных кооперативных организаций (чаще всего маслоартелей). Например, С.П. Денисенков сначала был председателем правления Алексеевского общества потребителей, затем работал председателем правления Алексеевского кредитного товарищества, в 1928 г. избран членом правления Новосибирского окружного союза сельскохозяйственных кредитных кооперативов[270].

Начиная с 1928 г. часть крестьян, лишенных избирательных прав, в надежде обрести их вновь начала сокращать свои хозяйства. В 1929 г., когда были лишены прав более трети представителей группы, этот процесс приобрел массовый характер, свыше 40 % сельских «лишенцев» сократили свое хозяйство. Одни крестьяне (самые дальновидные) уже в 1929 г. перебрались в город к детям или купили там дома и устроились на работу. Другие, стремясь восстановить справедливость, чаще всего писали ходатайства в разные избирательные комиссии. Третьи, как И.А. Абраменко и Л.А. Абраменко (Мошковский р-н), пытались расправиться с председателем сельсовета (сельизбиркома), который, по их мнению, неправильно лишил их избирательных прав, за что и были осуждены в 1929 г.[271]

В 1930 г. крестьяне, лишенные избирательных прав в 1927–1930 гг., подверглись «раскулачиванию». Около 7 % крестьян рассматриваемой группы были осуждены, а их семьи высланы на спецпоселение. Остальные вместе с семьями были отправлены на спецпоселение, часть из них сбежала по дороге или в первый год высылки. Некоторым, скрыв свое прошлое, удалось устроиться в городах, на новых стройках.

В 1931 г. крестьяне изучаемой группы, не попавшие под «раскулачивание», продолжали вести единоличное хозяйство, но чаще были вынуждены вступить в колхозы. В 1931–1934 гг., в условиях продолжавшихся поисков «кулаков» власти лишали избирательных прав в первую очередь крестьян, не желавших вступать в колхозы. Немало оказалось тех, кто, проработав в колхозах один-два года, был отнесен к «кулакам». Причины причисления к «кулакам» были порой нелепые: вспоминали всех дальних родственников крестьян, «раскулаченных» ранее, отдаленные (дореволюционные) события (например, «нанимал бороноволока в 1909 году»). Случались и казусы: Г.К. Еремина лишили избирательных прав за то, что он якобы в 1928 г. держал батрака; при проверке выяснилось, что это был его внук[272]. Из колхозов «кулаков» исключали по надуманным обвинениям, с формулировками «за вредительство колхозу», «злостное нежелание работать», «воровство»[273] и т. д.

Большая часть крестьян, лишенных избирательных прав в 1931–1934 гг., была выслана на спецпоселение. Некоторые смогли опровергнуть принадлежность к «кулакам»; другие уехали в города; судьбы многих неизвестны.

В первой половине 1930-х гг. основная масса крестьян изучаемой группы продолжала оставаться на спецпоселении. Немногие из них по разным причинам были возвращены со спецпоселений; позже они работали в колхозах, но чаще предпочитали устраиваться на предприятия, в шахты, поскольку возможности вернуть конфискованное имущество у них не было.

Адаптация к советской действительности горожан, причисленных к категории «торговцев и торговых посредников», протекала очень сложно. Лишь для немногих в исследуемой группе торговля была профессией (Прил. I, табл. 8–12). При том что группа была весьма разнородной и включала самые разные слои нэповского общества – демобилизованных красноармейцев и домашних хозяек, рабочих, оставшихся без работы, бывших служащих государственных учреждений и инвалидов, входивших в нее отличало одно – отсутствие постоянной работы. До занятия торговлей причисленные к «торговцам или торговым посредникам» поменяли много занятий: работу по найму, на предприятиях, иногда даже в советских учреждениях, кустарный и единоличный труд. Большинство представителей категории, получив патент, но не имея оборотных средств, занималось очень мелкой торговлей. Как писали многие «лишенцы», «торговля была не для прибыли, а лишь чтобы прокормить семью». Многих в торговле постигала неудача, поэтому они сдавали патенты и вновь начинали искать работу.

Для крестьян, оказавшихся в городе, торговля также не была основным занятием. Судя по имеющимся в делах окладным листам, в их хозяйственной жизни торговля носила вспомогательный, сезонный характер (в зимний период) и служила дополнительным источником существования. Она велась чаще всего в течение небольшого срока без выборки патента.

В рассматриваемой группе были горожане, для которых торговля (или «получение нетрудовых доходов») являлась вспомогательным занятием. Чаще всего они работали на предприятиях или в советских учреждениях, но, стремясь улучшить материальное положение семьи, организовывали торговлю или, чаще, сдавали свободные помещения (комнаты, дома). При этом торговлей, которая была беспатентной и, за редчайшим исключением, мелочной, занимались свободные члены семьи (жены, родители, дети).

Лишь незначительная часть представителей изучаемой категории занималась торговлей или предпринимательством не от случая к случаю, а на протяжении нескольких лет. Одни из них до революции имели отношение к торговле, они были служащими или приказчиками торговых предприятий, продавцами, портными и т. п. Например, И.А. Шалыгин до революции был приказчиком, затем стал членом товарищества по аренде столовой «Деловой клуб»[274]. К.П. Монсаров также начинал приказчиком, в начале 1920-х гг. он уже владелец аптеки, в 1930-е гг. – продавец в магазине[275]. А.Г. Чурапанов до революции продавал фрукты, в начале 1920-х гг. стал владельцем небольшой лавки с незначительным оборотом, в 1926 г. – заведующим складом[276]. И.С. Лазебников до революции был учеником в аптеке, в начале 1920-х гг. открыл собственную аптеку и был ее владельцем вплоть до своего разорения в 1930 г.[277] Другие (крестьяне, наемные работники, извозчики и т. п.), напротив, до революции не имели никакого отношения к торговле, но, начав торговлю в начале 1920-х гг., со временем смогли ее расширить. Это занятие оставалось для них основным на протяжении 1920-х гг. Приведем несколько характерных примеров: И.П. Порховников до революции был портным (наемным работником), в начале 1920-х гг., продолжая быть портным, открыл торговлю, а в 1924 г. уже имел магазин готового платья в Новосибирске, в 1928 г. ему пришлось закрыть дело[278]. Е.Г. Готовцев, будучи до революции гончаром, в начале 1920-х гг. продавал собственную продукцию, затем расширил дело и обзавелся магазином, где уже продавал другие товары[279]. Значительно реже встречалось, что бывшие предприниматели в 1920-е гг. возобновляли свою дореволюционную деятельность. Так, Д.Я. Сухих до революции имел небольшую гостиницу, в 1920-е гг. он был владельцем постоялого двора[280]. М.А. Хавкин, в прошлом крупный торговец (с отцом имели несколько магазинов, в т. ч. в городском торговом корпусе), в 1920-е гг. владел магазином[281].

Некоторые представители анализируемой категории в советские годы никакого отношения к торговле не имели, они были лишены избирательных прав исключительно за дореволюционную деятельность. Эту группу составляют преимущественно бывшие управляющие, владельцы магазинов и небольших заводов, которые, будучи научены горьким опытом национализации своих предприятий, в 1920-е гг. предпочли не восстанавливать свое дело. Они сочли за благо работать в советских или кооперативных учреждениях бухгалтерами, налоговыми инспекторами и т. п.

Судьбы людей, причисленных к категориям т. н. бывших (в первую очередь бывшие белые офицеры), представляют особый интерес в силу их яркости и незаурядности. Поскольку в основном это были люди высокообразованные, то в своих ходатайствах они зачастую высказывали отношение к власти, окружающим, меняющейся действительности и т. д.

Как ни парадоксально, но большинство бывших служащих карательных органов царской России, живших в городе, вполне вписалось в постреволюционное советское общество, хотя, казалось бы, у этих людей в связи с их прошлой деятельностью должны были возникнуть проблемы и с трудоустройством, и вообще с адаптацией к новому строю. Даже несмотря на сделанное ВЦИК в 1921 г. предупреждение о необходимости соблюдать осторожность при предоставлении этим людям более или менее ответственной работы («каждая ошибка в этом отношении будет дискредитировать советскую власть в глазах широких трудящихся масс»[282]), бывшие полицейские продолжали работать в советском аппарате. Возможно, это объясняется тем, что они занимали лишь низшие посты в полиции и жандармерии.

Судьбы бывших полицейских были очень разными. Некоторые, оставившие службу в карательных органах еще до революции, позже работали по найму, рабочими на заводах, занимались кустарным или единоличным трудом. Те же, кто служил в полиции и жандармерии до 1917 г., сразу после революции или в годы Гражданской войны устроились в советские учреждения, на предприятия или служили в Красной армии. Отдельные представители изучаемой категории работали в советской пенитенциарной системе. Например, М.А. Росляков до революции был урядником, при Колчаке – милиционером, при советской власти – волостным милиционером, а затем агентом уголовного розыска, в 1930-е гг. – сотрудником для наблюдений за порядком в магазине № 1 «Сибторга»[283], Н.О. Юряев с 1911 по 1922 г. работал в тюрьме надзирателем, затем стал кондуктором на транспорте[284]. Некоторые устраивались сторожами, писарями, почтальонами, машинистами, завхозами и т. п. П.И. Филатов до 1917 г. был унтер-офицером жандармерии, затем – десятником на лесозаготовках, раздатчиком топлива, отличившись на работе, стал заведовать работами лесоучастка[285]. Встречались люди, которые не меняли мест работы на протяжении всей жизни, и хотя формально они не служили в карательных органах, власть лишила их прав «за то, что были осведомителями». В подтверждение сказанного приведем следующий пример: Н.И. Трудолюбов проработал на телеграфе 42 года, начал работать рассыльным, а кончил заведующим складом Сибпочтеля; в 1928 г. его лишили избирательных прав за то, что в 1911 г. он, выполняя служебное поручение, передал три письма в особый отдел[286].

Среди сельских «лишенцев» большая часть бывших полицейских советскую власть не воспринимала враждебно, двое в годы Гражданской войны даже служили в Красной армии[287], никто из них не воевал в белых армиях. Во время Гражданской войны и в годы нэпа все бывшие служащие полиции и жандармерии занимались сельским хозяйством. К сожалению, неизвестно, что стало с этими людьми в 1930-е гг. Достоверные сведения имеются лишь о судьбах двух бывших полицейских. Так, В.С. Ивашутин после ранения в Первой мировой войне начал слепнуть, в 1930-е гг. находился на иждивении у дочери[288]. В.И. Енин был осужден в 1930 г., семью выслали в Нарым[289]. С достаточной степенью уверенности можно сказать, что судьбы остальных также сложились трагически, поскольку уже в 1928–1929 гг. «бывшие», будучи обложенными индивидуальным налогом, не смогли его уплатить. В дальнейшем их имущество конфисковали, самих либо судили, либо выслали на спецпоселение.

Адаптация к новой действительности в Сибири в 1920-е гг. у многих бывших белых офицеров проходила довольно успешно, но, к большому сожалению, мы не знаем, что произошло с бывшими белыми офицерами в изучаемой группе в 1930-е гг., кто из них пострадал при «чистке» советского аппарата, кто подвергся репрессиям. Однако мы можем проследить их жизненный путь до момента лишения избирательных прав – в дореволюционный период, во время Гражданской войны и 1920-е гг. До Первой мировой войны они, являясь типичными представителями интеллигенции того времени, либо учились в гимназиях, реальных училищах, университетах (некоторые за границей), либо работали в государственных учреждениях, частных фирмах, занимались частной практикой. Эти люди, как правило, не были кадровыми военными. Многие из них попали на фронт по мобилизации, некоторые же во время войны продолжали работать на прежних местах. Наиболее молодые по возрасту были призваны в 1915–1917 гг.: из-за нехватки младшего командного состава сразу после окончания учебных заведений их отправляли в школы прапорщиков; здесь они становились офицерами военного времени. Известны и те, кто до войны работал учителем, агрономом, врачом, бухгалтером, инженером. В 1914 г., будучи мобилизованными, они оказались на фронте, прошли всю войну. В конце 1917 г., после выхода России из войны их постепенно начали демобилизовывать, однако многие, так и не успев устроиться на работу, были практически сразу мобилизованы вновь, теперь уже в белые армии. Чиновники, ранее работавшие в государственных учреждениях, с установлением белых режимов становились либо чиновниками военного времени, либо мобилизованными в армии. Показательно, что в рассматриваемой группе почти не было добровольно вступивших в белые армии (этот факт приводили сами бывшие белые офицеры, а также он подтверждался ОГПУ при выдаче справок с характеристикой и заключением о желательности восстановления в избирательных правах). После мобилизации в белые армии некоторые из рассматриваемой группы, не желая участвовать в Гражданской войне, дезертировали либо добровольно перешли на сторону Красной армии. Иногда в Красной армии служили и те, кто был пленен красными. Бывшие красноармейцы составляли около 51 % от всей группы. Формально эти люди не подлежали лишению избирательных прав, но поскольку инструкция 1926 г. не разъясняла, что следует понимать под «активным участием в защите Советской республики», в 1927 г. местные власти посчитали необходимым отнести их к «лишенцам», но позже исправили свою ошибку. Участие бывших белых офицеров в защите Советской республики можно было назвать активным лишь условно, поскольку большинство из них не было на фронте и прослужило в Красной армии от трех месяцев до одного года. Часть бывших белых офицеров не служила в Красной армии из-за болезней (эпидемий) и наказание не отбывала.

С приходом Красной армии одна часть военных чиновников смогла сразу устроиться на работу в советские учреждения, другая же понесла наказание. Бывшие белые офицеры, не служившие в Красной армии, были осуждены и в 1920–1921 гг. оказались в концентрационных лагерях или тюрьмах. Лишь пятеро из рассматриваемой группы эмигрировали и вернулись в Россию в годы нэпа.

Советская власть, подвергнув репрессиям 27 % представителей данной группы, позже посчитала возможным использовать их профессиональные навыки: в 1921–1922 гг. практически все из них приступили к трудовой деятельности. Поскольку бывшие белые офицеры, как правило, имели специальное образование, они либо устраивались по своей прежней специальности, либо приобретали новую. При этом несколько человек начали или продолжили обучаться в вузах после 1921–1922 гг., чему, как отмечали они в заявлениях, «способствовала советская власть». После Гражданской войны бывшие белые офицеры и военные чиновники рассматриваемой группы продолжили работать учителями, врачами, инженерами, ветеринарами, агрономами, бухгалтерами. Примерно пятую часть от всей группы составляли те, кто к моменту лишения их избирательных прав занимал ответственные посты: Г.П. Брейденбах был краевым инженером Сибири[290], В.Н. Беляев занимал пост краевого специалиста по коневодству[291], Ф.Ф. Вержбович с 1927 г. являлся помощником краевого прокурора[292], Н.А. Дьяконов возглавлял транспортный отдел Унсансиба[293], М.В. Ляхницкий был заместителем заведующего отделом Сибирского краевого отдела труда и уполномоченным комиссариата труда по Сибири[294], А.Э. Розенталь – начальником Карской экспедиции, затем заведующим транспортным отделом Комитета Северного морского пути[295], А.В. Патрикеев – народным судьей[296], В.Н. Чистяков – старшим следователем Сибкрайсуда и следователем по важнейшим делам[297], Г.А. Цымбал – заведующим издательским отделом газеты «Советская Сибирь»[298], А.И. Яременко – инженером и производителем работ постройки Дворца труда[299] и т. д. К категории бывших белых офицеров и военных чиновников относились профессора Г.Г. Христиани, Б.И. Александровский и др., некоторые преподаватели техникумов и вузов, журналисты «Советской Сибири» и «Известий ЦИК СССР»[300].

В 1920-е гг. новая власть успешно использовала профессиональные навыки этой группы «бывших», но своего отношения к ним не изменила. К ее представителям сохранялось подозрительное отношение со стороны коллег, писавших на них жалобы, доносы. Особую настороженность проявляли к бывшим крупным чиновникам, членам небольшевистских партий, а также вернувшимся из эмиграции. Так, на В.И. Европеуса (до 1915 г. вице-губернатор Саратовской губернии, в годы советской власти работал в правлении Сибсельхозбанка) в 1927 г., когда его лишили избирательных прав, с места работы поступила характеристика, более походившая на донос: «В настоящее время, вращаясь среди “бывших людей”, ведет антисоветскую агитацию»[301]. Приведем еще один показательный пример: известный журналист Г.А. Вяткин в 1918–1919 гг. «принимал участие в правосоциалистической печати, где поместил несколько статей контрреволюционного содержания, за что был 5 августа 1920 г. судим Омским Ревтрибуналом»[302], в дальнейшем он довольно успешно работал преподавателем русского языка и литературы в Коммунистическом университете Сибири и в Высшей военной школе Сибири, заведовал Омским отделением редакции газеты «Советская Сибирь», был секретарем редакции журнала «Сибирь» и техническим редактором журнала «Сибирские огни», состоял штатным корреспондентом «Известий ЦИК СССР» и являлся автором нескольких книг. В 1928 г., когда Г.А. Вяткин ходатайствовал о восстановлении в избирательных правах, ОГПУ в первую очередь вспомнило не его литературные заслуги, а «контрреволюционные статьи» и враждебную настроенность по отношению к советской власти, а также тот факт, что Ревтрибунал приговорил его к расстрелу[303]. Вполне вероятно, что Вяткина не восстановили бы в избирательных правах, если бы не положительные отзывы о его деятельности В.Д. Вегмана и Г.В. Круссера – известных советских работников.

Многие бывшие белые офицеры остро ощущали недоверие к себе со стороны власти и реально оценивали ситуацию. Об обреченности своего положения некоторые из них высказывались в апелляционных заявлениях. Одни недоумевали: если советская власть считала их «чуждыми», почему длительное время им доверяли воспитание молодого советского поколения (об этом писали учителя, преподаватели техникумов), руководство некоторыми сферами и т. д. Другие даже обвиняли советскую власть в двуличии – использовала их знания и опыт, а когда они стали не нужны, «выкидывала» из жизни, говорили, что проще было их убить или выслать еще во время Гражданской войны, а не обманывать десять лет.

Люди, причисленные городскими избиркомами к категории священнослужителей, как правило, были с очень непростыми судьбами. Многие из них отчаянно пытались вписаться в новую действительность, некоторые – спасти семьи. Вопреки нашим предположениям, работа в церкви не являлась постоянным занятием даже для части священников. Одни из них сняли с себя сан еще до 1917 г. Например, С.П. Козьмодемьянский, как и его отец, был сельским священником, но в 1910 г. в его селе сгорела церковь и он стал преподавать в школе, с 1916 г. даже работал по найму, с 1919 г. трудился в землеустроительных ведомствах[304]. Другие, напротив, работали в государственных учреждениях, но, не желая идти на фронт в 1914 г., стали священниками, а после окончания войны сняли с себя сан; большинство из них затем работало в советских учреждениях. Так, С.В. Архангельский, родившийся в семье священника, до Первой мировой войны преподавал в гимназии, в 1914 г. стал священником, в 1918 г. вновь занялся учительством[305]; П.П. Прощепальников до 1914 г. работал в государственном учреждении, с 1914 по 1919 г. – священником, в 1920-е гг. стал заведующим биржей труда[306]. Некоторые священники оставили службу в церкви в начале 1920-х гг., когда не так сложно было восстановиться в правах (достаточно было самого факта снятия сана), устроились на работу в советские учреждения. Например, Ф.А. Шестаков с 1914 по 1924 г. являлся священнослужителем, затем устроился корректором на работу в газету «Советская Сибирь»[307].

Священники, служившие в церкви и до революции, и в годы советской власти, подверглись жестоким испытаниям. В 1930-е гг. они были вынуждены отречься от сана и работали по найму либо становились безработными, позже одними из первых оказались репрессированными. Так, М.Ф. Артюхов, закончив духовную семинарию, до 1930 г. был священником, но в связи с гонениями на семью решил отречься от сана в надежде, что хотя бы его дети будут восстановлены в избирательных правах и смогут устроиться на работу. В начале 1930-х гг. в уже преклонном возрасте Артюхов занимался тяжелым физическим трудом, поскольку не мог найти работу с другими условиями, соответствующую возрасту и образованию. Позже он был арестован, осужден и вскоре скончался[308].

Работу в качестве вспомогательного персонала в церквах люди воспринимали как временную. До этого они работали по найму, иногда низшими техническими служащими в советском аппарате, на предприятиях, занимались единоличным трудом. В череде этих занятий была и временная работа в церкви в качестве псаломщиков, пономарей, хористов (тем более что до 1926 г. последние не лишались избирательных прав). Проработав при церкви от нескольких месяцев до нескольких лет и устроившись на предприятие, в мастерскую или какое-то советское учреждение, эти люди бросали службу в церкви.

Сельские священники служили в церквах в основном с начала века, и внешние катаклизмы не внесли каких-либо изменений в их занятия. В конце 1920-х гг. они были обложены непосильным налогом, который не смогли выплатить, и их имущество распродали. К сожалению, дальнейшая судьба этих людей, как правило, неизвестна.

Среди псаломщиков и дьяконов были те, кто до революции и в годы нэпа служил при церкви и имел свое небольшое хозяйство, поскольку вознаграждения за службу в церкви не хватало для содержания семьи, и те, кто до революции занимался сельским хозяйством или работал по найму и лишь в годы нэпа стал служить при церкви. При этом некоторые из них в годы Гражданской войны активно поддерживали советскую власть и участвовали в партизанском движении. Так, И.В. Головко переселился в Сибирь в 1909 г., имел бедняцкое хозяйство, во время революции поддержал советскую власть, в годы Гражданской войны партизанил, в 1920-е гг. занимался сельским хозяйством, в 1922 г. после смерти своего отца, служившего в церкви дьяконом, стал сам дьяконом, продолжая заниматься сельским хозяйством. В 1930 г. он был выслан в Нарым[309]. Хозяйства псаломщиков и дьяконов, хотя в основном считались середняцкими или бедняцкими, были, как правило, обложены индивидуальным налогом. В 1930 г. около трети вспомогательного персонала выслали на спецпоселение[310]. А.И. Копылова «по старости и болезни» вернули со спецпоселения, он жил у дочери на иждивении[311].

Председатели и члены различных религиозных общин (в изучаемой группе это церковные старосты православных общин, руководители групп иеговистов и евангельских христиан, а также начетчики и председатели общин баптистов) никогда в церквах не служили и вознаграждения за свой труд не получали. Свои обязанности в общине они выполняли в свободное время, основным их занятием всегда было сельское хозяйство. Позже эти люди, как и псаломщики и дьяконы, были индивидуально обложены налогом и за его неуплату лишились имущества, а сами оказались на спецпоселении[312].

Судьбы детей городских и сельских «лишенцев» служат яркой иллюстрацией того, как власть стремилась разрушить ценности традиционного общества, разъединить поколения, нарушить устойчивость семейных отношений. Попытки представителей этой категории адаптироваться к советской действительности носили драматичный характер, поскольку людям зачастую приходилось разрывать отношения с самыми близкими – родителями, супругами.

Дети городских «лишенцев» всеми возможными способами старались дистанцироваться от занятий своих родителей. Никто из изучаемой группы детей «лишенцев» не пошел по стопам родителей. Большинство постаралось использовать возможность, данную им постановлением ЦИК СССР от 22 марта 1930 г., – порвав связь с родителями, стать полноправными гражданами. При этом сам факт самостоятельного заработка детей «лишенцев» не убеждал избирательные комиссии в их материальной независимости. Для восстановления в правах было необходимо жить отдельно от родителей, а еще лучше вообще не поддерживать отношений с семьей. Для некоторых выполнение последнего условия давалось с явным трудом и было личной трагедией, т. к. их родители нуждались в помощи, лечении, но все ссылки на то, что родители находились на их иждивении, а не наоборот, не влияли на мнение избирательных комиссий. Дети «лишенцев» стояли перед серьезной дилеммой: бросить родителей на произвол судьбы и восстановиться в избирательных правах или остаться с родителями и обречь себя на прозябание.

Воспринимая факт своего рождения в семье «лишенца» как личное несчастье, некоторые дети «лишенцев» старались «искупить вину». Они, стремясь зарекомендовать себя с самой лучшей стороны, становились «ударниками», членами профсоюзов, активно участвовали в общественной жизни; в их личных делах встречаются лишь положительные характеристики с работы. Предприятия зачастую не увольняли детей «лишенцев», даже зная о сокрытии ими своего происхождения и их бегстве от «раскулачивания». Более того, они давали самые лестные отзывы о таких людях, о качестве их работы и настойчиво просили избирательные комиссии восстановить их в избирательных правах. Факт сокрытия пpoисхождения власти, конечно, не приветствовали, но дети «лишенцев» могли устроиться на работу, только солгав. Однако, когда выяснялось, что дети «лишенцев» стали членами комсомола или даже ВКП(б), их ожидало не только показательное разоблачение и исключение из партии или комсомола, но и увольнение с работы, даже уголовное наказание. Например, сын расстрелянного «кулака» К.П. Филиппов в 1930-е гг. был «ударником» на заводе, вступил в профсоюз и даже в партию, в 1935 г. его разоблачили и приговорили к трем годам лишения свободы[313].

В 1930-е гг. значительная часть детей сельских «лишенцев» вместе с родителями оказалась на спецпоселении и была вынуждена работать вместе с ними. Девушки выходили замуж и пытались уехать с места высылки. Треть детей «лишенцев» никогда не была на спецпоселении: одних взяли родственники, оставшиеся в деревне, другие, избежав ссылки, вместе с родителями смогли уехать на стройки и шахты. Препятствиями для их устройства на стройку или завод даже при дефиците рабочих рук были неполноправный статус и отсутствие необходимой квалификации. Многие сначала нанимались на временную тяжелую работу и лишь позднее, получив квалификацию, становились шахтерами, рабочими. Судя по представленным грамотам, книжкам ударников и прекрасным отзывам руководства шахт и заводов, дети «лишенцев» работали не просто хорошо, а «ударно». Они были образцами трудолюбия и всеми силами стремились «влиться в рабочий класс». Получив жестокий жизненный урок, никто из них не хотел работать на земле, продолжать дело родителей (по меньшей мере, они не высказывали подобного желания в ходатайствах о восстановлении в правах).

Дочерям сельских «лишенцев» адаптироваться в городе в начале 1930-х гг. было очень трудно. Свою трудовую деятельность они начинали чаще всего с работы прислуги, няни. Снохи высланных «кулаков» (особенно недавно оказавшиеся в их семьях) пытались развестись с высланными мужьями, отмежеваться от «чужой» семьи, чтобы на них не распространялся «кулацкий» статус.

Восстановление в правах: тактика поведения «лишенцев»

Ходатайства и жалобы «лишенцев» достойны самого подробного и внимательного изучения. Благодаря им можно представить доводы, которые, с точки зрения «лишенцев», должны были убедить комиссии в необходимости восстановить человека в правах, а также реакцию на них и предпочтения представителей власти в вопросе о том, кто был достоин избирательных прав.

Какие факторы влияли на восстановление в правах городских «лишенцев»? Отметим, что абсолютная зависимость между восстановлением в правах и какими-либо факторами не установлена, хотя определенные закономерности выявить удалось.

Анализ данных о восстановлении в правах представителей разных возрастных групп позволил выяснить интересную закономерность: молодежь и пожилых людей избирательные комиссии восстанавливали значительно чаще, чем представителей средних возрастов. Среди лиц 1861–1886 гг. рождения доля восстановленных в правах составляет от 52 до 75 %, среди представителей молодежи – 88, престарелых – 90 % (1850–1860 гг. рождения). Вероятно, это не случайность, а проявление целенаправленной политики государства: людей средних возрастов сознательно выключали из активной социальной жизни; для молодежи, напротив, делали послабления с целью разорвать связь поколений. Пожилых людей восстанавливали, видимо, из сострадания, поскольку большинство из них – больные и инвалиды – никакого вреда новой власти нанести уже не могли.

Как отмечалось, при лишении прав власть не проводила сознательной дискриминации национальных меньшинств. При рассмотрении заявлений о восстановлении в правах национальность не учитывалась. Бывшая сословная принадлежность формально также мало влияла на удачный исход дела при подаче ходатайства. Восстановленных в избирательных правах выходцев из крестьянства оказалось менее всего – 63 %, представителей других сословных групп – от 75 до 82 %. Примерно в равных долях восстанавливали выходцев из непривилегированных и привилегированных сословий, кроме представителей бывших аристократических фамилий (их были единицы). В деле князя С.П. Волконского имеется переписка краевой избирательной комиссии и ОГПУ по поводу его восстановления. Сам князь не признавал наличия мотивов для лишения его прав (владений никогда не было, в белой армии не служил), избирком также склонялся к его восстановлению, поскольку никаких прегрешений перед советской властью, кроме происхождения, не было. Однако ОГПУ считало по-другому; в справке, направленной в избирком, отмечалось: «Волконского как бывшего князя в восстановлении в правах следует воздержаться»[314]. Граф Апраксин более трех лет также без видимых оснований числился в списках «лишенцев», но к своему 78-летию ему все-таки удалось добиться справедливости[315].

Уровень образования (грамотности) городских «лишенцев» учитывался избиркомами в ходе рассмотрения ходатайств. Это не означает, что неграмотных и с начальным образованием «лишенцев» не восстанавливали в правах вовсе, но среди тех, у кого было среднее и высшее образование, восстановленных больше. Так, неграмотных «лишенцев» было восстановлено 66 %, «лишенцев» с начальным образованием – 74, со средним – 85 и с высшим – 93 %. Объясняется это прежде всего тем, что образованные «лишенцы» могли правильно составить ходатайство, оперативно отреагировать на действия избирательной комиссии; кроме того, очень многие образованные «лишенцы» работали в советских учреждениях или на предприятиях и больше соответствовали требованиям для восстановления.

Можно предположить, что членство в профсоюзах и активная общественная деятельность «лишенцев» должны были положительно влиять на решение об их восстановлении в правах. Действительно, 87 % состоявших в профсоюзах и 86 % занимавших выборные должности получили положительный ответ. Однако членство человека в профсоюзах и то, что он занимал выборную должность, для избирательных комиссий не имело решающего значения при восстановлении в правах. Были восстановлены в правах 63 % «лишенцев», не являвшихся членами профсоюзов, и 72 % – не занимавших выборные должности.

Формально претендующий на восстановление в правах представитель любой категории «лишенцев» должен был иметь пятилетний стаж общественно-полезной деятельности, лояльно относиться к советской власти и состоять членом профсоюза. Однако, как отмечалось выше, в ряде случаев избирательные комиссии восстанавливали в правах тех «лишенцев», которые не отвечали этим требованиям. Факторы, которые, с точки зрения здравого смысла, должны были положительно или, напротив, отрицательно влиять на исход дела, не оказывали решающего воздействия. Известны факты восстановления в правах после первой подачи ходатайств «лишенцев», чьи шансы на восстановление были минимальными, например торговцев, не имевших необходимого стажа. Были примеры другого свойства: раз за разом отклонялись ходатайства крестьян – бывших «кулаков» или церковных старост, вместе с тем их характеристики отвечали всем условиям для восстановления. В чем причина столь странных решений избирательных комиссий?

Анализ заявлений и ходатайств городских «лишенцев» создает впечатление, что при восстановлении в правах немаловажную роль играла линия поведения, избранная «лишенцами». «Раскаяние» в своей деятельности, отказ от прошлого или родственников, ссылка на болезнь, инвалидность, особые обстоятельства имели успех в 94,5 % случаев. К такой тактике прибегали особенно часто в своих заявлениях многие из категорий бывших белых офицеров, полицейских, торговцев, иждивенцев. Ходатайства же, в которых «лишенцы» пытались доказать несправедливость примененной к ним дискриминационной меры, настаивали на своей правоте, обвиняли власть, в большинстве не получали положительного результата (были удовлетворены лишь 23 % подобных жалоб). Их составляли в основном бывшие «кулаки», пытавшиеся убедить в неправомерности причисления их хозяйств к «кулацким». К 1934–1936 гг., имея все условия для восстановления (стаж на производстве, ударный труд, членство в профсоюзе), они продолжали настаивать на том, что были лишены прав необоснованно, но избирательные комиссии отказывали им в восстановлении в правах с формулировками: «контрреволюционно настроен» или «враждебно настроен». Не могли добиться восстановления в правах церковные старосты, прихожане, не отказавшиеся от своего права на веру, хотя по инструкции они вообще не входили в круг «лишенцев».

Для городских и сельских «лишенцев» лишение избирательных прав было связано со многими негативными последствиями, но жители сельской местности воспринимали эту дискриминационную меру особенно болезненно, поскольку отсутствие избирательных прав влекло за собой «раскулачивание», выселение из жилья, конфискацию имущества и т. д. Поэтому ходатайства сельских «лишенцев» о восстановлении в правах пронизаны человеческим горем, болью о собственной судьбе, а также судьбах членов своих семей, своих хозяйств. В 1935–1936 гг. крестьяне, давно жившие на спецпоселении или работавшие на предприятиях, в шахтах, упорно требовали справедливости – признания властями ошибки при лишении их прав, при этом они подробно перечисляли все экспроприированное имущество (до последней курицы и ягненка).

Какие доводы приводили сельские «лишенцы», надеясь обрести избирательные права? Желая восстановиться в избирательных правах, более трети опровергали саму правомерность их лишения. Каждая категория приводила в свою пользу характерные для нее доводы. Это было отрицание или эксплуатации наемной рабочей силы, получения прибыли в результате деятельности сельскохозяйственных «предприятий» и использования машин, или факта торговли, или исполнения религиозных обязанностей. Около 15 % всех сельских «лишенцев», признавая доводы «в пользу» лишения их прав, пытались оправдаться. Особенно часто ссылались на вынужденные обстоятельства крестьяне, обвиненные в эксплуатации наемного труда, и торговцы, предприниматели. Первые доказывали, что прибегнуть к найму труда их заставили служба в армии, собственная нетрудоспособность, болезнь, отсутствие рабочих рук в хозяйстве, выполнение обязанностей, связанных с выборной должностью. Торговцы и предприниматели же приводили в качестве основного оправдания безработицу, отсутствие средств и возможности прокормить себя и свою семью. Крестьяне, обвиненные в извлечении прибыли из сельскохозяйственных «предприятий» и от сельскохозяйственных машин, и торговцы упрекали власть в значительном преувеличении их дохода или размеров хозяйства.

Были такие заявления, в которых авторы утверждали свой бедняцко-середняцкий статус или трудовой характер хозяйства (14 %). На этом прежде всего настаивали крестьяне, обвиненные в эксплуатации наемного труда, владении сельскохозяйственными «предприятиями» и извлечении прибыли от сдачи в аренду сельскохозяйственных машин, т. е. «кулаки». Иногда подобное встречается и в заявлениях торговцев, священнослужителей и т. п. Около 10 % сельских «лишенцев» мотивировали необходимость своего восстановления наличием трудового стажа или успехами в труде. Чаще всего этот довод встречается в заявлениях «лишенцев» и их детей, которые заработали трудовой стаж на заводах и предприятиях либо на спецпоселении. Мотивация экономической независимостью (6 %) встречается исключительно в заявлениях членов семей «лишенцев». На сочувствие со стороны власти рассчитывали 9 % сельских «лишенцев», ссылавшихся на болезнь, инвалидность, старость.

Наиболее вескими основаниями для восстановления сельские «лишенцы» считали «особые заслуги перед советской властью». Такие заслуги, по мнению крестьян, имели те, кто занимал выборные должности (16 %). Еще 15 % сообщали в заявлениях о защите советской власти с оружием в руках (служба в Красной армии их самих или близких родственников, участие в партизанском движении). В заявлениях всегда особо подчеркивалось бывшее бедняцкое или батрацкое происхождение (12 %), часто с подробным описанием прошлого: тяжелая жизнь семьи, безземелье, засилье помещиков (работа батраками). Наконец, членство в ВКП(б) самих или близких родственников также представлялось сельским «лишенцам» серьезным доводом в пользу обоснования необходимости восстановления, но лишь менее 2 % могли «похвалиться» членством в ВКП(б) или ВЛКСМ.

Какие факторы при рассмотрении ходатайств избирательные комиссии принимали во внимание, а какие игнорировали вовсе? Насколько совпадали представления сельских «лишенцев» и властей всех уровней об условиях, необходимых для восстановления в правах? Факторы, напрямую влиявшие на восстановление в правах, на материалах, характеризующих сельских «лишенцев», не выявлены. Однако удалось проследить, что среди и сельских, и городских «лишенцев» больше всего было восстановлено в правах представителей крайних возрастных групп – старше 70 и моложе 25 лет:

Грамотному крестьянину было проще писать жалобы, собирать разные документы для восстановления в правах; однако избирательные комиссии не доверяли сведениям, изложенным в жалобах и ходатайствах «лишенцев». Видимо, поэтому уровень грамотности сельских «лишенцев» не оказывал положительного влияния на исход дела при разбирательствах. Так, среди восстановленных в правах неграмотных было 33 %, грамотных – 29, имевших начальное образование – 38, среднее – 36 %. Прослеживается зависимость между долей восстановленных и мотивом, который они указывали в заявлении.

Бесспорно важным условием для принятия избирательными комиссиями положительного решения являлось членство в ВКП(б) или ВЛКСМ. Сам факт членства в правящей партии по меньшей мере гарантировал внимательное разбирательство, которое в 78 % случаев оканчивалось удовлетворением жалобы. Достаточно высокими шансы на восстановление в правах были также у имевших пятилетний трудовой стаж. Однако 30 % сельских «лишенцев», имевших необходимый стаж и зарекомендовавших себя «ударниками», в просьбе о восстановлении было отказано со ссылкой либо на «антисоветские настроения», либо на недостаточную активность в общественной работе. Те, кто заявлял о своей экономической независимости от главы семьи, имели неплохие шансы на восстановление в правах. Вышедшее 22 марта 1930 г. постановление ЦИК СССР давало возможность молодежи восстановиться, порвав отношения с родителями.

Избирательные комиссии не очень серьезно относились к сведениям заявителей об «активной поддержке» советской власти, о службе в Красной армии, участии в партизанском движении, занимаемых ими выборных должностях. Лишь 40 % положительных решений было связано с учетом этих данных. Среди тех, кто не служил в Красной армии и не занимал выборные должности, восстановленных было не намного меньше – 29 и 27 % соответственно. Крестьян, рассчитывавших доказать «нечуждость» советской власти своим бедняцко-батрацким происхождением, также ожидало разочарование: было удовлетворено менее трети жалоб, в которых упоминался этот мотив к восстановлению.

Наиболее часто заявители писали об отсутствии оснований для лишения прав, доказывали трудовой или середняцкий характер хозяйства, привлечение дополнительной рабочей силы объясняли вынужденными обстоятельствами. Однако избирательные комиссии все это, как правило, не учитывали: более 75 % таких жалоб было отклонено. Удивительно, но заявления с апелляцией к состраданию, сочувствию властей, с призывами пожалеть, а также ссылки на преклонный возраст и болезни, инвалидность имели положительный исход в 50 и 37 % случаях соответственно. Обращения, в которых выражено желание «строить социализм вместе со всеми», «не быть отбросом общества», составляют десятую часть массива. Они написаны преимущественно молодыми «лишенцами» и наглядно демонстрируют, что их авторы успешно усвоили навязывавшиеся штампы. Однако положительное решение получала менее чем половина заявителей.

Большая часть сельских «лишенцев» добивалась своего восстановления на протяжении всей первой половины 1930-х гг., вплоть до 1936 г. Восстановление в правах большинства сельских «лишенцев» в немалой степени затруднялось тем, что в случае признания неправомерности лишения избирательных прав и «раскулачивания» имущество полагалось вернуть. Каждое подобное решение местные власти воспринимали «в штыки».

В общей сложности избирательные комиссии восстановили 31,2 % сельских «лишенцев». Наиболее высокий процент восстановленных среди сельских и городских «лишенцев» был в категории «членов семей». В сельской местности, в отличие от города, к восстановлению «бывших» и священнослужителей относились крайне настороженно и положительные решения в отношении их принимались чрезвычайно неохотно. Так, из «бывших» восстановили лишь 7 %, а из священнослужителей – 3,7 %. Из «крестьянских» категорий с особым «пристрастием» относились к владельцам сельскохозяйственных «предприятий» (владельцы мельниц, шерсточесалок, маслобойных заводов и пр.). Их было восстановлено менее 10 % (в Черепановском р-не – ни одного). Те, кто вел торговлю, у властей также не вызывали сочувствия, поэтому доля восстановленных в этой категории составила лишь 27,08 % от подававших апелляции. Легче было восстановиться «кулакам», хотя среди них восстановленные составляли всего 30 %, (в Мошковском р-не – 40 %).

Анализ ходатайств показывает, что каждая категория и группа городских и сельских «лишенцев» придерживалась своей линии поведения. Например, «эксплуататоры наемного труда», жившие в городе, чаще всего вообще отрицали сам факт найма рабочей силы (81 %) или отстаивали свой трудовой статус (70 %). Те, кто признавал факт найма работников, объясняли его необходимость спецификой ремесла, сложными обстоятельствами (болезнь, инвалидность, отсутствие в семье достаточного количества взрослых работников, вынужденный отъезд и т. п.). Многие, указывая в заявлениях биографические данные, подчеркивали свое пролетарское или бедняцкое происхождение (27 %). Крестьяне перечисляли тяготы, сопровождавшие их при переселении в Сибирь, трудности работы по найму у старожилов, обзаведения хозяйством. Практически все особо отмечали свои заслуги перед советской властью, которые, по их мнению, выражались в службе в Красной армии, участии в партизанском движении, активной поддержке всех мероприятий советской власти, исправной уплате налогов, занятии выборных должностей и честном исполнении обязанностей. Однако на членов избирательных комиссий подобные аргументы действовали слабо. Многие подававшие апелляции (62 %) указывали на имеющийся пятилетний трудовой стаж, членство в профсоюзах и положительные характеристики с работы. Авторы 7 % апелляций обращали внимание на старость, тяжелую болезнь, инвалидность. Большинство не соглашалось с выдвигаемыми против них обвинениями и считало лишение их прав незаслуженным. Лишь в 12 % ходатайств «лишенцы» признавались в своих прежних «ошибках» или «заблуждениях».

«Эксплуататоры наемного труда» чаще, чем другие категории городских «лишенцев», получали отказ на свои апелляции. Положительного исхода дела добились 54 % их представителей. Причина относительно низкого процента восстановленных – присутствие в группе бывших «кулаков», которых избирательные комиссии всех уровней восстанавливали с большой неохотой, даже при наличии пятилетнего трудового стажа, членства в профсоюзах и положительной характеристики с места работы. Значительно более снисходительно местные власти относились к городским «эксплуататорам»: были восстановлены в правах 80 % кустарей и единоличников и 65 % бывших предпринимателей. К моменту подачи апелляции они имели необходимый трудовой стаж и, по мнению властей, доказали лояльность по отношению к советской власти.

Из всех бывших помещиков восстановили в правах только графа Апраксина, и то лишь потому, что в 1929 г., когда он подавал вторичное ходатайство, ему исполнилось 78 лет[316]. Остальным отказали, сославшись на то, что они не доказали своей лояльности к советской власти (хотя большинство из них работало в советских учреждениях по пять лет и более). Однако истинной причиной отказа представителям этой категории было их происхождение. В заключениях ОГПУ трафаретно говорилось: «Воздержаться от восстановления в правах как бывшего (князя, графа, помещика и т. д.)»[317].

«Эксплуататорам наемного труда» в сельской местности восстановиться в избирательных правах было сложнее, чем горожанам. К середине 1930-х гг. положительные ответы получили лишь 30,2 % заявителей этой группы.

Многие крестьяне в своих ходатайствах и жалобах выражали обиду на советскую власть, выдвигали обвинения в том, что их обманули. Крестьянин из Черепановского района писал: «Сначала советская власть сказала[: ] расширяйте посев, развивайте свое хозяйство, а потом лишила избирательных прав, да если бы я знал, что мне дадут позорную кличку лишенца[,] разве бы я стал работать от рассвета до заката?»[318]. «Давали награды на выставках, был уважаемым человеком, все спрашивали совета, а теперь сказали, что кулак, выходит прав был тот бездельник, что лежал на печи и ничего не делал, он – бедняк, его превозносит советская власть»[319], – возмущался крестьянин-культурник из Мошковского района.

Тому, что их сделали «лишенцами», крестьяне находили разные объяснения: «Советская власть понаобещала с три короба, а выполнить не может, вот и нашли козлов отпущения – кулаков»[320]; «в деревне 78 дворов, надо было кого-то лишить прав, вот и решили, что я больше всего подхожу»[321]. Причиной случившегося считали также «личные счеты», месть, плохие отношения с представителями власти, соседями и т. п.

Торговцы и предприниматели в ходатайствах о восстановлении, как правило, стремились опровергнуть свой нетрудовой статус (43 %); они утверждали, что торговля велась «не ради прибыли, а чтобы выжить». Многие акцентировали внимание на случайном, временном характере торговли, на том, что стали заниматься ею вынужденно – из-за безработицы и отсутствия средств к существованию (44 %), потери кормильца в военные годы (2 %), неграмотности (4 %), инвалидности, болезни, старости (5 %). Кроме того, многие «лишенцы» указывали, что торговля была мелочной и они быстро разорились (67 %). Были и такие, кто отрицал свою причастность к торговле и предпринимательству (20 %). Занимавшиеся торговлей и предпринимательством до революции или непродолжительное время в 1920-е гг. в качестве главного основания для восстановления называли наличие трудового стажа, заработанного на предприятиях или в советских учреждениях, и членство в профсоюзах (47 %). Встречаются и необычные для того времени объяснения причин, заставивших заниматься торговлей. Чаще они попадаются в заявлениях достаточно крупных предпринимателей, выбиравших патенты третьего-пятого разрядов. Представители этой группы настаивали на том, что торговля и предпринимательство ничем не хуже любого другого занятия, если не нарушается закон, что они помогали нормализовать снабжение населения в начале 1920-х гг. и без них советское государство не справилось бы. Одни из них даже обвиняли советскую власть в том, что она «их бессовестно использовала, а когда в них надобность отпала, выбросили за борт жизни»[322], другие недоумевали, как их могли лишить избирательных прав за разрешенную советской властью деятельность[323]. Многие относящиеся к этой категории, обращаясь с ходатайством о восстановлении в правах, пытались преуменьшить размеры своих доходов и бизнеса, но их корректировали соседи, знакомые и финансовые органы. Проверки на основе справок или доносов выявляли подлинное состояние дел.

Доля восстановленных среди тех, кто был причислен к торговцам и предпринимателям, была ниже, чем среди большинства категорий городских «лишенцев» (кроме «эксплуататоров наемного труда»). Это объясняется, в первую очередь, тем, что многие представители рассматриваемой группы не имели пятилетнего трудового стажа и не состояли в профсоюзе. Тем не менее получившие опять статус полноправного гражданина в этой группе значительно преобладали над теми, кто соответствовал условиям для восстановления: имели трудовой стаж (далеко не всегда пятилетний) и были членами профсоюза лишь 47 %, а восстановили в правах 67 % торговцев. В 1920-е гг. торговля являлась по сути маргинальным занятием. Большинство «лишенцев» из категории торговцев и предпринимателей заставила заниматься ею в начале десятилетия прежде всего безработица, масштабы этой торговли были очень скромными. Власти, не сумевшие в годы нэпа решить вопрос занятости населения, были вынуждены учитывать это при восстановлении в правах. В справках об удовлетворении таких ходатайств существовала специальная формулировка: «Поскольку Ф.И.О. занимался (занималась) торговлей непродолжительное время в силу безработицы (инвалидности, болезни, потери кормильца и т. д.), в избирательных правах восстановить».

Требуя восстановления в избирательных правах, жившие в городе бывшие служащие карательных органов в своих заявлениях отмечали наличие пятилетнего трудового стажа, полученного на предприятиях или в советских учреждениях, членство в профсоюзах (все представители рассматриваемой группы состояли в профсоюзе), занятие выборных должностей (около половины имели разную общественную нагрузку) и службу в Красной армии (в ней служила четвертая их часть). Кроме того, бывшие служащие карательных органов, обосновывая возможность их восстановления в избирательных правах, писали, что вынужденно служили непродолжительное время и не нанесли вреда советской власти и большевистской партии (не участвовали в подавлении революционного движения). Бывший полицейский С.С. Соловьев даже указал, что, будучи жандармом на железной дороге, в 1913 г. укрыл ссыльных, за что и был изгнан со службы[324].

Несмотря на «тяжесть вины» перед советской властью, большая часть рассматриваемой группы была восстановлена в избирательных правах после подачи заявлений. Можно только удивляться, насколько удачно эти уже немолодые люди адаптировались в постреволюционных условиях. Местные власти, по сути, сами способствовали (возможно, невольно) формированию необходимых условий для их восстановления – до конца 1920-х гг. не лишали их избирательных прав, предоставляли рабочие места. Когда же бывшие служащие карательных органов оказались среди «лишенцев», новосибирский окризбирком и краевая комиссия были вынуждены учитывать их пятилетний трудовой стаж, необходимый для восстановления, членство в профсоюзе и положительные отзывы с работы. Немаловажно, что все без исключения «лишенцы» данной категории являлись низшими и техническими служащими карательных органов. Лишь 10 % членов данной группы не были восстановлены в избирательных правах, хотя имели необходимые данные. Вероятно, местные власти усомнились в «проявленной ими лояльности».

Ситуация с восстановлением бывших служащих карательных органов, живших в сельской местности, была значительно сложнее. Несмотря на заверения в преданности советской власти и трудовое прошлое, представители этой категории не имели главного – трудового стажа (занятие сельским хозяйством не засчитывалось в трудовой стаж). Поэтому положительное решение было принято в отношении лишь одного бывшего сторожа полиции, который на момент подачи заявления был инвалидом первой группы (слепой).

Бывшие белые офицеры – одна из наиболее массовых категорий новосибирских «лишенцев», – как правило, активно боролись за свое восстановление в избирательных правах. В своих заявлениях они писали о наличии пятилетнего трудового стажа (99 %), членстве в профсоюзах (98 %), активной общественной деятельности (89 %), службе в Красной армии (51 %). Около трети подававших заявления обосновывали «нечуждость» советской власти своим пролетарским или крестьянским происхождением. Авторы большинства апелляций указывали, что оказались на службе в белых армиях не добровольно (были мобилизованы) и не разделяли «контрреволюционных взглядов». Некоторые отмечали, что хотели бы принимать активное участие в «строительстве советского общества» (около 20 %).

Сибкрайизбирком, учитывая соответствие бывших белых офицеров и военных чиновников необходимым условиям для восстановления в избирательных правах, а также их ценность как специалистов, удовлетворил 93 % ходатайств. Шансы даже у тех, кто не служил в Красной армии, были достаточно высоки. Особое подозрение у комиссий вызывали реэмигранты, бывшие крупные чиновники и обладатели титулов.

В 1927 г. было восстановлено большинство бывших белых офицеров, в знаниях и опыте которых власти пока остро нуждались. Однако в 1930-е гг. преобладающая часть этой группы была лишена избирательных прав вторично. В подробностях дальнейшие судьбы этих людей неизвестны, но можно предположить, что начиная с 1929 г. и особенно в 1930–1932 гг. «бывших» начали активно «вычищать» из советского аппарата (по подсчетам Ю.И. Голикова, 26,1 % «вычищенных» служили в белых армиях)[325]. Их увольняли с работы, исключали из профсоюзов, подвергали общественному остракизму. Очевидно, многие были репрессированы в 1930-е гг.

При попытках восстановления лишенные избирательных прав по религиозным мотивам, жившие в городе, в своих заявлениях прибегали к двум различным тактикам: одни оправдывались и каялись перед советской властью, другие активно отстаивали свои права на вероисповедание. Большинство склонялось к покаянию. Как отмечали заявители, они не знали, что служба в церкви может привести к лишению избирательных прав, были вынуждены служить в церкви в силу жизненных обстоятельств (безработица), это было давно. Некоторые полностью раскаивались и отрекались от сана. Бывшие священники и вспомогательный персонал церквей писали заявления, полные смирения и раскаяния. Эта тактика хотя и не всегда оправдывала себя, но способствовала тому, что почти весь бывший вспомогательный персонал церквей (особенно те, кто служил недолго) был восстановлен в избирательных правах. Восстановления добились и те священники, которые еще до революции или сразу после нее отреклись от сана и имели к моменту подачи апелляции пятилетний трудовой стаж. Священнослужители, отрекшиеся от сана в конце 1920-х – начале 1930-х гг., не были восстановлены, несмотря на полное раскаяние и отказ от своих убеждений.

Документы отразили попытки простых верующих (председатели и члены общин) отстоять свое право исповедовать религию. Таких людей было немного, открыто защищали свои убеждения лишь около 15 % представителей рассматриваемой категории. В своих заявлениях они упрекали местные власти в незнании советских законов (в том, что те нарушают конституционное право на свободное вероисповедание). Один из членов баптистской общины писал: «Ни в одном из советских законов не сказано, что за то, что человек в свободное от работы время помогает своей общине, его должны лишать избирательных прав»[326]. Некоторые «лишенцы», хотя и подчеркивали в своих заявлениях незаконность лишения их избирательных прав, отмечали, что попали в общины по безграмотности, «темноте», непониманию[327]. Членов и председателей религиозных общин, упорствовавших в отстаивании своих взглядов, в избирательных правах не восстановили. В целом удовлетворено было более половины апелляций, поступивших от лишенных избирательных прав по религиозным мотивам.

Священнослужители, жившие в сельской местности, требовали не столько восстановления в правах, сколько снятия с них непосильного налогового бремени. Сельские священники, в отличие от городских представителей категории, в своих апелляциях не допускали даже намека на раскаяние в своей деятельности. Они лишь старались избежать разорения своей семьи. Например, сельский священник А.П. Дзубенко на восьми страницах своего заявления подробно перечислял собственные доходы (прежние и настоящие), возмущался недостоверностью сведений, которыми оперировала избирательная комиссия, и сообщал, что если даже продаст свой дом и все свое скромное хозяйство, то 1260 руб. налога все равно уплатить не сможет[328].

К восстановлению в правах «служителей религиозного культа» в сельской местности избирательные комиссии подходили очень сурово. Положительное решение было принято в отношении лишь одного представителя группы. Им оказался бывший баптист, доказавший, что никогда не являлся председателем общины и вообще давно порвал с ней все связи[329].

Члены семей «лишенцев» по аргументации, которая выдвигалась в пользу своего восстановления в избирательных правах, отличались от всех остальных категорий. Им важно было доказать свою независимость от глав семей. Поэтому данный мотив доминировал в заявлениях категории членов семей (94 %). Представители этой группы наиболее часто указывали, что их занятия отличаются от занятий глав семей (40 %), они имеют трудовой стаж (71 %), являются членами профсоюзов (45 %), активно участвуют в общественной жизни (17 %), желают «вместе со всеми строить социализм» или «не быть изгоями в советском обществе» (24 %).

Доводы, которые приводили в свою пользу дети сельских и городских «лишенцев», различались незначительно: они независимы от родителей, имеют трудовой стаж и были в тылоополчении. Немногие из них решались доказывать несправедливость лишения их родителей прав. Сын мельника Г.Ф. Захаров (Мошковский р-н), служивший в Красной армии (не в тылоополчении) и лишенный избирательных прав вместе с семьей, писал в ходатайстве: «Разве можно мстить беспомощному, болезненному, жалкому старику только за то, что он когда-то владел мельницей?»[330].

К сожалению, более половины детей сельских «лишенцев» в своих апелляциях отрекались от своих родителей, называли их «эксплуататорами», просили снять с себя «грязное пятно». Бывали случаи, когда дети «лишенцев» прекращали любое общение с семьей и лишь от избирательной комиссии узнавали о смерти своих родителей[331]. Трудно сказать, насколько искренними были их отречения, но в целом судьбы этих людей служат подтверждением того, что власти удалось разъединить поколения.

Тактику детей городских «лишенцев» при ходатайстве о восстановлении в избирательных правах можно признать удачной. Люди, как правило, не пытались доказать незаконность дискриминационных мер в отношении своих родителей, а подчеркивали свою непричастность к их занятиям, материальную независимость и свой трудовой статус. Благодаря такой тактике большинство детей «лишенцев» (96,5 %) смогло восстановиться в избирательных правах.

В сельской местности остались невосстановленными 30 % детей «лишенцев». Власти не имели серьезных оснований для принятия отрицательного решения, но находили для этого разные отговорки – «контрреволюционно настроен», «опасный элемент» (враждебный), «неисправимый кулак» и т. п. По положению, если сыновей «лишенцев» не лишали избирательных прав, то их призывали в тылоополчение, а если восстанавливали, то в РККА. Желая пополнить ряды тылоополченцев, избирательные комиссии при наличии всех необходимых условий для восстановления (независимость от родителей, наличие трудового стажа, членство в профсоюзах) отказывали сыновьям «лишенцев» в восстановлении в правах.

Изучение групп городских и сельских «лишенцев» позволяет сделать вывод о том, что лишение избирательных прав было направлено на реализацию одной цели – способствовать разрушению как традиционных, так и «буржуазных» слоев общества, доставшихся большевикам в «наследство» от дореволюционного времени (мелкие хозяева города и деревни, предприниматели, торговцы, священнослужители и проч.). Однако процесс этот протекал в городской и сельской местности по-разному.

В городах ситуация не носила столь катастрофического характера, поскольку население было более мобильным и за предыдущее нестабильное десятилетие привыкло к перемене занятий. Для большинства горожан лишение избирательных прав стало сигналом к смене занятий и переходу из частного в государственный сектор. Кроме того, сибирские краевые власти, что уже было отмечено, проявляли заинтересованность в восстановлении в правах значительной части городских «лишенцев».

В 1930-е гг. в результате применения и комбинирования разных мер (лишение избирательных прав в сочетании с экономическим и административным нажимом) большевикам удалось достигнуть своей цели – прекратили свое существование традиционные и частично «новые» городские слои, не вписывавшиеся в новое советское индустриализированное общество. В городе это произошло менее болезненно и с меньшими последствиями, чем в сельской местности. Последующие репрессии этого периода в городе коснулись в первую очередь «бывших», священнослужителей и крупных предпринимателей, в то время как основная масса «лишенцев» ограничилась переменой занятий.

Применение дискриминационной меры в отношении сельских жителей было связано с более сложными и драматически складывавшимися процессами. Во второй половине 1920-х гг. лишение избирательных прав в деревне являлось мерой социально-экономического давления на верхи крестьянства и имело целью дискредитировать в глазах односельчан наиболее уважаемых крестьян – «кулаков». В разработанном государством сценарии драмы под названием «уничтожение единоличного крестьянского хозяйства» лишение избирательных прав послужило прологом последующих репрессий. Практически для всех деревенских «лишенцев» оно было связано с конфискацией имущества, отправкой на спецпоселение, отбыванием наказания в тюрьмах и т. д. К восстановлению в правах сельских «лишенцев» избирательные комиссии подходили более сурово, чем городские. Причина такой жесткости государства по отношению к сельским «лишенцам» связана с нежеланием, а отчасти и невозможностью массы крестьян менять традиционный уклад жизни, род деятельности и работать в государственном (кооперативном) секторе. Несмотря на сокращение своих хозяйств, крестьяне стремились оставаться мелкими собственниками, что противоречило целям большевистского государства. Поэтому власти не смущало то, что часто по надуманным обвинениям и фальсифицированным документам гражданских прав лишались в основном типичные середняки. Сутью лишения избирательных прав была борьба отнюдь не с «эксплуататорами», а с традиционными слоями общества.

Создание советским политическим режимом такого явления, как «лишенчество», имело самые серьезные последствия для общества в целом. Лишение избирательных прав наносило удар по наиболее независимым от государства и деятельным в 1920-е гг. слоям населения, могущим стать социальной основой гражданского общества. Ущемляя в правах «бывших», власти не давали им возможности адаптироваться в новых условиях. И самое важное и долговременное последствие «лишенчества» состояло в проникновении разрушительных процессов в институт семьи. Удар по семейным устоям пришелся как раз на те слои общества, в которых до и даже после революции семейные отношения оставались еще сравнительно прочными. Дети «лишенцев» оказались поставлены в условия жестокого выбора: либо остаться в семье, либо порвать с ней. В судьбах детей городских и сельских «лишенцев» отразился весь драматизм этого выбора. Власти удалось разъединить поколения и нарушить прочность семейных отношений.

Новосибирские «лишенцы» ни в целом, ни в пределах своих категорий не являлись консолидированной общностью (социальной, психологической). Напротив, не без усилий власти, они были атомизированы, разобщены, не имели координации и самоорганизации. В группе апеллировавших не отмечены случаи совместных протестов, поддержки других, выдвижения общих требований и т. д. Подозрительное отношение полноправных граждан, своего рода «общественный контроль», не давал «лишенцам» возможности самоорганизоваться, не вызывая дополнительных подозрений у власти.

1.2. Нэпманы

Одну из самых активных и вместе с тем наименее изученных групп советского общества представляют частные предприниматели. История этой группы – это история противостояния частных предпринимателей и советского государства, которая закончилась вытеснением предпринимателей на периферию социальной структуры.

С самого начала положение предпринимателей в советском обществе отличалось двойственностью. Будучи одной из самых состоятельных групп, предприниматели должны были бы стоять наверху социальной лестницы. Однако сразу после провозглашения новой экономической политики государство установило ряд юридических ограничений, которые существенно подрывали их престиж и статус в обществе. Предприниматели входили в группу «лишенцев» – были лишены гражданских прав, а следовательно, не могли принимать участие в выборах, служить на государственной службе и в армии, должны были платить дополнительные налоги и т. д. На протяжении 1920-х и в начале 1930-х гг. количество ограничений возрастало, а объем прав предпринимателей уменьшался. К концу первой пятилетки само занятие частнопредпринимательской деятельностью стало уголовно наказуемым преступлением. Официально было объявлено о ликвидации «остатков городской буржуазии».

Заявления эти были, однако, не более чем пропагандистской уловкой. Частное предпринимательство не исчезло, а лишь ушло в тень, где и продолжало оказывать огромное влияние на развитие всего общества.

Тема частного предпринимательства в 1920-е гг. не получила должного развития в историографии, что, впрочем, вполне объяснимо. Трактовка предпринимателей как «буржуазной занозы в здоровом теле советского общества» отвращала историков от занятия этой темой. В советское время исследователи придерживались разных, иногда даже противоположных точек зрения на отдельные вопросы, касающиеся частного предпринимательства и частных предпринимателей. Однако в целом для историографии этого периода характерно отрицательное отношение к деловым людям. Уже в 1920-е гг. начали закрепляться догмы, которые в течение последующих 60 лет воспроизводились без изменений в любой работе, посвященной периоду нэпа.

Большинство советских исследователей имели перед собой негативный образ «буржуа», основными качествами которого были стремление к наживе, эгоизм, властолюбие и т. д. Под этот образ стремились подогнать эмпирический материал. Советские историки, хотя и были ограничены идеологическими рамками, достаточно хорошо осветили вопросы, связанные с государственной политикой по отношению к частному предпринимательству. Ими были исследованы формы и методы частного предпринимательства в период нэпа, введен в оборот большой корпус источников. Вместе с тем многие проблемы, касающиеся самоорганизации предпринимателей, их культуры, политической деятельности и образа жизни, оказались вне поля внимания советских историков. В публикациях безосновательно утверждалось, что «стратегической целью нэпманская буржуазия ставила “мирную” постепенную подготовку буржуазного переворота», «налицо был ее союз с кулачеством» и т. д.[332]

В постсоветский период появилось немало работ, посвященных истории частного предпринимательства в Советском Союзе. Для них характерны новые подходы и сюжеты, не типичные для советской историографии. Так, очень плодотворным, на наш взгляд, представляется изучение частного предпринимательства 1920-х гг. в контексте истории российского и мирового предпринимательства. Однако нельзя не отметить, что, несмотря на отсутствие идеологического пресса, современные историки во многом следуют схемам, разработанным их предшественниками. Например, согласно лучшим традициям советской историографии, почти все исследования, посвященные советским «буржуа», ограничиваются 1920-ми гг.[333] Подразумевается, что после окончания нэпа частное предпринимательство в СССР перестало существовать.

Аналогичная тенденция прослеживается и в зарубежной историографии. Западные (преимущественно американские и немецкие) историки очень детально изучали «теневую экономику» в Советском Союзе в 1970–1980-х гг. Период нэпа, хотя и в гораздо меньшей степени, также был исследован. Однако связь между частным предпринимательством периода нэпа и «теневой экономикой» зрелого социализма, между нэпманами и подпольными бизнесменами 1970-х гг. не рассматривалась вообще. Однако без ее анализа, на наш взгляд, невозможно восстановить историю частного предпринимательства в СССР и понять сущность советского общества в целом.

В данном разделе будут проанализированы процессы формирования и эволюции социальной группы частных предпринимателей на протяжении всего предвоенного периода. Мы попытаемся определить место и статус группы частных предпринимателей в составе социальной структуры советского общества, а также численность, состав, структуру социальной группы предпринимателей в Сибирском регионе и основные сферы их социальной активности. Важно проанализировать самосознание и ценностные ориентации предпринимателей, а также степень их влияния на остальное общество.

Большая часть раздела написана на сибирских материалах. Использованы также источники, относящиеся к другим географическим регионам. Это необходимо особенно при рассмотрении 1930-х гг., для которых характерна скудость источниковой базы, при которой не всегда возможно проследить региональную специфику частного предпринимательства.

Ключевыми в данной работе являются термины «социальная группа», «социальный статус» и «предпринимательство». Под социальной группой понимается совокупность людей, которые определенным образом взаимодействуют друг с другом, осознают свою принадлежность к данной группе и считаются членами этой группы с точки зрения других. Социальный статус трактуется как мера общественного престижа. Статус дает человеку определенные права и накладывает определенные обязанности. Социальный статус отличается от законодательного статуса. Законодательный статус также предполагает определенные права и обязанности, но, в отличие от социального статуса, не является объективной оценкой той позиции, которую группа или отдельный человек занимают в общественной иерархии. Законодательный статус определяется государством, поэтому может не отражать реального положения субъекта на иерархической лестнице. Термин «предпринимательство» используется в достаточно широком смысле. Это самостоятельная деятельность людей, связанная с организацией разного рода предприятий и получением прибыли. Предпринимательство бывает легальное и нелегальное. В данной работе анализируются оба вида предпринимательской деятельности. Для обозначения субъекта предпринимательской деятельности используются термины «предприниматель» и «нэпман» – общеупотребительное название частников в 1920-х гг.

Хронологически работа делится на две части. Первая часть посвящена истории предпринимателей в период нэпа (1921–1929 гг.), вторая – истории частных предпринимателей в 1930-е гг.

Частные предприниматели в 1920-е гг

Для того чтобы определить численность нэпманов, необходимо очертить границы этой социальной группы. Сделать это непросто, потому что даже в 1920-е гг. единого мнения о ее составе не существовало. В этот период статистические органы относили к нэпманам всех граждан, владевших частными предприятиями – промышленными или торговыми. Нэпман определялся как хозяин, владелец частной собственности. К нэпманам относили даже мелких торговцев, вся собственность которых состояла из лотка для торговли вразнос. По данным всеобщих переписей населения, в Сибири в 1923 г. проживало 84 322, а в 1926 г. – 119 686 нэпманов[334]. Очевидно, что такой подход к определению социальной группы нэпманов был продиктован идеологией и не соответствовал реальности.

В социальной группе нэпманов статистики того времени обычно выделяли: хозяев с наемными рабочими; хозяев с помогающими членами семьи; хозяев-одиночек; помогающих членов семьи и рантьеров. Это деление было достаточно условным и не соответствовало реальной структуре социальной группы нэпманов. Дело в том, что наличие или отсутствие наемной рабочей силы лишь косвенно влияло на размеры и характер предприятия. Часто хозяева-одиночки работали с большим размахом и имели большие обороты, нежели предприниматели, эксплуатировавшие наемный труд.

Несмотря на порочность данного подхода к определению численности и структуры социальной группы нэпманов, он прочно укоренился в отечественной историографии. Даже современные исследователи частного предпринимательства в основном придерживаются этого же метода, правда, с некоторыми оговорками. По мнению барнаульского историка Е.В. Демчик, к нэпманам можно отнести только хозяев с наемными рабочими, рантьеров и, частично, хозяев с помогающими членами семьи. С учетом этой точки зрения численность сибирских нэпманов была существенно меньше: в 1923 г. около 18 тыс. и в 1926 г. примерно 22 тыс.[335] Московская исследовательница В.Б. Жиромская считает, что нэпманами являлись только хозяева с наемными рабочими. По ее подсчетам, в 1923 г. в Сибири их насчитывалось 2556 чел., в 1926 г. – 3437 чел.[336] Обе исследовательницы выделяют внутри социальной группы нэпманов следующие слои: фабриканты и заводчики; хозяева ремесленных заведений; подрядчики строительных работ; извозопромышленники; хозяева заведений трактирного промысла; хозяева торговых заведений; хозяева учебных заведений, издатели; хозяева увеселительных заведений и театров; сельские хозяева.

Профессиональная принадлежность является более адекватным критерием, нежели количество наемных рабочих. Между предпринимателями, занимавшимися одним делом, действительно было много общего. Однако и профессиональное деление нэпманов не отражает, на наш взгляд, реальной структуры данной социальной группы. Еще в 1920-е гг. экономист и политический деятель Ю. Ларин обратил внимание на то, что среди нэпманов нет той специализации, которая была характерна для дореволюционных предпринимателей. Советский частник мог одновременно быть организатором промышленного производства, оптовым торговцем, владельцем ресторана и доходного дома. Кроме того, нэпманы постоянно меняли свои занятия. Следовательно, более или менее устойчивых слоев на основе профессионального деления сформироваться не могло.

С иных позиций к определению численности и структуры нэпманов подходили государственные органы. Основой для определения границ этой группы стало налоговое законодательство. Согласно закону о подоходном налоге от 12 ноября 1923 г., все налогоплательщики страны, проживающие в городах, были разделены на три категории (а, б и в). В категорию «в» попали владельцы, совладельцы, арендаторы, пайщики и вкладчики торговых и промышленных предприятий; лица, занимающиеся комиссионными, маклерскими, экспедиторскими, кредитными и биржевыми операциями; владельцы строений; лица, получающие доход от денежных капиталов, процентных и дивидендных бумаг, а также все прочие граждане, получающие доход от владения имуществом или предпринимательской деятельности[337]. Последнее определение позволяло трактовать закон расширительно.

Поэтому на практике в категорию «в» попадали не только владельцы частных предприятий, но и многие служащие.

Лица, причисленные к категории «в», платили по сравнению с другими более высокие налоги и коммунальные платежи, были лишены права проживать в муниципальных домах, права на социальное обеспечение и на бесплатное образование и т. д. Внутри категории «в» была выделена группа лиц, получавших высокий доход – от 300 до 500 руб., в зависимости от налогового пояса. Сибирские города Иркутск, Красноярск, Новониколаевск, Омск и Томск входили во второй пояс. К проживавшим здесь лицам с высоким доходом относились налогоплательщики, получавшие свыше 450 руб. в год. В Барнауле и Бийске отнесенными к данной группе могли быть уже те, кто получал 400 руб. в год[338]. Государственная политика по отношению к этим людям была еще более сурова, их лишали гражданских прав. 24 сентября 1926 г. вышел новый закон, согласно которому в категории «в» оставались только предприниматели, получающие высокий доход. При этом нижний предел доходов, считавшихся высокими, был поднят до 700 руб. в год[339].

Итак, закон включал в социальную группу нэпманов лиц, занимавшихся определенными видами профессиональной деятельности и владевшими определенным имуществом. Закон четко определял право и обязанности данной социальной группы.

Любая социальная группа имеет свою внутреннюю структуру: т. н. ядро (а в некоторых случаях – ядра) и «периферию» с постепенным ослаблением по мере удаления от ядра сущностных свойств, по которым атрибутируется данная группа и по которым она отделяется от других групп. Зоны трансгрессии постепенно переходят в зоны притяжения других «ядер». Закон совершенно четко разграничивал «ядро» и «периферию» социальной группы нэпманов. Критерием для такого разграничения служил совокупный годовой доход.

Определение границ социальной группы нэпманов, принятое в законодательстве, на наш взгляд, гораздо более соответствует действительности. Государственные органы прагматично подходили к вопросам социальной политики. Они руководствовались не марксистскими догмами, а реальным положением вещей. Поэтому при изучении нэпманов целесообразно пользоваться именно этим определением.

Численность периферии нэпманов невозможно определить даже приблизительно. Источники позволяют утверждать, что она была чрезвычайно велика. Помимо людей, относившихся до 1926 г. к категории «в», в нее входили кустари, ремесленники, мелкие торговцы, лица свободных профессий, а также многие представители рабочего класса, крестьянства и бюрократии, так или иначе связанные с предпринимательской деятельностью. Б. Пастернак писал по поводу страсти к предпринимательству, охватившей советское общество в начале 1920-х гг.: «Владельцы нескольких очень скромных домашних библиотек стаскивали книги из своих шкафов куда-нибудь в одно место. Делали заявку в горсовет о желании открыть кооперативную книжную торговлю. Испрашивали под таковую помещение. Получали в пользование пустовавший с первых месяцев революции обувной склад или оранжерею тогда же закрывшегося цветоводства и под их обширными сводами распродавали свои тощие и случайные книжные собрания.

Дамы профессорши, и раньше в трудное время тайно выпекавшие белые булочки на продажу наперекор запрещению, теперь торговали ими открыто в какой-нибудь простоявшей все эти годы под учетом велосипедной мастерской. Они сменили вехи, приняли революцию и стали говорить “есть такое дело” вместо “да” или “хорошо”»[340]. Все эти люди по своей социальной психологии, системе ценностей были близки к нэпманам.

Численность «периферии», по-видимому, оставалась стабильной на всем протяжении 1920-х гг. и далее. Мелкие предприниматели существовали на всем протяжении советского периода нашей истории.

В отличие от «периферии», численность «ядра» социальной группы нэпманов можно определить довольно точно. По данным налоговых органов, лиц с высоким доходом в Сибири проживало в первой половине 1923–1924 гг. – 10 570 чел., в первой половине 1924–1925 гг. – 13 969, во второй половине 1924–1925 гг. – 7926, в первой половине 1925–1926 гг. – 10 691 и в 1926–1927 гг. – 9827 чел.[341]

Удельный вес нэпманов в составе городского населения Сибири никогда не превышал 7 % и на протяжении 1920-х гг. сокращался. Между тем влияние, которое частные предприниматели оказывали не только на горожан, но на общество в целом, было огромным. Нэпманы постоянно втягивали в орбиту предпринимательской деятельности членов других социальных групп. Коммунистические публицисты сравнивали нэпманов с раковой опухолью, разъедающей советское общество. Такое сравнение не лишено смысла.

Численность нэпманов зависела главным образом от государственной политики. Снятие запрета с предпринимательской деятельности в 1921 г. способствовало росту этой социальной группы. Стабильное увеличение численности нэпманов продолжалось до второй половины 1924 г., до первой кампании по вытеснению частного капитала из экономики. В 1925 г. наступление на частников временно прекратилось. Группа нэпманов стала расти, однако она так и не достигла прежних показателей.

Таблица 18

Численность нэпманов в различных губерниях Сибири в 1923 г.*

* Составлена по: Финансы и народное хозяйство Сибирского края в 1925–1926 и 1926–1927 гг. Новосибирск, 1927. С. 30–31; Каврайский В. Налоговое обложение частного капитала в Сибири // Жизнь Сибири. 1924. № 5/6. С. 13.

Больше всего нэпманов было в Омской губернии. На втором месте находилась Енисейская губерния. Затем шли Алтайская, Иркутская, Томская и Новониколаевская губернии. Самым «нэпманским» городом являлся Омск. Ему уступал Иркутск. Третьим по численности нэпманов был Томск. Административный центр Енисейской губернии г. Красноярск по этому показателю стоял на последнем месте среди губернских городов Сибири.

Число нэпманов в составе населения того или иного города можно определить лишь условно. Нэпманы были подвижной группой населения, часто меняли место жительства. Крупные предприниматели имели дома в нескольких городах и постоянно переезжали.

«Ядро» социальной группы нэпманов не было однородным по своему составу. Выше уже рассматривались различные подходы к определению структуры данной социальной группы, а также их слабые стороны. Но, пожалуй, самым существенным недостатком этих подходов является их одномерность. Они выделяют слои внутри социальной группы, основываясь только на одном критерии. На наш взгляд, при определении структуры социальной группы нэпманов можно воспользоваться свидетельствами современников.

Чекисты в документах ОГПУ выделяли в составе нэпманов две группы: «верхушку» и «низы». Они отличались друг от друга по составу, происхождению, образованию, образу жизни, взглядам и т. д. Между «верхушкой» и «низами», по оценкам работников спецслужб, существовала сильная неприязнь[342]. Неизвестный автор «Советской Сибири» выделял не две, а три группы. В 1924 г. он писал: «Наши буржуа разделяются на три класса: нэпман-акула, нэпман-середнячок и нэпман-“хипесник”. Нэпман-акула – разновидность, сравнительно слабее, чем другие, встречающаяся в Сибири. И если бы не гостеприимное крылышко наших торгов, то о ней не было бы и помину.

Нэпман-“хипесник” интересует скорее агентов уголовного розыска, нежели сибирскую экономику.

Зато нэпман-середнячок довольно-таки сильно укрепился на позициях сибирского торгового капитала. Он раскинул свои лавочки по всем весям необъятной Сибири.

В нашей отечественной буржуазии заметна классовая борьба…. Нэпман-середнячок не особенно долюбливает губфинотделы (ох уж эти налоги), но с неизмеримо большей ненавистью относится он к “нэповским аристократам”, урывающим у него львиную долю доходов. Поэтому нэпман-середнячок не прочь помочь власти поприжать нэпмана-акулу»[343].

Трехчленное деление подтверждается также источниками, описывающими торгово-промышленную деятельность нэпманов. На наш взгляд, оно соответствует реальной структуре данной социальной группы.

По свидетельству современников, «нэпманы-акулы», «нэпманы-середняки» и «нэпманы-хипесники» существенно отличались друг от друга. Поэтому их необходимо описывать по отдельности.

Слой «нэпманов-акул» был очень мал. Согласно данным налоговых органов, в 1926 г. в Сибири было всего 758 нэпманов с годовым доходом свыше 10 тыс. руб.[344] Крупные предприниматели проживали, как правило, в губернских центрах. К сожалению, источники не позволяют проследить динамику численности этого слоя. Однако численность «нэпманов-акул», вероятно, постепенно сокращалась. Это предположение основано на статистике промыслового обложения. Согласно ей, начиная с 1926 г. нэпманы все меньше выбирали патентов на открытие крупных коммерческих предприятий. Это вовсе не означает, что верхушка предпринимателей постепенно беднела. Просто по мере усиления нажима государства на частный капитал «нэпманы-акулы» уходили с легального рынка.

Несоизмеримо большим по численности был слой «нэпманов-середняков». К нему относились предприниматели с годовым доходом от 2 до 10 тыс. руб. В 1926 г. в Сибири таковых насчитывалось 6183 чел.[345] Представители этого слоя проживали не только в административных центрах, но и в уездных и заштатных городах. Численность «нэпманов-середняков» постепенно сокращалась. Нэпманы-середняки уходили с легального рынка, но медленнее, чем крупные предприниматели.

«Нэпманы-акулы» и «нэпманы-середняки» пополняли третий слой – «нэпманов-хипесников». Предпринимателей, связанных с уголовным миром, было много в крупных городах. Они также концентрировались вдоль советско-монгольской и советско-китайской границ, где процветала контрабандная торговля. Немало «нэпманов-хипесников» проживало на золотых приисках. Определить численность этого слоя не представляется возможным. Однако все источники указывают на то, что предпринимателей, работавших на черном рынке, становилось все больше. Рост этого слоя стимулировала государственная политика: чем сильнее сужалась сфера легальной предпринимательской деятельности, тем шире становился черный рынок.

Динамика численности является важной, но не единственной характеристикой нэпманов. Описание этой социальной группы должно быть дополнено анализом данных о происхождении и составе частных предпринимателей.

Состав социальной группы нэпманов

Исследование происхождения любой социальной группы очень важно и связано с многочисленными трудностями. Сложность заключается в том, что необходимо подробно рассмотреть социальный, национальный, половой и возрастной состав каждого из слоев, выяснить пути их социальной мобильности, а также другие, связанные с этим характеристики. В источниках эти стороны жизни нэпманов отражены слабо, имеют фрагментарный характер.

Совсем немного можно сказать о происхождении и составе верхушки нэпманов. «Нэпманы-акулы» так же, как и крупные предприниматели в любой другой стране во все времена, предпочитали находиться в тени. Определенной информацией о нэпманской верхушке обладали только правоохранительные органы. Сотрудники ОГПУ считали, что этот слой в основном состоит из бывших промышленников и купцов[346]. В него входили люди, известные в коммерческом мире еще дореволюционной Сибири, люди, искушенные в предпринимательской деятельности, получившие хорошее образование, сохранившие связи в деловом мире России и даже за рубежом. Они быстро освоились с окружающей обстановкой, учли все возможности, которые она дает, установили связи с госорганами.

Некоторые сведения, характеризующие нэпманскую верхушку, становились достоянием гласности только благодаря судебным процессам. Так, в середине 1920-х гг. на всю Сибирь прогремело дело т. н. инициативной группы. Члены этой группы, крупные предприниматели, планировали создать акционерное общество, которое будет заниматься разработкой золотоносных месторождений в енисейской тайге. Они хотели привлечь как отечественный, так и иностранный капитал. За контакты с иностранцами и «продажу» информации о полезных ископаемых Сибири их судили. Мы приводим краткие сведения о каждом из участников дела «инициативной группы», дающие некоторое представление о верхушке нэпманов:

Марков, родился в Екатеринбурге, в мещанской семье. Окончил Петербургский горный институт. До революции занимал ряд государственных должностей, но работа не удовлетворяла материально, поэтому занялся организацией частной золотопромышленности;

Савельев, по профессии инженер, окончил за границей горную академию. До 1917 г. работал в горной разведке;

Гадалов, представитель известной в Сибири купеческой фамилии. Бывший судовладелец, домовладелец и золотопромышленник. Состоял акционером во многих акционерных обществах;

Зотов, бывший владелец крупной кузнечной мастерской;

Метт, в прошлом относился к купеческому сословию. Получил высшее образование. Работал на разных государственных должностях. Являлся акционером разных предприятий, причем его доля в одном предприятии составляла 300 тыс. руб. Примыкал к партии социалистов-революционеров, до революции даже был в ссылке;

Иорданский, родился в г. Канске. Получил медицинское образование. Работал на золотых приисках. До революции привлекался за социал-революционную пропаганду[347].

Одним из «тузов» делового мира Новониколаевска был Самуил Давидович Шегал. Он родился в 1866 г. в г. Сураж Витебской губернии в семье мещанина. По национальности еврей. Получил среднее образование. В 1907 г. Шегал переехал в Сибирь. До революции вел крупную торговлю, являлся совладельцем Южно-Алтайской мукомольной компании, имел доходные дома. После Гражданской войны Шегал некоторое время работал в государственных учреждениях, а в 1923 г. открыл магазин оптических принадлежностей. Кроме этого, он занимался валютными операциями, сдавал квартиры внаем и входил в правление Новосибирского общества взаимного кредита. В период после нэпа С.Д. Шегал, несмотря на свой преклонный возраст, нашел свое место в изменившемся мире, устроился товароведом в отдел снабжения завода «Электросталь».

Не все представители нэпманской верхушки в прошлом были предпринимателями. Среди «нэпманов-акул» были и выскочки. Например, крупнейший в Сибири торговец и финансист Василий Павлович Мамычев родился в крестьянской семье в Воронежской губернии, получил среднее образование. Во время революции перебрался в Сибирь. В 1921 г. сразу после введения нэпа В.П. Мамычев арендовал у новониколаевского губсовнархоза кожевенный завод. Дела у него сразу пошли в гору. Мамычев удачно вкладывал деньги в процветающие частные фирмы на территории Сибири. Например, в галантерейно-меховое дело братьев Самойловых он вложил 50 тыс. руб. В крупнейшей в Сибири частной торговой фирме «Унион» Завольского и Гильверика ему принадлежал пай в размере 5 тыс. руб. Мамычев вместе с Исаковичем организовал в Новониколаевске махорочную фабрику. Он также являлся заметной фигурой на черном рынке, торговал валютой, занимался ростовщичеством.

В 1926 г. Мамычева арестовали за валютные операции и выслали на три года на Урал. В 1927 г. он освободился по амнистии. В отличие от многих своих коллег, которые еще питали иллюзии в отношении «нового нэпа», Мамычев понимал, что время частных предпринимателей уходит, и решил порвать со своей прошлой жизнью. В.П. Мамычев поступил в томский музыкальный техникум и стал оперным певцом. В 1930-е гг. он добился успеха на этом поприще, а кроме того, активно занимался общественной работой.

Другой крупный сибирский предприниматель Мартош Александрович Поррес также не имел до революции собственного дела. Он родился в 1881 г. в Лифляндской губернии в семье эстонского крестьянина и получил только начальное образование. М.А. Поррес был пастухом, батраком, кондуктором на железной дороге. В 1903 г. он поступил торговым агентом в фирму «Зингер и Ко» и по требованию фирмы переехал в Сибирь. Во время Гражданской войны, будучи призван в Красную армию, Поррес служил в должности делопроизводителя. В 1922 г. он вместе с Шеиным и Никулиным и еще пятью более мелкими предпринимателями основал фирму «Оборот». Помимо легальной деятельности Поррес решил заработать на скупке и продаже золота. Это его и погубило. В 1926 г. он был арестован ОГПУ и сослан. М.А. Поррес, как и В.П. Мамычев, быстро осознал, что частное предпринимательство становится слишком ненадежным занятием, и в ссылке выучился на маляра. Позже он устроился на работу на государственное предприятие. В 1930-е гг. М.А. Поррес стал ударником труда и активным общественником.

Если о нэпманской верхушке имеются лишь отрывочные данные, то о нэпманах-середняках информация достаточно полная, что позволяет провести ее анализ статистическими методами. Нами были обработаны личные дела, сохранившиеся в Государственном архиве Новосибирской области. Эти дела появились в начале 1930-х гг., когда в горсоветы, Сибкрайисполком и ВЦИК потоком хлынули прошения бывших нэпманов о восстановлении их в гражданских правах. К делу, как правило, прилагалась анкета, автобиография просителя и справки из налоговой инспекции. К анкетам и особенно автобиографиям необходимо подходить критически, т. к. нэпманы всегда старались преувеличить свою лояльность советской власти. Однако в целом личные дела представляют собой исключительно ценный и информативный источник.

При изучении личных дел сразу обращает на себя внимание малая доля коренных жителей среди предпринимателей: 16,5 % предпринимателей приехало с Урала и из северных губерний России, 24 % – из Центральной России, 16 % – из Белоруссии и Украины, 24 % – из Поволжья, несколько человек – с Кавказа, по одному – из Венгрии и Польши. Только 16,5 % нэпманов родилось в Сибири, и всего лишь один был коренным новосибирцем. До революции в Сибирь переехало 36,5 % частных предпринимателей. Во время Гражданской войны вместе с колчаковской и Красной армиями за Урал попали 39 %. В 1920-е гг. в Сибири оказались остальные 8 % нэпманов.

Весьма незначительная часть нэпманов по своему социальному происхождению была связана с предпринимательскими слоями населения. Из крестьян происходило 69 % нэпманов, из мещан – 24 %, из рабочих – 6 %. Почти 80 % частных предпринимателей появилось на свет в сельской местности и переехало в город уже в достаточно зрелом возрасте.

В отличие от верхушки нэпманов, представители которой в подавляющем большинстве получили среднее или высшее образование, нэпманы-середняки имели гораздо более скромный образовательный уровень. Лишь 10 % получили среднее образование, 81 % имели начальное или домашнее образование, а 9 % вообще были неграмотными. Тем не менее по уровню образования нэпманы превосходили другие группы населения. В 1926 г. в составе всего городского населения Сибири было только 59,2 %[348] грамотных людей, в то время как в составе нэпманов – 91 %.

Среди сибирских нэпманов преобладали мужчины. Женщины составляли лишь пятую часть. Дело в том, что довольно часто коммерческое предприятие формально записывалось на имя жены, а всеми делами занимался муж.

Национальный состав нэпманов был довольно пестрым. Преобладали русские – 78 %. На втором месте находились евреи – 14 %. Затем шли татары, белорусы, украинцы; были зафиксированы армянин и венгр. По национальному составу сибирские нэпманы не отличались от дореволюционных предпринимателей[349].

Интересно, что нэпманы еврейской национальности отличались от своих русских коллег. Почти все они имели среднее образование, солидный опыт в коммерции, организовывали более крупные предприятия и более успешно вели дела, поддерживали друг друга и имели связи в деловых кругах по всему Союзу.

Среди нэпманов доминировала группа 40–50-летних – 36 %, доля 30–40-летних достигала 35 %, 20–30-летних – 20, 50-летних и старше – 9 %. В дореволюционный период преобладали предприниматели 50 лет и старше – 45 %, 40–50-летние составляли 27, 30–40-летние – 21,5, 20–30-летние – 6 %[350].

Как видим, в годы советской власти среди предпринимателей снизилась доля людей старшего возраста, зато гораздо больше стало молодых. Видимо, это связано с тем, что пожилым людям труднее было приспособиться к новым условиям предпринимательской деятельности.

Несмотря на то, что нэпманы выросли в основном в семьях, не связанных с коммерцией, многие из них до революции получили опыт предпринимательской деятельности. Например, 5 % нэпманов работали в качестве приказчиков, продавцов и коммерческих агентов в различных частных фирмах. Знания, полученные в этот период, в 1920-е гг. помогли им организовать собственное дело.

Занятие коммерцией в Советской России само по себе характеризует нэпманов как очень предприимчивых людей. Об их чрезвычайной изворотливости, умении приспосабливаться к любым обстоятельствам свидетельствует, например, то, что 38 % нэпманов в период Гражданской войны и тотальной мобилизации избежали призыва как в Красную, так и в белые армии, остальные, хотя и служили, но смогли устроиться на выгодные должности. Только несколько человек побывало в боях, остальные служили в тылу: охраняли склады с продовольствием, работали делопроизводителями и т. д. Весьма характерной является история одного предпринимателя, который, будучи мобилизован Колчаком, был назначен начальником продовольственного склада. После прихода красных он остался в той же должности, но числился уже в Красной армии.

Далеко не все будущие нэпманы занялись коммерцией сразу же после введения нэпа. В 1921 г. предпринимателями стало только 5 % респондентов, в 1922 г. – 13, в 1923 г. – 23, в 1924 г. – 24, в 1925 г. – 13 и в 1926 г. – 11 %. Непосредственной причиной, подтолкнувшей человека к занятию предпринимательской деятельностью, как правило, было увольнение с работы. В 1922–1924 гг. государственные предприятия повсеместно проводили сокращение штатов. Тысячи людей оказались без работы. Наиболее предприимчивые из них занялись коммерцией.

Пребывание в составе социальной группы нэпманов продолжалось недолго. В 1925 г. прекратило предпринимательскую деятельность 5 % респондентов, в 1926 г. – 24, в 1927 г. – 22, в 1928 г. – 24, в 1929 г. – 12 и в 1930 г. – 13 %. Те, кто занимался коммерцией всего один-два года, как правило, прогорали ввиду отсутствия опыта. Более искушенные удерживались на плаву до конца 1920-х гг. Но и они вынуждены были прекратить предпринимательскую деятельность из-за невыносимых условий, созданных государством.

Весьма примечательно, что 66 % бывших нэпманов выбирали работу, так или иначе связанную с коммерцией. Они устроились на государственные и кооперативные предприятия продавцами, товароведами, агентами по снабжению и сбыту и т. д. Меньше было тех, кто попытался сохранить независимость и занимался различными кустарными промыслами. В начале 1930-х гг. и они были вынуждены перейти на работу в государственный или кооперативный сектор.

Характерно, что предприниматели, имевшие в период нэпа более или менее крупные торговые или промышленные фирмы, устроились на государственные предприятия на руководящие должности. Несколько человек, осужденных в середине 1920-х гг. за валютные махинации, смогли даже в лагерях стать прорабами и начальниками производства. Те же, кто в период нэпа имел небольшие предприятия, поступили на работу рядовыми сотрудниками.

О т. н. нэпманах-хипесниках неизвестно практически ничего. Источники позволяют сделать вывод об их связях как с нэпманской верхушкой, так и с нэпманами-середняками. Например, деньги, заработанные на валютных операциях и перепродаже золота, «отмывались» через частные фирмы. Причем в начале 1920-х гг. этим занимались барахольщики, перекупщики и другие представители низов делового мира. В середине десятилетия в процесс «отмывания» денег активно включаются крупные предприниматели – т. н. нэпманы-акулы[351].

В уголовном мире существовало несколько сплоченных национальных группировок. Представители одной национальности, как правило, монополизировали определенный вид незаконной предпринимательской деятельности. Например, евреи занимались валютными и финансовыми махинациями, а также ростовщичеством, китайцы участвовали в производстве, контрабандной транспортировке и продаже наркотиков и алкоголя. Существовали также «мужские» и «женские» виды нелегального предпринимательства. К «женским» видам относилось, например, содержание публичных домов.

Состав и происхождение нэпманов оказали сильное влияние на их образ жизни, менталитет, социальную активность, а также другие важные характеристики.

Условия предпринимательской деятельности в Сибири в 1920-е гг

Составить портрет социальной группы нэпманов невозможно без детального анализа их основного занятия, предпринимательской деятельности. Однако прежде, чем перейти к исследованию частного предпринимательства, необходимо коснуться условий, в которых приходилось работать нэпманам.

В начале XX в. сибирская экономика имела аграрный характер. В 1924 г. доля сельскохозяйственной продукции в общей стоимости валового продукта составляла 78 %. В сельском хозяйстве было занято почти 90 % населения региона[352]. В структуре сельскохозяйственного производства 55 % принадлежало земледелию, 25 % приходилось на маслоделие, 18 % – на животноводство и 2 % на прочие отрасли[353].

Промышленное производство сильно отставало от сельскохозяйственного. В 1924 г. доля промышленной продукции составляла всего 22 %. До революции ведущее место в сибирской промышленности занимали отрасли, связанные с переработкой сельскохозяйственной продукции (64 %). Наибольшее развитие получили: мукомольное, винокуренное и кожевенное производства. На втором месте находилась горнодобывающая отрасль (35 %), в которой особенно выделялись золотопромышленность, добыча соли, каменного угля и графита. Прочие виды промышленного производства в регионе были представлены слабо[354].

Крупных промышленных предприятий в Сибири отмечено сравнительно немного. Они были связаны в основном с переработкой минерального и сельскохозяйственного сырья. Большая часть промышленных предприятий относилась к разряду кустарных и полукустарных.

Развитие транспортной инфраструктуры находилось на очень низком уровне. Более или менее густая транспортная сеть существовала только в южных районах Сибири. К северу от Транссибирской магистрали, как и во времена первопроходцев, единственными путями сообщения оставались реки и вьючные тропы.

Сибирская торговля сосредоточивалась главным образом в сравнительно узкой полосе вдоль Транссибирской магистрали. Здесь располагались товарные склады, различные торгово-посреднические конторы, представительства русских и иностранных фирм, а также большая часть торговых точек. Именно к этой зоне стягивались продукты вывоза со всего огромного края, отсюда расходились привезенные из Европы товары. За пределами этой освоенной полосы торговля была примитивной и велась преимущественно на небольших сезонных ярмарках. Причем чем дальше на север, тем все больше торговые операции принимали характер простого товарного обмена. До революции в Сибири наибольшее развитие получили хлебная, масляная, мясная и соляная отрасли торговли, а также торговля пушниной.

Общий уровень экономического развития невозможно оценить без характеристики финансово-кредитной системы. В 1912 г. в регионе действовало несколько общероссийских и региональных банков, имевших 106 отделений и филиалов. Основные операции этих банков были связаны с кредитованием торгово-промышленной деятельности. Ставка учетного процента была довольно низкой, всего 4,5 % годовых. В Сибири была широкая сеть учреждений мелкого кредита. Здесь учетный процент колебался от 7 до 12 % годовых[355]. О достаточно высоком уровне развития кредитно-финансовой системы в регионе свидетельствует тот факт, что в предреволюционные годы в Сибири почти исчезло ростовщичество. Таково было состояние сибирской экономики накануне революции. Мировая и Гражданская войны, а также связанные с ними массовые мобилизации и реквизиции нанесли огромный ущерб хозяйству. Сельскохозяйственное производство переживало глубокий кризис. Посевные площади в 1921 г. сократились до 4/5 от уровня 1913 г., а в 1922 г. – почти наполовину. В состоянии упадка находилось и животноводство. В 1922 г. общее поголовье скота в Сибири уменьшилось по сравнению с 1916 г. примерно на четверть. Тяжелее всего социальные потрясения отразились на положении маслоделия. Заготовки масла сократились более чем в 13 раз[356]. В период нэпа кризис в аграрном комплексе Сибири был в основном преодолен. Однако специалисты по-разному оценивают уровень развития сельского хозяйства в регионе в 1920-е гг. Так, авторы «Истории Сибири» считают, что к 1926 г. аграрный сектор был полностью восстановлен. Валовая продукция сельского хозяйства даже превзошла примерно на 1/5 довоенный уровень[357]. По мнению иркут-5 ских исследователей М. Винокурова и А. Суходолова, сельскохозяйственное производство в регионе даже к 1928 г. достигло только 90 % от довоенного уровня[358]. Причем если земледелие было восстановлено практически полностью, то маслоделие достигло лишь 30 % от уровня 1913 г.[359] Гражданская война нанесла катастрофический ущерб сибирской промышленности. В 1921 г. валовой объем промышленного производства составил всего 1/5 от довоенного уровня. Из 1640 крупных промышленных предприятий значительная часть была законсервирована или работала не в полную силу. Наполовину сократилась добыча угля; выплавка чугуна и стали составляла лишь около 4 %, а добыча золота – 3,3 % от довоенного уровня[360]. Новая экономическая политика благотворно сказалась на состоянии промышленности, хотя историки и экономисты расходятся во взглядах на эти успехи. По мнению авторов «Истории Сибири», в 1925/26 г. восстановление промышленности было полностью завершено[361]. Согласно данным М. Винокурова и А. Суходолова, в 1928 г. валовой объем промышленного производства составил всего 70 % от довоенного уровня[362]. Нам представляется, что истина находится посередине.

После революции и Гражданской войны изменилась структура сибирской промышленности. Доля перерабатывающих отраслей снизилась с 57 до 13 %. С 35 до 70 % возрос удельный вес горнодобывающей отрасли[363]. Причем если до революции ведущее место в ней принадлежало золотодобыче, то в 1920-е гг. – угледобывающей промышленности. Старейшая отрасль сибирской индустрии – золотодобывающая – так и не смогла оправиться от последствий разрухи. В 1926 г. в регионе было добыто всего 47 % золота от уровня 1913 г.[364]

Сильно пострадали от военных действий транспортные коммуникации. Главная артерия, связывающая Сибирь с Европейской Россией, Транссибирская железнодорожная магистраль, некоторое время вообще не работала. На путях стояли разбитые поезда, вагоны которых были заполнены трупами людей, погибших от холода и болезней. Осенью 1921 г. в неисправном состоянии находилась половина паровозов и пассажирских вагонов и четверть товарных вагонов. Были разрушены телеграфные и телефонные линии, железнодорожные пути, взорвано 167 мостов, в т. ч. через Иртыш и Обь[365].

К середине 1920-х гг. транспортная система была восстановлена[366]. Тем не менее ситуация в этой отрасли оставалась тяжелой. Транспортная сеть не отвечала потребностям экономики и до революции, в 1920-е гг., когда население региона увеличилось, это несоответствие стало еще более заметным.

В период «военного коммунизма» легальная торговля в Сибири, как и в других регионах России, была ликвидирована. Процветала торговля на черном рынке. По оценке М. Винокурова и А. Суходолова, нелегальные торговцы поставляли в города в 2 раза больше хлеба, чем государственные заготовители[367].

Сразу же после введения нэпа торговая сеть стала быстро восстанавливаться. Это происходило во многом благодаря частным предпринимателям, получившим свободу действий. На развитии торговли крайне негативно сказывались т. н. ножницы цен. В Сибири они были даже шире, чем в целом по стране. Продукция сельского хозяйства на сибирском рынке по сравнению с изделиями промышленности оценивалась в 5–6 раз дешевле, чем до войны[368].

Особого внимания заслуживает состояние финансово-кредитной системы, поскольку в 1920-е гг. она, на наш взгляд, оказывала наибольшее влияние на развитие частного предпринимательства. В период «военного коммунизма» финансово-кредитная система была полностью разрушена. После перехода к нэпу правительство предприняло меры, направленные на стабилизацию денежного обращения. Однако оздоровить финансы удалось только к 1924 г. Предыдущие три года частное предпринимательство развивалось в условиях постоянно падающего курса валюты. Постепенно стала восстанавливаться банковская система. Однако этот процесс развивался уже на иных основах, нежели до революции. Теперь экономическая целесообразность уступила место идеологическим догмам, кредитные ресурсы стали распределяться по разнарядке, исходя из политических соображений.

Из государственных кредитных учреждений только Госбанк РСФСР и Промбанк занимались обслуживанием частных предпринимателей Сибири. Однако оба банка не могли удовлетворить потребности нэпманов в кредите. У государства не хватало средств на куда более важные дела, нежели развитие частного предпринимательства. Условия, на которых банки выдавали ссуды, отличались большей жесткостью, чем до революции. Предельный срок кредита ограничивался тремя месяцами, а годовой процент составлял, как правило, 16–18 %[369].

Еще одним источником кредитования частного капитала являлись общества взаимного кредита (ОВК). Эти организации представляли собой разновидность кредитных кооперативов: каждый член общества вносил пай и в зависимости от размера пая имел право на получение кредита на льготных условиях. Пользоваться услугами ОВК могли не только их члены, но и любые физические лица и даже госорганы. Государство поощряло создание ОВК, т. к. рассчитывало таким образом перекачать средства из частного сектора экономики. Однако ОВК очень быстро превратились в замкнутые корпоративные органы нэпманов. Власть в них захватили крупные воротилы, которые получали кредит на десятки и сотни тысяч, в то время как мелким торговцам под разными предлогами отказывали в получении 100, 200 руб. Представители других социальных групп и уж тем более государственные организации ОВК практически не кредитовались.

Согласно уставу, ОВК имели право заниматься также торгово-посреднической деятельностью, и вскоре торговые операции стали главными в их работе. Общества стали превращаться в своеобразные оптовые предприятия, которыми управляли крупные торговцы и промышленники, как правило, родственники. С ними охотно сотрудничали государственные предприятия. В отличие от мелких предпринимателей, ОВК выполняли свои обязательства. Естественно, что в таких условиях кредитование мелкого частного капитала отходило на второй план.

В финансовом отношении ОВК были довольно слабыми. На 1 мая 1926 г. в Сибири функционировало восемь ОВК (до революции 21 ОВК): Омское, Новосибирское, Бийское, Томское, Красноярское, Иркутское, Барнаульское и Верхнеудинское. Самым мощным было Иркутское ОВК. Сводный баланс шести сибирских обществ (без Барнаульского и Верхнеудинского) на 1 июня 1925 г. достигал 1 млн руб.[370] Это ничтожно мало, если учесть, что с сентября по ноябрь того же года оборот частной торговли составил 53 437 тыс. руб., т. е. более чем в 50 раз больше[371]. Неудивительно, что доля средств, полученных частными торговыми предприятиями от ОВК, не превышала 3 % от их оборота[372].

Наряду с банками и ОВК частников кредитовали государственные и кооперативные предприятия. Нэпманы получали товары в кредит на срок от двух недель до 75 дней[373]. Процентная ставка в этом случае колебалась от 12 до 15. Частные фирмы также отпускали товар в кредит друг другу. При этом процентная ставка могла составить от 0 до 36 % годовых[374].

В условиях дефицита средств процветало ростовщичество. Крупные предприниматели охотно давали деньги в рост. Пускать накопленные капиталы в оборот было рискованно и, кроме того, в этом случае они подлежали обложению. Отданные в рост капиталы приносили стабильный и высокий доход, т. к. процентная ставка здесь доходила до 20 % в месяц[375].

В 1920-е гг. на развитие частного предпринимательства большое влияние оказывали субъективные факторы, и в первую очередь государственная политика по отношению к частному сектору экономики[376]. Создание законодательной базы началось с Декрета СНК «Об обмене» от 24 мая 1921 г. и инструкции к этому декрету от 19 июля 1921 г., которые определили порядок торговой деятельности для частных лиц[377]. Серия декретов, принятых также в 1921 г. («Об отмене, приостановке и пересмотре некоторых постановлений о мелкой и кустарной промышленности»[378], «О кустарной и мелкой промышленности»[379], «О предприятиях, перешедших в собственность Республики»[380] и др.), сформулировали законодательные основы частнопредпринимательской деятельности в промышленности. Законодательные и нормативные акты, касающиеся частного предпринимательства, были обобщены в декрете ВЦИК от 22 мая 1922 г. «Об основных имущественных правах, признаваемых РСФСР, охраняемых ее законами и защищаемых судами РСФСР». За гражданами закреплялись право собственности на фабрично-заводские и торговые предприятия, продукты сельского хозяйства и промышленности и право на занятие предпринимательством с соблюдением законности, если эта деятельность не вредила интересам трудящихся. Более подробно законодательные основы частного предпринимательства были зафиксированы в Гражданском кодексе РСФСР от 31 октября 1922 г.[381] Он охватил все имущественные права, изложенные в законе от 22 мая 1922 г., а также акты о порядке аренды, концессий, деятельности акционерных обществ и т. д. В кодексе подчеркивалось, что гражданские права охраняются законом тогда, когда деятельность граждан не противоречит советскому социальному и хозяйственному назначению. 9 ноября 1922 г. был принят Кодекс законов о труде, регулировавший взаимоотношения предпринимателей и наемных рабочих. Он гарантировал восьмичасовой рабочий день, охрану труда, социальное страхование. Статья 28 КЗоТ объявляла недействительными условия найма, если они ухудшали положение трудящихся сравнительно с условиями, установленными законом. Чрезмерная открытая или замаскированная эксплуатация влекла уголовную ответственность. Контроль соблюдения законов облегчался тем, что была отменена коммерческая тайна. Правом ревизии и обследования частных предприятий пользовались финансовые органы, РКИ, профсоюзы и органы Наркомтруда. Особенностью советского законодательства о частном капитале было то, что оно не отражало реального положения предпринимателей в СССР. В каждом законе оговаривалось, что он действует только в случаях, не противоречащих интересам трудящихся. Это примечание позволяло трактовать закон как угодно. В деле реализации государственной политики по отношению к частному предпринимательству гораздо большее значение, нежели законы, имели различные постановления и распоряжения правительства.

Политика правительства постоянно менялась и напоминала игру без правил. В любое время нэпману могли либо предоставить какую-нибудь льготу, либо предъявить обвинение в нарушении закона. С 1921 до середины 1924 г. предпринимательство развивалось относительно свободно, но в строго определенных рамках. Частный капитал не был допущен к т. н. командным высотам экономики: на транспорт, в крупную промышленность и внешнюю торговлю. Государство прилагало максимум усилий к тому, чтобы изъять из частного сектора как можно больше средств, и очень мало делало для развития частной торговли и промышленности.

В 1924 г. политика по отношению к частному предпринимательству меняется. Начинается первое масштабное наступление на частный капитал. Причиной, спровоцировавшей наступление, стал кризис перепроизводства. В нем обвинили торговцев-оптовиков, которые якобы завышали цены на промышленные товары.

Нажим на частных предпринимателей негативно отразился на состоянии экономики, поэтому в начале 1925 г. политика вновь была пересмотрена. Правительство перешло от конфронтации к сотрудничеству с частным капиталом. Но период сотрудничества продолжался недолго. Опасаясь возрастания роли нэпманов в социально-экономической жизни страны, правительство во второй половине 1926 г. опять перешло к нажиму на частный сектор. В течение последующих трех с половиной лет происходила постепенная ликвидация предпринимательства.

Для проведения в жизнь постановлений правительства была создана сложная система управления частным сектором экономики. Основу этой системы составляли, на наш взгляд, три ведомства: ВСНХ, Наркомат финансов и Комиссия по внутренней торговле (с 1924 г. – Наркомат внутренней торговли). В реализации государственной политики участвовали также банки, Наркомат путей сообщения, НКВД, Наркомат юстиции и др. На местах проводниками государственной политики были региональные отделения вышеперечисленных ведомств. Кроме того, в провинции в управлении частным сектором экономики участвовали местные Советы.

Система управления частным сектором экономики была несовершенной. Действия разных ведомств отличались несогласованностью. Если Наркомат внутренней торговли, например, стремился вытеснить предпринимателей из товарооборота, то банкам было выгодно сотрудничать с ними. Более мягко относились к частным предпринимателям и местные Советы, получавшие значительные средства от налогов на частный капитал. Однако наибольший ущерб системе регулирования частного сектора наносили неразбериха и коррупция, царившие в советских учреждениях, а также некомпетентность советских служащих. Поэтому распоряжения правительства далеко не всегда выполнялись так, как они были задуманы. Например, новониколаевский нэпман Пронин в сентябре 1921 г. отправился в Славгородский уезд с целью продать там кожи и закупить хлеб. Он приобрел 820 пуд. хлеба и уже собирался возвращаться, как вдруг его неожиданно арестовала местная милиция. Несмотря на то, что торговец действовал на вполне законных основаниях и даже имел мандат губернского совнархоза, его отправили в ЧК. Там Пронина продержали два месяца и в конце концов выпустили за отсутствием состава преступления, однако хлеб к тому времени был уже конфискован и получить его назад не удалось[382].

В историографии принято различать экономические и административные методы регулирования предпринимательской деятельности. К административным методам относится регламентация сфер и пределов частной промышленности и торговли и применение различных санкций (вплоть до ареста) за нарушение регламента. Под экономическими методами подразумевается политика кредита, цен и налогов. На наш взгляд, подобное деление не имеет смысла, поскольку управление частным сектором экономики изначально проводилось сугубо административными мерами. Для доказательства этого тезиса рассмотрим налоговую, кредитную и ценовую политику.

В 1920-е гг. система налогообложения частного капитала основывалась на двух налогах: подоходном и промысловом. Подоходный налог был введен в 1922 г.[383] Сначала им облагались только граждане, получающие «нетрудовые» доходы, т. е. предприниматели. В 1923 г. подоходное обложение было распространено на всех граждан. При этом податное население по закону 1923 г. делилось на три группы: а) рабочие и служащие, б) лица, получающие доход от личных промыслов без использования наемного труда, в) лица, живущие на нетрудовые доходы. Все группы плательщиков облагались по-разному, но с ярко выраженной дискриминацией групп «б» и «в». Подоходный налог платили не только физические, но и юридические лица, причем частные предприятия должны были платить больше государственных и кооперативных[384].

Промысловый налог был введен летом 1921 г. С 1922 г. им облагались не только частные, но и все прочие предприятия. Однако государственные и кооперативные фирмы имели большие льготы. В 1925 г. определенные льготы получили также кустари, не использовавшие наемный труд[385]. Промысловый налог представлял собой довольно сложную конструкцию, состоявшую из двух вполне независимых частей – патентного и уравнительного сборов. Патентный сбор был связан с выборкой патентов предпринимателями. Цена патента определялась разрядом и местонахождением предприятия. Уравнительный сбор взимался с суммы хозяйственного оборота. Уравнительный сбор и цена патента для государственных предприятий были в 2–4 раза ниже, чем для частных.

В 1920-х гг. подоходный и промысловый налоги были базой, на которой выстраивались другие сборы. В 1923–1924 гг. среди плательщиков подоходного налога, которые относились к группе «в», принудительно размещались облигации государственных займов[386]. В 1926 г. появился военный налог, взимавшийся с лиц, зачисленных в тыловое ополчение. Он целиком падал на нэпманов, т. к. все плательщики, причисленные к группе «в», автоматически лишались избирательных прав и попадали в тыловое ополчение. Дискриминация по отношению к частным предпринимателям проявлялась также во взимании разных государственных пошлин: судебной, за перемену имени, за выдачу загранпаспорта, нотариального сбора и т. д., а также в уплате пени[387].

В 1927 г. был введен самый разорительный для нэпманов налог на сверхприбыль. По сути, это был даже не налог, а контрибуция, взыскиваемая государством с предпринимателей. Этот налог мог составлять до 50 % прибыли[388]. Сначала налог распространялся только на фирмы, занимавшиеся «спекуляцией». Со временем всякая предпринимательская деятельность стала трактоваться как спекулятивная, а ставки налога были увеличены.

К 1927 г. налоги достигли предела, за которым предпринимательская деятельность становилась просто невыгодной. Однако в последующие три года налоговое бремя продолжало увеличиваться (табл. 19).

Таблица 19

Динамика размера налогов, в % к доходу*

* Марьяхин Г. Очерки истории налогов с населения в СССР. М., 1964. С. 108.

По отношению к нэпманам налоговые органы широко использовали также подзаконные акты. Например, в 1924 г. Сибревком указывал уполномоченному наркомата финансов по Сибири, что «учитывая всю трудность точного учета при обложении частного капитала, переобложение оного вполне допустимо»[389].

Огромная тяжесть налогов на частный капитал не была экономически оправдана. По данным на конец 1926 г., средний доход «буржуа» (группа «в») был только на две трети выше, чем у «рабочих» (группа «а»), но первые платили подоходного налога в 16 раз больше[390]. Частные предприятия в финансовом отношении были гораздо слабее государственных и большинства кооперативных, а платили в казну намного больше. Поэтому налоговую политику в 1920-е гг. с полным основанием можно отнести к разряду административных методов.

Политика государства в кредитной сфере также противоречила экономической целесообразности. Частные предприятия получали ссуды на более жестких условиях. Они уплачивали 16–18 % годовых, в то время как государственные и кооперативные предприятия – только 8–10 %[391]. Но даже на таких условиях получить ссуду было чрезвычайно сложно. Выполняя распоряжение правительства, банки инвестировали деньги в частный сектор экономики в очень незначительных размерах, а иногда и полностью прекращали кредитование нэпманов.

Государственные органы воздействовали на частный сектор экономики при помощи ценовой политики. Суть данного метода заключалась в том, что Наркомат внутренней торговли устанавливал предельные цены в государственной и кооперативной торговой системе значительно ниже рыночных. Делалось это для того, чтобы заставить частника также снизить цены. С 1926 г. Наркомат внутренней торговли начинал практиковать заключение договоров с предпринимателями. По договору нэпманам разрешалось покупать товары у государственных организаций. Взамен предприниматели обязывались продавать эти товары по ценам, не превышающим установленные пределы. Вмешательство государства в процесс ценообразования подобным образом нельзя, на наш взгляд, причислять к экономическим методам. Государство стремилось контролировать также и социальную жизнь нэпманов. Его политика была направлена на то, чтобы предприниматели занимали самую нижнюю ступень в социальной иерархии и стали изгоями общества. По конституции нэпманы были лишены гражданских прав. Эта мера влекла за собой запрет на службу в армии, занятие должности в государственном аппарате, лишение социальных гарантий, в частности, права на пенсию, бесплатное образование и т. д. Социальная дискриминация распространялась на самих нэпманов и членов их семей.

Однако социальный статус определяется не только объемом прав, но и степенью общественного престижа. Нэпманы были самой обеспеченной частью советского общества. Они отличались предприимчивостью, организаторскими качествами и незаурядным интеллектом. Все это наперекор государственной политике предопределяло высокий престиж частных предпринимателей. О том, насколько высоким был статус нэпманов в обществе, красноречиво свидетельствует следующий факт. В 1923 г. в «Советской Сибири» появилась серия заметок о том, что администрация и служащие курорта «Белокуриха» делят больных на две группы: нэпманы и все остальные. О рабочих и крестьянах никто не заботится, в то время как нэпманы пользуются всеми благами и вниманием обслуживающего персонала[392].

Проблема социального статуса нэпманов тесно связана с проблемой отношения различных групп населения к предпринимателям и предпринимательству. В историографии утвердилось мнение, что отношение к нэпманам было резко негативным. На наш взгляд, это не в полной мере соответствует действительности.

Крайне отрицательно к нэпманам относились только коммунисты. Для них предприниматели олицетворяли собой чуждый мир, враждебную идеологию и все, что только может быть плохого в обществе. По мнению большинства членов коммунистической партии, социальную группу нэпманов следовало как можно быстрее ликвидировать. Отношение коммунистов к частным предпринимателям прекрасно иллюстрирует факт создания в Томске под руководством члена РКП(б) с 1917 г. Маркова организации, цель которой заключалась в совершении террористических актов против нэпманов[393].

Более терпимо, но все же отрицательно относилась к частным предпринимателям интеллигенция. Литературные произведения 1920-х гг. полны насмешек над нэпманами. Представителям интеллигенции не нравился образ жизни частных предпринимателей, их алчность, сосредоточенность на материальной стороне жизни.

Отношение к нэпманам рабочих, крестьян, служащих и др. не было однозначным. Поддавшись пропаганде, эти люди легко соглашались бойкотировать частную торговлю. Но они также легко отказывались от бойкота, если это задевало их материальные интересы. Рабочие могли клеймить позором нэпманов на профсоюзных собраниях, но в обыденной жизни стремились подражать им. Рабочие и служащие частных предприятий часто устраивали забастовки. Однако нередко они проявляли почтение к хозяину, поскольку считали его кормильцем и заступником. До середины 1920-х гг. представители этой части населения пополняли ряды частных предпринимателей. Обратная мобильность наблюдалась только в конце нэпа.

На развитие предпринимательства в рассматриваемый период оказывали влияние субъективные качества самих нэпманов. По мнению немецкого социолога В. Зомбарта, для успешной предпринимательской деятельности человеку необходимы способность составлять планы, стремление к осуществлению плана, организаторские способности и, наконец, умение вести переговоры[394]. Все эти качества былиприсущи нэпманам, но далеко не в равной степени. Советские предприниматели 1920-х гг. являлись виртуозами в деле ведения переговоров. Об этом свидетельствует тот факт, что, несмотря на открыто враждебное отношение властей, нэпманам удавалось успешно сотрудничать с государственными органами.

Частные предприниматели обладали большим запасом духовной энергии. Они находили выход из сложнейших жизненных ситуаций, никогда не покорялись обстоятельствам и старались сами распоряжаться своей судьбой. Между тем для нэпманов совершенно не характерно стремление к экономическому и политическому могуществу. Их вполне удовлетворяли скромные размеры предприятия.

В меньшей степени нэпманы обладали способностями к выдвижению и реализации планов. Советские предприниматели, как правило, не придумывали ничего нового. Они восстанавливали те предприятия, которые существовали до революции и с работой которых они были хорошо знакомы.

Организаторские способности советских предпринимателей соответствовали уровню их духовной энергии. Нэпманы умели организовать работы в масштабах небольшого торгового или промышленного предприятия, но управлять финансовыми империями, развивать национальную экономику было им не под силу.

Чтобы представить способности нэпманов к предпринимательской деятельности, важно рассмотреть их финансовую состоятельность. Для успешного ведения дела нужен начальный капитал. У нэпманов же фактически не было денег. Основывая предприятие, они рассчитывали на государственную поддержку. Но государство не собиралось вкладывать денежные средства в частный сектор экономики. Поэтому нэпманам приходилось работать при постоянном дефиците оборотных средств.

Специфические условия, в которых развивалось частное предпринимательство, накладывали отпечаток на формы и методы коммерческой деятельности нэпманов. Нэпманы работали только в тех отраслях экономики, которые были развиты еще до революции, где слабее ощущалась конкуренция государственных и кооперативных предприятий и не требовалось вложение значительных средств. Частные предприятия, как правило, были небольшие по своим размерам и часто принадлежали одному хозяину. Объединять капиталы и создавать более крупное предприятие было невыгодно, поскольку резко увеличивало налоги. Тем не менее нэпманы довольно часто создавали товарищества, но при этом старались избежать повышенного обложения. Для того, чтобы обмануть налоговые органы, они открывали частную фирму, которая активно функционировала до тех пор, пока не приходило время платить подоходный и промысловый налоги (раз в полгода), а потом фирма неожиданно закрывалась. Спустя две-три недели она возникала вновь, но уже под другим названием.

Частные предприниматели 1920-х гг. не дорожили стабильностью своего предприятия и постоянно перебрасывали капиталы из одной отрасли в другую. Сегодня частник мог торговать мануфактурой в городе, завтра он открывал хлебопекарню, а послезавтра переключался на заготовку пушнины в тайге. Поэтому частные фирмы были очень недолговечны. Часто юридическое лицо создавалось только для того, чтобы провести всего одну операцию.

Еще один способ ухода от налогообложения заключался в объединении капиталов путем создания т. н. лжекооператива. В этом случае владельцы предприятия формально считались правлением, а наемные рабочие – рядовыми членами кооператива. Например, в с. Юксево недалеко от Красноярска членами-руководителями кооперативной артели мукомолов «Труженик» являлись Хомзе, крупный торговец и валютчик, и Фролов, домовладелец и торговец[395]. Создание частного предприятия под маской кооператива было выгодно, т. к. кооперативы облагались налогом по пониженным ставкам. Часто объединение капиталов происходило нелегально. Формально во главе предприятия продолжал оставаться один человек, скорее всего – подставное лицо, а истинные владельцы числились наемными служащими. Так, в 1924 г. в Каргате торговая компания Тюринов и Шмуйлович оформила своих нелегальных компаньонов Трушина, Аронова и Фришмана как приказчиков. В официальных торговых книгах обороты не отражались на 75 %, для учета же реального оборота велись другие книги[396]. Если скрыть оборот не удавалось и предприятие было зарегистрировано как крупное, то нэпманы, наоборот, делали наемных служащих своими фиктивными компаньонами. Дело в том, что предприятия без использования или с минимальным использованием наемного труда платили в казну меньше. Кроме того, лжекомпаньона можно было нещадно эксплуатировать, а в отношениях со служащими необходимо было соблюдать КЗоТ. В качестве характерного примера можно привести историю некоего Бухарина, который пришел в новониколаевское товарищество «Слава» наниматься продавцом, а его заставили формально стать совладельцем. Позднее, в 1930 г., когда его как бывшего нэпмана лишили гражданских прав, Бухарин очень сожалел о случившемся.

В историографии утвердилось мнение о том, что в 1920-е гг. предпринимательство носило в основном спекулятивный характер и частники наживались за счет госорганов и кооперации. Действительно, нэпманы часто совершали мошеннические операции, наподобие тех, которыми занимался небезызвестный Корейко из «Золотого теленка». Однако подчас торговцы просто исправляли ошибки государственной распределительной системы, не забывая, естественно, о собственной выгоде. Например, в 1923 г. фирма «Баканов, Лисицын, Вагин и Казаков» в Новониколаевске купила в Сибкрайсоюзе большое количество поступивших из Москвы английских пил завода «Кинлок» и отправила эти пилы обратно в Москву, где быстро и выгодно их продала[397]. Другой случай: в 1926 г. крупный новосибирский торговец скобяным товаром Шишов купил в Госторге напильники, олово и свинец. Эти товары он также отправил обратно за Урал, где на них был повышенный спрос[398]. С точки зрения ОГПУ и Наркомата внутренней торговли, это была типичная спекуляция, срывавшая план снабжения Сибири. Сейчас подобные действия выглядят вполне нормальными и даже полезными.

До проведения железной дороги сибирские купцы, как правило, не специализировались на купле-продаже одного товара, а продавали всего понемногу. Практически не существовало специализированных магазинов, обувных, например, или продовольственных. В одной лавке покупатель мог найти все, что ему было нужно. Нэпманы поступали точно так же. Причем причины для такой ориентации дела у тех и у других были в общем сходными. Они были связаны с плохим снабжением Сибири. Например, приходила из центра крупная партия сахара, цена на него резко падала, через некоторое время запасы сахара иссякали, цена повышалась вновь. В таких условиях работать только с одним товаром было очень рискованно.

В отличие от дореволюционных предпринимателей, которые стремились весь капитал пустить в дело, нэпманы значительную часть прибыли изымали из оборота и либо отдавали в рост, либо вкладывали в недвижимость, либо покупали золото и валюту на черном рынке. В первые годы нэпа только так можно было уберечь свои средства от обесценивания.

После денежной реформы ситуация улучшилась, однако нэпманы никогда не забывали о временах гиперинфляции. Как только возникала угроза стабильности в государстве, спрос на реальные ценности сразу повышался. Например, в 1927 г., когда у СССР осложнились отношения сначала с Китаем, а потом с Англией, среди нэпманов пошли разговоры о том, что покупательная способность червонца скоро будет равняться стоимости газеты. Цены на валюту подскочили на 15 %. Поддавшись панике, некоторые частники стали собирать серебряные монеты советского чекана. А предприниматель Блонский из г. Тулуна купил конную молотилку и жатку, несмотря на то, что сельским хозяйством никогда не занимался. По словам нэпмана, машины он купил исключительно из-за боязни падения курса червонца[399].

Подводя итог вышесказанному, можно констатировать, что предпринимательская деятельность нэпманов развивалась в очень сложных, даже экстремальных условиях. В таких условиях успешно могли работать только небольшие предприятия, постоянно меняющие свою специализацию и скрывающие истинные размеры своих оборотов. Объективные и субъективные условия в совокупности предопределили также те сферы экономики, в которых частное предпринимательство развивалось наиболее активно.

Динамика развития и структура частной торговли

Основной сферой частного предпринимательства в 1920-е гг. являлась торговля. Интерес частного капитала именно к этой отрасли экономики был обусловлен рядом причин. Во-первых, торговля еще до революции находилась на достаточно высоком уровне развития. Во-вторых, торговая инфраструктура: помещения, склады, транспортные коммуникации – гораздо меньше пострадала во время Гражданской войны по сравнению, например, с промышленными предприятиями. В-третьих, организация торгового дела не требовала больших капиталовложений. В-четвертых, конкуренция со стороны государственных и кооперативных предприятий в этой сфере была невелика. Наконец, развитие частного предпринимательства именно в торговле в немалой степени было обусловлено тем, что большая часть нэпманов до революции работала в торговых фирмах и имела соответствующий опыт.

В первые три года нэпа развитие частной торговли происходило особенно успешно. В это время законодательная база частнопредпринимательской деятельности находилась еще в стадии разработки и государственные органы не имели возможности эффективно воздействовать на предпринимателей. Нэпманы получили небольшую фору и не преминули ею воспользоваться. Полномочный представитель ОГПУ по Сибири Л.М. Заковский в 1925 г. отмечал: «К периоду организации отпора частнику он уже настолько окреп, что все мероприятия, направленные против него, не могли быть проведены полностью, т. к. частный капитал сразу же приспосабливался к обстановке, меняя формы своей работы. Нажим на частный капитал помог выкристаллизоваться типу советского купца, который при любых обстоятельствах быстро приспособлялся к новым условиям»[400]. В результате нэпманам удалось быстро заполнить пустующие ниши на рынке.

В Сибири роль частной торговли была даже выше, чем в целом по стране. Удельный вес частных предприятий в составе торговой сети региона и СССР был примерно одинаковым, однако доля сибирского частника в торговом обороте, особенно в первой половине десятилетия, почти в два раза превышала общесоюзные показатели.

В 1924 г. произошло резкое снижение как числа частных торговых предприятий, так и их оборота. Сокращение частной торговой сети явилось следствием первой «атаки» на частный капитал, состоявшейся в ходе нэпа. Введение комплекса мер административного характера привело к закрытию многих частных предприятий. Свертывание частной торговли приводило к свертыванию торговой сети вообще, так как взамен закрывшимся частным фирмам не возникало новых государственных и кооперативных. Вообще до конца 1920-х гг. любые меры, затрагивавшие частную торговлю, моментально отражались на состоянии всей торговой сети Сибири.

Несмотря на сокращение числа торговых предприятий, общий торговый оборот в регионе продолжал расти. Это свидетельствует об увеличении нагрузки на одно предприятие. В крае одно торговое заведение приходилось в среднем на 550 чел., а в сельской местности – на 1886 чел.[401] В целом по РСФСР одно торговое заведение приходилось на 250 чел.[402] Таким образом, в Сибири нагрузка на предприятия торговли была очень большой, что, несомненно, отрицательно сказывалось на качестве обслуживания покупателей.

Нажим на частника гораздо больнее ударил по сибирским нэпманам, нежели по их коллегам в других регионах страны. Во-первых, сокращение частной торговой сети Сибири продолжалось дольше – до марта 1925 г., а в целом по СССР – до сентября 1924 г. Во-вторых, падение оборотов в региональной частной торговле было более значительным, чем в общесоюзной. В-третьих, если частная торговая сеть в стране в целом после резкого сокращения в 1923–1924 гг. быстро достигла прежних масштабов и даже превысила докризисные показатели, то в Сибири она так и не восстановилась в полном объеме. Такая ситуация в сибирском регионе была, вероятно, связана с более жесткой позицией местных властей, которые слишком усердно исполняли постановления центральных органов, направленные на вытеснение частного капитала. Кроме того, сибирская частная торговля, в силу своей удаленности от основных производящих районов страны, гораздо более зависела от государственных посреднических торговых организаций. Поэтому все меры, направленные против частного капитала, очень болезненно отражались на ее состоянии.

В 1925 г., в связи с изменением государственной политики в отношении предпринимательства, количество частных торговых предприятий несколько увеличилось, но так и не достигло прежнего уровня. Вместе с тем обороты частной торговли превысили показатели первой половины 1924 г. Видимо, произошло незначительное укрупнение торговых фирм, принадлежавших нэпманам. По мнению Е. Демчик, этот процесс был связан с тем, что предприниматели Центральной России, стараясь скрыть свои капиталы от пристального внимания налоговой инспекции, начали вкладывать их в сибирские предприятия[403].

С 1926 года началось медленное, но неуклонное сокращение частной торговой сети, завершившееся ее полным исчезновением на рубеже 1920–1930-х гг. Обороты частной торговли также постепенно снижались. Особенно резкое падение оборотов произошло в 1927 г. Это было связано с введением разорительного для нэпманов налога на сверхприбыль.

Вторая «атака» на частный капитал была подготовлена гораздо лучше и отличалась постепенностью. Поэтому закрытие частных торговых заведений не повлекло за собой катастрофического сокращения всей торговой сети региона, как это произошло в 1924 г. Тем не менее вместо лишь 31 % ликвидировавшихся частных розничных предприятий открывались предприятия госторговли и кооперации[404]. Учитывая постоянный рост населения и увеличение торгового оборота, можно сделать вывод, что нагрузка на торговую сеть продолжала увеличиваться, а качество ее работы – снижаться.

Частные торговые предприятия на территории Сибири были распределены неравномерно. Больше всего частная торговля была развита в Омской губ., а меньше всего – в Ойротской АО (табл. 20). «Атака» на частный капитал в 1924 г. привела к сокращению количества частных торговых заведений во всех губерниях, кроме Новониколаевской. Здесь даже наблюдался рост частной торговой сети. Видимо, это объясняется тем, что в 1920-х гг. происходило постоянное повышение торгово-промышленного значения Новониколаевска. Бурное развитие экономики города подстегивало и развитие частной торговли.

Таблица 20

Частная торговая сеть на территории Сибири в 1922–1925 гг.*

* Составлена по: Каврайский В. Налоговое обложение… С. 8; Демчик Е. Частный капитал… С. 105.

** Только по г. Иркутску.

Среди частных торговых фирм Сибири преобладали мелкие и мельчайшие предприятия 1-го и 2-го разрядов – лотки и палатки, площадью не более 2,5 кв. м. Они составляли 80 % от общего количества частных торговых заведений в регионе. Средние по величине фирмы, обслуживающиеся не более чем одним наемным приказчиком (не считая владельца) и имевшие не более одного складского помещения, составляли 17–19 %, и лишь 2–3 % предприятий были относительно крупными. На них работало несколько наемных рабочих[405].

Мы располагаем данными по Красноярску (табл. 21), которые, на наш взгляд, характерны для всего региона, поскольку частные предприятия в разных городах Сибири мало отличались друг от друга. В большинстве отраслей частные торговые предприятия обслуживались силами владельца, членов его семьи и несколькими наемными служащими. Исключение составляли лишь рестораны и гостиницы. Здесь численность наемных рабочих было значительно больше.

Существовали и крупные торговые фирмы, но они не афишировали свою деятельность. Об их работе мы можем узнать из секретных отчетов ОГПУ. Например, в Омске под видом трудовой артели «Исполнитель» скрывалось частное предприятие, хозяином которого являлся некто Борзов. Остальные 50 членов «артели» фактически находились у него на службе[406].

Таблица 21

Численность наемных рабочих на частных предприятиях торговлии в сфере услуг г. Красноярска в 1925 г.*

* Составлена по: ГАНО. Ф. 725. Oп. 1. Д. 39. Л. 17 об.

Структура частной торговли в городах и сельской местности имела существенные различия. В городах больше было крупных предприятий 3, 4 и 5-го разрядов. Городские фирмы владели постоянными торговыми и складскими помещениями. В сельской местности количество постоянных лавок не превышало 15–20 %. Они находились в крупных селах, где имелись базары и ярмарки. Остальные 85 % предприятий относились к 1 и 2-му разрядам и осуществляли торговлю во временных и передвижных помещениях[407]. Такая структура частной торговли в сельской местности была обусловлена большими расстояниями и плохими путями сообщения. Держать постоянные лавки в деревне было невыгодно.

Соотношение частных торговых заведений различных разрядов оставалось стабильным почти на всем протяжении 1920-х гг. В 1925 г. незначительно повысился удельный вес крупных предприятий. Однако уже в следующем году соотношение между торговыми заведениями различных разрядов приняло прежний вид. По структуре частная торговля в Сибири и по стране в целом отличалась очень незначительно.

Частные предприниматели проявляли наибольшую активность в таких отраслях, как заготовка сельскохозяйственного сырья, торговля товарами широкого потребления, содержание ресторанов, гостиниц, увеселительных заведений, а также в нелегальной торговле. Заготовка сельскохозяйственной продукции привлекала нэпманов тем, что здесь они могли работать относительно свободно, без пристального надзора со стороны государственных органов. Заготовки производились в отдаленных местах, поэтому проконтролировать частников не представлялось возможным. Организация торгового предприятия в данной отрасли требовала минимального вложения капитала. Как правило, нэпманы начинали собственное дело даже не на свои, а на государственные средства. В первые годы нэпа государственные и кооперативные торговые организации очень часто привлекали частников как комиссионеров для закупки того или иного товара. Работа в этом качестве позволяла нэпманам несколько раз прокручивать государственные деньги. Например, прасол Юхра получил от Иркутской заготовительной конторы аванс в размере 2 тыс. руб. Эти деньги Юхра использовал в личных целях и спустя несколько месяцев сдал в погашение аванса пушнины на 600 руб., а остальную сумму вернул деньгами. Продержав в обороте 2 тыс. руб. чужих денег, Юхра сколотил капитал и открыл собственное дело[408].

Все частные заготовители, за редким исключением, были профессионалами своего дела. Они с дореволюционных времен сохранили связи с производителями сельскохозяйственной продукции, умели с ними договариваться и прекрасно знали особенности рынка. Поэтому частники могли успешно конкурировать с государственными и кооперативными заготовителями.

Обращают на себя внимание следующие обстоятельства, касающиеся развития частных заготовок на трех важнейших рынках Сибири – хлебном, масляном и пушном. В 1921 г., сразу после введения нэпа, участие частного капитала в хлебозаготовках было минимальным, поскольку большая часть зерна на рынок еще не поступала, а изымалась по продналогу или заготавливалась кооперацией под строгим контролем Наркомпрода. Ситуация изменилась в следующем году. С февраля 1922 г. на хлебный рынок были допущены все желающие. Частные торговцы сначала выступали как агенты госорганов и кооперации, а затем, заработав начальный капитал, начинали самостоятельно выходить на рынок. Но уже с лета 1922 г. возобновляется процесс монополизации хлебного рынка государством. Рынок был разделен между основными заготовителями, в число которых в Сибири входили: Хлебопродукт, Госбанк, Сибторг, а также кооперативные союзы. Государство директивно вмешивалось в процесс ценообразования: в феврале 1924 г. были введены предельные закупочные цены на хлеб. Частники не были ограничены предельными ценами, поэтому их конкурентоспособность была выше. Для того чтобы оградить государственные и кооперативные организации от конкуренции со стороны частников, власти решают попросту убрать с рынка частных хлеботорговцев. Первый тур борьбы с частником провалился. Устранение его с хлебного рынка привело к дефициту зерна в потребляющих районах страны, т. к. государственные заготовители не смогли справиться со своей задачей. Весной 1925 г. большинство ограничений с деятельности нэпманов сняли[409]. 1925 г. стал самым удачным для частных хлеботорговцев. К началу хлебозаготовительной кампании нэпманы сконцентрировали средства путем организации различных товариществ, создали свою агентуру, выяснили рынки сбыта и связались с организациями потребляющих районов. Частная торговля хлебом была построена следующим образом. Верхний уровень состоял из крупных торговцев, представленных в каждом округе Сибири. Они выступали как единолично, так и в виде различных объединений. Частные предприниматели располагали своей агентурой и заготовительными пунктами. Далее шли мелкие скупщики-одиночки. Иногда они работали самостоятельно, но чаще всего на крупных заготовителей. Непосредственными скупщиками являлись наиболее зажиточные крестьяне. Они сдавали хлеб мелким скупщикам, те – крупным торговым фирмам, а последние отправляли его в потребляющие районы или поставляли по заключенным договорам государственным и кооперативным организациям.

В 1925 г. на сибирском рынке работало 130 наиболее крупных частных хлеботорговцев, которые по округам распределялись так: Бийск – 3 чел., Томск – 2, Иркутск – 22, Минусинск – 3, Ачинск – 1, Канск – 2, Барнаул – 5, Новосибирск – 26, Омск – 51, Славгород – 4 чел.[410] Многие частные фирмы только заготавливали хлеб в Сибири, а главная их контора находилась за Уралом. Создание конторы за границей района торговой деятельности было одним из распространенных способов сокрытия от налоговых органов истинных размеров оборота. Кроме того, это позволяло быть в курсе конъюнктуры на рынках потребляющих районов.

Нэпманы очень хорошо подготовились к хлебозаготовительной кампании 1925/26 г. Однако и государственные, и кооперативные торговые организации уже были не так беспомощны, как в начале 1920-х гг. Они располагали широкой сетью заготовительных пунктов в деревне и довольно неплохо изучили специфику хлебного рынка. Тем не менее эти организации уступали частнику в хитрости и расторопности. Кроме того, они были связаны предельными ценами, выше которых платить за хлеб было запрещено. Пока государственные заготовители ждали, когда крестьяне привезут хлеб, частники действовали более энергично. Так, Самуил Россинский из Омского округа, привлекая крестьян, организовал приемку зерна круглосуточно, чтобы не заставлять их ждать. Он угощал крестьян вином и внушал им, что если бы не госзаготовители, то он и другие частники платили бы за хлеб гораздо больше[411]. В результате в первые месяцы хлебозаготовительной кампании частники закупали до 80 % хлеба, поступавшего на рынок[412]. Такая ситуация очень не понравилась властям. Хлебозаготовкам придавали большое значение. Поэтому сибирские руководители разработали и провели ряд мер, направленных на вытеснение частных хлебозаготовителей с рынка. Частным фирмам отказали в кредите, закрыли их аккредитивы, фактически был запрещен перевоз хлеба по железной дороге[413]. Кроме того, местные органы ОГПУ арестовали 14 наиболее влиятельных торговцев. Такая радикальная мера вызвала недовольство Москвы. Время для арестов еще не пришло, и вскоре взятые под стражу нэпманы были отпущены[414]. Тем не менее данные мероприятия сильно ударили по частным предпринимателям. В начале января 1926 г. частные торговцы сократили объемы заготовок и вывоз хлеба из Сибири. Но через некоторое время предприниматели оправились от удара и возобновили свою работу.

Частники продемонстрировали верх изворотливости, придумав множество способов обхода запретительных мер. Одним из самых простых методов отправки хлеба на запад был метод перевозки хлебных грузов мелкими партиями – «мешочничество». Другой способ – перемол зерна в муку, а муку частникам перевозить по железным дорогам разрешалось. Третий способ – отправка хлеба через госорганы. Запрет на кредитование и выплаты по аккредитивам частники обходили легко. Свои расчеты они осуществляли не через банки и часто не в денежной форме. Например, рассчитывались мягкой тарой, а мягкая тара в Сибири во время хлебной кампании была второй валютой[415].

Таким образом, в 1926 г. вытеснить частника с хлебного рынка не удалось, но конкурентоспособность его была сильно подорвана. Со второй половины года частные фирмы, сокращая объемы хлебной торговли, переключились на операции внутри Сибири. В следующую хлебозаготовительную кампанию 1926/27 г. в результате административного нажима нэпманы были почти полностью вытеснены с хлебного рынка[416].

Частная торговля маслом развивалась во многом аналогично. Пик активности предпринимателей в этой сфере пришелся на 1925/26 г. Зимой 1925 г. частные фирмы сняли с рынка от четверти до трети экспортного масла и почти все масло, предназначенное для внутрироссийского потребления[417].

Наиболее крупными частными маслоторговыми фирмами в Сибири являлись: «Западно-Сибирское товарищество» (братья Сергеевы), товарищество «Масло» (Слободчиков и К°), «Севастьянов и К°» и фирма Воробьева. На примере «Западно-Сибирского товарищества» можно увидеть, как была организована частная торговля маслом.

Главная контора товарищества, как и главные конторы фирмы Воробьева и Слободчикова, находилась в Ленинграде. Ее возглавлял старший из братьев Сергеевых – Андрей, занимавшийся сбытом и финансированием заготовок. Товарищество имело заготпункты в Омске, Называевске, Евгащине, Татарске, Каинске, Бийске, Барнауле, Камне-на-Оби, Славгороде, Семипалатинске, Барабинске. В Барабинском округе было организовано четыре приемочных пункта, планировалось открыть еще два. Всеми заготпунктами руководил постоянно живущий в Сибири средний брат – Иван Сергеев. Доверенным конторы в Татарске, в котором семья имела собственный дом и хорошо оборудованные склады, являлся отец, а его помощником – младший из братьев – Федор Сергеев. Во главе других контор стояли опытные в коммерческом отношении доверенные. Работа данной фирмы основывалась на прекрасном знании рыночной конъюнктуры и умении лавировать в сложных для деятельности частного капитала сибирских условиях. Так, если в Омске банк отказывался финансировать ее торгово-закупочные операции, то деньги получали в другом городе региона. Если в Омске вводился запрет на отгрузку продукции для частных лиц по железной дороге, то товарищество перебрасывало средства в округа, где такого запрета не было. Обслуживая ленинградский рынок, братья Сергеевы начинали налаживать связи с рынками других потребляющих районов, в частности с Дальним Востоком[418].

Несмотря на всю изворотливость, частным маслозаготовителям не удалось удержаться на рынке. Уйти с масляного, как и с хлебного, рынка частников заставила не конкуренция, а жесткие административные меры. Маслоартелям под угрозой репрессий запрещалось продавать продукцию частным маслоторговцам, а кооперативным и государственным заготорганизациям – покупать ее у них. Прекращалось кредитование частников под торгово-закупочные операции. Но самым эффективным способом борьбы с представителями частного капитала стал запрет на перевозку закупленного ими масла по железной дороге[419]. Масло является скоропортящимся продуктом, поэтому с введением Сибкрайисполкомом т. н. экономического регулирования на железных дорогах разветвленная система маслозаготовок, созданная нэпманами, рассыпалась в прах. Примечательно, что в отношении «экономического регулирования» сибирские власти опять оказались впереди всех остальных регионов и ввели его без санкции Москвы[420]. К 1927 г. в результате административного нажима частные фирмы были устранены с оптового масляного рынка.

Еще одним важным видом заготовок, в котором частный капитал проявлял наибольшую активность, была заготовка пушнины. Роль нэпманов на пушном рынке была исключительно велика, поэтому развитие частной торговли в этой отрасли отличалось особой спецификой. Пушной рынок оказался наиболее устойчивым ко всем потрясениям, связанным с революцией и Гражданской войной. Многочисленные преобразования очень мало затронули мир тайги. В период «военного коммунизма» государство попыталось взять пушные заготовки в свои руки, но потерпело неудачу из-за полнейшей некомпетентности государственных заготовителей. Частные предприниматели, несмотря на запрет, продолжали торговлю пушниной. Проконтролировать их было практически невозможно, т. к. заготовки велись в отдаленных и глухих местах. Кроме того, пушнину очень легко было прятать и тайно перевозить. Сбыт пушного товара осуществлялся посредством контрабандной торговли с ДВР и Китаем. Стали налаживаться устойчивые связи между частными торговцами и уголовным миром.

Новая экономическая политика также не принесла кардинальных изменений в эту отрасль торговли. В 1920-е гг. пушные заготовки проходили так же, как и несколько столетий назад. С наступлением весны в тайгу отправлялась армия частных заготовителей. Между ними начиналась бешеная конкуренция. Каждый стремился заключить как можно больше договоров с охотниками-промысловиками. Заключение договора происходило следующим образом. Предприниматель выдавал охотнику аванс, как правило, товаром, необходимым для промысла. После чего охотник на несколько месяцев уходил в тайгу. По возвращении охотник-промысловик находил своего «хозяина» и сдавал ему пушнину. Отношения между предпринимателем и охотником строились исключительно на доверии. Никаких письменных договоров не существовало. Немалую роль в пушной торговле играла водка. Чтобы добиться расположения охотника, предприниматель обязан был снабжать его спиртным[421].

В годы нэпа в пушную торговлю активно включились государственные и кооперативные организации. Пушные заготовки были весьма выгодным делом, поэтому заниматься ими пытались даже предприятия, по своему профилю очень далекие от пушной торговли. Среди работавших в 1923 г. в Сибири фирм были, например, Уралмет (торговля металлическими изделиями) и Московский союз прачек. Пушной рынок привлекал также иностранный капитал. Так, акционерные общества «Дава-Бритполь», «Ратао» и «Аркос» являлись учреждениями, объединявшими российский капитал с иностранным. Они финансировались крупными заграничными фирмами[422]. Эти организации действовали точно так же, как и предприниматели, что было неудивительно, поскольку в качестве коммерческих агентов они нанимали все тех же частных торговцев. Сибирская и центральная пресса с возмущением писала о том, что государственные и кооперативные органы используют недостойные методы торговли – спекуляцию, спаивание и обман местного населения и т. д.

В 1924 г. государственные регулирующие органы предприняли попытки взять пушной рынок в свои руки. Во-первых, было ограничено количество организаций, занимавшихся пушными заготовками, во избежание, как тогда писали, «излишнего ажиотажа и конкуренции». Во-вторых, как и в случае с хлебными и масляными заготовками, были введены синдицированные цены на пушнину. В-третьих, государственным и кооперативным предприятиям практически запретили пользоваться услугами частных агентов[423].

Несмотря на эти меры, переломить ситуацию с заготовкой пушнины не удалось. Дело в том, что власти были не в состоянии проконтролировать исполнение своих распоряжений. А заготовительные организации просто не могли их исполнять. Все попытки вести заготовки по-новому (отказаться от частного посредничества, прекратить спаивание населения, покупать пушнину только по синдицированным ценам) приводили к резкому падению объемов заготовок. Охотники привыкли к старым формам торговли и не желали от них отказываться. Тогда государственные регулирующие органы избрали другую тактику борьбы с частными заготовителями. В 1925 г. в тайге начали создавать фактории. План строительства был составлен очень бестолково. В одном месте возводилось сразу много факторий, а в другом – ни одной. В результате подобной политики государственные органы не только не вытеснили частного заготовителя, но и породили новый слой торговцев, которые закупали товар на факториях, а потом развозили его по тайге[424].

Действия государственных регулирующих органов привели к тому, что к концу десятилетия формально частных предпринимателей в тайге почти не осталось. Однако фактически все они продолжали работать под прикрытием государственных и кооперативных предприятий. И тех, и других такое положение вполне устраивало. Государственные организации заготавливали при помощи опытных агентов необходимое им количество пушнины, а предприниматели имели возможность использовать государственные средства в своих личных целях.

Помимо заготовок сельскохозяйственной и промысловой продукции, частные предприниматели проявляли активность в торговле товарами широкого потребления. Нэпманы занимались теми видами торговли, в которых был возможен очень быстрый оборот товара и слабо ощущалась конкуренция со стороны государственной и кооперативной торговли. К таким видам относились москательная, табачная, железоскобяная, мануфактурная и галантерейная отрасли торговли, а также торговля продовольственными товарами, дровами, стройматериалами и сельскохозяйственной продукцией[425].

В первые два года нэпа частные предприниматели смогли создать разветвленную торговую сеть, которая стала органической частью сибирской экономики. Несмотря на небольшие размеры, частные торговые предприятия успешно конкурировали с государственными и кооперативными структурами. Частные торговцы применяли самые разные приемы и средства в соревновании за потребителя. Активно использовалась т. н. приманка: томская торговая компания «Перминов и К°», например, продавала сахар, не относившийся в то время к числу дефицитных товаров, дешевле, чем местная кооперация, чтобы, сознательно проиграв на одном товаре, привлечь к себе покупателей и покрыть эти убытки за счет продажи других товаров[426]. Широко применялось варьирование цен в зависимости от спроса и предложения товара и его качества. Однако в целом цены в частном секторе были на 20 % выше, чем в государственном и кооперативном. Причем дефицитные товары продавались намного дороже[427].

В отличие от работников кооперации и госторговли, частные предприниматели, ориентируясь на потребительский спрос, открывали свои магазины не только в центральных районах городов и больших селах, но и на окраинах, в отдаленных сельских районах. Исходя из интересов покупателей, нэпманы подбирали соответствующий ассортимент товаров для своих магазинов, зачастую отпускали товары в кредит постоянным покупателям, что не допускалось в государственной и кооперативной торговле.

Для привлечения покупателей частные предприниматели прибегали к различным уловкам, соответствующим духу времени. Они давали своим предприятиям названия: «Труженик», «Труд», «Прогресс», «Двигатель» и т. д. Так нэпманы демонстрировали лояльность советскому государству и привлекали покупателей. Торговые фирмы с такими названиями рабочие и особенно крестьяне принимали за кооперативные или государственные магазины, где цены были ниже.

Документы отразили такой пример предпринимательской хитрости: торговец Поляков из г. Тулуна распускал слухи о скорой войне. Когда к Полякову приходил крестьянин покупать одежду, тот говорил: «Не торгуйтесь, гражданин, разве вы забыли, что скоро будет война и ваш червонец ничего не будет стоить, а ведь это вещь, она всегда будет иметь ценность». Когда тот же Поляков покупал у крестьянина кудель, он говорил: «Вы слишком дорожитесь с вашей куделей, назначая 1 р. 50 к. Я могу дать вам 80 к., хотите, продавайте – ваше дело, а то будет война, все равно все у вас заберут бесплатно»[428].

Нэпманы не останавливались перед нарушением законов, что также увеличивало их конкурентоспособность. Частники налаживали деловые контакты по всей стране, имели «своих» людей в государственных организациях и даже в органах власти. Это позволяло быстро отслеживать экономическую конъюнктуру и действовать сообразно ей. Например, частный торговец Власов из Новосибирска через своих знакомых Шафера и Замятина, служащих в губфинотделе, приобрел нитки, которые были проданы ему как обтерки по 2 руб. за пуд. Эти нитки Власов продал разным лицам и учреждениям по 30 руб. за пуд. В сентябре 1925 г. семипалатинские частники, используя знакомство с управляющим Черепановским отделением Сибторга Солдатовым и его замом Гинсбургом, получили за взятку самые ходовые сорта мануфактуры на 15 тыс. руб.[429]

В рекордные сроки частные предприниматели заняли в торговле товарами широкого потребления настолько прочные позиции, что государственные и кооперативные предприятия шагу не могли ступить без услуг предприимчивого частника. По данным Сибкрайвнуторга, в 1923 г. главнейшие торговые организации Сибири (ВТС, Сибторг, Нефтесиндикат и Сибкрайсоюз) продали госторговле на сумму 6 381 483 руб. (15,9 %), кооперации – 16 031 326 руб. (40,0 %); частным лицам – 14 405 586 руб. (36,0 %), непосредственным потребителям – 3 243 586 руб. (8,1 %)[430]. Это означает, что 36 % товаров реализовывалось через частную торговую сеть. При этом необходимо учесть, что товары, проданные более мелким государственным и кооперативным предприятиям, нередко перепродавались частникам. Большой опыт сотрудничества с частниками приобрели кооперативы. Кооперативные союзы получали товары из центра на льготных условиях, но сами реализовать их не могли, поэтому они продавали нэпманам, естественно, дороже. Кроме того, частные фирмы в небольших количествах получали продукцию непосредственно у российских производителей.

Сибирская торговля напоминала лестницу, на вершине которой стояли крупные оптовые предприятия государственного и кооперативного секторов, ниже – более мелкие и у подножия – розничные частные предприятия. Обычно торговая сеть и представляет собой такую лестницу, с той только разницей, что в условиях рыночной экономики товар не обязательно должен проходить все ступени. Любая фирма может напрямую связаться с производителем. Специфика сибирской торговли в 1920-е гг. заключалась в том, что государственные и, в меньшей степени, кооперативные предприятия имели гораздо больше возможностей закупать крупные партии товара на промышленных предприятиях Европейской России. Кроме того, поскольку транспорт вообще и главная железнодорожная артерия Сибири в частности принадлежали государству, постольку и доставка продукции из-за Урала находилась в его руках.

Естественно, подобная система приводила к тому, что цены на товары сильно повышались. Госторги, кооперация, Наркомат внутренней торговли, пресса в один голос винили в этом нэпманов, требовали оздоровить рынок, избавить его от спекулянтов. Действительно, обвинения частных торговцев в чрезмерной жадности имели под собой основания. В случае благоприятной конъюнктуры частники фантастически взвинчивали цены. Но таковы законы рынка.

В такой ситуации государство обычно стимулирует конкуренцию. Советское правительство пошло другим путем. Оно, напротив, решило свести число агентов, действовавших на рынке, к минимуму за счет устранения частной торговли. Предполагалось, что государственные и кооперативные предприятия не будут вздувать цены.

В начале 1924 г. началось первое масштабное наступление на нэпманов. Государство применило простой и незамысловатый метод: повышение налогов и арендной платы. Это вызвало резкое сокращение частной торговой сети. В некоторых районах, особенно в сельских, образовались т. н. торговые пустыни, в которых торговая сеть вообще отсутствовала.

Удаление частного звена из торговой цепи ударило не только по нэпманам, но и по госторговле и кооперативным союзам. У них товары и так залеживались на складах из-за кризиса перепроизводства, а сокращение частной розницы еще более усугубило ситуацию. Кроме того, меры, принятые государством, не только не привели к снижению цен, но и произвели обратный эффект. Частники, которые, несмотря на жесткий налоговый прессинг, все же остались на рынке, значительно повысили цены. От них не отставали госторги и кооперативы, которые были хозрасчетными организациями и не могли не стремиться к выгоде. Газета «Экономическая жизнь» об этом писала: «Все торговцы повышали цены, и когда стали разбираться, кто лучше, то оказалось, что “все лучше”, – и госорганы, и кооперация, не говоря уж о частной торговле. Это обстоятельство было основным в кризисе сбыта, который Сибирь переживала немного позднее России, но много болезненней»[431]. В результате наступления на частный капитал пострадали все: и частники, и государство, и потребители. К лету 1924 г. даже периодическая печать, которая раньше активно призывала к бойкоту частной торговли, вынуждена была признать, что частный сектор пока еще необходим.

После провала политики, направленной на полное вытеснение частника, государство поставило целью подчинить частный капитал. В Сибири наибольшее распространение получили меры, призванные ограничить снабжение частных торговцев товарами. Прежде всего существенно сократилось количество источников, откуда частные торговцы могли получать товар. Государственным организациям стали запрещать торговать с частниками. Сибкрайвнуторг стремился к тому, чтобы снабжением частной торговли занималось только одно учреждение – Сибторг. Но Сибторг не смог справиться с такой задачей, поэтому до конца нэпа некоторые государственные организации продолжали торговать с частными предпринимателями.

Для частников практически исчез такой источник поступления товаров, как кооперация. Кооперативным союзам разрешалось торговать с частниками только в исключительных случаях. В конце 1926 г. государственные власти предприняли атаку против оптовых частных торговых предприятий. При помощи налогового пресса и запрета на продажу им товаров в течение 1927 г. оптовые фирмы были практически ликвидированы.

В условиях, когда товары государственной промышленности становились все менее доступными, частники начали ориентироваться на изделия кустарей. Кустари не были связаны никакими постановлениями власти, поэтому беспрепятственно торговали с нэпманами. Система, при которой товар изготавливался и продавался в частном секторе экономики, распространилась по всему Союзу и получила название «замкнутый круг».

Существенно сократились объем и ассортимент товаров, которые попадали в частную торговую сеть. Нэпманы без ограничений могли покупать у государственных организаций только недефицитную продукцию, на всю остальную, а она составляла большую долю, государство устанавливало определенную квоту. Например, частные торговцы могли получать не более 20 % мануфактуры, имевшейся у государственных оптовиков, не более 12 % металлоизделий и кож[432]. В периоды, когда централизованное снабжение Сибири промышленными товарами ухудшалось, например, во втором квартале 1927 г., эти квоты сокращались[433].

Продажа частным торговцам дефицитных товаров сопровождалась взятием с них письменных обязательств о соблюдении предельных размеров наценки. Если частник нарушал договор и продавал продукцию по более высоким ценам, его привлекали к уголовной ответственности по ст. 130 УК (неисполнение обязательств по договору с государством) или 1692 (мошенничество)[434].

Вышеперечисленные меры должны были превратить нэпмана в простого агента госторговли. Предполагалось, что частники и кооперативы станут заниматься розничной, а государственные организации – оптово-розничной торговлей. Таким образом, они перестанут дублировать друг друга и вместе составят единую торговую систему. Однако реальность внесла существенные коррективы в планы Наркомторга. Дело в том, что ни государственные, ни кооперативные, ни тем более частные предприятия не хотели, да и не могли в полной мере следовать указаниям регулирующих органов. Госторгам было выгодно торговать с частниками. Поэтому они часто обходили запреты и продавали нэпманам больше товаров, чем полагалось. Сибкрайвнуторг квалифицировал это как нарушение торговой политики государства и жестоко наказывал должностных лиц. Кроме того, государственные торговцы пользовались безвыходным положением частников и заставляли их вместе с дефицитными товарами покупать неликвиды. К «принудительному ассортименту» относились, например, дорогие сорта папирос или сухофрукты, которые почему-то не пользовались любовью сибирского населения[435]. Чтобы оправдать расходы, нэпманы были вынуждены продавать товары по более высоким ценам, чем установленные в договоре, и торговая политика государства опять нарушалась.

Кооперативные союзы также были не без греха. Несмотря на то, что в 1920-е гг. кооперация в Сибири развивалась весьма успешно, она не справлялась с розничной торговлей. Кооперативы по разнарядке получали от госторгов определенное количество товаров и не могли его быстро реализовать. Тогда, в обход государственных постановлений, часть товаров они продавали частникам, и те ее реализовывали, но, разумеется, по более высоким ценам.

Больше всех торговую политику государства нарушали, конечно же, нэпманы. Несмотря на борьбу с частным оптом, крупные оптовые торговые фирмы продолжали существовать под маской ОВК. Как уже говорилось выше, ОВК гораздо больше занимались торгово-посреднической деятельностью, нежели кредитными операциями. Как правило, они закупали у государственных организаций крупные партии товара, а затем перепродавали его частным розничным торговцам. Эти общества стали дополнительным звеном в торговой цепи, но звеном отнюдь не лишним. Общества считались надежными партнерами, пользовались авторитетом у госорганов, которые охотно вели с ними дела. В свою очередь, ОВК отлично знали своих клиентов – мелких розничных торговцев, знали, кому можно доверять, а кому нет. Таким образом, ОВК способствовали развитию здоровых коммерческих отношений. Однако они являлись дополнительной инстанцией на пути товара от производителя к потребителю, а это очень не нравилось властям.

Несмотря на угрозу уголовной ответственности, нэпманы нарушали свои обязательства относительно цен. Регламентация цен убивала свободную коммерцию, делала ее невыгодной, поэтому частники не подчинялись данному постановлению власти. Кстати, сделать это было не так уж трудно. В каждом округе проверкой цен занимался, как правило, один человек. Предприниматели прекрасно его знали. Как только проверяющий заходил в магазин, цены в нем сразу резко снижались.

Несмотря на множество отклонений от плана, проведение комплекса мер, направленных на «приручение» частника, дало в целом положительные результаты. В конце 1926 г. Наркомат внутренней торговли признавал, что в деле государственного регулирования частной торговли достигнуты определенные успехи, частника удалось поставить на службу государству[436].

Нэпманы тоже смирились с государственной торговой политикой. Конечно, эта политика практически ликвидировала частную оптовую торговлю и положила предел развитию частной розничной сети, но она не была направлена на уничтожение частного сектора экономики вообще. Нэпманы, ухитрявшиеся выживать и в более сложные времена, сумели приспособиться к новой обстановке[437]. Единственное, с чем частные предприниматели никак не могли примириться, – это недостаточное снабжение их кредитами и товарами. Они обвиняли государственные органы в том, что те, имея свободные денежные и товарные ресурсы, не используют их сами и не отдают частникам. Отчасти эти обвинения были справедливыми, отчасти нет. Дело в том, что банки порой сами остро нуждались в деньгах, а госторги недополучали положенные им по плану товары. Снабжение Сибири было отвратительным (табл. 22). От этого страдали не только частные, но и государственные и кооперативные торговые организации.

Таблица 22

Завоз промышленных товаров в Сибирь в 1927 г.*

* Составлена по: Жизнь Сибири. 1927. № 9/10. С. 100.

Впрочем, нэпманы находили выход из этой ситуации. Лишенные возможности покупать товар на государственных оптовых складах, они получали дефицитные вещи в государственных и кооперативных розничных магазинах. Поскольку розничным предприятиям было запрещено продавать большое количество товаров в одни руки, нэпманы нанимали безработных, и те покупали все необходимое[438].

Предпринимательство подобного рода не приносило никакой пользы экономике. Государство пыталось бороться со спекуляцией путем введения все новых и новых ограничений, но лишь усугубляло ситуацию. Постепенно почти вся частная торговля приобретала спекулятивный характер. Параллельно частные торговцы уходили в теневую экономику. К началу 1930-х гг. легальная частная торговля сохранилась только в форме базарной и барахольной торговли.

В период нэпа частный капитал занял ведущие позиции в сфере услуг. К ней относились предприятия общественного питания, гостиницы и различные увеселительные заведения. Множество предприятий подобного рода появилось сразу же после введения нэпа. Частные предприятия успешно конкурировали с государственными и кооперативными. Дело в том, что в сфере услуг особое значение имеет умение обращаться с клиентами. В этом отношении частные предприятия не имели себе равных. Единственным преимуществом государственных и кооперативных организаций была дешевизна оказывавшихся ими услуг. Но население предпочитало заплатить подороже, но вкуснее поесть или комфортнее отдохнуть.

Частные предприятия общественного питания и гостиницы отличались чистотой, приятным интерьером, спокойной обстановкой и прекрасным качеством обслуживания. Если государственные и кооперативные предприятия ориентировались преимущественно на потребности малообеспеченной части населения, то нэпманы стремились удовлетворить всех клиентов. Частные предприниматели содержали как дешевые закусочные и постоялые дворы, так и дорогие рестораны и гостиницы. Нэпманы привлекали население при помощи различных скидок и подарков постоянным клиентам.

Нэпманам принадлежали многие увеселительные заведения Сибири. Например, все пять постоянных цирков, находившихся в Сибирском крае, являлись собственностью Ефима Михайловича Ефимова. Частники владели почти всеми биллиардными, кабаре и прочими заведениями «легкого жанра». В условиях, когда государственной индустрии развлечений практически не существовало, частные заведения пользовались громадной популярностью.

Предпринимательская деятельность в сфере услуг была связана с немалыми трудностями. Во-первых, организация и содержание ресторана, гостиницы или кабаре требовали значительного вложения средств. Во-вторых, на предприятиях сферы услуг работало, как правило, довольно много наемных рабочих, а это создавало дополнительные проблемы, особенно во взаимоотношениях с профсоюзами. В-третьих, контроль над предприятиями такого рода со стороны государственных органов был намного жестче, нежели в сфере торговли. Рестораны и гостиницы находились на виду, поэтому выявить их реальное финансовое состояние не представляло особого труда. Наконец, владельцы предприятий сферы услуг в силу специфики своего дела особенно сильно страдали от различных повинностей, накладываемых властями. Например, в 1924 г. Новониколаевский горсовет прислал в частный ресторан «Россия» 3 тыс. «кирпичей» (в мае 1924 г. бюро Новониколаевского губкома РКП(б) одобрило выпуск специальной карточки «Кирпич на дом памяти В.И. Ленина» стоимостью 10 коп. в количестве 1 млн экз.) с требованием их реализовать. Хозяева ресторана вынуждены были на каждый обед накладывать в качестве торговой «нагрузки» по «кирпичу». В результате предприятие лишилось клиентов[439].

Частное предпринимательство в сфере услуг проходило в своем развитии те же этапы, что и прочие отрасли торговли: бурный рост в начале 1920-х гг., кризис в 1924 г., расцвет в 1925–1926 гг. и постепенная ликвидация на протяжении 1927–1930 гг.

Исчезновение частной сферы услуг крайне негативно сказалось на состоянии сибирской экономики. Дело в том, что ликвидировавшиеся частные рестораны и гостиницы едва ли на половину замещались государственными и кооперативными предприятиями. Причем качество работы государственной сферы услуг было совершенно неудовлетворительным. Государственные и кооперативные предприятия подвергались постоянной критике в прессе. «Советская Сибирь» (исключительный случай) не раз приводила в качестве положительного примера ликвидированные частные фирмы.

Нэпманы проявляли большую активность в сфере незаконного предпринимательства. Нелегальное предпринимательство сформировалось задолго до революции, пережило период расцвета в период Гражданской войны и к началу 1920-х гг. имело достаточно разветвленную структуру и отлаженный механизм функционирования. В связи с введением нэпа масштабы незаконного предпринимательства сократились. Однако последовавшие вскоре многочисленные запреты на различные виды коммерческой деятельности вновь спровоцировали его развитие.

Государственная монополия на внешнюю торговлю породила небывалый рост контрабандной торговли. По некоторым видам товаров она намного превосходила легальную торговлю. Развитию контрабандного товарооборота способствовала прозрачность государственных границ. До конца 1920-х гг. пересечение советско-китайской и советско-монгольской границы не представляло труда.

Контрабандная торговля оказывала огромное влияние на жизнь населения Восточной Сибири, Дальнего Востока и приграничных областей Китая. В рассматриваемое десятилетие на русском и китайском берегах Амура росли и процветали города, жители которых поголовно занимались контрабандой. Незаконная торговля составляла основу экономики Благовещенска и находившегося на другом берегу Амура китайского Сахаляна. Обороты контрабандистов каждого из этих городов достигали нескольких сотен миллионов рублей в год. С китайской стороны в СССР поступал в основном спирт, который в тайге выменивали на золото. В Приморье контрабандная торговля приняла угрожающие размеры. Чтобы как-то бороться с этим злом, власти организовали дополнительные таможенные посты между некоторыми уездами Дальневосточного края[440]. В 1920-х гг. контрабанда стала настолько обыденным явлением в жизни сибиряков, что услугами контрабандистов считали возможным пользоваться даже государственные организации. Например, в 1922 г. частные фирмы по договору с Сибфотокинокомбинатом незаконно завезли в Сибирь, главным образом из Дальневосточной республики, массу иностранных фильмов, в том числе и запрещенных в РСФСР[441].

Помимо контрабанды существовали и другие способы, помогавшие обойти государственную монополию на внешнюю торговлю. Например, экспортно-импортные операции совершались частными предпринимателями под прикрытием Внешторга[442].

Запрет на покупку и продажу валюты и золота способствовал развитию нелегального валютного рынка. В каждом городе имелась т. н. черная площадка – группа торговцев, занимающихся валютными операциями. Валютчики покупали и продавали царские золотые десятки, пятерки и даже кредитные билеты, правда, по очень низкой цене. В ходу были также деньги иностранных государств, особенно доллары и иены.

Золото пользовалось в Сибири особой популярностью. Во-первых, близко находились золотые прииски. Во-вторых, в крае, в отличие от европейской части страны, Госбанк не продавал ювелирам и зубным техникам драгоценные металлы. Представители именно этих двух профессий являлись основными клиентами «черной площадки». Золото продавалось в основном в виде ювелирных украшений. В Иркутской губернии и Ойротской области валютчики активно скупали золото-сырец у старателей[443].

«Черные площадки» в разных городах поддерживали постоянный контакт друг с другом и благодаря этому оказывали серьезное влияние на финансовый рынок. Милиция и ОГПУ постоянно боролись с валютными спекулянтами (особенно мощная кампания была проведена в 1926 г.). Однако валютчики чувствовали себя достаточно уверенно. В Иркутске группой заправил «черной площадки» был даже создан нелегальный «черный» банк, который проводил все положенные банку операции (кредит, векселя, вклады)[444].

Помимо контрабандной торговли и валютных операций существовал еще один весьма распространенный вид незаконного предпринимательства – содержание притонов. Заведения подобного рода существовали в каждом городе. Они делились на несколько классов, каждому классу соответствовал определенный район. В Новониколаевске самые фешенебельные притоны располагались в центральной части города и около вокзала. В них обслуживали только избранную публику – крупных предпринимателей, высокопоставленных государственных служащих, известных артистов и т. п. Попасть в такой притон можно было только по особой рекомендации. В Закаменском районе располагались притоны попроще. Они ориентировались на средних горожан. Наконец, в пойме р. Каменки находились притоны низшего класса, обслуживавшие представителей низов уголовного мира.

Содержатели притонов занимались торговлей наркотиками, сутенерством, а также не брезговали скупкой и перепродажей краденого. Правоохранительные органы прекрасно знали об этом, но ликвидировать притоны не могли. Благодаря прекрасной системе охраны, которая оповещала о приближении милиции, а также благодаря связям во властных структурах, владельцам притонов чаще всего удавалось избежать уголовной ответственности[445].

По динамике развития нелегальное предпринимательство кардинально отличалось от остальных отраслей частной торговли. На протяжении 1920-х гг. постоянно расширялся масштаб незаконной предпринимательской деятельности. Чем у́же становился легальный частный сектор, тем быстрее развивался нелегальный. К началу 1930-х гг. «теневая экономика» представляла собой мощную разветвленную многоотраслевую систему, способную работать даже в экстремальных условиях тоталитарного государства.

Частная промышленность

Промышленность, в отличие от торговли, гораздо менее привлекала нэпманов. Согласно статистическим данным, обороты частной промышленности были на порядок меньше оборотов частной торговли[446]. Необходимо, правда, принять во внимание, что статистика учитывала только официально зарегистрированные предприятия. Между тем частники, избегая высоких налогов, организовывали промышленное производство под вывеской кооператива или кустарной мастерской. Следовательно, реальное значение частной промышленности для экономики было несколько больше, но все равно не шло в сравнение со значением частных торговых предприятий.

Слабая активность нэпманов в промышленности была обусловлена двумя основными причинами. Во-первых, промышленная инфраструктура Сибири, и без того слабо развитая, сильно пострадала в годы войны. Для восстановления существующих предприятий, а тем более для создания новых требовались значительные средства, которых у нэпманов не было. Во-вторых, развитию частного предпринимательства в промышленности препятствовало несовершенное законодательство. Промышленные и торговые предприятия одинаково облагались налогами, между тем скорость обращения капитала в промышленности была намного меньше. Поэтому налоговый пресс давил на частные промышленные предприятия намного сильнее.

Несмотря на неблагоприятные условия, в первые годы нэпа частная промышленность развивалась достаточно успешно. Нэпманы сумели быстро сориентироваться в обстановке и некоторое время лидировали как по числу промышленных предприятий, так и по обороту. Однако достигнуто это было благодаря тому, что в первые послевоенные годы государственные и кооперативные предприятия бездействовали или работали не на полную мощность. По мере восстановления промышленности удельный вес частного капитала стал сокращаться.

В 1924 г. резко уменьшились оборот и количество частных промышленных заведений. Это было связано с непродуманной «атакой» на частный капитал, которая не достигла своей цели, но нанесла значительный ущерб сибирской экономике. В 1925 г. «атака» прекратилась, однако количество и оборот частных промышленных предприятий продолжали сокращаться. Дело в том, что 12 мая 1925 г. было принято постановление ЦИК и СНК СССР «О налоговых льготах для городских кустарей и ремесленников», по которому кустарная промышленность получала ряд налоговых льгот[447]. Декрет не давал четкого определения кустарного предприятия. Поэтому многие нэпманы посчитали, что гораздо более выгодно перейти в разряд кустарей. Параллельно продолжалось превращение частных промышленных предприятий в т. н. лжекооперативы. В результате в конце десятилетия статистика фиксировала очень незначительное количество частных промышленных заведений. В действительности происходил обратный процесс. Замаскированные частные предприятия активно развивались. Особенно бурно этот процесс пошел в конце 1920-х гг., когда сфера легальной предпринимательской деятельности стала быстро сужаться. Нэпманы искали, где можно было бы разместить накопленный капитал. Одной из таких сфер, наряду с незаконной торговлей, стала полуподпольная промышленность.

Определить масштабы полулегальной частной промышленности не представляется возможным. Однако обилие информации, касающейся разоблачения того или иного «лжекооператива», косвенно свидетельствует о значительных размерах этой промышленности.

В сентябре 1929 г. было принято дополнение к ст. 129 УК РСФСР, согласно которому учреждение и руководство деятельностью «лжекооперативов» каралось лишением свободы на срок до пяти лет с конфискацией имущества. Сотрудничество с «лжекооперативами» также влекло за собой уголовную ответственность[448].

Силы рабоче-крестьянской инспекции, финансовых органов, ОГПУ, милиции, печати и профсоюзов были брошены на борьбу с нелегальной промышленностью. За короткий срок были ликвидированы сотни «лжекооперативов», организаторы которых предстали перед судом. Однако эти меры не привели к успеху, нелегальные предприятия продолжали работать. По прогнозам газеты «Экономическая жизнь», в 1932–1933 гг. частник должен был контролировать до 30 % кустарной промышленности[449]. Это позволяет предположить, что частное предпринимательство в сфере промышленности пережило нэп и существовало в последующие годы.

Частная промышленность была развита неодинаково в различных губерниях Сибирского края. Больше всего частных промышленных предприятий насчитывалось в Омской губернии. Затем шли Алтайская и Новониколаевская губернии. Поскольку там же размещались и предприятия частной торговли, то можно сделать вывод, что в этих трех губерниях нэпманы проявляли наибольшую активность. Концентрация частного капитала преимущественно в Западной Сибири обусловливалась более высоким уровнем развития экономики данного региона.

Мелкие предприятия (до трех рабочих) составляли около 85 %, средние – 14 %, крупные – лишь около 1 %. Необходимо заметить, что по правилам, принятым в 1920-е гг., промышленное заведение считалось крупным, если на нем было занято более 30 наемных рабочих и отсутствовал механический двигатель или более 16 рабочих и использовался механический двигатель. Вне зависимости от числа рабочих и наличия двигателя крупными считались предприятия, производившие табачную и алкогольную продукцию.

Таблица 23

Размещение частных промышленных предприятий на территории Сибирив 1922–1923 гг.*

* Составлено по: Каврайский В. Налоговое обложение… С. 8.

Величина частных фирм варьировалась в зависимости от отраслевой принадлежности. Наиболее крупные частные предприятия были в золотодобывающей и металлической промышленности. В этих же отраслях, а также в махорочной промышленности наиболее высоким был удельный вес наемных рабочих, что было связано со спецификой производственного процесса. В остальных отраслях частные предприятия были весьма незначительны по размерам и масштабам использования наемного труда.

Таблица 24 Численность рабочих на частных промышленных предприятиях Сибири*

* Составлено по: Мелкая и ремесленная промышленность Сибкрая. Новосибирск, 1929. С. 24–35; Сборник статистико-экономических сведений по Сибкраю. Новосибирск, 1928. Вып. 2. С. 320.

По структуре частная промышленность в городах и сельской местности практически не имела различий. Если развитию крупных торговых предприятий в деревне препятствовало отсутствие спроса на товары и плохие транспортные коммуникации, то для организации промышленного производства эти трудности имели второстепенное значение. Плохие пути сообщения компенсировались близостью к источникам сырья и невысокой стоимостью производственных помещений.

Структура частной промышленности постепенно изменялась в сторону увеличения доли крупных предприятий. Это происходило на фоне стремительного сокращения количества частных промышленных заведений. Данный процесс отнюдь не свидетельствует об укрупнении частной промышленности. Дело в том, что в это время мелкие предприятия выходили из состава частной промышленности в кооперативный или кустарный сектор. Их удельный вес сокращался. Крупное предприятие замаскировать под кооператив или кустарную мастерскую было гораздо сложнее. Поэтому большая часть крупных промышленных фирм продолжала числиться в частном секторе. Соответственно их доля в составе частной промышленности повышалась.

Наибольшую активность нэпманы проявляли в кожевенной, пищевой, мукомольной и прочих отраслях легкой промышленности, связанных с простейшей переработкой сельскохозяйственного и минерального сырья. Интерес частных предпринимателей именно к этим отраслям был обусловлен тем, что организация кожевенного или, например, мукомольного производства не требовала больших затрат и давала возможность быстро получить прибыль. Продукция данных предприятий пользовалась устойчивым спросом на рынке.

В 1920-е гг. частная промышленность состояла из двух групп предприятий. К первой группе относились промышленные заведения, подвергшиеся денационализации и перешедшие в частную собственность прежних владельцев. Во вторую группу входили предприятия, арендованные нэпманами у государства. Таким образом, основу частной промышленности составляли предприятия, построенные еще до войны. Очень редко нэпманы основывали новые промышленные заведения.

Частные предприятия, возвращенные владельцам в ходе денационализации, представляли собой мелкие, как правило, полуразрушенные кустарные мастерские, не представлявшие особой ценности. Согласно декрету о денационализации, бывшие владельцы могли возвратить себе все промышленные предприятия, стоимость которых не превышала 10 тыс. довоенных руб.[450] Однако губсовнархозы, ответственные за денационализацию, не желали терять контроль над прибыльными промышленными заведениями. Они оказывали давление на владельца и заставляли его брать собственное предприятие в аренду у государства.

Весьма показательна в этом отношении история хозяина кожевенного завода Ивана Алексеевича Путинцева. Он имел небольшой завод по выделке кож в с. Бугры в нескольких километрах от Новониколаевска. Завод оценивался в 7 тыс. руб. В конце 1919 г. ГСНХ зарегистрировал предприятие, однако никаких приемо-сдаточных актов о национализации составлено не было. В последующие полтора года И.А. Путинцев продолжал работать, выполняя заказы совнархоза. В августе 1921 г. ГСНХ потребовал заключить договор аренды на завод. Путинцеву пригрозили, что если он этого не сделает, то его отстранят от управления предприятием и выселят с территории завода. Предприниматель согласился, а через некоторое время узнал, что завод по закону является его собственностью. Однако договор аренды уже действовал, и бывшему владельцу пришлось смириться с временной потерей предприятия. Он надеялся, что ГСНХ все-таки вернет ему завод. Заведующий Новониколаевским совнархозом Турьинский обещал это сделать, как только закончится срок аренды. Но по окончании договора Путинцев завод так и не получил. Судя по переписке между предпринимателем, ГСНХ, Сибпромбюро и прокуратурой, куда Путинцев в конце концов пожаловался, с бывшего владельца кожевенного предприятия вымогали взятку. Не получив с И.А. Путинцева денег, заведующий ГСНХ сдал завод в аренду другому лицу[451].

Случай с И.А. Путинцевым не был единичным. Совнархозы всеми правдами и неправдами стремились сохранить контроль над более или менее ценными промышленными заведениями. Но для эксплуатации предприятий нужны были оборотные средства и грамотные, знающие люди. Ни того, ни другого в распоряжении ГСНХ не было. Поэтому совнархозы активно сдавали промышленные предприятия в аренду частным лицам, кооперативам и даже государственным организациям.

Условия аренды были очень жесткими. Арендатор должен был постоянно расширять и улучшать производство. Условиями договора была предусмотрена также уплата ГСНХ арендной платы. Она, как правило, взималась не деньгами, а продукцией, производимой предприятием. Арендная плата по договорам, заключенным в 1921–1922 гг., была чрезвычайно высокой. При аренде кожевенного завода предприниматель обязан был уплачивать от 10 до 25 % от произведенной продукции, при аренде мыловаренного производства – от 8 до 12, мехового – от 5,5 до 16, текстильного – от 10 до 16, стекольного – 13, табачного – 30, колбасного – 5 %[452].

Помимо арендной платы, налогов и сборов, предприниматель был также обязан застраховать предприятие и наемных рабочих и производить текущий ремонт промышленного заведения. По истечении срока договора арендатору надлежало передать предприятие государству в целости и сохранности. Сроки аренды варьировались от одного года до шести лет[453].

Аренда промышленных предприятий не приносила нэпманам выгоды. Коммерческий выигрыш был минимальным, т. к. почти вся прибыль уходила в счет арендной платы и налогов. Заключая договор, арендаторы рисковали оказаться под судом в случае невыполнения обязательств. Выполнить же все условия, на которых предприятие передавалось в аренду, было очень сложно. Особенные трудности были связаны с обязательством увеличить объемы производства в 2–3 раза (табл. 25). Вложив в развитие арендованного предприятия силы и средства, предприниматели через три-четыре года должны были вернуть его ГСНХ.

Таблица 25

Нормы повышения производительности для предприятий*

* Составлено по: ГАНО. Ф. 918. Oп. 1. Д. 52. Л. 4.

Однако, несмотря на невыгодные условия договора, в первые два года нэпманы проявляли повышенный интерес к аренде промышленных предприятий. Они прекрасно понимали, что не смогут выполнить свои обязательства и заключали договоры в надежде, что губсовнархозы пойдут на уступки. В большинстве случаев эти надежды оправдались.

Устанавливая такие высокие нормы долевых отчислений и производительности, совнархозы действовали наобум, по принципу: получится – хорошо, не получится – тоже ничего страшного. Они редко расторгали договоры и преследовали арендатора по суду. Дело в том, что арендованные предприятия пусть плохо, но работали. В случае же расторжения контракта предприятие, как правило, закрывалось. Поэтому ГСНХ предпочитали сквозь пальцы смотреть на нарушения договоров.

Во второй половине 1922 г. арендная комиссия при Сибпромбюро пересмотрела условия типового договора и существенно снизила требования к предпринимателям. Например, практически отменена была арендная плата. Несмотря на это, положение частной промышленности оставалось тяжелым. Владельцам и арендаторам промышленных заведений приходилось изыскивать различные пути, чтобы конкурировать с государственной и кооперативной промышленностью.

Чаще всего нэпманы поддерживали конкурентоспособность своей продукции за счет сокращения расходов на оборудование предприятия. Частные промышленные заведения располагались, как правило, в старых, ветхих помещениях, без достаточного освещения и вентиляции. Предприниматели экономили на техническом оснащении. Более 40 % частных предприятий вообще не имело механических двигателей, производственный процесс осуществлялся в основном вручную[454]. Типичное частное промышленное предприятие по производству махорки современник описывал так: «Около старого базара в бревенчатой избушке примостилась “фабрика” А.Д. Лебедева. В темном коридоре, ведущем в помещение фабрики, копошится какая-то фигура, разбирающая груду табачных кореньев… с перебоями гудит двухсильный моторишка. Пыльно, душно, темно. Позади квартира хозяина»[455].

Частные предприятия успешно конкурировали с государственной и кооперативной промышленностью также благодаря более высокой производительности труда. По данным Е.В. Демчик, выработка на одного рабочего в частной промышленности была в 1,7 раза выше, чем в государственной[456]. Высокая производительность труда достигалась благодаря тщательному подбору персонала. Предприниматели очень серьезно подходили к найму рабочей силы. Желающих получить работу было очень много, поэтому нэпманы имели возможность выбирать. Повышению производительности труда также способствовала рациональная организация производственного процесса. Согласно данным арендной комиссии Сибпромбюро, средняя численность рабочих на кожевенных заводах до сдачи их в аренду составляла 25 чел., а после сдачи – только 15 чел. При этом производительность на большинстве заводов росла[457].

Условия работы на частных предприятиях были тяжелее, чем на государственных и кооперативных. Рабочий день продолжался 12–14 часов, а иногда и дольше. Рабочие, не выдерживавшие столь напряженного графика, немедленно получали расчет. Однако и зарплата на частных предприятиях была в среднем на 22,6 % выше, чем на государственных[458].

Продукция частной промышленности на сибирском рынке неизменно пользовалась высоким спросом. Во-первых, изделия частных предприятий отличались высоким качеством. Во-вторых, внешний вид и упаковка продуктов частной промышленности радовали глаз и привлекали покупателей. До революции упаковке изделия придавали большое значение, и обыватели привыкли судить о качестве товара по его внешнему виду. В 1920-е гг. государственная промышленность отвергла красивую упаковку как ненужное излишество. На фоне серых и непривлекательных изделий государственных фабрик красочно оформленная продукция частных предприятий выгодно выделялась. В-третьих, цена на продукцию частной промышленности была относительно невысокой. Владельцы промышленных заведений заключали договоры непосредственно с розничными торговыми предприятиями. В результате продукция частных фирм сразу же попадала на прилавки магазинов, минуя пирамиду торгово-посреднических организаций, о которой говорилось выше.

По объему производства частные предприятия намного уступали государственным и кооперативным предприятиям. Тем не менее они играли очень важную роль в жизни общества. Частная промышленность удовлетворяла самые насущные потребности населения. Без одежды, обуви, мыла, спичек, махорки, колбасных изделий, пива и т. п. повседневная жизнь человека была невозможна. Прекращение производства станков или кораблей люди замечают только через несколько месяцев или даже лет. Но если же из магазинов исчезает колбаса или одежда, они реагируют моментально. Польза, приносимая частной промышленностью, была очевидна. Когда в 1929 г., согласно распоряжению правительства, закрылись все частные кожевенные заводы, это вызвало бурю протестов у населения. Власти вынуждены были пойти на уступки, часть заводов вновь была открыта, правда, ненадолго[459]. Через год почти все частные промышленные предприятия были ликвидированы.

Сибирь всегда привлекала предпринимателей своими полезными ископаемыми, в первую очередь драгоценными металлами. До революции частная золотопромышленность была одной из самых развитых и доходных отраслей промышленности края. Золотопромышленники в короткие сроки наживали миллионные состояния. Воспоминания об этом не давали покоя предпринимателям 1920-х гг. После провозглашения нэпа частные лица получили возможность легально заниматься добычей золота. По закону «О недрах» от 7 июля 1923 г. каждый гражданин мог взять участок золотоносной площади[460]. Если золотопромышленник являлся первооткрывателем месторождения, он уплачивал подесятинную плату в размере 50 коп. золотом с десятины отвода в год и долевое отчисление в пользу республики не свыше 5 % от объема добытого благородного металла. Если предприниматель разрабатывал уже разведанное месторождение, он обязан был заключить договор аренды. Арендная плата не могла превышать 5 % от найденного золота, подесятинная плата в этом случае удваивалась.

Реализовать эти права на практике оказалось очень непросто. Сибпромбюро составило типовой договор аренды, по которому арендаторы (в Сибири они составляли большинство) должны были выплачивать, кроме оговоренной платы, арендную плату за приисковый инвентарь (как правило, 10 % от стоимости имущества в год). Золотопромышленники обязывались постоянно повышать добычу золота. Все добываемое золото предприниматели должны были сдавать государству по смехотворным ценам. Наконец, они платили еще различные налоги и взносы по страхованию рабочих и имущества.

Кроме трудностей, созданных законодательством, существовала еще масса препятствий объективного характера. Прииски, сдававшиеся в аренду, были, как правило, настолько разрушены, что не могли функционировать без проведения капитального ремонта. По сравнению с дореволюционными временами выросла стоимость рабочей силы, при этом трудоспособность рабочих, по словам золотопромышленников, понизилась. Например, промывка 1 куб. м песка, стоившая 14–16 руб., в 1920-е гг. обходилась в 22–24 руб.[461] В обязанности золотопромышленников всегда входило снабжение рабочих спецодеждой. Цена на нее в 1920-е гг. также поднялась.

В таких условиях организация золотопромышленного производства становилась невыгодной. Неудивительно, что в 1923 г. было заключено только два, а в 1924 г. – семь арендных договоров[462].

В 1924 и 1925 гг. частной золотопромышленности был предоставлен ряд льгот. Предприниматели получили возможность брать долгосрочные кредиты у государства, была повышена закупочная цена на золото. Власти решили привлечь к законотворческой работе самих золотопромышленников[463]. В 1925 г. состоялось общее собрание арендаторов золотых приисков Сибирского края, на котором присутствовали представители Сибпромбюро, Госбанка и Сибкрайфинуправления. Решения собрания были доведены до сведения правительства. Золотопромышленники просили отменить налог на местные нужды и арендную плату за приисковый инвентарь, а также временно (на период восстановления приисков) повысить закупочные цены на золото. Они выступали за увеличение срока аренды (как правило, он не превышал трех-пяти лет) и предоставление беспроцентных кредитов. Арендаторы также просили упростить процедуру привлечения капитала со стороны (возможность передачи прав аренды, упрощенная процедура создания акционерных обществ, создание консультационного органа). Из решений собрания мало что было воплощено в жизнь, но сам факт диалога между властью и частными предпринимателями сыграл положительную роль. В 1925 г. было заключено 26 арендных договоров[464].

Почти все арендаторы в прошлом были владельцами золотых приисков и прекрасно знали свое дело. Но это скорее вредило, нежели способствовало развитию частной золотопромышленности. Арендаторы являлись людьми преклонного возраста. Они всю жизнь проработали на приисках и были истощены как морально, так и физически. Один из сотрудников Сибпромбюро назвал арендаторов «золотыми инвалидами». Эти люди не могли, да и не хотели активно развивать золотопромышленность.

Нэпманы возлагали надежды на удачу, старательский фарт. Однако от месторождений золота в Южной Сибири вряд ли можно было ожидать приятных сюрпризов. Большая часть приисков разрабатывалась еще с первой половины XIX в. Золото на них было, но для его добычи требовались механические приспособления. У арендаторов же из-за недостатка средств промывка золота осуществлялась в основном вручную.

Очень немногие нэпманы-золотопромышленники смогли добиться успеха. Одним из них был известный в Сибири предприниматель В.Г. Горелов. Золотодобычей он начал заниматься еще до революции. Ему удалось сохранить весьма значительный по тем временам капитал, и в 1924 г. Горелов вновь решил вернуться к привычному занятию. Предприниматель арендовал принадлежавшую ему до революции золотоносную площадь на р. Бирюсе, на территории которой находилось 12 разрушенных приисков. Горелов потратил более 19 тыс. руб. только на восстановление разрушенного предприятия и зимой 1925 г. приступил к промывке золота. Дело у него пошло, и с января по апрель прииски дали 2 п. 3 ф. золота. В дальнейшем из-за неблагоприятных погодных условий объем добычи сократился. Однако дела у арендатора по-прежнему шли неплохо.

Успех предприятия Горелова достигался за счет сверхэксплуатации рабочих. На приисках работало около 250 чел. Причем только 5 % из них были русские, остальную массу составляли китайцы и корейцы. Неграмотные, не знающие своих прав люди вынуждены были сносить жестокие порядки, которые ввел на своем предприятии Горелов. Арендатор стал настоящим хозяином края. Бирюсинские прииски находились в 280 км от ближайшего населенного пункта. Рядом был небольшой поселок, населенный охотниками, где имелся сельсовет и участковый милиционер. Однако Горелов быстро подчинил их своему влиянию. Ему никто не мог помешать. В нескольких километрах от угодий Горелова находились государственные прииски предприятия Сибзолото, которые возглавлял инженер Славнин. В администрации приисков работали также бывшие офицеры армии Каппеля, скрывавшиеся в глухой тайге от советской власти. Золотопромышленник сошелся с бывшими белогвардейцами. Вместе они составили заговор против управляющего Сибзолотом. В результате их доноса инженер Славнин был отстранен и отдан под суд, а новым управляющим назначили В.Г. Горелова.

Предприниматель вместе со своими подручными создал на Бирюсе атмосферу террора. Он заставлял рабочих сдавать золото, а взамен давал им червивое мясо и позеленевший рис. Спасаясь от Горелова, рабочие стали убегать. Предприниматель поставил кордоны вокруг своих приисков, но предотвратить бегство не смог. В результате в 1927 г. у Горелова на приисках осталось лишь 12 чел., и он был вынужден отказаться от аренды. История о том, как предприниматель хозяйничал на Бирюсе, благодаря инженеру Славнину стала достоянием гласности. Однако свидетели к тому времени разбежались, и доказать вину предпринимателя не удалось[465].

Далеко не все золотопромышленники работали так же, как Горелов. Известный алтайский предприниматель М.М. Юдалевич, наоборот, старался обеспечить своих рабочих всем необходимым. Он арендовал в алтайской тайге шесть приисков, завез туда продовольствие, старательский инструмент и организовал работы. Дело пошло. Однако Юдалевич решил, что сдавать золото Сибирскому горному управлению невыгодно, и стал искать другие пути реализации драгоценного металла. Арендатор придумал довольно сложную комбинацию. Он взял в Сибторге кредит под заготовку пушнины в Горном Алтае. Спустя некоторое время Юдалевич заявил управляющему Сибторгом Ноделю, что заготовить достаточное количество пушнины не удалось, и предложил вернуть ссуду золотом со своих приисков. Сделка состоялась. Не ограничившись сотрудничеством с Сибторгом, Юдалевич стал искать и другие полулегальные пути реализации золота в обход конторы Сибирского горного управления. Руководитель Бийской золотоконторы Козловский узнал о незаконной деятельности предпринимателя и решил расторгнуть с ним арендный договор. Но Юдалевич не собирался сдаваться. Он обратился с жалобой в ОГПУ на то, что Козловский срывает важную для государства работу. Представитель ОГПУ произвел обследование приисков и составил отчет, в котором представил Юдалевича в выгодном свете. Кроме того, рабочие золотопромышленного предприятия на собрании подписали письмо в защиту своего хозяина. С этими документами арендатор отправился в суд. Несмотря на все старания М.М. Юдалевича, суд вынес решение не в его пользу. Нарушения закона при продаже золота были налицо, поэтому суд постановил решение Козловского утвердить и расторжение арендного договора считать правильным[466].

В отличие от В.Г. Горелова и М.М. Юдалевича, которые все-таки смогли извлечь прибыль из своих предприятий, большинство арендаторов даже не окупило затрат, связанных с оборудованием приисков. Например, арендатор Черкасов установил в 1924 г. на р. Сарале гидравлические приспособления для промывки золота, затратив на это более 6 тыс. руб., но золота не получил, т. к. его содержание оказалось намного ниже, чем предполагалось. Вместо намеченных 6 п. 15 ф. Черкасов получил только 1 п. 12 ф. Такие же плачевные результаты были и у других арендаторов, работавших в Хакасии. Например, Артемьев, планировавший добыть 1 п. золота, получил 15 ф., Добрачев соответственно 1 п. и 7 ф., Шульгин – 20 ф. и 1,5 ф.[467] К 1928 г. все предприниматели вынуждены были отказаться от продолжения золотодобычи. Арендные договоры были расторгнуты, причем арендаторы остались должны Сибпромбюро весьма значительную по тем временам сумму – 149 тыс. руб.[468]

Таким образом, на развитие золотопромышленности нэпманы повлияли гораздо меньше, нежели на развитие обрабатывающей промышленности. Всего за время своей работы арендаторы добыли 12 п. 5 ф. золота, что составляло немногим более 30 % от всей добычи[469].

В целом можно сказать, что основной сферой приложения частного капитала была торговля. С торговлей так или иначе были связаны практически все частные предприниматели. Несмотря на свой небольшой удельный вес, частная торговля и промышленность оказывали большое влияние на экономику. Нэпманы занимались производством и продажей товаров первой необходимости, поэтому любые меры, направленные против частных предпринимателей, немедленно негативно отражались на благополучии населения.

История частного предпринимательства в период нэпа показывает, что традиционные формы ведения дела видоизменялись, приспосабливаясь к реалиям 1920-х гг. К сожалению, это постепенно приводило к деградации и криминализации предпринимательства.

Необходимо заметить, что частное предпринимательство не только приспосабливалось к новым условиям, но и активно воздействовало на них. Так, государственные и кооперативные хозяйственные организации перенимали у предпринимателей опыт коммерческой деятельности. Государственные регулирующие органы вынуждены были корректировать свою политику и принимать во внимание интересы частного капитала. К началу 1930-х гг. легальное частное предпринимательство было ликвидировано. Но оно оставило неизгладимый отпечаток на всем строе советской жизни.

Самосознание и самоорганизация нэпманов

Одной из важнейших характеристик социальной группы является самосознание, т. е. степень ее самостоятельности, обособленности от влияния других слоев населения, осознание членами группы категорий «мы» и «они». Наличие или отсутствие самосознания характеризует зрелость и устойчивость социальных связей между членами группы.

Особенностью самосознания нэпманов было то, что оно сформировалось в рекордно короткие сроки. Уже в начале 1920-х гг. нэпманы отчетливо ощущали общность своих интересов и сознательно противопоставили себя внешней социальной среде. В переписке частных предпринимателей фигурирует словосочетание «чуждые элементы»[470]. Так нэпманы называли государственные и кооперативные организации, а также их представителей.

Частные предприниматели стремились обособиться от других социальных групп. Это стремление выражалось в образе жизни, стиле поведения, манере одеваться и т. п. Нэпманы хотели, чтобы не только они, но и их дети отличались от «чуждых элементов». Об этом желании красноречиво свидетельствуют многочисленные, хотя и безрезультатные попытки частных предпринимателей организовать собственные школы. Например, в 1925 г. в Красноярске торговцами была создана специальная комиссия, призванная обеспечить открытие школы-девятилетки для обучения их детей. В Новосибирске нэпманы также неоднократно просили местные власти разрешить им на свои средства построить школы. В ноябре 1925 г. специально созданная комиссия частных предпринимателей составила проект создания школ I и II ступени. Проект предусматривал предоставление 85 % мест детям торговцев и 15 % – всем остальным. Примечательно, что многие предприниматели возражали против допущения в свою школу детей рабочих и крестьян. Так, известный в Новосибирске торговец Навроцкий заявил, что в школе должны обучаться только дети нэпманов[471].

Вышеприведенные факты противоречат распространенному в историографии утверждению, о том, что нэпманы, осознавая неустойчивость своего положения, предчувствуя скорый конец нэпа, интересовались только сиюминутной выгодой и не заботились о будущем. Если бы предприниматели ощущали бесперспективность своего существования, то они постарались бы интегрировать детей в более перспективные социальные группы.

Важной частью самосознания нэпманов является особая система ценностей, присущая только членам данной социальной группы. В основе этой системы лежал свод правил, которые регулировали поведение нэпмана в различных ситуациях, определяли его основные потребности и моральные качества. Главным для нэпманов являлось богатство. Этим советские частные предприниматели были похожи на своих западных коллег. Многочисленные подтверждения алчности нэпманов отложились в различных источниках.

Газеты 1920-х гг. пестрят фельетонами о частниках, которые ради обогащения готовы пойти на все. Весьма рельефно характеризует эту особенность предпринимателей фельетон о нэпмане Пуговкине, который наживался на чужой беде. Торговец скобяным товаром Пуговкин узнал о грандиозном землетрясении в Японии, которое произошло весной 1923 г., и очень обрадовался, т. к. недавно приобрел партию японских инструментов. Пуговкин хотел было продать инструменты по завышенной цене, а потом решил подождать, не произойдет ли в Японии еще какое-нибудь стихийное бедствие. Тогда можно было бы продать инструменты еще дороже[472].

Многие представители делового мира Сибири нажили свои состояния во времена голода, воспользовавшись безвыходным положением населения. Например, частный торговец Пинаев, проживавший в Новониколаевске, еще при Колчаке припрятал в разных деревнях большое количество промышленных товаров. В начале 1920-х гг. Пинаев стал продавать эти товары крестьянам по очень высоким ценам в обмен на золото, серебро и другие ценности[473].

Еще более отвратительным образом поступали представители «черной площадки». В 1922 г. компания валютчиков из Иркутска, Омска и Новониколаевска сыграла на повышении курса так, что с 13 по 16 октября цена золотого десятирублевика подскочила с 52 млн до 80 млн руб. В результате резко подорожали товары. Участники этой аферы не ушли от возмездия. Шестьдесят спекулянтов было арестовано за злостное повышение цен[474].

Вообще мошенничество в среде частных предпринимателей стало настолько обыденным явлением, что в языке сибирских обывателей появились даже специальные слова для обозначения разного рода аферистов. Например, контрагентов и перекупщиков хлеба, которые поджидали крестьян на дорогах к городу и буквально насильно заставляли продавать зерно по низким ценам, называли мартышками и загонялами[475]. Спекулянты, занимавшиеся перепродажей пушнины, получили название «чемоданщики» (они перевозили свой товар в огромных чемоданах)[476]. Нэпманов, которые заключали договор с госорганами, получали аванс, а потом использовали деньги в собственных целях, называли кошкодралами[477].

Предприниматели, испытывавшие затруднения в своих делах, часто прибегали к «лжебанкротству». Иногда частные фирмы даже создавались с единственной целью – обанкротиться. У таких предприятий было особое название – «Гореко» (горе компания).

Особенно много случаев мошенничества было при взаимодействии нэпманов с государственными и кооперативными торговыми организациями. Типичным является пример частного товарищества «Труженик». Владельцы этой торговой фирмы, известные новониколаевские предприниматели Лисицин, Кукарцев, Вагин и Сорокин обогатились за счет кооперативного объединения «СОЦ». Подкупив заведующих кооперативным объединением, предприниматели через них получали особо дефицитные товары, причем на весьма льготных условиях. Сотрудничество частников и кооператоров продолжалось в течение 1921–1923 гг. В результате кооперативное объединение «СОЦ» было закрыто как дефицитное, а все участники этой аферы получили немалые барыши[478].

Стремясь быстро обогатиться, нэпманы нередко совершали уголовные преступления. Большую часть сибирских предпринимателей при желании можно было подвести под ст. 133 УК РСФСР о нарушениях трудового законодательства, которая в отдельных случаях предусматривала лишение свободы сроком на один год или штраф в 10 тыс. руб.[479] Власти периодически устраивали показательные суды над эксплуататорами, но предприниматели продолжали нарушать законы о труде.

Желание обогатиться определяло весь строй жизни нэпманов. Одно из основных правил, которому предприниматели следовали неукоснительно, можно сформулировать следующим образом: «дело прежде всего». Все, что непосредственно не было связано с работой, считалось второстепенным. Чтобы следовать этому правилу, нэпманам приходилось очень много работать. Предприниматели не знали выходных, трудились по ночам[480], покрывали огромные расстояния за короткое время, терпели лишения в тайге и тундре[481].

Будучи требовательными к себе, нэпманы не давали послаблений и своим подчиненным. Все работали столько, сколько этого требовали интересы дела. Однако нэпманы, за редким исключением, не были теми бездушными эксплуататорами, какими их стремилась представить советская пропаганда. Забота о рабочих считалась одним из условий успешной предпринимательской деятельности. Бывали случаи, когда частники работали себе в убыток, только для того, чтобы поддержать своих рабочих. Например, арендатор золотого прииска в Нижнеангарском районе А.П. Павлов очень быстро понял, что предприятие не принесет ему никакой прибыли. В его интересах было отказаться от аренды. Однако он не хотел лишать поверивших ему старателей, в основном людей преклонного возраста, возможности заработать на кусок хлеба. Поэтому на прииске еще два года продолжались работы[482]. Арендатор Бурлинских соляных промыслов Буйский был известен не только благодаря своей предприимчивости, но и заботе о рабочих. Он построил новые общежития, рабочий клуб, библиотеку, аптеку, а также оборудовал гимнастическую площадку[483]. Правда, этот арендатор был все-таки исключением из правил. Чаще всего нэпманы экономили на социальной сфере.

Для поддержания хорошей репутации в деловом мире нэпманы должны были иметь собственный дом, обязательно держать прислугу, хорошо одеваться и вообще жить на широкую ногу. Большое внимание они уделяли внешнему виду. По нему частного предпринимателя легко было отличить от представителей других социальных групп. Каждый крупный промышленник или торговец имел английский костюм, шелковую рубашку, остроносые лакированные штиблеты и тросточку. Зимой нэпманы носили дорогие котиковые ермолки и шубы. Женская одежда также подчинялась определенным канонам. Женщины, входившие в социальную группу нэпманов, носили платья так называемого птичьего силуэта – узкие, удлиненные сзади, сшитые из шелка, парчи, меха. Их сходство с птицей усиливали короткая стрижка и шапочка, плотно облегавшая голову, а иногда закрывающая лоб и один глаз. Обувь была остроконечная с перепонками-застежками. Нэпманы стремились подчеркнуть дороговизну своего костюма. По одежде судили о кредитоспособности предпринимателя[484].

Одним из самых отвратительных пороков в нэпманской среде считалась скупость. Нэпманы вынуждены были специально транжирить деньги, чтобы заслужить уважение своих коллег. Вот что писал современник о нравах делового мира: «В 1922 году некий Абрам Абрамович, москвич, покупал соболей в Урянхайском крае, а потом на Усе. Чтобы показать свою московскую удаль, он устроил для таких же, как он, торговцев пирушку. В разгар пирушки “любезный” хозяин организовал для таких же “любезных” гостей картежную игру. Сначала играли на деньги, а потом перешли на пушнину.

Пьяные, разгоряченные игроки, подзадоривая друг друга, в азарте кричали:

– Ставлю на карту 10 соболей.

– Пошел на 15.

– Не запугаешь – крою на 25.

И в этот момент Абрам Абрамович в большом возбуждении вдруг ударил кулаком по столу и зычно крикнул своему служащему: “Монька, волоки сюда мешок с соболями. Я покажу этим сибирским чалдонам, как москвичи играют”. А когда Монька, добросовестно исполняя приказание своего хозяина, приволок мешок, Абрам Абрамович с ликующим видом победителя выставил из него на игральный стол несколько сот соболей.

“Идет по всем этим соболям”,– крикнул в пьяном угаре разошедшийся хозяин.

Эффект получился необычайный даже для “чалдонов-спекулянтов”, через руки которых проходила не одна сотня драгоценного зверя»[485].

Семейная жизнь предпринимателей также была регламентирована неписаными правилами. Чтобы пользоваться доверием в деловом мире, нэпман был обязан жениться. Создание крепкой семьи свидетельствовало, по мнению коммерсантов, о надежности человека, серьезности его намерений. Кроме того, жена играла не последнюю роль в предпринимательской деятельности. Она помогала мужу вести дела, а после его смерти или ареста (что случалось довольно часто) могла возглавить предприятие.

Нэпманы всеми силами старались скрыть от посторонних подробности своей частной жизни, поскольку это могло повредить их деловой репутации. Стараясь сохранить тайну, они не останавливались даже перед преступлением. Большой резонанс в обществе вызвало дело новониколаевского нэпмана Петра Иванова. Предпринимателю необходимо было жениться, этого требовали интересы дела. Однако он уже много лет болел сифилисом. Тем не менее Иванов женился, не сообщив невесте о своей болезни. В результате заразилась его жена, сын-младенец и кормилица[486].

Нэпманы уважали крепкую семью, но совсем не ценили супружескую верность. Напротив, разгульная, развратная жизнь считалась нормой в предпринимательской среде. Поэтому свой досуг нэпманы нередко проводили в публичных домах и разнообразных притонах. Притоны 1920-х гг. являлись аналогами современных ночных клубов. Здесь предприниматели могли расслабиться и отдохнуть в непринужденной обстановке. Здесь же завязывались полезные знакомства, обсуждались детали делового сотрудничества.

В предпринимательской среде приличным считалось посещение театров. Однако вкусы нэпманов были весьма примитивными. О театральных запросах предпринимателей возмущенный критик писал следующее: «…Сегодня подай ему “Ночь любви”, завтра – сердцещипательную мелодраму или какого-нибудь из царей Романовых, послезавтра – фарсик с раздеванием или такую комедию, чтобы животики надорвать»[487]. Новониколаевский театр «Интимный» считался «нэпманским». Названия пьес из его репертуара говорят сами за себя: «Теща в интересном положении», «Вагон папаш у одной мамаши», «Старички и девочки»[488].

Популярными у нэпманов были мероприятия просветительского характера. Правда, уровень их был столь же низок, как и уровень театральных постановок. Так, в 1927 г. большой успех имели лекции гастролировавшего по Сибири Николая Луганского. Он выдавал себя за профессора несуществующего московского театрального университета и выступал с докладом на тему о «Смысловом ядре женского тела», который, судя по афише, сопровождался сольным балетом несравненной Клео Луганской[489].

Становление самосознания нэпманов во многом определялось их отношением к властям. Нэпманы не любили советскую власть, но старались не обострять с ней отношения. Проблемы, которые поднимали корпоративные организации предпринимателей, не имели принципиального характера и не затрагивали основ политики по отношению к частному капиталу. Исключением был только один вопрос – лишение предпринимателей избирательных прав. Нэпманы не хотели мириться со своим положением граждан второго сорта и неоднократно протестовали против несправедливого избирательного закона. Например, владелец крупного кожевенного магазина в Новосибирске Бухалов говорил корреспонденту «Советской Сибири»: «Какое имели право меня голоса лишать? Налогу я плачу больше всех… Советская власть палочную расправу учиняет, под палкой заставляет молчать, голоса лишает… В свободной России не должно быть пасынков. А мы самые настоящие пасынки и есть»[490]. Примечательно, что Бухалов, делая упор и на общедемократические ценности («в свободной России не должно быть пасынков»), одновременно подчеркивал свою исключительность («налогу я плачу больше всех»). Такая двойственность сознания была характерна для нэпманов.

Выступления частных предпринимателей носили декларативный характер и никогда не перерастали в активную борьбу с советской властью. Это признавали даже сотрудники ОГПУ, которым везде мерещились контрреволюционные заговоры[491]. В целом отношение нэпманов к власти можно охарактеризовать как терпеливую покорность. Предприниматели надеялись, что государство рано или поздно осознает необходимость и полезность частного предпринимательства и решит все наболевшие проблемы. Это, впрочем, совсем не мешало нэпманам постоянно обманывать государственные органы.

По мере свертывания нэпа взгляды предпринимателей менялись. Если в начале и даже середине 1920-х гг. нэпманы с энтузиазмом поддерживали все постановления, направленные на создание нормальных условий для работы частного капитала, то в конце десятилетия их отношение к государству существенно изменилось. В 1924 г. правительство издало закон о льготах частным золотопромышленникам, и предприниматели немедленно пошли в золотодобывающую отрасль[492]. Однако всего лишь четыре года спустя, в 1928 г. нэпманы фактически проигнорировали аналогичный закон о льготах частным строительным фирмам[493]. Предприниматели, наученные горьким опытом, полагали, что это еще один из способов, при помощи которых государство хочет выманить у них деньги. Таким образом, доверие нэпманов к властям постепенно ослабевало.

Система ценностей нэпманов имела множество общих черт с системой ценностей дореволюционных предпринимателей. Нэпманы, видимо, многое заимствовали у представителей купеческого и мещанского сословий. Примечательно, что бывших купцов и мещан в составе социальной группы нэпманов было не более 10 %. Однако они смогли навязать свои ценности выходцам из других сословий.

Несмотря на очевидное сходство самосознания нэпманов и дореволюционных коммерсантов, имелись и существенные различия. Например, сибирские купцы не считали большим грехом обогащение за счет обмана казны или покупателя, но в деловых отношениях между собой купеческое слово являлось самой надеждой гарантией выполнения взятых обязательств. Для нэпманов слово чести перестало что-либо значить. Они соблюдали обязательства только тогда, когда им это было выгодно. Чтобы избавиться от конкурентов, нэпманы вполне могли пойти на подлость – написать донос в налоговые органы, милицию или ОГПУ. Так, красноярский торговец Золбернштейн в надежде добиться благосклонности властей неоднократно информировал соответствующие органы о планах своих коллег по сокрытию ценностей[494].

Дореволюционные предприниматели нарушали закон, но старались все-таки держаться в определенных рамках. Человек, который наживал богатство исключительно незаконным путем, подвергался осуждению. Нэпманов не пугало мнение окружающих. Мошенничество приняло громадные размеры. Обогащение путем обмана считалось доблестью в предпринимательской среде. Нэпманы, в отличие от деловых людей дореволюционного периода, не брезговали и «грязными» способами добывания денег, вроде содержания притонов, торговли наркотиками и скупки краденого.

Формирование этих ценностей свидетельствует о влиянии на нэпманов уголовного мира. Поскольку в 1920-е гг. частное предпринимательство стремительно криминализировалось, можно предположить, что к концу нэпа влияние уголовного мира стало доминирующим и уголовные ценности окончательно вытеснили из сознания нэпманов все остальные.

Все попытки государственной власти повлиять на самосознание нэпманов и привести его в соответствие с коммунистической идеологией ни к чему не привели. Ни уговоры, которые практиковали регулирующие органы и профсоюзы, ни кампании по бойкоту частного сектора, ни угрозы не действовали на предпринимателей. При этом сами нэпманы очень успешно воздействовали на остальное население. Нэпманские ценности, в первую очередь стремление к обогащению, к материальному благополучию, проникали в сознание представителей практически всех социальных групп. Даже такие, казалось бы, далекие от предпринимательства люди, как представители интеллигенции, не могли устоять перед страстью к наживе. В 1926 г. получило широкую огласку дело «Чанрыбсоюза». Крупное частное предприятие было замаскировано под кооперативный союз рыбацких артелей. Вдохновителем и организатором предприятия был некий Горнунк – молодой человек, только что окончивший два факультета МГУ. Вместе с ним «лжекооперативным» союзом руководили член партии Разумовский и известные в Сибири нэпманы Кочедамов и Суханов[495].

Нэпманский стиль жизни, манера поведения привлекали людей. Председатель сибирского краевого суда с гневом писал, что многие судьи и работники правоохранительных органов предпочитают дружбу с нэпманами общению с членами партии и таким образом попадают под влияние чуждых элементов[496].

Нэпманы являлись законодателями моды, на их вкусы ориентировались артисты эстрады, представители других социальных групп стремились подражать их стилю жизни. Нэпманский профессиональный сленг быстро распространился среди населения и стал частью разговорного языка[497]. Все это свидетельствует о том, что влияние частных предпринимателей на общество было чрезвычайно велико. В Сибири оно ощущалось даже сильнее, чем в других регионах Союза. По мнению одного из работников культуры тех лет, в Сибири, в отличие от Европейской России, нечего было противопоставить «разгулу мелкобуржуазной идеологии», поскольку в регионе отсутствовали «пролетарские традиции»[498].

Важнейшей характеристикой любой социальной группы является степень ее организованности. Способность эффективно отстаивать свои корпоративные интересы свидетельствует о силе социальной группы, ее влиянии на остальное общество.

Социальная группа нэпманов, несмотря на чрезвычайно пестрый состав, отличалась высокой степенью организованности. В действиях нэпманов постоянно проявлялся дух корпоративизма. Примером солидарности предпринимателей могут служить нэпманские «стачки». «Стачки» частных предпринимателей были довольно распространенным явлением в 1920-е гг. Суть их состояла в том, что нэпманы договаривались друг с другом и одновременно поднимали цену на какой-то определенный товар. «Стачка» являлась также своеобразной формой борьбы частного капитала за свои права. Большой резонанс получила «стачка» новосибирских нэпманов в 1925 г. Поводом для нее послужило решение городских властей сдать в аренду площади под строительство новых торговых помещений. Предприниматели, не довольные размером арендной платы, не выходили на торги, из-за чего последние 2 раза откладывались. Тогда городское руководство пригрозило нэпманам снести все старые торговые корпуса, и после этого торги состоялись[499].

Солидарность нэпманов очень раздражала государственные органы. Однако государство само в определенной мере спровоцировало укрепление связей между частными предпринимателями. Лишение предпринимателей гражданских прав, а также натравливание на них общественного мнения способствовали сплочению нэпманов. Но степень консолидации предпринимателей не стоит преувеличивать. Внутри этой социальной группы существовало противоречие между представителями состоятельной верхушки и остальными нэпманами. Верхушка нэпманов в силу своего особого состава (в нее входило гораздо больше профессиональных коммерсантов с дореволюционным стажем) и высокого образовательного уровня была организована гораздо лучше. Представители этого социального слоя часто ущемляли интересы нэпманов-середняков. Типичная в этом отношении ситуация сложилась в Томске. Здесь власть в корпоративных организациях частных предпринимателей захватила группа крупных торговцев. Во главе этой группы стоял М.И. Шкундин – дореволюционный миллионер, крупнейший подрядчик и владелец кожевенного завода с оборотом в 300 тыс. руб. Вместе с ним деловым миром Томска руководил и его родственник Гинзбург, а также крупные торговцы Измаилов, Юнусов и Перминов. Они распоряжались кредитными и товарными ресурсами по своему усмотрению, главным образом для собственного обогащения. При этом Шкундин и компания игнорировали мелких торговцев и промышленников[500].

Несмотря на то, что представители нэпманской верхушки часто обходились со своими менее состоятельными коллегами не лучшим образом, крупные предприниматели понимали, что, только объединившись, частники смогут стать реальной силой. Поэтому наиболее состоятельные торговцы и промышленники инициировали создание корпоративных организаций нэпманов. Корпоративные объединения [рыночные комитеты, секции частной торговли и промышленности при товарных биржах (СЧТП), а также ОВК] сыграли огромную роль в деле консолидации предпринимателей и становления их самосознания.

Первыми по времени появились рыночные комитеты. Эти организации создавались во всех крупных городах при активной поддержке властей. Согласно уставу, рынкомы должны были координировать усилия торговцев по наведению порядка и поддержанию соответствовавшего санитарным нормам состояния торговых площадей на городских рынках, а также контролировать деятельность продавцов. На практике рыночные комитеты быстро расширили границы своей компетенции. Они объединили не только торговцев, имевших лавки и магазины на базарных площадях, но вообще всех частных предпринимателей. Рынкомы начали борьбу с властями за улучшение положения нэпманов.

Сознавая, что разрозненные усилия вряд ли заставят правительство прислушаться к требованиям предпринимателей, рыночные комитеты занялись подготовкой объединения нэпманов на региональном и всесоюзном уровнях. В мае 1925 г. Красноярский рынком обратился с письмом в президиум СЧТП при Новосибирской товарной бирже с предложением созвать Сибирский съезд частных предпринимателей. Но Новосибирская СЧТП не решилась взять на себя такую ответственность. Тогда в июне того же года рынком командировал своего представителя в Москву для подготовки всесоюзного съезда частных торговцев и промышленников. Одновременно красноярские нэпманы рассылали письма рынкомам Сибири, Москвы, Перми, Самары, Кавказа, Киргизии и т. д., в которых просили поддержать идею созыва съезда. Члены Красноярского рыночного комитета планировали обсудить на съезде вопросы, касавшиеся платы за обучение детей нэпманов, расширения прав частных оптовиков и т. п. Намерения предпринимателей Красноярска были квалифицированы как недопустимое явление. К делу подключилось ОГПУ. В результате съезд так и не состоялся[501].

Активность нэпманов очень не нравилась властям. Государство всеми силами стремилось поставить частных предпринимателей под свой контроль. С этой целью в 1925 г. при товарных биржах были организованы секции частной торговли и промышленности. Необходимо заметить, что в СССР биржи играли несколько иную роль, нежели в других странах. Основной функцией биржи было не коммерческое посредничество, а учет и регистрация сделок. Привлекая частный капитал к участию в биржевой деятельности, правительство собиралось его контролировать.

Стремясь предотвратить объединение нэпманов, государственные регулирующие органы ввели имущественный ценз для желающих стать членами СЧТП. Чтобы войти в секцию, необходимо было иметь промысловый патент на занятие торговлей не ниже 3-го разряда и на занятие промышленной деятельностью не ниже 5-го разряда. Таким образом, членами СЧТП могли становиться только крупные и средние предприниматели.

Создание СЧТП было поддержано нэпманами. Идея создания особых секций при товарных биржах, которые объединяли бы представителей частного капитала, возникла в предпринимательской среде еще в 1922 г., но тогда она не была поддержана государственными органами. Выдвигая эту идею, нэпманы надеялись, что СЧТП станут выразителями интересов частного капитала и смогут добиться изменения государственной политики по отношению к предпринимательству.

С первых дней работы секций нэпманы стали добиваться понижения имущественного ценза. Секция при Новониколаевской товарной бирже направила во Всесоюзный биржевой комитет письмо с просьбой снизить ценз для желающих войти не только в Новониколаевскую секцию, но и в секции в других городах Сибири. Биржевой комитет отказал в этой просьбе, мотивируя это тем, что понижение ценза лишит секцию характера биржевого института и превратит ее в орган, представляющий интересы частного капитала в целом.

Несмотря на отказ, снижение ценза все-таки произошло. В первые же месяцы работы Иркутский и Красноярский биржевые комитеты под давлением предпринимателей приняли решение допустить в секции частной торговли и промышленности мелких предпринимателей. В других городах Сибири имущественный ценз также был снижен без получения соответствующих санкций, явочным порядком[502].

В результате привлечения к работе СЧТП мелких предпринимателей произошел резкий рост секций. Так, если в Новосибирске в период организации СЧТП в июне 1925 г. в ней состояли только 40 крупных торговцев города, то к маю 1926 г. – уже 450 чел. Причем 15 % членов секции проживали в других городах. Увеличение численности членов СЧТП способствовало росту авторитета этих организаций в деловом мире[503].

Секции частной торговли и промышленности сразу сконцентрировали свои усилия на борьбе за права частных предпринимателей. Они добились представительства нэпманов в товарных секциях бирж, налоговых и арендных комиссиях горисполкомов, финансовых и торговых органах. Благодаря активности секций улучшилось снабжение частных торговцев товарами и кредитами, в отдельных случаях были снижены ставки налогов и арендной платы[504].

Секции пытались провести своих представителей в органы местной власти. Это стало возможным после того, как в 1925 г. часть предпринимателей была восстановлена в гражданских правах. На выборах в Новониколаевский горсовет в октябре 1925 г. выступление нэпманов нарушило весь ход заранее спланированного мероприятия. Неожиданное появление новой политической силы повергло в шок большевистских руководителей. Они даже не успели ничего предпринять, чтобы помешать нэпманам. В результате несколько частных торговцев прошло в горсовет. В Совете депутаты от предпринимателей активно защищали интересы частного капитала[505].

Деятельность СЧТП резко контрастировала со все более усиливающимся контролем государственных учреждений над обществом. Государство не могло терпеть существование таких независимых и оппозиционных органов. Поэтому секции частной торговли и промышленности, проработав всего год, были ликвидированы.

Еще одной формой организации частных предпринимателей были общества взаимного кредита. Первое ОВК на территории Сибири возникло в начале 1923 г. в Красноярске. В течение следующих двух лет появились еще семь обществ[506]. Они занимались кредитными и комиссионно-посредническими операциями. В силу специфики своей деятельности общества быстро попали под влияние крупных предпринимателей, которые часто использовали их финансовые ресурсы в своих интересах[507]. Тем не менее объективно деятельность ОВК способствовала развитию частного сектора экономики в целом. Во-первых, ОВК служили передаточной инстанцией, через которую государственные и кооперативные средства уходили в частный сектор. Во-вторых, ОВК способствовали налаживанию нормальных взаимоотношений между государственными организациями и частными фирмами. Наконец, после ликвидации частной оптовой торговли ОВК приняли на себя функции оптовых предприятий и снабжали нэпманов товарами[508].

Общества взаимного кредита в разных городах постоянно поддерживали контакты между собой и координировали свои действия. Несколько раз проводились сибирские и всесоюзные съезды представителей ОВК, на которых была разработана долговременная программа развития частного кредита. Намереваясь всемерно способствовать усилению роли частного капитала в экономике, ОВК собирались основать Центральный банк взаимного кредита с уставным капиталом в 10 млн руб., но проект не был осуществлен[509].

Благодаря своим финансовым возможностям ОВК могли препятствовать государственной политике, направленной против частного предпринимательства. Так, в 1925 г. общества финансировали частных хлебозаготовителей, в то время как государственным банкам было запрещено не только кредитовать хлеботорговцев, но и переводить их деньги. Во многом благодаря финансовой поддержке ОВК частные хлебозаготовители сумели удержаться на рынке. В следующем году ОВК, чтобы оградить интересы частных хлеботорговцев, выступили с требованием включить их в число основных заготовителей наряду с государственными и кооперативными организациями[510].

Таким образом, ОВК, формально не обладая административными функциями, оказывали большое воздействие на деловой мир и отстаивали интересы нэпманов не меньше, чем рыночные комитеты и секции частной промышленности и торговли.

Помимо рынкомов, ОВК и СЧТП существовали и другие организации нэпманов. Одной из таких организаций было собрание арендаторов золотых приисков.

Сибирские золотопромышленники всегда отличались высокой степенью организованности. Исследователь истории Сибири ХIХ в. А. Уманский писал, что владельцы золотых приисков «при всей удивительной разношерстности их состава – и имущественной, и племенной – отличаются солидарностью, умеют отстаивать общие интересы и составляют как бы отдельное сословие»[511]. Эту характеристику вполне можно отнести и к частным золотопромышленникам периода нэпа.

Арендаторы, несмотря на свою малочисленность, создали весьма влиятельную организацию, с которой были вынуждены считаться государственные регулирующие органы. Собранию арендаторов золотых приисков удалось добиться существенных уступок по вопросам, касающимся налогообложения и кредитования золотопромышленников, а также размеров взимаемой с них арендной платы[512].

Существовали и более мелкие организации нэпманов, объединявшие предпринимателей по отраслевому или территориальному признаку. Типичным примером такой организации может служить комитет металлистов и деревообделочников, созданный в Омске.

Комитет нанял профессионального юриста, который помогал составлять жалобы в налоговую инспекцию. Члены комитета подали прошение заместителю уполнаркомфина по Сибири заявление, в котором просили допустить их представителей в налоговую комиссию. Комитет также обращался в губисполком с просьбой улучшить жилищные условия предпринимателей и в губернский отдел труда с требованием пересмотреть правила об ученичестве, ущемлявшие права хозяев промышленных заведений. В результате активности членов комитета положение омских металлистов и деревообделочников изменилось в лучшую сторону[513].

Все вышеперечисленные факты свидетельствуют о том, что социальная группа нэпманов была достаточно хорошо организована. Частные предприниматели отчетливо осознавали свои цели и активно боролись за их достижение.

Частные предприниматели в 1930-е гг

К концу 1920-х гг. остатки экономических свобод времен нэпа были уничтожены. Большая часть частных торговых и промышленных предприятий закрылась. От всего разветвленного частного сектора экономики остался лишь небольшой сегмент, состоявший из торговых палаток и небольших ремесленных мастерских. Существовал также мощный нелегальный частный сектор, который позже получил название «теневой» экономики и давал работу миллионам советских граждан.

Условия 1930-х гг., на первый взгляд, выглядят неблагоприятными для развития частного предпринимательства. Представляется, что государственная политика практически не оставила места частной инициативе в экономике. Однако в это десятилетие, как и в предыдущее, условия предпринимательской деятельности не определялись одной лишь государственной политикой. Дело в том, что суперцентрализованная экономическая система, созданная в Советском Союзе, была очень громоздким и плохо поддающимся контролю организмом. При определенных достижениях в тяжелой индустрии и энергетике в стране отсутствовало нормальное снабжение граждан товарами широкого потребления и продовольствием, что открывало широчайшие просторы для частнопредпринимательской деятельности. С 1928 по 1934 г. существовала карточная система. Система государственного снабжения могла полностью удовлетворить потребности только советской элиты. Что же касается остального населения, то оно было вынуждено обеспечивать себя с помощью «теневой» экономики. К 1935 г. продовольственный кризис был в основном пройден, но трудности со снабжением все равно оставались. Отсутствие одежды, обуви, посуды и других предметов быта порождало лихорадочный спрос на них.

Как отмечалось ранее, государственная политика по отношению к частному предпринимательству была чрезвычайно жесткой. В период первой пятилетки государство стремилось искоренить все формы частной экономической активности. Новый закон о подоходном налоге, принятый в 1930 г., подписывал приговор практически всем остававшимся еще на плаву нэпманам. По состоянию на 1 июля 1932 г. в СССР числились всего 661 торговец и 64 промышленника[514].

Хотя более или менее крупные частные предприятия были ликвидированы, но мелкие ремесленные мастерские продолжали работать. Их деятельность была связана множеством ограничений, главным из которых был запрет на привлечение наемной рабочей силы. Ремесленники были обязаны продавать свой товар через государственную или кооперативную торговую сеть, в отдельных случаях допускалась продажа продукции частных мастерских самими ремесленниками на открытых базарах.

Последующие законы все более и более ограничивали экономическую свободу ремесленников. По закону 1935 г., кустари лишались права производить одежду, обувь, головные уборы, изделия из кожи и металла для продажи на рынке. В отдельных случаях изготовление одежды и обуви разрешалось, но только на заказ и из материала заказчика. «Правила регистрации кустарных и ремесленных промыслов», изданные в 1935 г., еще более сузили список предметов, разрешенных для производства. Кустари теперь не имели права покупать и перерабатывать любые пищевые продукты. Было оговорено, что кустари, занимающиеся запрещенными промыслами, будут нести уголовную ответственность[515].

Конституция 1936 г. провозглашала: «Наряду с социалистической системой хозяйства, являющейся господствующей формой хозяйства в СССР, допускается мелкое частное хозяйство единоличных крестьян и кустарей, основанное на личном труде и исключающее эксплуатацию чужого труда»[516]. Однако это утверждение было не более чем приемом идеологической борьбы. В то же самое время XVII съезд партии призывал к окончательному искоренению кустарей и других «капиталистических элементов» к концу второй пятилетки. Как убедительно доказывает американская исследовательница Д. Хесслер, призывы к окончательному уничтожению частного сектора оказались нереализованными. Мелкие кустари, которых волей советского правительства следовало отправить на «свалку истории», все-таки продолжали существовать. По данным официальной финансовой статистики, в конце 1940 г. в стране насчитывалось 75 418 ремесленников[517].

Еще одной нишей, в которой частное предпринимательство продолжало существовать более или менее легально, были производственные кооперативы. Если потребительские общества к началу 1930-х гг. фактически стали частью государственной торговой сети, то кооперативы кустарей и инвалидов сохраняли относительную самостоятельность. Члены производственных артелей имели некоторые льготы. Например, члены кооператива, занимавшиеся той же деятельностью, что и некооперированные кустари, платили гораздо меньше налогов. Это стимулировало рост производственных кооперативов. Только за первое полугодие 1936 г. в производственные кооперативы вступило 42 тыс. новых членов и кооперацию инвалидов – 19 тыс. кустарей[518]. Льготы, которые имели члены кооперативов, не распространялись, однако, на сами кооперативы. Если в начале 1930-х гг. кооперативы облагались налогами наравне с государственными предприятиями – 20 % от прибыли, то к середине десятилетия налоговый пресс на них был увеличен. В 1938 г. производственные кооперативы платили 23 % от прибыли, не превышавшей 8 %. При доходе кооператива более 32 % государство изымало до 90 % его прибыли. Если бы кооперативы платили налоги в соответствии с законом, то заниматься предпринимательской деятельностью им было бы невыгодно. Однако, пользуясь тем, что контроль со стороны государства был слаб, кооперативы легко скрывали истинные размеры своей прибыли.

Несмотря на то, что в кустарной промышленности было занято довольно много людей, ее влияние на экономику страны было не очень значительным. Гораздо более ощутимым было присутствие частной торговли. По закону в частном порядке имели право торговать колхозники, продающие излишки продуктов со своего приусадебного хозяйства, кустари, торгующие изделиями собственного производства, а также все остальные граждане, продающие свои собственные подержанные вещи. Частная торговля должна была осуществляться на городских рынках[519]. В годы коллективизации и последовавшего за ней продовольственного кризиса городские рынки процветали. По оценке Д. Хесслер, от 30 до 40 % рациона горожан составляли продукты, купленные у частников на городских рынках[520].

Кустари, производственные кооперативы и торговцы на базарах составляли ту небольшую часть частного сектора, существование которой разрешалось законодательством. Любые другие формы частнопредпринимательской деятельности были запрещены и преследовались по закону. В реальности, однако, отношение государства к разным формам частного предпринимательства существенно разнилось. В 1930-е гг. государство вело непримиримую борьбу со спекулянтами. Под спекуляцией понималась покупка и перепродажа любых вещей с целью извлечения прибыли. Только за первую половину 1934 г. за спекуляцию по ст. 107 УК было осуждено 58 тыс. чел., в следующем году эта цифра составила 105 тыс. чел.[521] В 1934 г. правительство создало специальную комиссию по борьбе со спекуляцией. Но все усилия были тщетны. Нарком внутренних дел Г.Г. Ягода признавал, что «несмотря на усилия правительства, городские рынки полны спекулятивными элементами»[522].

Во второй половине 1930-х гг. борьба со спекулянтами пошла на спад. Решение проблемы было передано в компетенцию местных властей, которые не были заинтересованы в полной ликвидации спекуляции. Местные власти оценивали спекуляцию как неизбежное зло, бороться с которым бесполезно. Как показывает исследование Д. Хесслер, прокуратура и суды отказывались привлекать к ответственности мелких спекулянтов. Днепропетровский прокурор, например, писал, что не собирается сажать в тюрьму человека, вся вина которого в том, что он продал на рынке пару ботинок и кусок металлического кабеля[523].

В конце 1930-х гг. многие регионы последовали примеру Моссовета, который в 1936 г. разрешил жителям продавать на рынке новые вещи. По сведениям прокуратуры, в каждом городе была своя мера дозволенного. После упразднения в 1934 г. Рабоче-крестьянской инспекции ни один из органов власти не хотел связываться с таким хлопотным делом, как наведение порядка на городских рынках. Милиция и прокуратура стремились перенести рынки из центра города на окраины. Они также выступали за использование налогов как основного средства борьбы с частными торговцами. Городские финансовые органы, напротив, всячески ратовали за силовые методы борьбы со спекулянтами. В конце концов компромисс был достигнут: мелким торговцам практически во всех городах разрешили торговать, однако торговцы постоянно должны были ощущать, что они занимаются чем-то не вполне законным и их в любой момент могут арестовать.

Государство настойчиво боролось и с «лжекооперативами». Тем, кто был вовлечен в эту форму «теневой» экономической активности, грозило наказание в виде пяти лет лишения свободы с конфискацией имущества. Мы не располагаем данными о численности осужденных за подобную деятельность, однако предполагаем, что репрессии против «лжекооперативов» не смогли искоренить их. Определение «лжекооператива» было достаточно расплывчатым. Кооператив считался ложным, если «капиталистические элементы доминировали в его деятельности» или если его деятельность «отклонялась от задач социалистического строительства»[524]. Как видим, очень многое зависело от интерпретации. Главным признаком был масштаб частнопредпринимательской деятельности. Те, кто в результате «теневой» экономической активности зарабатывал сотни и тысячи рублей, осуждались по обвинению в спекуляции и создании «лжекооперативов». Те же, чей доход составлял десятки и сотни тысяч, привлекались по ст. 129 УК (хищение социалистической собственности). Определение хищения было настолько широко, что практически любая деятельность, направленная на получение дохода и не санкционированная государством, могла быть интерпретирована как хищение социалистической собственности.

В 1934 г. уголовные дела, связанные с хищением, составляли две трети от всех зарегистрированных преступлений в СССР. Правительство издало целую серию драконовских декретов, ужесточавших наказание для разного рода расхитителей. Кульминацией этой кампании был знаменитый закон от 7 августа 1932 г. – «закон о трех колосках», предусматривавший смертную казнь даже для мелких расхитителей. Е. Осокина считает, что между драматическим ростом числа экономических преступлений в первой половине 1930-х гг. и проводимой тогда же политикой форсированной коллективизации и индустриализации существует прямая связь. К концу десятилетия, когда обстановка в стране несколько стабилизировалась, количество экономических преступлений пошло на спад. Драконовские законы против расхитителей, однако, действовали до смерти И.В. Сталина, а некоторые и после.

На наш взгляд, правительство нуждалось в суровых репрессиях против разного рода расхитителей. Репрессии были необходимы для того, чтобы командно-административная система могла нормально функционировать. Поскольку громоздкая экономическая машина, созданная в 1930-е гг., слабо поддавалась контролю, страх репрессий являлся единственным средством, которое удерживало советских людей от приватизации государственной собственности. Но даже суровые репрессии далеко не всегда помогали. В 1932 г. на совещании директоров Московского горторга А.И. Микоян говорил: «Воруют все, вплоть до коммунистов. Коммунисту легче воровать, чем другим. Он забронирован партбилетом, на него меньше подозрений»[525]. Ситуация, когда все в той или иной мере виновны в экономических преступлениях, приводила к тому, что на мелкие хищения закрывали глаза. Наказывали только тех, кто расхищал больше положенного, больше нормы, которая по общему согласию считалась «приличной». Подобная норма существовала на каждом предприятии, для каждого работника. Так, для рядовых сотрудников она была ниже, чем для директоров. Эта норма была выше в южных регионах страны, особенно на Кавказе, и ниже в северных регионах.

Почему же «приличная» норма хищения вообще существовала? Была ли она официально санкционирована? Конечно, нет. Сама идея советского государства подразумевала строжайший контроль над экономикой и исключала какую бы то ни было частную активность в этой сфере. Однако, пытаясь воплотить эту идею в жизнь, советское правительство неизменно наталкивалось на пассивное сопротивление населения. Даже массированные идеологические кампании не могли переделать советских людей, которые в массе своей по-прежнему оставались Homo economicus и в гораздо большей степени были озабочены своими частными интересами, нежели абстрактными интересами социалистического государства. Именно поэтому советские граждане довольно терпимо относились к хищениям и частнопредпринимательской деятельности под маской кооперативов, но только если доходы предпринимателей не превышали «приличной» нормы. Отношение к тем, кого советский уголовный кодекс называл спекулянтами, было более сложным. С одной стороны, большинство спекулянтов зарабатывало, как правило, только для того, чтобы прокормить себя и семью, следовательно, их доходы никак не выходили за рамки «приличной» нормы. С другой стороны, в отличие от расхитителей и «лжекооператоров», которые получали прибыль, обкрадывая государство, они зарабатывали на своих же согражданах и этим вызывали раздражение.

Более или менее терпимое отношение к подпольным предпринимателям до некоторой степени компенсировало риск быть осужденным за экономические преступления. Многие советские граждане предпочитали рисковать. К сожалению, наша источниковая база не позволяет с точностью судить о том, кто входил в группу частных предпринимателей в 1930-е гг. С уверенностью можно утверждать, что большая их часть занималась очень мелким бизнесом. Типичный предприниматель 1930-х гг. – ремесленник, работавший в индивидуальном порядке или привлекавший несколько наемных рабочих. Специализация в бизнесе, как правило, отсутствовала, т. е. тот, кто производил товар, тот его и продавал. Конечно, были и крупные фирмы, в которых функции производителей, продавцов и управляющих были разнесены. Однако чем крупнее была фирма, тем сильнее был риск, что ее основатели будут обнаружены и арестованы. Поэтому в 1930-е гг. частное предпринимательство было обречено оставаться мелким[526].

Частные предприниматели 1930-х гг. – преимущественно бывшие торговцы, промышленники и разного рода деловые люди, чей приход в коммерцию совпал с началом нэпа. Составлявшие в 1920-е гг. ядро социальной группы частных предпринимателей, эти люди постепенно смещались на периферию частного предпринимательства. Их методы работы, привычки, культура перестали соответствовать эпохе. В 1930-е гг. появляется новый тип частных предпринимателей, который позже занял лидирующие позиции в «теневой» экономике.

Новое ядро частных предпринимателей формировалось не в кустарных мастерских и не в лжекооперативах, а на государственных предприятиях, в основном легкой промышленности и торговли. Материалы НКВД, введенные в научный оборот Е.А. Осокиной, дают некоторое представление о новых лидерах «теневой» экономики. Например, в 1940 г. директор магазина № 32 Краснопресненского промторга построил себе дачу стоимостью в 100 тыс. руб., купил легковую машину, два мотоцикла, построил специальный гараж и даже проложил асфальтовую дорогу к даче длиной в 1 км. Покупка антиквариата, посещение ресторанов также представляли часть быта этого советского миллионера. Крупнейшим богачом в Москве в начале 1940-х гг. НКВД считал директора одного из промтоварных магазинов. Получая зарплату в размере 600 руб., он расходовал 10–15 тыс. руб. в месяц. В прошлом частный торговец Киевской губернии, в советский период он начал работать в Москве в кооперативе «Коммунар» и со временем стал директором крупного столичного магазина. Его метод – «брать контрибуцию». Оценивая, сколько та или иная секция в магазине может наворовать за месяц, он ставил туда своих людей, учил их махинациям и брал мзду – по 3–10 тыс. руб. в месяц[527].

Многие «теневики» 1940-х гг. были довольно тесно связаны с миром коммерции в период нэпа, но они представляли собой уже иной, отличный от нэповского тип частного предпринимателя. Непременными атрибутами этого нового социального типа были управленческая позиция и наличие неформальных контактов с непосредственным начальством, также с ключевыми людьми из правоохранительных и контрольных органов. Последнее было особенно важно, поскольку без соответствующего прикрытия любая «теневая» экономическая деятельность была невозможна. В 1930-е гг. неформальные связи между хозяйственниками, номенклатурой и правоохранительными органами не отличались прочностью. Установлению крепких связей препятствовала общая нестабильная обстановка в стране, люди слишком часто перебрасывались с одной руководящей должности на другую, не успевая при этом установить неформальные контакты. Однако, как показывает исследование Е.А. Осокиной, даже в нестабильной атмосфере предвоенного десятилетия подобные связи имели место, причем не только на низовом, но и на уровне начальников главков в центральных наркоматах[528].

В отличие от кустарей и частных торговцев, которые стремились как можно дольше сохранять свою независимость от командно-административной системы, дельцы «теневой» экономики нового типа, наоборот, стремились слиться с системой, занять в ней ключевые позиции и использовать ее ресурсы в своих интересах. Подобные жизненные установки способствовали формированию иной системы ценностей, не такой, как у предпринимателей 1920-х гг. Центральным ее элементом была исключительная способность мимикрировать, приспосабливаться к любым условиям. В послевоенные годы на основе этой отличительной черты «теневиков» нового типа выросла особая субкультура мира подпольной коммерции.

Сферы деятельности и методы работы предпринимателей «старого» и «нового» типов существенно различались. О том, как работали «старые» предприниматели, дает представление «Обзор работы органов РК милиции по борьбе со спекуляцией», датированный апрелем 1939 г. Согласно данным милиции, основными предметами спекуляции являлись: «по промтоварам: х. б. ткани, шерсть, сукно, кожа, обувь, галоши, трикотажные изделия и т. д.

По пищевым продуктам: мясо, животное и растительное масло, овощи, мука, гречневая и пшенная крупа, рис, овес, кукуруза, горох, подсолнухи, а также крупный и мелкий скот.

По другим видам продукции: гвозди, метизные изделия, бумага, цветные металлы, электропровод, стройматериалы, авторезина и автозапчасти»[529].

Ассортимент черного рынка отражает общее экономическое положение. По сравнению с более или менее благополучными 1920-ми гг., в следующем десятилетии список дефицитных товаров существенно расширился. Дефицитными стали даже масло, крупа и мука. Эксперты Наркомата внутренних дел отмечали, что «дефицитные товары скупались в магазинах через работников последних. Иногда скупку промтоваров спекулянты осуществляли через сеть своих агентов» – прием, знакомый еще по 1920-м гг. Вообще между методами нэпманов 1920-х и спекулянтов 1930-х гг. очень много общего. Схема, по которой предприниматели получали товары из государственной розничной сети, будучи очень удобной, не подверглась изменениям. Дело в том, что связь между спекулянтами и торговыми работниками государственных магазинов было очень трудно установить. Но даже если это удавалось сделать, то привлекать к ответственности за нее было нельзя. Спекулянты исправно платили за все товары, купленные ими в госторговле, и, следовательно, не совершали преступления.

Конечно, при желании и эти действия можно было квалифицировать по статьям о спекуляции или хищении, но размах подобной деятельности был настолько велик, что участники ее зачастую оставались безнаказанными.

Авторы «Обзора работы органов РК милиции…» отмечали, что «закупаемые промтовары в городах спекулянты чаще всего сбывают в сельской местности, а там закупают пищевые продукты с последующей перепродажей по повышенным ценам в городах». Как видим, и в данном случае предприниматели 1930-х гг. пользовались давно отработанной схемой. Как и десять лет назад, в 1930-е гг. действовали «ножницы цен» и частные предприниматели продолжали извлекать выгоду из подобного положения.

Согласно документу милиции, еще одна распространенная схема была связана со скупкой и перепродажей товаров через комиссионные магазины. «Спекулянты через работников скупочных пунктов и комиссионных магазинов закупали платья, одежду и др. товары и перепродавали. В этих случаях работники скупочных магазинов умышленно занижали цены на продаваемые населению вещи. В ряде случаев скупочные пункты были использованы для сбыта закупленных в торговой сети товаров. Так, в Новосибирске группа спекулянтов из 17 человек систематически скупала в магазинах ткани, из которых через кустарей изготовляли дамские пальто и перепродавали их как на рынке, так и через оценщиков скупочных магазинов Облшвейпромсоюза по повышенным ценам. Последним за это выплачивалось вознаграждение. В скупочных квитанциях указывались вымышленные фамилии»[530].

Комиссионные магазины заслуживают особого внимания. Если в послевоенный период комиссионки продавали только подержанные вещи, в основном одежду, то в 1930-е гг. ассортимент этих магазинов был гораздо шире. На комиссию принимали ювелирные изделия, металлы, станки и другие «средства производства», причем не обязательно подержанные. В отличие от всех остальных государственных магазинов, комиссионки имели право сами назначать цены на товары, что делало их особенно привлекательными для подпольных предпринимателей. Люди сдавали товары на комиссию, как правило, под вымышленной фамилией, поэтому обнаружить факт частного предпринимательства было чрезвычайно сложно. По заключению Комиссии партийного контроля, инспектировавшей комиссионные магазины, они являлись «островком капитализма в социалистической экономике»[531].

Часто спекулянты прикрывались документами о том, что работают в колхозах или каких-либо заготовительных организациях. Так, в Кутаисском районе Грузинской ССР «спекулянт Чиквиашвили, в прошлом торговец, устроился на работу в Деткомиссию по закупке разных материалов и, используя разъезды по крупным городам, закупал х. б. ткани. Товары он перепродавал, а иногда сбывал кустарям для переработки на готовое платье и белье, которое затем тоже продавал. На этих операциях Чиквиашвили наживал крупные суммы. По одной лишь сделке им была куплена бязь за 9 тыс. руб. и перепродана за 55 тыс.»[532].

Еще более надежным прикрытием служили удостоверения из колхоза. Например, в Хавастском районе Узбекской ССР «крупные спекулянты через сообщников из колхоза “Красный Партизан” заручились фиктивными документами о том, что они являются представителями этих колхозов по реализации сухофруктов и им предоставлено право открывать колхозные ларьки в разных городах (Омск, Свердловск, Оренбург). На основании таких документов они в течение года отправили в разные города посылками около 3000 пудов сухофруктов и получили также посылками кожевенные и др. товары. Посылки упаковывались на квартирах почтовых работников, которые были в доле»[533].

Вообще роль колхозов в «теневой» экономике была гораздо более значительной, чем традиционно считается. В большинстве современных работ по советской истории утверждается, что колхозы жестко контролировались государственной властью, особый, «негосударственный» статус колхозной собственности был не более чем фикцией и не давал колхозам никаких преимуществ. Однако вышеприведенные факты свидетельствуют о том, что контроль над колхозами не был таким уж всеобъемлющим, что и позволяло им активно участвовать в «теневой» экономической деятельности.

В 1930-е гг. частные торговцы имели достаточно налаженные каналы транспортировки и хранения товаров. По всему Союзу была развернута сеть «явочных квартир». Например, «в Ульяновске в квартире Сабитова была организована явка для спекулянтов, она служила и местом сбыта промтоваров. На его адрес спекулянты высылали посылки из Ленинграда и Москвы с мануфактурой и другими товарами, которые затем через кустарей перешивались на готовую одежду»[534]. Этот и подобные примеры дают представление о том, насколько иллюзорны были попытки контролировать централизованную экономику. Создатели командно-административной системы предусмотрели многое, но пренебрегли человеческим фактором. Простые советские граждане, например работники почт, совсем не хотели быть простыми винтиками в огромной экономической машине. Как и большинство людей во всем мире, они были заинтересованы прежде всего в собственной выгоде. Чем меньше возможностей режим оставлял для их обогащения, тем больше они стремились нарушать предписанные правила и тем иллюзорнее становилась идея тотального контроля.

Данные о мелкой частной торговле и кустарной промышленности свидетельствуют о том, что с 1920-х гг. ни ее структура, ни методы работы не изменились. Похоже, что окончание нэпа довольно слабо отразилось на жизни мелких предпринимателей. Наоборот, запрет на частнопредпринимательскую деятельность, как ни парадоксально, способствовал улучшению их материального положения. Теперь предприниматели не были обязаны платить налоги. Конечно, с отменой налогов отнюдь не исчезла необходимость платить взятки властям предержащим, однако взятки в целом отнимали меньше средств, нежели налоги в конце 1920-х гг.

По стилю работы предприниматели «нового» типа отличались от своих предшественников. О том, как работали «новые» предприниматели, дает представление отчет Комиссии советского контроля, обследовавшей в 1935 г. Ленинградскую фабрику фотобумаги. Комиссия установила, что «по распоряжению замдиректора Грюнера, пользовавшегося полной бесконтрольностью со стороны директора Агафонова, разбазаривалась готовая продукция, сырье и другие материальные ценности (в 1-м квартале 1935 г. на сумму 125 тыс. руб.). Практиковалось представление и утверждение в отчетах фиктивных и незаконно оформленных документов (за 4-й квартал 1934 г. на фабрику поступило, минуя банковскую систему, 200 тыс. руб. наличных денег). Продукция созданного тайно на фабрике цеха ширпотреба продавалась по спекулятивным ценам. В 1934 г. при себестоимости продукции 46 тыс. выручка составила 160 тыс., т. е. 235 %. Из фонда директора и от выручки по цеху незаконно расходовались средства на личные нужды руководящих работников (закупка радиоприемников, велосипедов и выдача денег на покупку квартир у частных лиц)[535].

Такого рода схема использовалась во многих отраслях промышленности. Суть ее заключалась в том, что под крышей государственного существовало частное предприятие (в данном случае цех по производству ширпотреба). Фабрика выполняла или даже перевыполняла план, а сэкономленные излишки сырья поступали в подпольный цех, где из них производилась продукция для себя. Эта «левая» продукция нигде не учитывалась, и прибыль от ее продажи поступала организаторам «теневого» бизнеса, среди которых непременно находится руководство предприятия. Для того чтобы данная схема эффективно функционировала, необходимы: а) тесные неформальные связи администрации предприятия с вышестоящими начальниками и правоохранительными органами, б) налаженные связи с системой государственной торговли, через которую «левая» продукция продается, разумеется, тоже никем не регистрируясь. В 1930-е гг. наладить стабильные контакты было непросто, поэтому данная схема не получила в это время такого развития, которое она получит в послевоенный период, особенно в 1960-е и 1970-е гг.

В 1930-е гг. перед предпринимателями «нового» типа стояла еще одна серьезная проблема – где потратить деньги, заработанные в «теневой» экономике. В условиях, когда большая часть населения жила в нищете, когда такие товары, как радиоприемники и велосипеды, считались атрибутами престижного потребления, было очень сложно потратить нелегально заработанные деньги, не вызвав подозрения. Данное обстоятельство серьезно сдерживало развитие «теневой» экономики и социальной группы частных предпринимателей.

* * *

История частных предпринимателей в 1920–1930-е гг. представляет собой сложный, многогранный процесс, который протекал в русле социально-экономического и политического развития страны. На основе анализируемых в работе материалов можно сделать вывод, что социальная группа предпринимателей объединяла наиболее активных и предприимчивых членов общества. По своей численности предприниматели являлись лишь малой частью городского населения, между тем их влияние на общество было чрезвычайно велико.

Социальная группа предпринимателей формировалась из совершенно разных людей, различавшихся по социальному происхождению, национальной и профессиональной принадлежности и культуре.

Общим было только то, что все эти люди имели опыт предпринимательской деятельности и обладали незаурядными способностями и волевыми качествами. Благодаря этому частные предприниматели пользовались авторитетом в обществе, несмотря на тщетные попытки властей принизить их социальный статус.

Большинство предпринимателей относилось к тому типу людей, которые одинаково неплохо чувствуют себя в любые времена и при любых условиях. Они сумели занять достаточно высокие позиции в социальной иерархии общества и 1920-х, и 1930-х гг. После окончания нэпа многие частные предприниматели, быстро адаптировавшись к новым условиям, оказались на руководящих должностях на государственных и кооперативных предприятиях. Их способность к адаптации особенно заметна при сравнении с многочисленными «бывшими» – дворянами, офицерами, царскими чиновниками, многими представителями интеллигенции, которые так и не сумели найти свое место в послереволюционном обществе.

Несмотря на весьма неоднородный состав, предпринимателям удалось очень быстро сплотиться в полноценную социальную корпорацию. Уже в начале 1920-х гг. частные предприниматели отчетливо осознали общность своих интересов, выработали собственную систему ценностей и противопоставили себя остальному обществу.

Для защиты своих интересов частные предприниматели создали многочисленные корпоративные союзы, главнейшими из которых были рыночные комитеты, секции частной торговли и промышленности при товарных биржах и общества взаимного кредита. Это свидетельствует о высокой степени организованности социальной группы предпринимателей. В то время как организации рабочего класса, крестьянства и интеллигенции фактически переродились и стали продолжением бюрократических структур, рынкомы, СЧТП и ОВК активно отстаивали интересы частных предпринимателей и не боялись противостоять государственным органам. В своей оппозиции государству предприниматели никогда не переходили определенных границ. Они ни в коем случае не были революционной группой и стремились к улучшению своего положения только в рамках советского строя.

В 1920-е гг. по нарастающей происходило развитие нелегального предпринимательства. В это время была подготовлена база для создания «теневого» сектора экономики, ставшего органической частью экономической системы советского государства в последующие десятилетия. Многочисленные кампании, направленные на вытеснение и уничтожение частника, могли на время сократить масштабы «теневой» экономики, но не могли уничтожить ее полностью. История частного предпринимательства в 1930-е гг. показывает, что, как только та или иная кампания подходила к концу, «теневая» экономика быстро наверстывала упущенное. К концу 1930-х гг. она была более развита, чем на рубеже 1920–1930-х гг., однако характер ее существенно изменился. Будучи анклавом рыночной экономики в командно-административной системе в начале 1930-х гг., «теневая» экономика постепенно превращалась в некий гибрид, который совмещал рыночные и антирыночные элементы.

1.3. «Спецы»

Термин «спец» («спецы») вошел в обиход в годы Гражданской войны. В это же время на территории Советской России по существу начинала формироваться социальная группа (слой) «спецов», состоявшая в первую очередь из представителей квалифицированных кадров интеллигенции, в порядке мобилизации или добровольно служивших в новых органах власти и управления хозяйством, в рядах Красной армии и т. д. Кадры специалистов составили квалифицированное профессиональное ядро данной социальной группы. Более активно в качестве достаточно массового слоя новых «служилых людей» она формировалась после окончания Гражданской войны, когда актуализировались задачи преодоления разрухи, восстановления экономики и культуры. Специалисты старой школы были преобладающей и ведущей силой в составе квалифицированной части ИТР и в целом научно-технической интеллигенции страны до начала 1930-х гг., когда произошло массовое пополнение ее (интеллигенции) рядов выпускниками советских вузов и техникумов и рабочими-выдвиженцами.

Широко применявшийся в 1920-е гг. в политических документах и повседневной жизни термин не имел четкого (однозначного) определения[536]. В основном «спецы» современниками и исследователями истории интеллигенции воспринимались как социально-политическая (порой – только политическая) категория. В прагматическом, функциональном значении специалисты – это квалифицированные кадры, часть образованного слоя старого общества, наиболее необходимая новому режиму и занятая преимущественно в сфере материального производства и управления народным хозяйством.

Добавление «старые» или «буржуазные» уже несло в себе негативную характеристику. Таким образом, слово «спецы», тождественное словосочетанию «буржуазные специалисты», имело знак чуждого социального происхождения.

Наряду с квалифицированными кадрами, имевшими специальное (высшее или среднее) образование, к «спецам» относился весьма широкий круг людей, приобретших опыт и знания в ходе практической деятельности (до революции) в промышленности, на транспорте, в торговле, банковском деле, кооперативных организациях и т. д., а также вновь испеченных «спецов»-практиков из числа просто образованных людей и т. н. бывших, трудившихся в различных учреждениях и организациях в годы нэпа.

Введение и употребление категории «спецы» в 1920-е гг. было, как отмечается в литературе, проявлением утилитарного подхода к интеллигенции на всех уровнях управления. Слово «специалисты» часто выступало синонимом слова «интеллигенция», но иногда как бы противопоставлялось ей. Например, в высказываниях В.И. Ленина нередко встречается словосочетание «специалисты и интеллигенция». Неопределенность термина, противоречивость позиции многих партийцев в центре и на местах, не желавших принять полностью нэп и с ним политику широкого сотрудничества с интеллигенцией, подпитывали негативное отношение к «спецам» как к чуждой и враждебной группе. «Спецы» противопоставлялись той части «трудовой интеллигенции», которая поняла пролетарскую революцию, «добровольно связала свою судьбу с пролетариатом».

В интеллигентской среде, особенно в начале 1920-х гг., довольно распространенным было отношение к термину «спец» как обидному названию, что, в частности отмечал в одной из публикаций 1922 г. М.Н. Покровский[537]. Однако со временем (в середине 1920-х гг.) он стал восприниматься более обыденно, сугубо функционально, как элемент советского новояза (спец = специалист).

Современники предпринимали попытки осмыслить и «развести» понятия «спец», «специалист», «интеллигент». В этом плане весьма показательна небольшая статья (заметка) под заголовком «Что такое “спец”?», подписанная «Инж. Г. К-евский», которая была опубликована в журнале «Инженерный труд» (1925, № 2, с. 6). Отвечая на поставленный в заголовке вопрос, автор разъяснял: «Так в СССР называются специалисты-инженеры, агрономы, врачи и пр. лица, главным образом, с высшим образованием, посвятившие себя общественно-хозяйственной деятельности, развивающейся на основе прикладных наук». Он выделил и сравнил несколько категорий – «спецы», «подлинные интеллигенты» и «псевдоинтеллигенты». Подлинный интеллигент – человек с широким кругозором, духовный наследник лучших представителей общечеловеческой культуры, живо откликающийся на все новое. «Псевдоинтеллигент» погряз «в тине мещанской обывательщины, в болоте невежества и суеверия». «Псевдоинтеллигенция» – продукт расширительного толкования[538] массами (рабочими и крестьянами) понятия «интеллигенция», когда к последней причисляется всякий, кто не занимается физическим трудом, чисто одет, говорит по-книжному, в т. ч. лица, вообще не имеющие к ней отношения – «фабриканты, чиновники, попы, полиция с жандармерией и всякое “начальство”». «Спец» не обязательно является подлинным интеллигентом (наличие диплома не есть гарантия или главный признак этого), однако он имеет все шансы быть им («всем известно, что в среде специалистов подлинные интеллигенты были, есть и будут»). К подлинному интеллигенту, который отдает свои знания и опыт республике, надо отнестись с максимальной осторожностью, «не позволить ему погибнуть в хламе псевдоинтеллигенции». Псевдоинтеллигенция «осуждена на гибель как микробы в атмосфере чистого воздуха».

В отечественной литературе и публицистике, особенно постсоветского времени, нередко обращалось внимание на то, что в словах «спец», «спецы» присутствовал некий негативный, пренебрежительный подтекст. Видимо, это справедливо в отношении определенных периодов и ситуаций, связанных с остротой политического противостояния, когда преобладали резкие классовые и политические характеристики в оценках интеллигентов-специалистов. Со временем «классовый» подтекст («спецы», специалисты – значит, непременно «буржуазные», «старые») стирается, а потом уходит вообще.

Как специфическая социальная группа «спецы» просуществовали примерно до начала 1930-х гг. К концу первой пятилетки термин «специалисты» утратил свое первоначальное значение, содержавшее классовую характеристику («буржуазные специалисты»). Специалистами называли теперь всех, кто отличался определенным уровнем образования, знаний, умения. Например, специалистами считались практически все инженерно-технические работники. В это же время (лето 1931 г.) провозглашается очередная перемена курса в отношении власти к остаткам «старой» интеллигенции. На смену политике «подавления и репрессий» конца 1920-х гг. приходит политика «заботы» об интеллигенции, прежде всего технической, поскольку было официально объявлено о «полном повороте» массы бывших «старых» специалистов, покончивших с колебаниями, на «позиции социализма».

Законодательство о специалистах

В 1920-е гг. в партийно-государственной политике в отношении интеллигенции тесно переплетались две основные тенденции. Одна проявлялась в выработке комплекса мер, направленных на создание относительно высокого уровня материального благосостояния специалистов, предоставление им определенных льгот. Другая, напротив, была продолжением естественного для государства «диктатуры» пролетариата стремления к ограничению и дискриминации интеллигенции в социально-правовой сфере, нередко наравне с поверженными представителями правящих кругов старого мира.

Законодательство и различные ведомственные документы и инструкции 1920-х гг., касающиеся специалистов как специфической группы общества, можно разделить на две категории: 1) нормы, связанные с регулированием трудовой деятельности, положением специалистов на производстве и т. д.; 2) законы, постановления, относящиеся к сфере социально-правовых отношений.

Регулирование профессиональной деятельности, формы учета

В годы Гражданской войны, эпоху «военного коммунизма» проблема использования специалистов в работе хозяйственных органов и на производстве решалась в первую очередь мерами внеэкономического воздействия. Декреты «Об учете и мобилизации технических сил» (19 декабря 1918 г.), «Об учете и мобилизации специалистов сельского хозяйства» (25 января 1919 г.), о мобилизации студентов горнотехнических факультетов (14 октября 1919 г.) и др. диктовали нормы регулирования профессиональной деятельности интеллигенции, занятой в сфере материального производства. В соответствии с этими декретами граждане перечисленных в них категорий и специальностей независимо от пола и возраста подлежали обязательному учету и могли быть в любой момент призваны «на действительную техническую службу» по своей специальности. Уклонение от учета грозило привлечением к ответственности по революционным законам. В 1920–1921 гг. были изданы дополнительные декреты о трудовой мобилизации разных профессиональных групп интеллигенции: художников, специалистов по сельскохозяйственному строительству, специалистов воднотранспортного дела и т. д. В декабре 1918 г. при научно-техническом отделе ВСНХ было создано Главное бюро, а при губернских совнархозах – губернские бюро учета и распределения технических сил. Кроме учета, Главное бюро занималось распределением в соответствии с потребностями хозяйства лиц, не занятых и работающих не по специальности, а также перераспределением по производствам.

Переход к нэпу сопровождался постепенным отказом от принудительно-мобилизационных методов, введением экономических норм регулирования трудовой деятельности. 10 сентября 1921 г. СНК РСФСР принял «Основное положение по тарифному вопросу», по которому увеличение заработной платы связывалось с ростом производительности труда и квалификацией работников. Был взят курс на постепенную замену всех видов натурального снабжения денежной формой зарплаты. В октябре 1921 г. ВЦИК принял постановление о постепенном переходе к методам добровольного привлечения рабочей силы. В октябре 1922 г. появился новый Кодекс законов о труде, который ввел положения о коллективных договорах, социальном страховании, охране труда, трудовой дисциплине.

В соответствии с новым курсом была проведена частичная демилитаризация труда специалистов. Постановление СНК от 28 мая 1922 г. давало право ухода со службы с предупреждением за месяц и право выбора места службы по приглашению, а не через биржу труда, с последующей регистрацией на бирже. Однако это постановление на местах, как отмечалось на I съезде инженеров в 1922 г., проводилось с трудом. Так, в Сибири введение данного постановления для специалистов железнодорожного транспорта и агрономов было отсрочено до 1 января 1923 г. С принятием нового Кодекса законов о труде отсрочка потеряла смысл[539].

19 февраля 1923 г. с целью разъяснить соответствующие разделы КЗОТ Наркомат труда и ВЦСПС приняли постановление о порядке найма работников высшей квалификации. Все организации, учреждения и предприятия (государственные, общественные, частные) получали право найма (помимо бирж труда, но с обязательной последующей регистрацией там) лиц на ряд административно-ответственных должностей (от руководителей учреждений и предприятий до работников командного состава милиции), специалистов, в т. ч. с высшим техническим и агрономическим образованием, работников просвещения, врачей, преподавателей вузов, научных работников и т. д. Данные о принимаемых на службу специалистах (или администраторах) посылались на биржу труда, которая была вправе потребовать личной явки приглашаемого специалиста в случае сомнений на его счет или непорядка в документах[540].

Процесс демилитаризации труда специалистов затянулся до весны 1923 г. Лишь 26 мая 1923 г. было принято постановление Совнаркома «О порядке найма и увольнения лиц с техническим или агрономическим образованием», отменявшее все изданные ранее декреты об учете и мобилизации технических сил, специалистов сельского хозяйства и др. Допускалась возможность приглашения на службу лиц с высшим техническим образованием не через отделы труда, на учете которых они состояли, заключение индивидуальных договоров между специалистом и администрацией предприятия (хозорганом или работодателем) с условием, что устанавливаемые договором нормы оплаты будут не ниже, чем установленные общим законом или коллективным договором, и др. Об уходе со службы специалист должен был предупредить за месяц, как и руководство предприятия или учреждения – об увольнении[541].

В связи с острой нехваткой квалифицированных кадров периодически вводились особые правила, затруднявшие свободный переход специалистов с одного места работы на другое. Так, 25 апреля 1923 г. при Сиббюро ЦК РКП(б) состоялось специальное совещание с заведующими отделами Сибревкома, представителями хозорганов, Сибплана, профсоюзов. Совещание приняло «совершенно секретное» решение, которым устанавливался общий порядок перехода беспартийных специалистов из одного учреждения Сибири в другое: только при условии согласования и с разрешения руководителей-коммунистов учреждения, из которого уходил специалист и в которое поступал на работу. Даже при приеме на работу безработного специалиста предполагалось согласование с руководителем-коммунистом последнего места работы, если таковое находилось на территории Сибири[542].

Аналогичные меры принимались и в конце 1920-х – начале 1930-х гг. В частности, в декабре 1929 г. президиум СибКК ВКП(б) принял постановление, призванное уменьшить отрицательные последствия массовых «переманиваний» специалистов из одной организации в другую. Руководителям учреждений, хозяйственных организаций, промпредприятий в категорической форме запрещалось «переманивать» работников, повышать им зарплаты при переходе (при прочих равных условиях). Кроме того, все случаи перехода специалистов предусматривали обязательное согласование между руководителями учреждений и предприятий, нарушители могли быть привлечены к партийной ответственности[543].

Действовали также тайные механизмы контроля и проверки состава советских учреждений, направленные по сути против «спецов».

В секретном циркуляре Сибревкома от 1 декабря 1923 г. говорилось о согласовании вопросов приема служащих на работу в государственные, советские и кооперативные учреждения с органами ГПУ «в целях контроля и наблюдения за личным составом» и «недопущения проникновения антисоветских элементов»[544]. С этой целью собирались компрометирующие материалы о специалистах, особое внимание обращалось на их отношение к советской власти.

Даже в наиболее благоприятный для «старой» интеллигенции период расцвета нэпа (середина 1920-х гг.) сохранялись особые формы контроля за перемещением специалистов с одного места работы на другое. До 1927 г. руководители учреждений и предприятий при приеме на работу служащих и специалистов представляли в органы ОГПУ их анкеты и автобиографии. В конце 1926 г. этот порядок несколько изменился (упрощен) «в целях сокращения переписки о приеме на работу совслужащих и в отмену ранее изданных распоряжений по указанному вопросу» (секретный циркуляр ПП ОГПУ по Сибкраю и Сибкрайисполкома от 23 декабря 1926 г.). С 1 января 1927 г. было решено прекратить представление в органы ОГПУ анкет и автобиографий лиц, принимаемых на службу. Вместо анкет и автобиографий все учреждения и предприятия обязывались подавать составленный по определенной форме список всех служащих, исключая рабочих и чернорабочих, по состоянию на 1 января. В нем, помимо формальных данных (Ф.И.О., год и место рождения, должность, домашний адрес), обязательно приводились сведения о партийности (прежней и настоящей), социальном происхождении и последнем воинском чине, откуда прибыл, где проходил «чистку» и ее результаты. В список включались члены ВКП(б) и ВЛКСМ. В дальнейшем следовало ежемесячно подавать в ПП ОГПУ списки служащих, вновь принятых за истекший месяц, по состоянию на первое число, сообщать сведения о лицах, уволенных в течение месяца (куда выбыл, причины выбытия, отметка о компрометирующих данных). Предлагалось также, в случае возникновения у руководителей учреждений сомнений в правдивости данных о социальном происхождении того или иного рабочего и чернорабочего, включать их фамилии в список с соответствующим примечанием. В случае появления сомнения в политической благонадежности вновь принимавшегося лица о нем надлежало навести справки в ПП ОГПУ «через личное посещение Заведующего Секретным Делопроизводством[545]. В фондах региональных и центральных архивов сохранилось немало документов, отражающих выполнение этих распоряжений вышестоящих органов (списки специалистов и служащих, принимавшихся на работу или уволившихся из данного учреждения).

На протяжении 1920-х гг. формы учета специалистов менялись: для начала периода характерны смягчение, отказ от мобилизационных методов эпохи «военного коммунизма», для середины – относительный либерализм. Так, в 1926 г. был принят новый закон «Об учете инженеров, техников и специалистов по сельскому хозяйству» (Постановление ЦИК и СНК СССР от 9 июля 1926 г.)[546], значительно упрощавший формы учета. В конце десятилетия вместе с усилением репрессивных мер по отношению к специалистам и в целом к интеллигенции произошло восстановление достаточно жестких методов регулирования их профессиональной деятельности. Вновь большое внимание стало уделяться разнообразным обязательным формам учета специалистов (ведомственный, партийный, по линии органов Наркомата труда, ОГПУ), в широких масштабах использовались мобилизационные методы привлечения квалифицированных кадров на ударные стройки, в приоритетные отрасли (транспорт, черная металлургия, цементная промышленность, строительство) и т. д. В мае 1928 г. появилось постановление ЦИК и СНК СССР «О персональном учете инженеров, техников, агрономов и иных специалистов народного хозяйства», которое вводило обязательную регистрацию (постановку на учет) в органах Наркомата труда специалистов, работающих по найму «в государственных, общественных и частных учреждениях, предприятиях, хозяйствах», «занимающихся работой по своей специальности не по найму» и вовсе не работающих по своей специальности. Учет распространялся на лиц, окончивших высшие и средние технические и сельскохозяйственные учебные заведения или соответствующие факультеты и отделения других вузов (в т. ч. заграничных). Все учреждения, предприятия и хозяйства (государственные, общественные и частные), где работали подлежащие учету лица, были обязаны требовать предъявления документов, свидетельствующих о «взятии их на учет». Такие же обязанности возлагались на домоуправления и органы милиции и другие административные органы (при выдаче удостоверений личности они должны были проверять наличие соответствующих документов о постановке на «технический учет»). В случае отсутствия необходимых «доказательств» предлагалось сообщать об этом соответствующим местным органам Наркомтруда. Нарушения влекли за собой уголовную ответственность[547].

В принятом во исполнение данного постановления ЦИК и СНК СССР постановлении Наркомата труда СССР от 25 июля 1928 г. «Об организации учета квалифицированных специалистов народного хозяйства» назывались категории, не подлежавшие «техническому учету»: окончившие экономические и коммерческие факультеты (отделения) технических и общеобразовательных вузов; граждане СССР, состоящие на действительной военной службе, а также в резерве «начальственного состава» РККА; проживающие в СССР иностранные подданные; граждане СССР, признанные утратившими 60 % и более трудоспособности. Основные мероприятия по приему на учет предлагалось провести в течение сентября 1928 г.[548]

Специалисты и служащие из числа бывших белых офицеров, чиновников военного времени и т. п. состояли на особом учете в органах ВЧК – ГПУ, Управлении командного состава штаба РККА, мобилизационных отделах военкоматов. Регулярно проводились проверки лиц из категории военнообязанных, служивших в белых армиях или военных ведомствах, а также проживавших некоторое время на территориях, занятых белыми. Находившиеся на особом учете бывшие белые офицеры не могли самостоятельно сменить место жительства и не всегда получали на это разрешение, даже если для этого имелись уважительные причины[549]. Бывшие белые офицеры становились первыми кандидатами на увольнение в случае сокращения штатов или различных «чисток». Например, «чистка» соваппарата в 1922 г., призванная избавить советские учреждения от «чуждых элементов», в частности, от бывших белых офицеров, еще недавно привлекавшихся к работе в массовом масштабе, создала ряд серьезных проблем. Безработными могли оказаться многие «спецы» из числа бывших белых офицеров, которые, будучи на особом учете в органах ВЧК, не могли свободно перемещаться в поисках места работы. Вследствие ограниченности фондов, они не могли рассчитывать и на пособие по безработице. Учитывая это, в январе 1922 г. Наркомат труда и ВЧК разослали на места секретную телеграмму, в которой предписывалось при сокращении штатов относиться с «сугубой осторожностью» к бывшим белым офицерам (увольнять лишь в исключительных случаях), удовлетворять просьбы учреждений, ходатайствующих о возвращении уволенных[550]. С особой недоверчивостью относились к специалистам из числа бывших белых офицеров в период генеральной «чистки» соваппарата в 1929–1931 гг.

Социально-правовое законодательство

Специфика положения специалистов в российском обществе 1920-х гг. проявилась, пожалуй, наиболее явно в социально-правовой сфере. Партийно-государственная политика в отношении интеллигенции предусматривала, с одной стороны, комплекс мер, направленных на создание относительно высокого уровня материального благосостояния специалистов, предоставление им определенных льгот (что позволяет относить их к числу социальных групп, получивших более или менее значительные привилегии в новой иерархической структуре), с другой стороны, отчетливо проявляла тенденцию к ограничениям и дискриминации.

К привилегиям, которыми пользовались специалисты в советском обществе в эти годы, можно отнести сохранение относительно высокого уровня заработной платы, а также провозглашенное, но практически почти нереализуемое право на дополнительную жилую площадь для лиц, служебные обязанности которых предполагали занятия на дому. Более многочисленными и разнообразными, особенно в середине 1920-х гг., были льготы – частично действовавшие, частично оставшиеся на бумаге (налоговые, по оплате коммунальных услуг, при начислении пенсий и др.). Значительная их часть подавалась как предоставление специалистам равных с рабочими возможностей для реализации личностных или гражданских прав и интересов, например, право на получение детьми специалистов (в первую очередь, трудившихся на производстве) высшего и среднего специального образования, которое неоднократно провозглашалось, начиная с известного постановления Совнаркома от 25 августа 1921 г. «О мерах к поднятию уровня инженерно-технического знания в стране и к улучшению условий инженерно-технических работников РСФСР», но с большим трудом реализовывалось.

В середине 1920-х гг. принимались различные законодательные акты и циркуляры о равенстве прав ИТР-производственников и рабочих в санаторно-курортном обслуживании (предоставление льготных путевок), оплате больничных листов и т. п. В начале 1930-х гг. в условиях действовавшей карточной системы актуальным было провозглашение равенства ИТР и рабочих в снабжении продуктами питания и предметами первой необходимости (постановления ЦК ВКП(б) от 10 июля 1931 г. «О работе технического персонала на предприятиях и об улучшении бытовых условий инженерно-технических работников» и ЦИК и СНК СССР от 1 августа 1931 г. «Об улучшении бытовых условий инженерно-технических работников»). Ряд льгот полагался специалистам, работавшим в отдаленных местностях, вне крупных городских поселений, в связи с командированием (например, в порядке мобилизации) на новое место работы. В последнем случае предусматривались также некоторые льготы для членов семей (предоставление работы, места для детей в детских учреждениях, льготы при приеме в общеобразовательную школу, на различные курсы и в другие учебные заведения).

Главной привилегией, получившей наиболее последовательное воплощение в политике и практике советских властей, было сохранение относительно высокого уровня оплаты труда специалистов, что противоречило принципам эгалитаризма, уравнительным устремлениям масс, ортодоксальным представлениям о социализме. В первой половине 1920-х гг. (после перехода к нэпу), несмотря на ряд колебаний и отступлений во имя «классового принципа», наблюдалось постепенное повышение оплаты труда специалистов, хотя тех, кто получал большие ставки, было немного, среди них преобладали квалифицированные и высокопоставленные «верхи». К осени 1920 г. ставка высшего технического персонала равнялась учетверенной ставке низшей категории рабочих, что существенно отличалось от дореволюционных пропорций (1:20). По данным инженерных организаций, ставка высшего технического персонала в 1920 г. вплоть до лета 1921 г. была выше среднего заработка рабочего лишь в 1,7–1,6 раза. В конце 1921 г. соотношение средней заработной платы рабочих и специалистов высшей квалификации по стране достигло 1:3. По введенной с декабря 1921 г. единой 17-разрядной тарифной сетке разрыв между низшим и высшим разрядом достигал 5, а в конце 1923 г. – 8 раз. Однако уже осенью 1922 г. весьма распространенным в стране явлением при оплате высших технических должностей (14–17 разряды) было 8–9-кратное превышение минимальной ставки[551].

Главным способом повышения оплаты наиболее квалифицированных и ценных кадров являлась система персональных ставок (окладов, надбавок), введенная Совнаркомом еще в годы Гражданской войны и продолжавшая действовать с различными модификациями в 1920-е гг. В частности, одновременно с 17-разрядной сеткой были внедрены т. н. спецфонды предприятий и учреждений, предназначенные для дополнительной оплаты специалистов. Администрации предприятий и учреждений было предоставлено право заключения индивидуальных трудовых договоров со специалистами, что давало реальные возможности повышения их зарплаты и значительного расширения рамок тарифной сетки. Надбавка из спецфонда могла быть весьма существенной – до 100 % и более по отношению к основной тарифной ставке.

Органы власти стремились установить возможно больший контроль за порядком утверждения персональных ставок и излишним расширением круга лиц, получавших их. С этой целью были созданы спецфондовые комиссии, рассматривавшие и утверждавшие заявки учреждений и ведомств. В 1924 г. были приняты меры по снижению спецставок, в 1925 г. установлен официальный максимум спецставок – 360 руб. (при совместительстве – 540 руб.). Местные органы, в частности Сибтруд, могли утверждать оклады специалистам до 360 руб. Более высокие ставки назначались специальными комиссиями наркоматов труда. В особых случаях (например, ставки в 600 руб. и выше) они согласовывались с Административно-финансовой комиссией Совнаркома СССР[552].

В 1925–1926 гг. средняя заработная плата специалистов в госпромышленности в 4–5 раз превышала средний заработок рабочего. Разрыв в оплате высокооплачиваемых специалистов и рабочих мог достигать 7–10 и более раз. В 1926 г. размер оплаты специалистов колебался в среднем от 80–100 до 360–400 руб. Средний размер оплаты специалистов, получавших персональные оклады на предприятиях госпромышленности, не превышал 200–210 руб. в месяц (средний заработок рабочих – 45–47 руб.)[553].

В 1927/28 г. в Сибирском крае средняя зарплата рабочего в добывающей и обрабатывающей отраслях промышленности равнялась 55–56 руб., что было в 3–3,5 раза ниже средней зарплаты ИТР-горняков. В конце 1920-х гг. в Сибири самые высокие ставки специалистов были на стройках союзного значения (Урало-Кузнецкий комбинат и т. п.) – 800–900 и даже 1000–1200 руб. (начальник строительства, главный инженер), что многократно превышало не только средние заработки рабочих, но и основной массы специалистов (в 5–7 раз)[554].

Высокие ставки узкого слоя высококвалифицированных кадров были недоступны массе рядовых специалистов. В 1927 г. в Сибири среди почти 5 тыс. ИТР, входивших в инженерно-технические секции, доля имевших высокие заработки (от 300 до 400 руб. и выше) равнялась всего 1,2 % на начало года и 2,3 % – к концу. Доля ИТР, получавших зарплату от 50 до 100 руб., составляла от 30 до 27 %. Наибольшее число ИТР (37,5–38,6 %) получало зарплату от 101 до 150 руб. Разница между высшей (400 руб.) и низшей (62–69 руб.) ставками ИТР на Томской ж. д. в конце 1927 г. составляла более 6 раз[555].

В конце 1920-х гг. в стране одновременно действовали разные системы оплаты труда (в т. ч. особые тарифные сетки для специалистов), но «магистральным» течением в политике заработной платы было введение штатно-окладной системы в 1926–1927 гг. в госучреждениях (государственное нормирование заработной платы), постепенно распространенное на бюджетные и хозрасчетные предприятия разных отраслей, научно-исследовательские учреждения, вузы и т. д. С 1932 г. для специалистов повсеместно вводятся должностные оклады[556].

Многие из провозглашавшихся льгот и благ оказались нереализованными или реализованными не в полной мере. В частности, право на пользование дополнительной жилой площадью (комнатой до 10,2 кв. м) для домашних занятий, необходимых по специальности, фактически не могло быть осуществлено ввиду многочисленности категорий «льготников» при остром дефиците жилья. На практике дополнительной жилой площадью пользовалась только «верхушечная часть» специалистов.

Еще более острой и болезненной была ситуация с реализацией права на образование. «Равенство» прав детей специалистов-производственников и детей рабочих на получение высшего образования было заявлено в известном постановлении Совнаркома от 25 августа 1921 г. «О мерах к поднятию уровня инженерно-технического знания в стране и к улучшению условий инженерно-технических работников РСФСР». В нем содержалось поручение профсоюзным организациям «действительно уравнять» во всех правах входящих в профсоюзы ИТР с рабочими-членами профсоюзов. В 1922 и 1923 гг. ВЦСПС подтвердил это положение своими решениями, в которых подчеркивались приоритеты ИТР, работавших на производстве. Однако жесткое проведение принципов классового комплектования высшей школы, «разверстка» мест в вузы, массовые «чистки» студенческого состава (1923 и 1924 г.) сводили возможности реализации этого права почти к нулю.

Ситуация существенно изменилась лишь в середине 1920-х гг. Постановление ЦК РКП(б) «О работе специалистов» (сентябрь 1925 г.) предусматривало установление ряда льгот для детей специалистов при поступлении в учебные заведения. В 1925–1926 гг. появились решения директивных органов, в частности Совнаркомов СССР и РСФСР, способствовавшие действительному расширению возможностей для получения образования детьми специалистов[557]. Однако в конце 1920-х гг. положение вновь резко ухудшилось, хотя формально никто не отменял постановления, принятые в 1925–1926 гг.[558]Более того, остро встал вопрос и об учебе детей специалистов в общеобразовательной школе 1-й и 2-й ступеней (в бюджетных или договорных, платных группах), поскольку в 1928 г. большая часть детей специалистов была отнесена к категории «служащих» и попала в договорные группы. Наконец, в принятых летом 1931 г. партийно-государственных постановлениях, оговаривавших улучшение материально-бытового положения инженерно-технических работников, вновь подчеркивалось равенство прав ИТР и индустриальных рабочих при поступлении детей в учебные заведения. Партийно-правительственные постановления 1931 г. стали своего рода «итоговыми» в череде государственных мер, касающихся специалистов как определенной социальной группы[559].

Состав, численность, внутренние связи, противоречия

«Спецов» в широком смысле можно рассматривать как часть формировавшегося в 1920-е гг. слоя новых «служилых людей». Кроме собственно специалистов (интеллигенции), к ним относились многие представители советских служащих. Объединяющим признаком для всех, так или иначе входивших в группу «спецов», была принадлежность к образованным слоям прежнего общества.

Первоначально в самом общем виде основные источники комплектования данной группы были определены постановлением СНК о мобилизации технических сил (декабрь 1918 г.) и другими подобными постановлениями о мобилизации разных категорий специалистов, выходившими в 1919–1921 гг. В них перечислялись следующие категории: специалисты, окончившие в России и за границей технические, сельскохозяйственные, агрономические, лесные и другие вузы или курсы с программой не ниже средних учебных заведений; практики, занимавшие не менее двух лет должности ответственных технических руководителей; студенты четырех последних семестров всех специальностей высших учебных заведений.

После окончания Гражданской войны ряды советских «спецов» пополнились бывшими офицерами белых армий, которые в своем большинстве не были профессиональными военными, имели гражданские специальности. К работе по специальности привлекались также иностранные специалисты – военнопленные периода Первой мировой войны и специалисты (в т. ч. в порядке принудительного труда), осужденные и отбывавшие наказание за преступления, совершенные против соввласти (участие в контрреволюционных правительствах, организациях и пр.). Порой складывалась парадоксальная ситуация: ответственные посты в органах управления, например, в Сибири в начале – середине 1920-х гг., занимали осужденные на принудительные работы специалисты, «лишенцы», адмссыльные и т. п.[560]

Среди «спецов», работавших в учреждениях и на предприятиях, было много «практиков» с дореволюционным стажем и недавно освоивших новое для себя дело (бывшие офицеры и чиновники военного времени, просто образованные люди, представители свергнутых классов и т. д.). В конце концов собственно специалисты (интеллигенция) как бы смешались с достаточно аморфной группой служащих. С самого начала эта пестрая по составу группа пополнялась и «размывалась» «выдвиженцами» из числа партийцев, рабочих, профсоюзных лидеров («красные директора», административно-технический персонал разных уровней).

В 1920–1921 гг. в Сибири в деятельности по привлечению старых специалистов к работе в советских учреждениях и на предприятиях преобладали мобилизационные (военно-коммунистические) методы, основанные на внеэкономическом принуждении. Здесь, как и в других отдаленных от центра местах, особенно остро ощущалась нехватка квалифицированных кадров. По данным Сибирского бюро по учету технических сил (СибБУРТС), в 1920 г. в регионе был зарегистрирован 6381 специалист (техники и специалисты сельского хозяйства). Весной-летом 1920 г. в результате реэвакуации из региона выехало много квалифицированных кадров, попавших сюда в период Гражданской войны. К ноябрю этого года на территории края находилось не более 5 тыс. представителей «технических сил», в т. ч. ок. 1,5 тыс. чел. с высшим образованием (горняки, геологи, механики, электротехники, строители, химики, специалисты сельского хозяйства и лесоводы и другие)[561].

Важнейшим источником комплектования кадров советских учреждений и предприятий Сибири стали специалисты из числа военнопленных-колчаковцев, поскольку к концу Гражданской войны в офицерском корпусе белой армии в результате принудительной мобилизации оказалось много вчерашних служащих, студентов, лиц интеллигентных профессий. После т. н. фильтрации в лагерях военнопленных они направлялись в распоряжение Сибревкома, хозяйственных органов, оформлялись на работу в советские учреждения, на предприятия, в школы. В марте 1920 г. в Омск из Красноярска прибыл первый такой эшелон, отправленный административным отделом 5-й Армии в распоряжение Сибревкома. В нем было более 110 чел. (работники кооперации, сельского хозяйства, землеустроители, лесоводы, а также строители, несколько студентов). Многие приехали с семьями. Эти специалисты были распределены на работу в основном в земельных органах и отделах Сибсовнархоза. Часть из них была отправлена на Урал – в Екатеринбург и Челябинск[562].

В июне 1921 г. Сибтруд рекомендовал своим губернским организациям отбирать из числа поступающих на учет белых офицеров лиц, пригодных по своему служебному и образовательному цензу для работы в органах областного значения. В частности, для работы в Сибтруде предлагалось «забронировать и командировать» лиц с образованием не ниже среднего, занимавших ответственные должности в министерстве труда Колчака и органах Временного правительства, а также опытных профессиональных работников со стажем не менее двух лет. С конца июня по сентябрь 1921 г. Иркутский губотдел труда направил на гражданскую службу более 140 бывших белых офицеров и чиновников военного времени[563]. Особенно много бывших белых офицеров поступило на работу в земельные органы. Многие специалисты старой школы пополнили ряды сотрудников органов юстиции, революционных судов. Среди специалистов, работавших в отраслевых отделах Сибревкома, Сибсовнархозе, Сибплане и т. д., были бывшие члены и сотрудники колчаковского правительства и других организаций.

Накануне и в начале первой пятилетки ведущей группой технической интеллигенции и руководящих кадров сибирской промышленности оставались «старые» специалисты. В конце 1927 – начале 1928 г. до 70 % технического персонала по социальному происхождению относилось к числу служащих, мещан, чиновников и пр. Бывшие офицеры, чиновники и т. п. составляли около 15 % ИТР и экономистов, занятых в промышленности. Выходцев из рабочих среди инженеров насчитывалось не более 5 %[564]. Квалифицированные кадры «оседали», как правило, на более высоких уровнях управленческих структур как в центре, так и на местах. По данным Сибкрайсовнархоза на 1 июля 1928 г., в управлении трестов, Сибкрайсовнархоза и ОМХов было занято 44,1 % от общей численности руководящих кадров сибирской промышленности с высшим и средним образованием; в управлении промпредприятий – 21,5, непосредственно на производстве – 34,4 %. Значительная их часть относилась к категории «старых» специалистов (стаж работы в данной отрасли от пяти до десяти лет имели 22,8 %, свыше десяти лет – 30,8 %)[565].

В составе аппарата Сибкрайсовнархоза насчитывалось 1,6 % рабочих (по про-исхождению) и 13,1 % коммунистов, в отделах местного хозяйства – 12,3 и 27,5 соответственно, в трестах – 9 и 19,8 и на промышленных предприятиях – 40 % рабочих и 30 % коммунистов[566]. Велика была доля лиц, образование которых не соответствовало занимаемым должностям, существенной – работников без специального образования.

Анализ общей численности «спецов» весьма затруднен ввиду отсутствия достоверных и систематических данных. Более-менее полное представление можно получить лишь о количественных параметрах собственно специалистов (представители «старой» интеллигенции) в составе конкретных профессиональных групп, отраслях хозяйства (промышленности) и некоторых управленческих структурах. Сведения такого рода содержатся, например, в материалах профсоюзных организаций специалистов (ИТР, научных работников). В 1926–1927 гг. в составе сибирских инженерно-технических секций (ИТС), объединявших примерно 90 % всех ИТР края, было 29–30 % специалистов с высшим образованием, 48 % техников (со средним образованием) и 23–22 % практиков. Доля коммунистов равнялась 5–6 %. Летом 1928 г. сибирские ИТС насчитывали 6,7 тыс., в 1932 г. – ок. 38 тыс. чел. Примерно 40 % членов западносибирских секций (1932 г.) были практиками («высококвалифицированные рабочие с большим производственным стажем»), около 20 % – коммунистами. В ИТС страны в 1932 г. входило 653 тыс. чел. (более 40 % рабочих по происхождению, свыше 30 % члены партии). К концу 1932 г. примерно 45 % членов ИТС страны были моложе 30 лет[567].

Маргинальная по своему происхождению и пестрая по составу группа «спецов» была весьма неоднородна по структуре, что естественно порождало внутренние противоречия и конфликты интересов. Реально существовавшими были противоречия между высокооплачиваемыми кадрами специалистов и рядовой массой, в частности ИТР среднего и низшего звена[568]. Особое внимание к специалистам, принятый в середине 1920-х гг. комплекс мер партийно-государственного порядка по улучшению их социально-правового и материального положения вызвал ревнивую реакцию других социально-профессиональных групп, например, научно-педагогических кадров, считавших, что «спецам» уделяется слишком много внимания[569]. Вполне очевидным было психологическое противостояние собственно специалистов (квалифицированные кадры) и послереволюционного пополнения их рядов – разного рода «бывших», сумевших в силу достаточно высокого уровня образования довольно быстро освоить определенные должностные функции (специальности). Оно нашло отражение, в частности, в уже упоминавшейся публикации «Что такое спец?» Ее автор выступал решительно против причисления к интеллигенции послереволюционных маргиналов – бывших фабрикантов, чиновников, священнослужителей и т. д. При этом он, несомненно, выражал мнение очень многих специалистов, считавших себя представителями подлинной интеллигенции в силу наличия не только достаточно высоких профессиональных навыков, но и высоких моральных качеств[570].

Такого рода дистанцирование подлинных специалистов от «спецов» в широком смысле («псевдоинтеллигенция») было вызвано не столько и не только профессиональными амбициями, сколько противоречивостью (двойственностью) их положения, стремлением отмежеваться от группы, не пользовавшейся в обществе особым доверием или симпатией. Действительно, с одной стороны, «спец» (инженер, агроном, врач и пр.) являлся весьма полезным членом общества, заслуживающим уважения и часто неплохо оплачиваемым, но, с другой стороны, ему постоянно противопоставлялся «красный спец».

Старых «спецов» терпели как «неизбежное зло» и нередко окружали «атмосферой недоверия и враждебной предубежденности», недвусмысленно давали понять, что при первом удобном случае их «выбросят за борт, как негодную тряпку»[571].

Желание дистанцироваться от «классово-политического» содержания термина «спецы» (которое нередко довлело над сугубо функциональным) присутствовало в высказываниях многих инженеров и техников, принимавших участие в работе профессиональных объединений (специалист, инженер – это «старший рабочий», «более квалифицированный рабочий»; рабочий – «менее квалифицированный специалист»), тем более что официальный курс партийно-государственной политики в отношении «старой» интеллигенции был направлен в сторону сближения ее с рабочим классом, установления товарищеских отношений на производстве и т. п. В эти годы широкое распространение получил лозунг «союза науки и труда». Работа специалистов рассматривалась как форма «общественного служения»[572]. Критикуя замкнутость и корпоративность инженерной среды, излишнее самомнение (инженеры, если и не «соль земли», то «соль» хозяйственной жизни)[573], руководители профсоюзных органов ставили целью преодоление этих пережитков, а также предубеждений и предрассудков в рабочей среде. Инженерство не должно быть «чем-то вне рабочего класса стоящим, оно есть часть, неразрывная часть рабочего класса. К этому мы ведем»[574].

В годы нэпа в различных сферах жизни советского общества было заметно присутствие традиций и норм, свойственных дореволюционному прошлому. В частности, многие из прежних привычек сохраняли представители одной из самых привилегированных в прошлом социально-профессиональных групп – инженеры. Даже внешний облик большинства из них свидетельствовал об этом. До поры до времени ношение инженерами старой формы, фуражек, кантов и других форменных знаков отличия не встречало какого-либо возражения, критики со стороны властей или партийно-профсоюзной общественности. Однако в конце 1920-х гг. инженерная форма вдруг стала символом враждебности.

В связи с шахтинскими событиями власть (в первую очередь партийное руководство) особенно резко и непримиримо поставила вопрос о преодолении корпоративности инженерства, замкнутости и кастовости профессиональных организаций технической интеллигенции. Лозунг «инженеры – часть рабочего класса» стал определять деятельность профобъединений инженеров и техников[575]. В повседневную жизнь ИТР стали активно «внедряться» «классовое воспитание», «классовый подход», «классовое самосознание». В рамках борьбы с «кастовостью и цеховщиной» развернулась кампания против ношения форменных фуражек, шинелей, петлиц и других инженерских отличий. В одной из публикаций на эту тему отмечалось, что советская власть, борясь с «бюрократизмом, иерархией» и прочими явлениями, обосновывавшими существование формы, не выступала, однако, против самой формы, которая «медленно себя изживала». Дольше всего форма сохранилась только среди ИТР – тех групп специалистов, которые пользовались «заслуженным вниманием и доверием» власти и всей советской общественности[576].

Кампания за ликвидацию инженерской формы была начата весной – летом 1929 г. по инициативе украинских организаций ИТС. На очередном четвертом Всесоюзном съезде ИТС (апрель 1929 г.) была единогласно принята специальная резолюция о том, чтобы инженерно-технические работники не носили формы, которая является «выражением кастовости» инженеров и «отделяет» ИТР от рабочих[577]. В журнале «Инженерный труд» (печатный орган Всероссийского межсекционного бюро инженеров и техников (ВМБИТ)) начиная с № 9 за 1929 г. стали регулярно публиковаться материалы о ходе этой кампании. Появилась специальная рубрика «Наш паноптикум», в которой разоблачались «формоносцы», печатались фамилии, фотографии и карикатуры на приверженцев формы. Не принимались никакие аргументы и отговорки типа «в форме нет кастовости», «она помогает отличить руководителя в массе рабочих», фуражка удобна, нужно донашивать и пр. Инженерно-технические работники, признавшие себя частью рабочего класса, должны были изжить в себе в кратчайший срок остатки всего, что отделяло их от рабочих.

Если приверженность к форме старых специалистов объяснялась привычкой и традициями, то стремление молодежи, окончившей вузы в советское время, носить форменные фуражки и значки, вызывало недоумение. Особенно раздражали железнодорожники («ослепленные металлом индейцы»), носившие не только фуражки, но и шинели, тужурки, петлицы с металлическими пуговицами. Ношение инженерской фуражки объявлялось «примером общественной отсталости и стремления к сохранению мещанских и обывательских традиций». Фуражка с инженерским значком стала символом «искусственного расслоения трудовой интеллигенции от пролетариата и крестьянства», наследием дурных «азиатских традиций». Более того, форма провозглашалась «показателем старых враждебных рабочему классу традиций и, быть может, знаком реакционных настроений»[578].

Кампания по борьбе с инженерской формой продолжалась примерно до осени 1930 г. В разных городах во время массовых митингов, посвященных очередной «неделе ИТР», «смычке» с рабочим классом, происходило даже ритуальное сожжение формы и фуражек. Осенью 1930 г. автор заметки о работе очередного пленума ВМБИТ с восторгом констатировал исчезновение инженерской формы и прочих аксессуаров и эмблем, свидетельствующих о принадлежности «к высокой корпорации избранных». На данном пленуме, где собралась «высшая техническая интеллигенция», не было и помина об этих «красноречивых свидетелях прошлого». На смену инженерским форменным фуражкам, шинелям, мундирам, которые «беспрерывно донашивались» в течение почти 12 лет, пришли, наконец, «советские кепи, сатиновые косоворотки и резиновые плащи»[579].

Стремление в 1920-е гг. молодых специалистов – выпускников советских вузов, среди которых были и выходцы из рабоче-крестьянской среды, носить инженерскую форму свидетельствует о высоком престиже инженерных профессий и, пожалуй, социального статуса специалиста, инженера. Казалось бы, при распространенных в обществе недоверии и неприязни к данной социальной группе, которые обострились в конце десятилетия в связи с борьбой с «вредительством», в ходе генеральной «чистки» госаппарата и т. п., однозначно отрицательно должны были восприниматься и форменные отличия инженеров, объявленные символом кастовости, «знаком реакционных настроений». Однако мы видим обратное, и это весьма показательный факт, подтверждающий сложность и противоречивость как положения «спецов» в обществе, так и отношения к ним.

Своеобразным доказательством престижности профессии и положения инженера можно рассматривать появление большого числа инженеров-«самозванцев». Основной причиной, обусловившей распространение «самозванчества», была острая нехватка кадров. Кроме того, людей привлекали преимущества, которые давало положение специалиста, инженера. Характерным свидетельством является одна из публикаций на эту тему 1929 г. Автор ее писал: «От жаждущих стать инженерами нет отбою ВТУЗам. Эту профессию возлюбили кино, театры и писатели. Обывателю же это звание, молоточки и лопатки на фуражке внушают завистливое благоговение или завистливую ненависть… Молоточки и лопаточки сверкают так заманчиво, что их охотно надевают и ловкач-десятник, и обольстительный железнодорожный телеграфист, и недоучившийся юрист, и “для солидности” просто люди без определенных занятий»[580].

Развернувшееся на рубеже 1920–1930-х гг. «наступление» на форму являлось одним из внешних признаков резкого изменения политики в отношении «старой» технической интеллигенции в годы «Великого перелома» и последовавших за этим коренных перемен в данной среде, отмеченных официальной пропагандой как идеологический «прорыв», переход подавляющего большинства интеллигенции, «старых» специалистов на позиции социализма. Важную роль в ускорении процесса «советизации» интеллигенции сыграли «чистки» госаппарата, являвшиеся важным средством идеологического и психологического воздействия на конкретные социальные группы и общество в целом.

«Чистки» госаппарата в 1920-е – начале 1930-х гг

Одной из форм дискриминации интеллигенции и служащих в 1920-е – начале 1930-х гг. были т. н. чистки госаппарата. Официально эти мероприятия имели целью улучшение работы госаппарата, преодоление бюрократизма и волокиты путем удаления профессионально непригодных, «разложившихся», «обюрократившихся» сотрудников, «извращающих» советские законы. Наиболее уязвимыми при «чистках» объективно становились «чуждые» по социальному происхождению работники (бывшие белые офицеры, выходцы из ранее привилегированных и просто образованных слоев, специалисты), поскольку социальное происхождение нередко имело определяющее значение и вместе с фактами биографии периода Гражданской войны автоматически предполагало наличие антисоветских взглядов. «Чистки» позволяли выявлять неугодные и потенциально опасные элементы, одновременно с помощью выдвиженцев и оправдавших доверие служащих происходило новое «вливание» в аппарат сторонников режима. «Чистки» были перманентно присущим советскому обществу 1920–1930-х гг. явлением. Среди них выделяются три наиболее крупных кампании: в начале и середине 1920-х гг. и в 1929–1931 гг.

«Чистке» госаппарата в начале 1920-х гг. предшествовала генеральная «чистка» партии, предпринятая во исполнение решений X съезда и X Всероссийской конференции РКП(б). В июне 1921 г. ЦК и ЦКК РКП(б) приняли специальное постановление, появилось письмо ЦК РКП(б) «Об очистке партии» в «Правде» от 27 декабря 1921 г. Своеобразным парадоксом «чистки» госаппарата в начале 1920-х гг. было то, что увольнению в качестве «классово чуждых», неблагонадежных, антисоветских и т. п. элементов подлежали многие бывшие белые офицеры (в т. ч. специалисты), совсем недавно в массовом порядке привлеченные к работе советских учреждений. Кампания по «чисткам» (партийная и соваппарата) в начале 1920-х гг. велась в условиях перехода к новому историческому этапу развития послереволюционного общества (нэп).

«Чистки» соваппарата в середине 1920-х гг. проводились по инициативе местных органов власти (губернских, областных, краевых) и получили столь значительное распространение, что вызвали появление секретного циркуляра ЦК и ЦКК РКП(б) от 17 декабря 1924 г., запрещавшего «огульную чистку» совучреждений как нецелесообразную и «в настоящее время» вредную, хотя данная инициатива мест рассматривалась как свидетельство «назревшей необходимости пересмотра личного состава госаппарата» и «естественное стремление» к его оздоровлению и удалению из него «чуждого Советской власти и преступного элемента, оставшегося нам в наследство от бюрократическо-царской России». «Чистки» порождали массовые увольнения, и это приводило к нежелательным последствиям, к дезорганизации работы учреждений. Поэтому предлагалось отличать «чистку» партии с целью добиться однородности состава от «чистки» советского госаппарата, который не мог обойтись без «так называемой интеллигенции и элементов, принадлежащих к другим классам, даже совершенно чуждым». «Только по мере создания красных специалистов, – говорилось в циркуляре, – мы сможем заменить чуждые нам элементы госаппарата». Признавая нецелесообразной массовую «чистку» госаппарата, ЦК и ЦКК РКП(б) считали «абсолютно необходимым» проводить проверку личного состава по линии органов РКИ и КК в порядке «плановой работы по линии улучшения госаппарата». Естественно, главными критериями при проверке работника назывались его деловые качества (профессионализм, добросовестность, исполнение всех требований соввласти и пр.)[581].

Массовая «чистка» в сибирских учреждениях, проходившая во втором полугодии 1924 г., началась после постановления президиума Сибревкома от 22 июля 1924 г. о создании Сибирской краевой комиссии для проверки личного состава советских, кооперативных, торговых и общественных учреждений, организаций, предприятий. Одновременно (30 июля 1924 г.) на места был направлен соответствующий циркуляр Сибкрайкома РКП(б) и СибКК, в котором говорилось, что «проверкой будут выявляться явно антисоветские, враждебно относящиеся к советской власти белогвардейские, контрреволюционные и иные элементы». Эта кампания называлась «важнейшей работой», общее руководство которой должны были осуществлять партийные и контрольные органы на местах (губернские и областные комитеты и комиссии). Сибкрайком предостерегал парторганизации и отдельных членов партии от выдачи каких-либо рекомендаций и характеристик лицам, подвергающимся проверке. Подобная поддержка допускалась лишь «в исключительных случаях» и с особого разрешения райкомов в городах и уездных комитетов партии в уездах[582].

Кампания преследовала две цели – блокирование и изъятие из аппарата «чуждых» и «антисоветски настроенных» служащих, а также повышение эффективности и улучшение работы госаппарата. Служащие, подлежавшие удалению из аппарата, делились на три категории: первая – «чуждые», непригодные к работе по политическим причинам лица (подлежали немедленному увольнению); вторая – лица, не пригодные к работе по деловым или по политическим мотивам (подлежали увольнению, как только им находили замену); третья – лица, чья квалификация не соответствовала занимаемой должности (подлежали перемещению на низшие должности или в другое учреждение). Служащие, уволенные в связи с «чисткой», могли подавать апелляции в соответствующие комиссии при губернских и краевых органах РКИ и выше.

«Чистка» вызвала обострение антиспецовских настроений и большое смятение в рядах интеллигенции и служащих. В секретных сводках ПП ОГПУ по Сибири за июль – август 1924 г. говорилось о «паническом» настроении «спецов», их судорожных попытках срочно усвоить политграмоту, подчеркивалась «политическая безграмотность» большинства служащих и т. п. В одной из информационных сводок ПП ОГПУ по Сибири от 22 августа 1924 г. отмечалось, что «для большинства служащих, в особенности интеллигенции, чистка явилась неожиданностью… Настроение подавленное, особенно у тех, кои ранее зарекомендовали себя с плохой стороны. Часть служащих поговаривает о том, что придется уйти в деревню или устроиться у частных предпринимателей. Масса бросилась на изучение политлитературы. Ходят слухи о баснословном числе уже вычищенных». Некоторые (в т. ч. бывшие белые офицеры) «зондируют почву вступления в партию» и сожалеют, что «нынче так затруднен доступ интеллигенции» в партию и они не вступили раньше (два-три года назад). Говорилось о распространении в интеллигентской среде в связи с «чисткой» всевозможных домыслов и нелепых слухов, вроде того, что в Москве снова наблюдается «гонение на интеллигенцию», «мало-мальски хорошо одетых выселяют из Москвы» (из-за чего население одевается в «рогожи и тряпки, принимая пролетарский вид») и т. п. Многие видели в «чистке» признак возвращения властей к «военному коммунизму». Было мнение, что она носит «демонстративный характер, дабы показать, что Соввласть теперь в бывших людях не нуждается»[583]. В сводке от 30 августа 1924 г. сообщались разные толки о «чистке», бытовавшие в среде служащих. Одни считали, что «чистка» не даст ожидаемых властью результатов, т. к. без «спецов» советская власть «далеко не уйдет», заменить их сейчас некем, поэтому «можно быть спокойными». Другие надеялись, что после «чистки» «аппараты учреждений расстроятся и все будут приняты на прежние посты». По мнению третьих, «чистка» делается для того, чтобы «выбросить из аппаратов всех инакомыслящих», хотя и вполне добросовестных работников, а на их место посадить «своих людей – коммунистов», но последние не смогут справиться с работой. Среди офицеров бытовал слух, что «после чистки всех угонят в Архангельскую губернию, где придется рубить дрова и таскать уголь»[584].

По итогам «чистки», подведенным в январе 1925 г., проверке в Сибири подверглось более 42 тыс. чел., из них было уволено 4,7 тыс. чел., или свыше 11 % от числа проверенных. По первым двум категориям было «вычищено» 71,6 %, в т. ч. по чисто политическим мотивам («чуждые») – 37,8 %, т. е. более одной трети. За профнепригодность было «вычищено» только 28,4 %. О преимущественно политической ориентации данной кампании свидетельствует пристрастное отношение комиссий к «бывшим» – офицерам, священнослужителям, чиновникам и т. д. Так, из аппарата учреждений Сибири разных уровней было уволено 630 бывших белых офицеров (свыше 13 % от числа «вычищенных»)[585].

В 1925 г. вопрос о массовых «чистках» соваппарата и их последствиях (порядке рассмотрения жалоб лиц, уволенных из учреждений в результате «чистки») обсуждался во ВЦИКе. В результате 22 февраля 1926 г. ВЦИК принял и разослал секретный циркуляр «О нецелесообразности массовой чистки соваппарата», который повторял основные положения постановления ЦК и ЦКК РКП(б) от 17 декабря 1924 г., но в ряде определений был «мягче». Президиум ВЦИК предлагал советским органам на местах «не производить так называемые массовые чистки личного состава госучреждений, как вредно отражающиеся на работе последних»[586].

В связи с проведением несанкционированных массовых «чисток» соваппарата в 1924–1925 гг. обсуждалась проблема полномочий комиссий по «чистке» (обязательный или рекомендательный характер решений), прав и возможностей трудоустройства (восстановления на прежней работе) уволенных в связи с «чисткой» работников и др. Особый интерес представляет вопрос о порядке использования администрацией учреждений сведений ОГПУ по результатам «чистки» 1922–1923 гг. В апреле 1926 г. Президиум ВЦИК принял секретное постановление, которое формально запрещало пользоваться этими сведениями при приеме на работу лиц, уволенных в ходе «чистки» 1922–1923 гг. Решение о приеме относилось к компетенции руководства учреждения. ГПУ было не вправе требовать увольнения этих лиц и запрещать их прием, ссылаясь на материалы секретных списков, которые могли храниться и использоваться «лишь в порядке агентурного материала»[587].

Интересно, что «чистки» в середине 1920-х гг. проходили в момент наибольших успехов нэпа и определенной «либерализации» режима в целом[588]. В частности, параллельно с «чистками» с лета 1924 г. в аппарате ВСНХ СССР по инициативе Ф.Э. Дзержинского была начата работа над известным партийным постановлением «О работе специалистов» (принято в сентябре 1925 г.), послужившим основой для ряда позитивных сдвигов в социально-правовом положении этой категории работающих.

Многие уволенные в ходе «чисток» лица подавали апелляции в соответствующие советские органы (вплоть до ВЦИК), в которых доказывали необоснованность принятого решения. Сам факт увольнения воспринимался пострадавшими как лишение гражданских прав, выдача своеобразного «волчьего билета», поскольку в решении комиссии нередко записывалось «уволен по чистке без права поступления на службу в соваппарат»[589]. Весьма показательными в этом плане являются результаты «чистки» госучреждений в Иркутске осенью 1926 г., которая была проведена на основании постановления Сибкрайисполкома от 6 октября 1926 г. в связи с раскрытием там злоупотреблений и хищений в отделе местного хозяйства и связанных с ним организаций.

Проверке подлежали учреждения, «охваченные растратами»[590]. Однако, ссылаясь на настойчивые требования «местного трудового населения» подвергнуть «чистке» все совучреждения города, комиссия на первом же заседании 6 октября 1926 г. решила («если этот напор будет продолжаться») расширить круг проверяемых организаций. Кроме того, предлагалось списки «вычищенных» публиковать в газете, «дабы не дать возможность им устроиться в другие учреждения», а «самый злостный элемент выслать через ГПУ»[591]. В информации о принципах «чистки» говорилось, что ее задача – «решительно оздоровить и очистить учреждения от недобросовестного элемента вообще и в особенности от нэпмановско-контрреволюционной нечисти»[592]. В ходе «чистки» с 18 по 30 октября 1926 г. был проверен состав сотрудников иркутского горкомхоза, ОМХа, Стройтреста, телефонной станции, Сиблестреста – всего 292 чел., из них 76 чел. (26 %) намечены к увольнению. Среди «вычищенных» оказались: по социальному происхождению – дворяне (3 чел.), потомственные граждане (4 чел.), священнослужители (2 чел.), домовладельцы и фабриканты (3 чел.); по занимаемой должности «при царизме и Колчаке» – бывшие прокуроры (2 чел.), прочие судейские (2 чел.), бывшие крестьянские начальники (1 чел.); «по чинам» – бывший вице-губернатор (1 чел.), генерал (1 чел.), полковники и подполковники (5 чел.), младшие офицеры (11 чел., в т. ч. 1 каратель и 1 контрразведчик); по политическим убеждениям – антисоветски настроенные и монархисты (47 чел.).

По нулевой категории (предназначенные к высылке через ГПУ) было «вычищено» 5 чел., по первой (без права служить в совучреждениях) – 38, по второй – 33 чел. Наибольшее число проверенных было в горкоммунотделе (112 чел.), из них 30 «вычистили»: по нулевой категории – 3 чел., по первой – 9 чел., по второй – 18 чел.[593] Особое внимание обращалось на возможную связь проходивших «чистку» с людьми, привлеченными к судебной ответственности в связи с хищениями («дело Лосевича»).

В интервью о результатах «чистки», опубликованном в газете «Власть труда» 3 ноября 1926 г., председатель комиссии А.Г. Ремейко объяснял: «разбивая уволенных на две основных категории» (с опубликованием и без опубликования фамилий в газете), комиссия имела в виду, что «для уволенных без опубликования» нежелательна работа лишь в данном учреждении (из которого он увольняется), а с опубликованием – нежелательна «дальнейшая работа вообще в иркутских советских учреждениях». Но это «только мнение комиссии, формально ни для кого не обязательное». Ремейко перечислял уволенных комиссией по одному из учреждений[594] и при этом вопрошал: «Спрашивается, может ли быть названо действительно советским, действительно рабоче-крестьянским учреждение с подобным вонючим букетом на ответственных должностях? Ведь тут прямо просится, вместо советской, другая вывеска: ну, скажем, колчаковская». На вопрос газеты: «Что же, мы совсем отказываемся от услуг “бывших” людей?», он отвечал: «Нет, тех, кто честно хочет служить рабочим и крестьянам, мы и впредь будем, как специалистов, использовать в интересах советского государства. Но при этом нелишне напомнить кое-кому, что у нас диктатура пролетариата, что именно мы, советская власть, должны использовать “бывших ” людей, а не они нас!»[595]

Беседа с Ремейко, являвшимся не только председателем комиссии, но и председателем Иркутского окрисполкома, заслуживает особого внимания. Это весьма красноречивый документ эпохи, характеризующий политику властных структур, воззрения их отдельных представителей и дающий определенный срез общественных настроений в целом. Настроений, которые служили социальной базой для антиспецовских действий властей и в случае необходимости целенаправленно подогревались той же властью. В частности, по поводу подбора новых сотрудников в учреждения, прошедшие «чистку», Ремейко сказал, что на должности, не требующие особой квалификации (завхоз, секретарь, конторщик), можно привлекать людей из числа демобилизованных из Красной армии, а также из безработных. Существенные изменения следует внести в порядок подбора людей на должности, требующие специального знания и опыта (инженеры, юристы и пр.). «Мы идем и будем идти на тесное сотрудничество с честными специалистами, мы будем поддерживать и поднимать их авторитет… И потому не только трудящиеся и советская власть, но и сами специалисты заинтересованы в том, чтобы под их “фирмой” не пролезали в наши аппараты разные лже-спецы…» При назначении на должности специалистов предлагалось учитывать мнение о кандидатурах окружного бюро инженерно-технических секций профсоюзов и других профорганизаций, ввести принцип «соревнования» (т. е. объявлять конкурс на ту или иную должность). В случае отсутствия подходящих кадров в Иркутске рекомендовалось приглашать людей из других городов через объявления в газете, активно выдвигать способных молодых специалистов на более ответственную работу[596].

Характерны высказывания Ремейко и об отношении к «чистке» населения г. Иркутска. Он подчеркнул, что комиссия получила «самую активную поддержку и помощь» (масса писем, множество устных заявлений) рабочих, благодаря чему располагает материалами, подтверждающими правильность ряда увольнений (решение комиссии полностью совпадает с мнением и желанием трудящихся)[597]. «Со стороны “бывших” людей (царско-колчаковских слуг) комиссия, разумеется, встретила враждебное отношение. Иначе и быть не может. Ведь чистка – проявление жесткой классовой линии. Она ударила по сотне людей… Враждебный мир зашевелился… Пусть шипят! Советская власть и коммунистическая партия при активнейшей поддержке и помощи трудящихся доведет до конца начатую борьбу за очищение и оздоровление советского аппарата, за полное превращение его в друга и защитника интересов рабочих и крестьян».

Уже в конце октября 1926 г. в адрес сибирского краевого прокурора и в Сибкраийсполком (позднее и во ВЦИК) стали поступать заявления «вычищенных» из иркутских учреждений с ходатайствами о пересмотре решения комиссии. К середине ноября ходатайства поступили от 45 чел. Эти заявления с приложенными к ним документами (характеристики, отзывы, послужные списки и пр.) представляют интереснейший материал. Кто-то «покорнейше просил» восстановить справедливость, кто-то почти требовал, находя совершенно необоснованными причины своего увольнения, не чувствуя за собой никакой вины ни в гражданском, ни в политическом отношении[598].

В ноябре 1926 г. первые 45 заявлений были рассмотрены секретариатом Сибкрайисполкома и получили отказ. В январе – марте 1927 г. некоторые дела были возвращены в Иркутск на пересмотр, в основном по процедурным причинам (например, «вычистили» человека, уже уволенного две недели назад и т. п.); нескольких человек (мелкие служащие) восстановили на работе.

В «Заключении» секретариата Сибкрайисполкома по поводу 45 апелляций, подписанном 18 ноября 1926 г. И.И. Рещиковым, отмечалось, что «все уволенные в своих заявлениях особо подчеркивают, что постановления Комиссии об их увольнении не имеют законных оснований и поэтому просят о пересмотре этих решений». Далее приводились доводы в пользу обоснованности и даже законности решения комиссии. Говорилось, в частности, следующее: по Конституции РСФСР (ст. 23) Советы имеют право в интересах рабочего класса в целом лишать отдельные группы и отдельных лиц прав, которыми они пользуются в ущерб интересам социалистического строительства[599]. Положением о Сибкрае крайисполкому предоставлялось право отстранять от службы в исключительных случаях не только служащих подведомственных ему учреждений, но и уполномоченных центральных учреждений. Общее состояние аппарата учреждений Иркутского округа «угрожало интересам Советской власти», рассматривалось крайисполкомом как «исключительно вредное явление», для борьбы с которым требовались исключительные меры в виде «чистки» соваппарата. Постановлением Сибкрайисполкома от 6 октября 1926 г. на комиссию по «чистке» были возложены конкретные задачи «по оздоровлению и улучшению» работы аппарата в Иркутске и «чистке» учреждений, в которых обнаружены злоупотребления. Из этого следовало, что «ссылки уволенных на отсутствие законных оснований их увольнения ни на чем не основаны, так как комиссия действовала в пределах предоставленных ей законом прав по поручению и от имени Крайисполкома»[600].

Последствия «чистки» в Иркутске получили отражение в запросе сибкрай-прокурора Н. Алимова в крайисполком от 18 января 1927 г., в котором говорилось, что многие лица, подвергшиеся увольнению по «чистке», не могут устроиться на службу в какое-либо другое учреждение. Причина такого положения – «неправильное толкование… последствий чистки, которая понимается как запрещение приема на службу всех вычищенных». Поскольку среди «уволенных по чистке» имелись специалисты и лица, которые в других условиях могли быть использованы надлежащим образом для работы, сибкрайпрокурор рекомендовал Сибкрайисполкому дать специальное разъяснение: «увольнение по чистке не является препятствием к поступлению на службу в другие учреждения», решающее значение при этом для администрации учреждения «должна иметь деловая точка зрения» вне зависимости от того, что данное лицо «уволено по чистке»[601].

Кампания по «чистке» госаппарата, кооперативных и общественных организаций, развернувшаяся в стране в конце 1920-х – начале 1930-х гг., проходила на фоне борьбы с «вредительством» и политических процессов против интеллигенции. Наиболее массовые формы кампания приобрела в 1930–1931 гг. Одним из характерных отличий ее от предыдущих «чисток», по оценкам центральных контрольных органов, была «публичность». «Чистки» проводились, как правило, в присутствии многочисленных представителей рабочих, профсоюзных организаций, комсомола и т. д.

Решение о необходимости проведения массовой «чистки» советского аппарата приняла в апреле 1929 г. XVI Всесоюзная конференция ВКП(б). Летом того же года были опубликованы постановление ЦИК и СНК СССР «О чистке аппарата государственных органов, кооперативных и общественных организаций» (от 1 июня 1929 г.), инструкция НК РКИ СССР по проведению «чисток»[602]. Повсеместно намечались объекты и очередность проверки, создавались комиссии по «чистке» и рабочие бригады содействия на всех уровнях, обсуждалась инструкция РКИ, проводились собрания общественных организаций и коллективов для разъяснения целей кампании, массовая агитация развернулась в печати. Однако «чистка» разворачивалась недостаточно активно, что было отмечено в июле 1929 г. в циркуляре НК РКИ РСФСР[603].

Первые результаты «чистки» были подведены в конце августа 1929 г. на объединенном заседании президиума ЦКК ВКП(б) и коллегии НК РКИ СССР. В постановлении ЦК и ЦКК ВКП(б) «О ходе проверки и чистки советского аппарата» от 12 сентября 1929 г. наряду с жесткой критикой недостатков начавшейся кампании органам РКИ рекомендовалось обратить внимание на привлечение к «чисткам» широких рабочих масс, различных общественных организаций (профсоюзы, комсомол), активно использовать печать. Предлагалось ускорить темпы, но при этом не расширять число объектов проверки, а проводить выборочные плановые обследования и сделать главным критерием оценки работы качество ее выполнения, обратить особое внимание на подготовку выдвиженцев[604].

Главный этап «чистки» пришелся на 1930 – первую половину 1931 г. В это время состоялась проверка большей части намеченных к «чистке» служащих. К участию в «чистке» удалось привлечь многих рабочих, общественные организации, студенчество, а также специалистов и служащих (в основном тех учреждений, где проводилась «чистка»). Значительные масштабы получило выдвиженчество. Для выявления недостатков и «улучшения» работы учреждений использовались различные формы массовых движений: рабочие бригады, отряды «легкой кавалерии», народные контролеры, временные замещения, шефство рабочих над учреждениями и т. п. К середине 1931 г. темпы «чистки» снизились, менее заметным стало выдвиженчество.

В первой половине 1930 г. осуществлялась «чистка» наиболее важных звеньев госаппарата, затем происходило ее «углубление и расширение». Проверке были подвергнуты наркоматы (и их органы на местах) финансов, труда, социального обеспечения, земледелия, торговли, юстиции, внутренних дел, путей сообщения, органы ВСНХ, Центросоюза и т. д. С января 1930 г. началась сплошная «чистка» низового соваппарата. На заключительном этапе (сентябрь 1931 – июль 1932 г.) «вычистке» подвергся в основном управленческий аппарат фабрик, заводов и т. п. В это время активность и масштабы «чистки» были небольшими. Массовое выдвиженчество прекратилось, но широко использовались опосредованные формы участия масс в управлении аппаратом (шефство, временное замещение)[605].

Сначала генеральную «чистку» аппарата планировалось осуществить за один год и закончить к середине 1930 г. С расширением круга объектов «чистки» ее окончание было перенесено на 1 сентября 1931 г. Всесоюзную комиссию по «чистке» ликвидировали в июле 1932 г. Однако и после официального прекращения местные органы РКИ продолжали проводить повторные проверки и «чистки» отдельных звеньев аппарата, в т. ч. несанкционированные[606].

Следует отметить, что в ряде регионов страны местные органы РКИ пытались приступить к сплошной «чистке» госаппарата в 1928 г., но не встретили поддержки центра – она была признана преждевременной, хотя кое-где осуществлялась[607]. В январе 1929 г. на объединенном заседании президиума ЦКК и коллегии РКИ СССР рассматривался вопрос «о подготовке материалов и накоплении опыта по выдвиженчеству и проверке соваппарата». Было решено «в целях накопления опыта и рационального проведения проверки» провести до Всесоюзной партконференции опытную проверку той части аппарата Наркомзема, Наркомфина, Наркомата труда (по отдельным губерниям), которая «соприкасается с широкими массами» (налоговый аппарат, местные земельные органы, биржи труда). Опытные проверки надлежало сочетать с изучением выдвиженчества и проводить «публично с привлечением широкого партийного, профессионального и советского актива», но лишь «в ограниченном количестве случаев особой засоренности того или иного участка аппарата при чрезвычайно серьезной и продуманной подготовке»[608]. На предварительном этапе «чистки» предстояло накапливать опыт по организации основной кампании и выявлять традиционные недостатки (отмеченные затем в постановлениях центральных органов): слабое участие общественности и печати, «кабинетный способ чистки» (принятие решений сразу же, на закрытых заседаниях комиссий без обсуждения на собраниях коллективов, лишь на основе отзывов администрации учреждений) и т. п. Подчеркивалось, что основными критериями оценки должны быть деловые качества и результаты работы, а не социальное происхождение и прошлая деятельность служащих.

Цели и задачи генеральной «чистки» аппарата были сформулированы в решениях XVI конференции ВКП(б) и дополнены рядом последующих документов ЦКК – НК РКИ. Резолюция XVI партконференции поручала РКИ с привлечением профсоюзов и под контролем широких масс рабочих, крестьян и служащих «организовать чистку советского аппарата от элементов разложившихся, извращающих советские законы, сращивающихся с кулаком и нэпманом» и т. д. «Чистка» была призвана путем изъятия профессионально несостоятельных, плохо работающих кадров и враждебных, антисоветски настроенных элементов, сознательно мешающих работе, улучшить работу аппарата (его личного состава). При этом, как неоднократно подчеркивалось в различных постановлениях, инструкциях и циркулярах, главным основанием для удаления негодных кадров должны были служить именно деловые качества и характеристики, а не только «признаки классовой принадлежности». Подчеркивалась «особая важность замены вычищенных» выдвиженцами, «выросшими на фабриках и заводах»[609].

Порядок организации и проведения «чистки» (ее технология) были изложены в подробной инструкции НК РКИ СССР, которая впоследствии дополнялась, в частности, разного рода предложениями местных органов РКИ и комиссий по «чистке». Например, в августе 1929 г. президиум ЦКК ВКП(б) поддержал ходатайства комиссий Украины, Белоруссии и др. о внесении в трудовые книжки лиц, «вычищенных» по второй и третьей категориям, соответствующих записей. Необходимость этого шага мотивировалась следующими соображениями: «в целях устранения волокиты и ускользания вычищенных» по этим категориям сотрудников «от правильного использования их на работе как при посылке биржами труда, так и самими учреждениями»[610].

Круг людей, подлежавших «чистке», был обозначен уже самой формулировкой цели кампании – очистить аппарат «от элементов разложившихся, извращающих советские законы, сращивающихся с кулаком и нэпманом, мешающих бороться с волокитой и ее прикрывающих, высокомерно, по-чиновничьи, по-бюрократически относящихся к насущным нуждам трудящихся, от растратчиков, саботажников, вредителей», а также от лжеспециалистов[611]. Особое внимание обращалось на т. н. кусты «бывших». По мнению властей, это были организованные группы «чуждых» элементов, проникших в аппарат с вредительскими намерениями. В низовом соваппарате запрещалось работать бывшим священнослужителям, помещикам, фабрикантам, полицейским и жандармам, чтобы исключить возможность их контактов с населением.

В отношении квалифицированных кадров (специалисты, лица интеллектуального труда) власть проявляла определенную бережность: требуя более жестко подходить к оценке служащих, НК РКИ предлагал своим местным органам «сугубо осторожно относиться к чистке специалистов»[612]. Стремясь удалить из аппарата в первую очередь нелояльные режиму группы, высшее руководство страны пыталось решить эту политическую по сути задачу на прагматической основе[613]. Окончательное решение о запрете на работу для квалифицированных кадров имели право выносить только республиканские и всесоюзная комиссии по «чистке». Такое же покровительство распространялось на служащих, относящихся к начальствующему составу запаса Красной армии и национальным кадрам, хотя при объективной оценке профессионально-деловых качеств демобилизованные красноармейцы и выдвиженцы из нацмен должны были составить основной контингент «вычищенных», поскольку, кроме преданности режиму, другими (профессиональными) достоинствами часто не обладали.

Подлежащие «чистке» служащие делились на три категории: первая – лица, оценка работы которых показывала «абсолютную невозможность их исправления и безусловность вреда, наносимого их работой в советском аппарате интересам рабочего класса» («вычищались» немедленно без права работы в соваппарате, лишались всех льгот и прав); вторая – лица, которых не следовало оставлять на работе в данном учреждении или данной местности, но можно было использовать в учреждениях другого типа или в другой местности; третья – лица, которых было нецелесообразно использовать на руководящих и ответственных постах[614]. Право определять категорию «вычищаемого» служащего предоставлялось органам РКИ, судебные органы не имели полномочий отменять или изменять эти решения. Работники, отнесенные к первой категории «вычищаемых», лишались права на выходное пособие, пенсию и пособие по безработице. Органы Наркомата труда должны были следить за точностью выполнения этих инструкций, а также проверять состав безработных, чтобы освободить биржи труда от социально чуждых элементов, лиц, не заинтересованных в работе, от дезорганизаторов-хулиганов и т. п.

Нечеткие формулировки, противоречия, заложенные в инструкции, позволяли исполнителям трактовать ее положения в зависимости от ситуации и своих представлений или интересов. Вероятно, такая неопределенность была обусловлена желанием руководства оставить политическое пространство для маневра, чтобы в случае возникновения напряженности в ходе «чистки» иметь возможность направить недовольство на непосредственных исполнителей. Поскольку существовали объективные трудности в оценке работы служащих, инструкция была нечеткой и довольно часто нарушалась, судьба людей, подвергавшихся «чистке», полностью находилась в руках членов комиссии, выносившей окончательное решение.

Центральная комиссия по проверке и «чистке» советского аппарата при НК РКИ СССР (ЦКЧ СССР) была создана в мае 1929 г. Следующими по иерархии были республиканские, краевые, областные, окружные, городские, районные и ведомственные комиссии. В их состав входило 5–10 чел. (работники РКИ, представители прокуратуры, отдела труда, профсоюза, рабочие «от станка»). Позже в них стали включать представителей ОГПУ и военкоматов. Председателем комиссии назначался ответственный работник РКИ. Сибирская краевая комиссия по «чистке» была сформирована 1 июня 1929 г.[615]

Для формирования многочисленных комиссий по проверке конкретных учреждений и организаций не хватало сколько-нибудь компетентных людей, тем более специалистов. Поэтому нередко «чистка» проводилась на основе отзывов администрации. «Чистка» конкретного учреждения включала несколько стадий: 1) подготовительную (создание комиссии, информирование общественности через прессу о начале «чистки», разработка плана работы, создание рабочих бригад и групп содействия); 2) проверку или смотр учреждения (обследование учреждения рабочими бригадами или группами содействия, сбор, обработка, изучение информации); 3) «чистку» личного состава учреждения (открытая «чистка» с привлечением общественности, закрытая – с вынесением постановления), информирование о результатах; 4) выдвижение в аппарат; 5) завершающую (дополнительный сбор информации по спорным делам, рассмотрение апелляций, подведение итогов, составление отчета для вышестоящих органов)[616].

Первоначально (май 1929 г.) предлагалось осуществить «чистку» по ведомствам «сверху вниз» (по низовому аппарату – сплошную), причем в минимальные сроки, поскольку на кампанию отводился один год. Общим планом «чистки» советского и управленческого аппарата Сибкрая, утвержденным 15 июня 1929 г. на заседании Сибирской краевой комиссии, предусматривались три очереди «чистки»: в июне – декабре 1929 г. – проверка советских административно-управленческих органов и части хозяйственных и кооперативных; в декабре 1929 – июне 1930 г. – крайисполкома, крайсовнархоза, крайплана, транспортных и части хозяйственных органов; в июне– ноябре 1930 г. – трестов, синдикатов, акционерных обществ и т. п. Эти сроки были нереальными. На деле из намеченных к «чистке» 77 «аппаратов» к осени 1930 г. было проверено только 19 учреждений (24,7 %). По плану на проверку одного учреждения отводилось 1,5–2 мес., реально тратилось до 5–7 мес.[617] Кроме того, с самого начала кампании обнаружилась тенденция самовольного расширения комиссиями на местах круга объектов «чистки» – принимались решения о проверке учреждений и организаций, вообще не подлежавших «чистке». Факты такой самодеятельности отмечались осенью 1929 г. в циркулярах НК РКИ СССР и СибРКИ[618].

В конце 1929 г. НК РКИ РСФСР, подводя предварительные итоги, признал «чистку» Наркомата труда, Главсоцстраха, наркоматов финансов и земледелия в основном законченной, хотя в Сибири «чистка» большинства учреждений этих наркоматов продолжалась[619]. С 1 января 1930 г. началась «чистка» аппарата ВСНХ (без трестов и синдикатов), Наркомторга, Наркомпроса и Центросоюза. «Чистку» управлений всех видов транспорта и Наркомпочтеля планировалось провести в предельно сжатые сроки с апреля по июнь 1930 г., однако в ходе кампании их неоднократно меняли[620].

По неполным данным СибРКИ, в Сибирском крае на 1 сентября 1930 г. было проверено 93 142 чел., в т. ч. 20 234 служащих краевого и окружного аппарата (табл. 26). Всего «вычищено» по категориям 8448 чел. (9,1 % от численности проверенных), из них по первой категории – 1483 чел. (17,7 %), по второй – 3290 (38,8 %), по третьей – 3675 чел. (43,5 %). Среди «вычищенных» было 1413 чел. «чуждых» (10,6 % от численности проверенных и 19 % от численности «вычищенных» по категориям). Доля «вычищенных» «чуждых» по отношению к их численности в аппарате (1575 чел.) составляла 89,7 %. По другим группам (потомственные служащие, выходцы из рабочих и крестьян) было «вычищено» по категориям 7035 чел. (7,7 %)[621].

Среди «вычищенных» «чуждых элементов» около одной трети относились к «экономической» группе (торговцы, домовладельцы, помещики, фабриканты). Вместе с «кулаками» они составляли половину от общей численности «вычищенных». Судившихся за должностные преступления частично можно отнести к «политической» группе, поскольку многим вменялось т. н. вредительство. Бывшие белые офицеры работали, как правило, в городских учреждениях, «кулаки» – в низовом аппарате (табл. 27).

По данным предварительного отчета СибРКИ, на 1 сентября 1930 г. из 9770 служащих госаппарата Сибкрая за «извращение и искривление классовой линии» было «вычищено» 2820 чел. (28,9 %), непригодность к управленческой работе – 2038 (20,9 %), пьянство, разложение – 1747 (17,9 %), растраты, взятки, вредительство – 1230 (12,6 %), бюрократизм, волокиту – 885 (9,1 %), «прочие» – 1050 чел. (10,7 %)[622]. К сожалению, по такого рода данным трудно выявить соотношение политических и неполитических мотивов «чистки». Очевидно, они сознательно смешивались. Например, «вредительство» (политическое преступление) отнесено к должностным, под «разложение» подгоняли как бытовые проступки, так и «связь с чуждым элементом». Вероятно, в категорию «прочие» вошли уволенные по классово-политическим причинам. Наименьшую часть составляет группа служащих, уволенных за бюрократизм и волокиту (9,1 %), хотя именно борьба с бюрократизмом объявлялась одной из основных задач кампании.

Материалы «чисток» дают наглядное представление о методах их проведения, характере претензий и обвинений, предъявлявшихся «спецам», драматизме их судеб и жизненных коллизиях. Несмотря на официальные уверения о том, что главным критерием оценки служащих и специалистов являются их деловые качества[623], на деле учитывались прежде всего социальное происхождение, прошлая деятельность и т. п. Это противоречие, заложенное уже в самих основополагающих документах о «чистке», в практике ее проведения было усугублено, расширено, преобладало. При публичных «чистках» любое упоминание, например, об офицерском прошлом проверяемого «спеца» вызывало негативную реакцию рабочей аудитории. «Враждебность масс к прошлым людям» без учета опыта и качества их работы была отмечена в отчете Красноярской окружной комиссии по «чистке» (октябрь 1929 г.), где подчеркивалось также, что эти настроения оказали негативное влияние на работу комиссии, т. к. «многих оценивали с прошлой стороны и меньше уделялось внимания качеству их работы»[624].

Таблица 26

Социально-партийный состав служащих соваппарата Сибкрая, прошедших проверку на 1 сентября 1930 г.*

* Составлена по: ГАНО. Ф. Р-1072. Oп. 1. Д. 311 б. Л. 88. к работе (4 чел.), «чуждый элемент» (6 чел.). По итогам «чистки» Красноярского адмотдела (проверено 412 сотрудников, из них 396 прошли через общие собрания рабочих) разного рода взысканиям было подвергнуто 48 чел. (7 чел. уволено по 1-й категории, 18 чел. – по 2-й, 3 чел. – по 3-й, 19 чел. получили выговоры). См.: Там же. Л. 353–353 об., 358–358 об.

Таблица 27

Категории «социально-чуждых элементов», «вычищенных» из госаппарата Сибкрая на 1 сентября 1930 г.*

* Составлена по: ГАНО. Ф. Р-1072. Oп. 1. Д. 311 б. Л. 88.

Во время «чистки» в 1930 г. аппарата Сибкрайсовнархоза[625] и находящихся при нем учреждений (Институт древесины, химическая лаборатория, Институт повышения квалификации промышленных кадров и др.) проверка велась пятью бригадами в составе 70 чел. (в их числе были работники СибРКИ, сотрудники крайсовнархоза, представители общественных организаций – инженерно-технических секций и ВАРНИТСО, рабочие с производства). Основная работа комиссии по «чистке» развернулась в марте – апреле, заключительные заседания по подведению итогов «чистки» были проведены 10–11 мая 1930 г. Состоялось около 20 открытых заседаний (в т. ч. в рабочих клубах и химическом техникуме), в которых участвовали рабочие разных предприятий, студенты, служащие – всего более 600 чел. В отчетном докладе комиссии отмечалось, что в ряде случаев присутствие рабочих на «чистке» было незначительным по вине профсоюзных и партийных организаций конкретных предприятий (фабрика «Автомат» – 25 чел., лесозавод – 10 чел.). Проверку прошли 173 из 180 (по списку на начало «чистки») сотрудников крайсовнархоза – административно-руководящих работников, ответственных исполнителей и технического обслуживающего персонала. Среди них до революции 49 чел. (28,3 %) были служащими, 32 чел. (18,4 %) – учащимися, 13 чел. (7,4 %) – рабочими и крестьянами. Были «вычищены» 4 чел. по 1-й и 9 чел. – по 2-й категории, 5 чел. получили взыскания за различные проступки и 10 чел. переведены на другие должности (ввиду несоответствия и т. п.). Всего, как говорилось в отчете комиссии, «различным репрессиям» подверглось 28 чел. (16,2 % от численности проверявшихся), «вычищено» 13 чел. (7,4 %). Среди «вычищенных» – два экономиста, два инженера, лесовод, юрисконсульт, пять «средних служащих» (бывшие офицеры, судебные работники царского времени, почетные граждане, «кулак» и пр.). Основные мотивировки увольнений связаны с отрицательными оценками деловых качеств, неблаговидным поведением (грубость, пьянство, рвачество) и т. п. Большое значение для принятия решения комиссии имело сокрытие «спецами» некоторых фактов биографии (например, служба в карательных частях), происхождения (сын кулака, священнослужитель), утаивание результатов прохождения предыдущих «чисток». Например, экономист энерготопливной секции А.Ф. Баженов, несмотря на положительные отзывы о его профессиональных достоинствах, был «вычищен» по 1-й категории как бывший священнослужитель, скрывший сам факт принадлежности к духовенству и продолжавший петь в церковном хоре, – «работа в соваппарате и церковном хоре несовместима»[626]. Другой экономист И.И. Самодаров также был «вычищен» по 1-й категории по причине службы в карательном отряде колчаковской армии (комиссия сочла неубедительным заявление, что он находился там по заданию подпольного большевистского комитета). Особое возмущение рабочей аудитории кожзавода вызвало его нежелание лично явиться на «чистку» («не считается с общественностью»)[627]. Среди «вычищенных» по 2-й категории оказался инженер Н.П. Попов (1885 г. р., из почетных граждан), работавший в крайсовнархозе с июня 1929 г. Он был выслан в Сибирь в 1923 г. за «антисоветскую деятельность», в 1928 г. уволен из соваппарата по 2-й категории. По утверждению комиссии, Попов не отразил эти факты в автобиографии, характеризовался как сотрудник, не соответствующий выполняемой работе и ее темпам, «безнадежно чуждый элемент», не сделавший ничего, чтобы «реабилитировать себя работой на пользу соц. строительства»[628].

Активность рабочих, многие из которых не имели ни малейшего представления о том, что такое Сибкрайсовнархоз и чем он занимается, сводилась, как правило, к «жесткой критике по причинам социально-чуждого нам прошлого» специалистов, ибо таковых в проверяемом аппарате было «очень много».

Особое недоверие представители класса-гегемона выражали бывшим белым офицерам, что проявилось, например, во время «чистки» одного из давних и опытных работников Сибкрайсовнархоза статистика-экономиста В.М. Грибунина – бывшего офицера царской и колчаковской армий. На заседании, которое проходило в клубе Полиграфтреста, рабочие высказывали сомнения в добровольности его перехода к красным в январе 1920 г., лояльности к соввласти, выражали удивление, что ему доверили «такой ответственный участок работы», рекомендовали «серьезнее отнестись к лицам с темным прошлым, с оружием в руках боровшихся против Соввласти»[629]. Комиссия проявила более взвешенный и прагматичный подход: из 13 бывших офицеров (в т. ч. восемь белых) «вычистили» только трех.

В докладе о результатах «чистки», направленном в мае 1930 г. в Наркомат РКИ РСФСР, комиссия отметила большую долю мещан и разного рода «бывших» (42 %) среди сотрудников крайсовнархоза, недостаточность рабочей прослойки (например, всего три выдвиженца – начальник пожарной охраны, инспектор ЦГО, зав. курсами). Подчеркивалось, что с самого начала работы комиссия столкнулась «с круговой порукой большинства старых специалистов» (упорное молчание или восхваление), которую «не удалось сломать». Утверждалось, что «почти 70 % командного технического и экономико-исследовательского состава аппарата СибСНХ принадлежит к консервативной части специалистов, которым интересы социалистического строительства чужды». Говорилось об отрицательном влиянии этих специалистов на молодежь – недавних выпускников вузов и т. д.[630] Следует отметить, что, несмотря на недоверие, неприязнь, проявившиеся в ходе «чистки» по отношению ко многим работникам крайсовнархоза, занимавшим более-менее ответственные должности, квалифицированные специалисты почти все были оставлены на работе. Даже те, кому открыто высказывалось недоверие рабочей аудитории, кто вел себя достаточно смело («вызывающе»), не соглашался с обвинениями или выражал какие-то самостоятельные взгляды. Например, «прошли чистку» (оставлены на работе) экономисты С.Л. Новицкий, позволивший себе ряд «аполитичных» высказываний об интеллигенции, С.П. Волконский (дворянин, бывший офицер, «лишенец»), П.И. Беневоленский (человек с «сомнительным» политическим прошлым, адмссыльный) и др. Директор Института древесины проф. Н.И. Грибанов получил строгий выговор за то, что допустил «комплектование института классово-чуждым элементом» – зачислил на работу, минуя биржу труда, бывшего белого офицера (на должность бухгалтера) и дочь торговца (на должность секретаря) и не принял при этом должных мер «к орабочению административно-технического аппарата»[631]. Возможно, многие из прошедших эту «чистку» были арестованы по какому-либо делу уже в 1932–1934 гг. или позже.

Очевидно, что в данном случае был проявлен разумный прагматизм, обусловленный острейшим дефицитом квалифицированных кадров. Как известно, именно эти причины побудили власть принять летом 1931 г. ряд важных мер по улучшению материального положения специалистов, в первую очередь инженерно-технических кадров, непосредственно занятых на производстве. Речь идет об известных «шести условиях» И.В. Сталина (выступление на совещании хозяйственников в июне 1931 г.), постановлениях ЦК ВКП(б) от 10 июля 1931 г. и ЦИК СССР от 1 августа 1931 г. об условиях работы и улучшении материально-бытового положения ИТР. Эти программные заявления и постановления в комплексе открывали новый этап в партийно-государственной политике в отношении интеллигенции[632].

Очередной поворот в отношении власти к интеллигенции (от репрессий конца 1920-х гг. к политике «внимания и заботы») оказал непосредственное влияние на дальнейшее развитие кампании генеральной «чистки». Прямым подтверждением этому служит Постановление «О дальнейшей работе комиссий по чистке», принятое президиумом ЦКК и коллегии РКИ 13 сентября 1931 г. В нем говорилось, что «чистку» в виде кампании следует прекратить и проводить ее только на тех участках хозяйственного и культурного строительства, где плохо выполняются задания и это явно связано с плохой работой людей, есть жалобы и заявления в органы КК – РКИ (отдельных лиц, общественных организаций). Предлагалось обратить внимание на проверку реализации постановлений комиссий по «чистке» конкретными учреждениями и ввести строжайшую ответственность за невыполнение. Наконец, особо оговаривался режим «чистки» специалистов. Признавалось, что «во многих случаях существующая сейчас практика чистки специалистов в корне расходится с директивами партии» (речь И.В. Сталина на совещании хозяйственников об отношении к «старым специалистам»). Предлагалось Центральной комиссии по «чистке» соваппарата (ЦКЧСА) и всем местным комиссиям в «двухдекадный срок рассмотреть все неразобранные апелляции специалистов… имея в виду, что главнейшей задачей чистки по отношению к специалистам является критика их ошибок, возможность каждому ценному работнику исправить эти ошибки в дальнейшем при помощи общественных организаций, руководства и новых пролетарских специалистов». В эти же сроки надлежало рассмотреть и заявления «рабочих организаций и коллективов сотрудников о пересмотре или отмене ранее вынесенных решений комиссий по чистке в отношении того или иного специалиста (если работа его после чистки дает основания к оказанию доверия)». Срок действия второй и третьей категорий следовало обязательно ограничивать определенным временем (от одного до трех лет) и снимать взыскание по его истечении (при условии положительных отзывов о работе)[633].

С осени 1931 г. наблюдается снижение активности кампании, вступившей в свою завершающую стадию (летом 1932 г. ликвидировали Центральную комиссию по «чистке» соваппарата). Видимо, это было связано и с переменой курса политики в отношении интеллигенции, и с тем, что на тот момент был исчерпан кадровый резерв в виде выдвиженцев и «продвиженцев» (в июне 1931 г. ЦК ВКП(б) принял решение о прекращении выдвижения рабочих-производственников)[634]. Проблемы с выполнением пятилетнего плана, острая нехватка квалифицированных кадров заставляли более бережно относиться к специалистам, к тому же сильно напуганным как недавними политическими процессами, так и «чистками». Хотя, разумеется, локальные «чистки» отдельных учреждений продолжали осуществляться. В качестве примера назовем «чистку» аппарата Управления новых шахт (УНШ) в Анжеро-Судженске, проводившуюся в мае – июне 1933 г. с санкции Западно-Сибирской краевой КК ВКП(б) – РКИ. В докладе о результатах «чистки», представленном Анжеро-Судженской гор-КК – РКИ в краевую комиссию, говорилось, что руководители УНШ не проявили «достаточно классового чуткого внимания к подбору работников и укомплектованию аппарата в целом». Аппарат укомплектован «исключительно самотеком, путем личных знакомств, рекомендаций и случайных предложений», вне зависимости от квалификации и без учета «социально-классовой принадлежности». Более того, «чуждо-классовый элемент» находил здесь не только приют, но «всяческое поощрение», пользовался особыми преимуществами и привилегиями: лошадь для разъездов, лучшие квартиры, прикрепление к закрытому магазину ИТР, продовольственные карточки первого списка (без формального права на это) и т. п. В результате «чистки» 45 сотрудников УНШ получили разные взыскания, в т. ч. 14 чел. было предложено уволить по первой категории. Материалы, касавшиеся руководства УНШ (члены партии, выдвиженцы) были переданы партийной коллегии для привлечения к партийной ответственности. Данные, свидетельствовавшие о наличии «уголовно-вредительских действий», передавались следственным органам[635].

Для решения политических задач «чистки» власть использовала механизмы социально-психологического воздействия. При этом она опиралась на существовавшие в основной массе населения стереотипы восприятия служащих и специалистов как бюрократов, чиновников и т. д. Эффективному идеологическому манипулированию также способствовало устойчивое противопоставление «непогрешимой» высшей власти и «плохого» местного руководства как источника всех злоупотреблений. Для внесения раскола в ряды работников госаппарата, изоляции их от населения использовалась вся мощь пропагандистской машины. Перед местным руководством ставилась задача так организовать процесс «чистки», чтобы в разоблачении служащих, выявлении «чуждых» элементов участвовали все трудящиеся группы населения. Инструкцией Наркомата РКИ (июнь 1929 г.) предусматривалось привлечение к сбору информации не только рабочекрестьянских представителей, но и самих служащих. «Одним из методов выявления как искажения классовой линии, так и волокиты, и бюрократизма, – говорилось в инструкции, – должна быть взаимная проверка друг друга в самом учреждении»[636].

Власть поощряла доносительство. Перед началом «чистки» комиссии всех уровней обращались к населению с призывом сообщать компрометирующие сведения об учреждении и сотрудниках. Ответом на него было большое количество жалоб и доносов (учитывались любые, в т. ч. об интимной стороне жизни). Для сбора информации нередко использовались неблаговидные методы. Особенно часто к ним прибегали комиссии партконтроля, заботившиеся о моральном облике коммунистов. Иногда организовывались обследования на дому, проводился опрос соседей и детей проверяемых коммунистов. С целью выявления компрометирующего материала на сотрудников, работающих в подвергаемых «чистке» учреждениях, проводились коллективные собрания. Используя все доступные источники информации и любые методы ее получения, комиссии имели достаточно полные сведения о сотрудниках проверяемого учреждения.

Однако, как отмечали органы РКИ, степень ее достоверности была низка, многие информаторы пытались использовать «чистки» для сведения личных счетов.

В целях направленного разобщения служащих, а также для придания кампании «воспитательного» характера, устраивались показательные массовые судилища с навешиванием ярлыков и оскорблениями. Например, в январе 1930 г. собранием коллектива Новосибирского окрЗУ была принята резолюция: «Коллектив собрания считает себя отмежеванным от тех, которые оказались вредителями в советском аппарате, и считает их чуждыми людьми как в классовом, так и в политическом, и нравственном отношении»[637].

Любые проявления образованности, следование традиционным для интеллигентной среды нормам поведения и общения воспринимались рабоче-крестьянским активом как показатель «чуждости» служащих. Например, в марте 1930 г. на общем собрании Омского окружного молочно-животноводческого колхозсоюза участники «чистки», обвиняя двух сотрудников в контрреволюционной деятельности и антисоветских настроениях, ссылались на то, что те «чересчур вежливы», «вежливость их излишняя». На основании анонимного доноса был «вычищен» по 2-й категории председатель кооперативного союза И.И. Королев (Кузнецкий окр.). Доноситель писал: «Королев, по-видимому, происходит из царской семьи…» и приводил такие доводы: «…выписывает два журнала на французском и немецком языке, на этих языках свободно читает и говорит… Женат на бывшей преподавательнице реального училища. Сам учился в реальном училище, хотя скрывает об этом». Подозрительным автору доноса показалось и то, что Королев – член партии, но его дочь (девяти лет) «в пионеры не вступает»[638]. Порой осведомители не скрывали личных мотивов доноса, зависти и т. п. Например, в доносе на сотрудника Рубцовского окрфинотдела Рывкина говорилось, что жена последнего из «семьи интеллигентной, богатой. Родители живут в Томске и имеют свой дом. Выходит так, что жил Рывкин хорошо, так и теперь обеспечен в жизни. Где же правда?»[639].

Под влиянием пропагандистских стереотипов у рабоче-крестьянских выдвиженцев, работавших в аппарате, формировалась психология социальных иждивенцев интеллигенции: вся ответственность за профессиональную работу аппарата переносилась на специалистов, с себя снималась ответственность за просчеты. Недоверие к специалистам активно выражали участвовавшие в «чистке» рабочие бригады, изначально предполагавшие наличие в учреждении «вредительства». Отсутствие доказательств списывалось на круговую поруку и умение специалистов скрывать данные о враждебной деятельности. Рабочие бригады давали специалистам, если не могли их уличить в злоупотреблениях, но считали необходимым «вычистить» по «классовым» соображениям, примерно такие характеристики: «Мы пришли к выводу, что Францкевич очень хитрый человек, одновременно высшей марки бюрократ, подсиживающий комсомольцев» (комиссия «вычистила» бухгалтера отделения Госбанка К.Ф. Францкевича по 2-й категории)[640].

Многие участники «чистки» подходили к оценке служащих только с политическими критериями, поэтому на предусмотренную процедуру предъявления обоснованных обвинений смотрели сквозь пальцы. Аргументированные возражения обвиняемых зачастую не только не учитывались, но и вызывали раздражение как излишняя формальность, сохранившаяся с «буржуазных» времен. Правовой нигилизм был характерен для организаторов и участников кампании. Власть неоднократно подчеркивала, что в «чистке» необходимо основываться на правильном классовом понимании политики партии, а не на юридических тонкостях.

В качестве «ударной силы», направленной на изъятие определенной части «старых» служащих, режим использовал новое пополнение «красных» специалистов из числа выдвиженцев, выпускников вузов, служащих-активистов (общественников) и т. п. Манипулирование выдвиженцами было возможно в силу их малограмотности, низкого культурного уровня и традиционного недоверия к образованной, квалифицированной части служащих и специалистов. Недавним выпускникам учебных заведений отводилась решающая роль в процессе замещения «старых кадров». В конце 1920-х гг. возросшая социальная мобильность породила у молодежи «революцию ожиданий», надежды на быстрое продвижение в карьере, что придало конфликту «отцов и детей» драматический характер. Кадровые «чистки» аппарата давали реальный шанс занять посты «вычищенных» специалистов. Поскольку молодые специалисты явно уступали старикам в профессионализме, они использовали политические обвинения в отношении «чуждых» и «политически безграмотных» «спецов». Однако вместе с элементами противостояния и борьбы во взаимоотношениях специалистов разных поколений наблюдалась и противоположная тенденция – поиск компромисса, стремление к профессиональному сотрудничеству. На «чистках» это проявилось во взаимной поддержке друг друга (давали положительные отзывы, защищали сотрудников, рискуя подвергнуться «чистке» за «покровительство чуждым элементам»).

* * *

Генеральная «чистка» соваппарата, проводившаяся на рубеже 1920–1930-х гг., была неразрывно связана с новым этапом истории советского общества, обусловлена «Великим переломом», неизбежно из него вытекала, являлась одним из способов мобилизации аппарата для осуществления политики «чрезвычайщины», ее необходимой и естественной составляющей. По сравнению с предшествующими «чистками» в 1920-е гг. она имела свои особенности, заданные в самом начале ее организаторами: якобы не политический, а «функциональный» характер, публичность (в отличие от «кабинетных чисток» прошлых лет). Публичность и массовость кампании были реализованы достаточно полно. О функциональной направленности, улучшении качества работы аппарата трудно сказать что-то определенное, за исключением того, что несомненны изменения в его социальной структуре. Очевидно, что, несмотря на постоянное подчеркивание «функционального» характера как главной, основной черты и задачи, социально-политический мотив не просто присутствовал, но и стал преобладающим в ходе «чистки».

Генеральную «чистку» отличала массовость и значительная жесткость, тем более что она проходила на фоне прямых репрессий против интеллигенции (политические процессы, борьба с вредительством). В отношении «вычищенных» по 1-й категории фактически действовал запрет на профессию. Эти лица могли использоваться (наряду с «лишенцами») «исключительно на массовых физических работах» – лесоразработках, лесозаготовках, сплаве леса, торфоразработках, борьбе со снежными заносами и т. п. Им воспрещалось работать даже на строительстве. Они лишались права на выходное пособие, пенсию и пособие по безработице. Работникам бирж труда следовало проявлять «максимальное внимание и особую бдительность», чтобы «вычищенные» по 1-й категории не поступали на работу в другие учреждения. Как и «лишенцы», лица, «вычищенные» по 1-й категории, принимались на особый учет управлениями кадров отделов труда (если желали зарегистрироваться для получения работы), а в случае отказа от предложенной работы снимались с учета на один год[641]. Дополнительные трудности создавались и для «вычищенных» по 2-й и 3-й категориям в связи с введением обязательных записей в трудовых списках (постановление президиума ЦКК ВКП(б) от 12 августа 1929 г.). Для этих категорий был введен определенный срок ограничения прав (от одного до трех, реже до пяти лет). По истечении срока при наличии положительных отзывов с последнего места работы вопрос рассматривался краевой апелляционной комиссией. В случае отрицательного решения назначался новый срок действия правовых ограничений. Таким образом, для многих служащих последствия «чистки» сказывались на протяжении всего десятилетия.

Сторонники жесткого курса были за полное удаление из аппарата неугодных режиму категорий служащих, но преобладал прагматический подход, обусловленный острой потребностью народного хозяйства в квалифицированных кадрах. Характерной чертой кампании была установка на осторожное («бережное») отношение к «чистке» собственно специалистов – профессионального ядра группы «спецов», которая вступала в противоречие с явно отрицательными, сделанными с позиций классового подхода, социально-политическими характеристиками большинства из них. Можно сказать, что «чистка» меньше затронула специалистов и достаточно сильно ударила по «спецам» в широком смысле – именно среди них (особенно «спецов» послереволюционного «призыва») было много «бывших», «чуждых», бывших белых офицеров и пр. Одним из свидетельств в пользу этого утверждения служит факт «свертывания» кампании после лета 1931 г. И связано это было в первую очередь с реальной социально-экономической ситуацией, острейшим дефицитом кадров на всех уровнях – от рабочего до специалиста (вспомним лозунг «кадры решают все»). Именно в это время в массовом порядке приглашаются квалифицированные кадры из-за границы – иностранные специалисты и рабочие, которым, кстати, платили весьма немалые деньги. Летом 1931 г. почти одновременно происходят прекращение выдвиженчества и смена курса партийно-государственной политики в сторону улучшения материального и социально-правового положения интеллигенции (в первую очередь инженерно-технической). В ходе следования этому курсу дается команда на фактическое свертывание «чистки» специалистов, принимаются меры к быстрому рассмотрению апелляций «вычищенных» и т. д. (постановление ЦКК – РКИ от 13 сентября 1931 г.).

Кадровые «чистки» приводили к массовому изъятию за короткий период большого числа служащих, ухудшали квалификационный состав госаппарата. Регулирование рынка труда на основе классового принципа существенно влияло на динамику безработицы и состав безработных. Во второй половине 1920-х гг., несмотря на нехватку специалистов, органы труда отмечали рост безработных квалифицированных групп.

В результате «чисток» существенно менялся состав главным образом аппарата управления, поскольку выдвиженцы явно не могли претендовать на должности, требовавшие значительной профессиональной подготовки. В 1933 г. в составе руководящих хозяйственных органов страны было занято 117,9 тыс. рабочих (ок. 60 % выдвинуто после 1928 г.)[642]. Многочисленные выдвиженцы-коммунисты были направлены в центральные аппараты наркоматов СССР и республик. По данным 11 сибирских округов, после «чистки» рабоче-крестьянская прослойка в аппарате возросла с 40,6 до 45,6 %, партийная – с 26,2 до 29,1 %. Больше всего рабочих-выдвиженцев среди служащих было в советском аппарате, органах управления промышленностью и транспортом, меньше – в культурно-просветительных учреждениях. Крестьяне в основном выдвигались в низовой аппарат. После «чистки» госаппарата каждый четвертый в стране и каждый третий в Сибири руководитель и специалист в составе советских и хозяйственных органов был выдвиженцем[643].

В целом кадровые кампании в руках властей являлись инструментом успешного манипулирования общественным сознанием. Достаточно эффективно использовались внутригрупповые противоречия, недовольство, предрассудки, стереотипы восприятия и поведения населения (в частности, рабоче-крестьянской массы, крестьянской бедноты, люмпенов). «Чистка» была также средством снятия социальной напряженности в широких слоях населения; она воспринималась как акт справедливого возмездия над злоупотребившими доверием партии и народа чиновниками. «Чистки», несомненно, стали важным фактором воздействия на социальную мобильность (снизу вверх и сверху вниз) в обществе, изменения его социальной структуры.

Генеральная «чистка» на рубеже 1920–1930-х гг., вызвавшая существенные изменения в составе служащих госаппарата (чего не скажешь о качестве, повышении эффективности его работы), оказала большое идеологическое и психологическое воздействие на конкретные слои и группы, общество в целом. Именно в этом, на наш взгляд, и заключается ее главная роль и значение. К концу первой пятилетки были отмечены существенные изменения в численности и составе производственно-технической интеллигенции. По данным профсоюзных организаций, за период с 1929 по 1933 г. численность ИТС в стране выросла более чем в 6 раз (с 152,3 тыс. до 950 тыс. чел.). При этом доля ИТР с высшим образованием (в абс. цифрах) увеличилась в 4,5 раза, «практиков» (т. е. в основном выдвиженцев) – в 9,5 раза. По социальному происхождению среди членов ИТС уменьшилась доля служащих (с 34,8 до 26,1 %) и существенно возросла доля рабочих – с 26,7 до 40,7 %. Члены и кандидаты в члены ВКП(б) в рядах ИТС составляли: в 1929 г. – 10,4 %, в 1933 г. – 28,2 % (вместе с комсомольцами – 33 %)[644].

На рубеже первой и второй пятилеток «старая» интеллигенция, «спецы» и специалисты, растворившись среди нового советского пополнения из молодых специалистов и рабочих-выдвиженцев, по существу уже не представляла собой прежней относительной «цельности», не являлась столь крупной, как раньше, группой. В начале 1930-х гг. из обихода ушел термин «спецеедство», начал меняться характер применения термина «специалисты». В последующие годы «старые кадры» окончательно растворились в массе новых советских специалистов и стали частью нового «служилого слоя» социальной структуры советского общества, сформировавшейся в основных чертах к концу 1930-х гг.

Раздел II

Маргиналы как социум

2.1. Ссыльные

Правовая база ссылки и высылки

Институт ссылки и высылки складывался в России в течение столетий. Ссылка как мера наказания упоминается в русском законодательстве с XVI в. Ее эволюция тесно связана со становлением и развитием централизованного государства. Происходил постоянный рост качественных и количественных показателей ссылки. Первые были обусловлены развитием законодательства: регламентировалась практика ссылки и дифференцировались меры наказания ссылкой. Количественные характеристики определялись изменениями конъюнктуры социально-политической жизни страны. Правящие круги нуждались в быстром и эффективном подавлении всяких антиправительственных проявлений. Рост оппозиционных настроений в обществе побуждал власть к усилению репрессий и усовершенствованию карательных механизмов. Использование ссылки и высылки давало широкие возможности для сочетания судебных и несудебных мер наказания и, следовательно, для борьбы с антиправительственными силами и нежелательными общественными явлениями. Наличие огромных малонаселенных и достаточно изолированных районов благоприятствовало применению ссылки в пределах единой территории. Практика ссылки и высылки не требовала существенных затрат на строительство тюремных учреждений. Кроме того, применение ссылки и высылки соответствовало государственным интересам освоения малообжитых территорий. Постепенно ссылка и высылка распространились на все сферы уголовного правоприменения и заняли ведущие позиции в карательной политике империи.

Институт ссылки и высылки действовал до падения самодержавия. Он был официально упразднен распоряжением Временного правительства от 26 апреля 1917 г. после объявления политической амнистии. В разгар Гражданской войны практика ссылок и высылок не получила распространения в противоборствовавших лагерях.

В условиях военного времени стороны использовали более жесткие меры устранения или изоляции своих политических противников и прочих неблагонадежных лиц. В течение войны в традиционных районах ссылки, к которым в первую очередь относились зоны Сибири и Дальнего Востока, сохранялось нестабильное положение. Центральная власть в лице большевистского правительства на время потеряла контроль над этими территориями.

В ходе революции и Гражданской войны карательные институты старого общества, стоявшие, по убеждению большевиков, на страже интересов «эксплуататорских» классов, были разрушены. Однако существовали идеологические, политические и экономические предпосылки, которые в условиях советского государства способствовали организации института ссылки и высылки. Большевики, исходя из марксистской идеологии, подчиняли все сферы социальной жизни, в т. ч. область правовых отношений, действию «законов классовой борьбы». В их глазах право не представляло самостоятельной ценности. Правовые нормы имели прикладное значение в политике государства, которая, как считалось, преследовала интересы правящих классов. В.И. Ленин утверждал, что законы есть «выражение воли классов, которые одержали победу и держат в своих руках государственную власть»[645]. Следствием такого понимания правовых отношений стал изначально неравнозначный подход власти и ее карательных структур к разным группам населения.

Новая карательная политика определялась поставленными коммунистической партией целями «пролетарской революции» и задачами по удержанию захваченной власти любой ценой. Большевики осознавали, что существуют социальные категории, политические группы и отдельные лица, которые в силу своей классовой принадлежности, имущественного положения и рода деятельности представляют опасность для нового порядка. Поэтому для властей было «революционно» оправданно применение к ним в целях защиты «пролетарского» строя дискриминационных и репрессивных мер в превентивном порядке. Принятая в июле 1918 г. Конституция РСФСР закрепляла ущемленное правовое положение лиц, занимавшихся коммерческой деятельностью, духовенства, бывших царских чиновников и агентов полиции. Взятая на вооружение «красными» правоведами теория «социальной опасности личности» допускала применение превентивных принудительных мер воздействия в отношении «общественно-опасных лиц». Само понятие «социальной опасности» было переработано путем внесения в него «классового момента».

В советском уголовном законодательстве термин «наказание» был заменен определением «меры социальной защиты судебно-исправительного характера»[646]. В «Руководящих началах по уголовному праву РСФСР», принятых в 1919 г., принцип виновности как основание для уголовной ответственности отрицался, а наказание рассматривалось как чисто оборонительная мера от «вредных для общества и опасных для Республики граждан»[647]. Круг «социально опасных элементов» стал произвольно очерчиваться руководством большевиков. В него включались все граждане или группы граждан, деятельность которых считалась направленной на нарушение монополии коммунистической партии на власть или противодействующей претворению в жизнь мероприятий советской власти.

Практической реализацией установок партийного руководства стало лишение свободы как представителей «классово враждебных» социальных групп, «антисоветских» партий, так и лиц, не поддерживавших мероприятия власти большевиков (крестьяне – неплательщики продналога, рабочие – участники забастовок и т. д.). Репрессии были не только карательными, но и профилактическими мерами. Они распространились на все слои общества. В результате все места заключения в РСФСР были переполнены. В 1922 г. общая численность заключенных составляла от 150 до 195 тыс. чел.[648] При этом пенитенциарная система страны, вышедшей из Гражданской войны, находилась в плачевном положении. Многие тюрьмы были разрушены. Состояние сохранившихся мест лишения свободы не выдерживало критики. У государства не хватало средств не только на ремонт тюремных зданий, но и на обеспечение заключенных продовольствием. Распространенная практика «проветривания камер» путем амнистий или досрочных освобождений была малоэффективна, поскольку тюрьмы быстро наполнялись новыми заключенными. Подобное положение было характерно также для концлагерей и политических изоляторов.

Обстоятельства подталкивали власти ко все более активному применению ссылок и высылок. Данные меры входили в арсенал чрезвычайных карательных органов, таких, как Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК) и революционные трибуналы. Высылки в массовом порядке производились руководством страны задолго до законодательного утверждения ссылки и высылки. Для осуществления таких операций создавались специальные временные комиссии. Наибольший размах мероприятия по высылкам получили в 1921 г. в отношении граждан, подозревавшихся в принадлежности к антибольшевистским мятежам. Общее руководство борьбой с повстанцами осуществляла Центральная комиссия по борьбе с бандитизмом. Она имела свои филиалы в ряде губерний, охваченных мятежами. Эти филиалы располагали уездными и участковыми подотделами. В их задачи входило взятие на учет всего «кулацкого элемента» и его изъятие «в случае вспышки бандитизма». Инструкция Центральной комиссии от 12 мая 1921 г. предписывала филиалам высылать семьи «бандитов» «за отказ явиться с повинной в указанный срок», а их имущество распространять среди «пострадавших от бандитизма»[649]. В июне 1921 г. было решено выселить из Тамбовской губернии всех лиц, «замешанных в бандитизме»[650]. Согласно приказу М.Н. Тухачевского и полномочного представителя ВЦИК В.А. Антонова-Овсеенко от 11 июня 1921 г. «в семье, укрывающей партизана, его родных и его имущество, старший работник подлежал расстрелу, остальные – выселению на Север с конфискацией имущества»[651].

После подавления мятежей, в условиях нормализации обстановки в очагах крестьянских восстаний, необходимость применения чрезвычайных мер к участникам выступлений и членам их семей отпала. Весной – летом 1922 г. специально созданные комиссии по амнистии «антоновцев» приступили к освобождению ссыльных «мятежников». В дальнейшем в течение 1920-х гг. подобные акции не проводились.

В отсутствие законодательно-нормативной базы и соответствующей инфраструктуры операции по ссылке и высылке принимали характер спорадических одномоментных акций, осуществлявшихся властями в отношении отдельных граждан, подозреваемых в нелояльности к режиму. Между тем общее изменение социально-политической обстановки внутри страны в связи с завершением главной фазы гражданской войны диктовало необходимость смены форм и методов карательной политики. Возникла потребность в постоянных карательных органах и кодифицированном законодательстве. В обстановке растущих трений внутри РКП(б) и сохранения небольшевистских оппозиционных организаций в стране партийно-государственное руководство не желало выпускать из рук рычаги контроля над обществом. Однако условия мирного времени требовали от власти ревизии карательных методов «военного коммунизма». Кроме того, в начале 1920-х гг. советское правительство, осознавая несбыточность надежд на скорую мировую революцию, в целях укрепления своих позиций начало предпринимать усилия по прорыву международной изоляции страны. Применение особо жестких репрессий против инакомыслящих граждан могло воспрепятствовать процессу международного признания Советской России. Такая обстановка вынуждала правительство искать более гибкие способы нейтрализации неблагонадежных лиц.

В феврале 1922 г. органы ВЧК были преобразованы в органы Государственного политического управления (ГПУ), которые вошли в структуру НКВД РСФСР. Компетенция новых органов была значительно сужена. В частности, ГПУ не унаследовало от ВЧК права осуждать на высылку неблагонадежных граждан. Была проведена судебная реформа. «Положение о судоустройстве РСФСР» от 11 ноября 1922 г. ввело единую трехчленную систему судебных учреждений: народный суд (в пределах уездного или городского района), губернский суд и Верховный суд РСФСР[652]. Революционные трибуналы упразднялись как чрезвычайные суды периода Гражданской войны. Оставшиеся военные и военно-транспортные трибуналы действовали по общим правилам судопроизводства. Были учреждены институты адвокатской защиты и прокуратуры. Органы прокурорского надзора получили право на наблюдение за деятельностью государственных учреждений, в т. ч. органов ГПУ. Все эти мероприятия порождали видимость начала возрождения традиционных правоохранительных институтов. Однако главными целями реформ являлись унификация и централизация деятельности системы судопроизводства и исполнения наказаний.

В июне 1922 г. был введен в действие Уголовный кодекс (УК) РСФСР. Оценивая этот документ, остановимся на моментах, имеющих отношение к ссылке и высылке. В основу первого советского УК был заложен принцип усмотрения. Большинство статей кодекса, определявших преступления, давали в распоряжение судей широкий диапазон санкций, в т. ч. не связанных с лишением свободы. Советские, партийно-государственные деятели и правоведы объясняли это желанием сохранить в советской судебной практике место для революционного сознания судей[653]. Санкции могли рассматриваться как меры не только наказания, но и социальной защиты. Четкая грань между наказанием и социальной защитой отсутствовала. В ст. 46 УК содержался перечень мер социальной защиты. В их число вошло «удаление из определенных местностей на срок не свыше 3 лет». В соответствии со ст. 49 лица, признанные судом «по своей преступной деятельности или связи с преступной средой данной местности социально опасными», лишались права пребывания в определенных местностях на срок до 3 лет даже в случае оправдательного приговора[654]. Эти положения имели далеко идущие последствия. Была заложена законодательная основа судебной высылки как меры изоляции неблагонадежных лиц без факта доказанности их вины, по мотивам «социальной опасности». Судебным органам придавались откровенно репрессивные функции. Власти получили дополнительные возможности для манипулирования деятельностью судов посредством подзаконных актов, корректирующих судебную активность в «политически целесообразных» направлениях. Циркуляр НКЮ от 26 сентября 1922 г. предлагал судам «шире использовать данные 49 статьей УК права в виде меры социальной защиты»[655]. Тогда же был дан импульс набиравшей силу кампании по борьбе со взяточничеством. Циркуляр зам. наркома юстиции Н.В. Крыленко «О мерах по борьбе со взяточничеством» предписывал судам применять высылку обвиняемых в этом преступлении при отсутствии достаточных улик[656].

Условия применения высылки по суду в УК 1922 г. были сформулированы настолько туманно, что власти были вынуждены выпускать разъяснительные и корректирующие акты. Циркуляр НКЮ и Верховного суда от 6 июня 1923 г. предусматривал возможность применения ст. 49 УК «тогда, когда по недоказанности обвинения обстоятельства дела все же убедят суд в наличии связи обвиняемого с преступной средой данной местности или, вообще, в его социальной опасности по прежнему его поведению или судимости»[657]. Следовательно, главными кандидатами на высылку выступали граждане, уличенные в связях с какими-либо преступными сообществами. Деятельность этих граждан расценивалась как наиболее опасная для государственных и общественных устоев. К преступным сообществам были отнесены «антисоветские» политические партии, но они всецело находились в компетенции органов ГПУ. Прежде всего объектами внимания судов становились рецидивисты. В глазах советского руководства они представляли четко выраженную группу «профессиональных» преступников, социальная опасность которых не вызывала сомнения. Поэтому применение к ним превентивных карательных мер представлялось наиболее обоснованным. Однако в ноябре 1924 г. круг «социально опасных элементов» был существенно расширен за счет граждан, занимающихся нежелательной экономической деятельностью: не имеющих определенных занятий, торговцев наркотиками, спиртными напитками, драгоценными металлами, профессиональных контрабандистов, не зарегистрированных посредников в торговле и подрядах, «спекулянтов черной биржи»[658].

У руководства НКВД и НКЮ вызывали тревогу некоторые аспекты применения ссылки и высылки. Заместитель наркома юстиции Н.В. Крыленко в циркуляре от 16 апреля 1924 г. предлагал местным прокурорам следить за тем, чтобы заключения карательных органов о ссылке и высылке хоть как-то опирались на конкретные факты. В противном случае возникала перспектива пожизненной высылки лиц, старые приводы которых станут основанием для дальнейшей высылки. Это грозило тем, что ссылка могла стать более суровым видом наказания, чем лишение свободы[659]. Однако такие наставления не могли изменить порочной по своей сути практики вынесения обвинительных приговоров без доказательства вины.

Между тем расширение трактовки категории «социально опасных лиц» влекло за собой рост количественных показателей высылки и ее общей значимости в карательной системе. Уголовный кодекс 1922 г. предусматривал только высылку как вид «социальной защиты», что перестало соответствовать требованиям текущего времени. В 1924 г. Комиссия по пересмотру дел заключенных под председательством А.А. Сольца совместно с группой московских судебных работников вынесла резолюцию о необходимости ввести в общую часть УК, в виде наказания, ссылку, чтобы применять ее в отношении «социально опасных преступников». Тогда же V Всероссийский съезд деятелей юстиции принял резолюцию о «признании правильным предложения о введении ссылки по суду особо социально опасных элементов, взамен заключения их на длительный срок, в особо отдаленные местности»[660]. 31 октября 1924 г. были опубликованы «Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик». В их третьем разделе в качестве «меры социальной защиты судебно-исправительного характера» фигурировало «удаление из пределов союзной республики или из пределов данной местности с поселением в тех или иных местностях или без такового, с запрещением проживания в тех или иных местностях или без такового». Существенным дополнением стало признание за судами права применения ссылки и высылки в качестве и самостоятельных, и дополнительных мер «социальной защиты». У судов появилась возможность применять ссылку и высылку как довесок к основным мерам наказания. Максимально возможный срок ссылки был поднят до пяти лет. Допускалось назначение ссылки и высылки «социально опасным» лицам даже в случаях, «когда они, будучи привлечены по обвинению в совершении определенного преступления, будут судом оправданы…»[661].

Параллельно власти стремились расширить спектр применения положений УК 1922 г. Во время кампаний по борьбе с нежелательными явлениями это было обусловлено желанием руководства страны в целях достижения наибольшего эффекта задействовать весь арсенал карательных мер. Так, 29 октября 1926 г. вышло в свет постановление СНК СССР «О мероприятиях по борьбе с хулиганством». Правоохранительным органам предлагалось при рассмотрении дел о хулиганстве ставить вопрос о целесообразности применения высылки из пределов губернии на основании ст. 49 УК[662].

Назревшие изменения были закреплены в новом УК РСФСР, введенном в действие постановлением ВЦИК от 22 ноября 1926 г.

Статья 20 кодекса закрепляла ссылку в качестве одной из мер «социальной защиты» судебно-исправительного характера. Статьей 35 предусматривались ссылка и высылка по суду граждан, совершивших общественно опасные действия или представляющих опасность по своей связи с преступной средой или по своей прошлой деятельности. Допускались два вида ссылки и высылки: а) высылка из места, где данное лицо проживает, с запрещением проживания в отдельных местностях или без этого; б) ссылка в определенную местность. В соответствии со ст. 36 УК ссылка могла быть применена в случае осуждения по очерченному кругу преступлений. В него вошли преступления, предусмотренные статьями УК: 58, п. 2 (подготовка вооруженного восстания), 59, п. 2 (организация массовых беспорядков), 59, п. 3 (бандитизм), 59, п. 6 (отказ от уплаты налогов в условиях военного времени), 59, п. 9 (квалифицированная контрабанда), 59, п. 12 (нарушение правил валютных операций), 61, п. 3 (отказ от выполнения государственных повинностей), 74, п. 2 (квалифицированное хулиганство), 104 (сбыт одурманивающих веществ), 107 (злостное повышение цен), 129 (расхищение государственного имущества), 162 (кража), 164, п. 2 (скупка заведомо краденого), 165 (грабеж), 166 (похищение лошадей и крупного рогатого скота), 167 (разбой). Высылка могла быть назначена судом при осуждении за любое преступление, за которое УК определял лишение свободы на срок до одного года. Эта мера предусматривалась в случае признания судом целесообразным и достаточным устранения осужденного из среды, в которой он находится. Места обязательного поселения должны были устанавливаться Главным управлением милиции при СНК РСФСР по согласованию с НКЮ РСФСР[663].

19 сентября 1927 г. вышел в свет циркуляр НКВД и НКЮ РСФСР, определивший места судебной ссылки. В список вошли Архангельская, Вологодская, Вятская, Калужская, Костромская, Пензенская, Северо-Двинская губернии, два округа Ленинградской области, Барабинский, Канский, Киренский, Минусинский, Рубцовский, Красноярский (без Красноярска), Славгородский, Тарский и Томский округа Сибирского края. В перечень местностей, запрещенных для проживания осужденных, были включены Астраханская, Брянская, Владимирская, Воронежская, Иваново-Вознесенская, Курская, Московская, Нижегородская, Оренбургская, Орловская, Пензенская губернии, а также отдельные уезды Вологодской, Вятской, Калужской губерний и Ленинградской области[664].

Все виды преступлений, за подозрение в которых предусматривалась судебная ссылка и высылка, делились на три группы («а», «б» и «в»): «а» – «наиболее тяжкие» (контрреволюция, организация беспорядков, бандитизм, подделка денежных знаков, конокрадство), «б» – преступления «средней тяжести» (хищения, скупка краденого, грабеж, злостное хулиганство, квалифицированная контрабанда), «в» – «наименее опасные» (нарушение правил валютных операций, распространение наркотиков, злостное повышение цен). Жители Центрального района страны, отнесенные к категории «а», подлежали ссылке в Архангельскую губернию, к «б» – в Вологодскую и Северо-Двинскую губернии, к «в» – в Вятскую губернию и Ленинградскую область. Выходцы из северных и северо-западных регионов должны были ссылаться соответственно по группам: «а» – в Сибирский край, «б» – в Архангельскую губернию, «в» – в Калужскую и Пензенскую губернии. Жители южных и юго-восточных регионов направлялись: «а» – в Вологодскую, Северо-Двинскую губернии, Уральскую область, «б» – в Ленинградскую область, «в» – в Калужскую и Пензенскую губернии. Для жителей восточных регионов (Поволжье, Приуралье и Казахстан) предусматривалась ссылка: «а» – в Сибирь, «б» – в Уральскую область, «в» – в Ленинградскую область и Костромскую губернию. Выходцев с Дальнего Востока предполагалось ссылать: «а» – в Сибирь, «б» – в Уральскую область и Тобольский округ, «в» – в Рубцовский, Славгородский и Тарский округа Сибирского края[665]. Высылка по суду за пределы Сибирского края не предусматривалась.

Дальнейшая эволюция законодательства по ссылке и высылке обусловливалась двумя обстоятельствами. С одной стороны, власти, исходя из политических соображений, стремились распространить применение этой репрессии на новые категории преступлений, предусмотренные в УК. С другой стороны, быстрый численный рост ссылки и высылки обострил проблему содержания осужденных. Ссылка превратилась в ощутимое бремя для государственного бюджета. Поэтому в конце 1920-х гг. власти стали проявлять растущий интерес к вопросу использования принудительного труда ссыльных. По мнению работников юстиции, рациональная организация ссылки требовала значительных денежных затрат, без которых ссылка рисковала обратиться в способ изоляции, «лишенный всякого исправительно-трудового характера». Кроме того, к этому времени стало очевидным переполнение районов ссылки репрессированными. Недостаток подходящих местностей сдерживал применение репрессий в более значительных размерах. Введение принудительного труда и организация колоний ссыльных представлялись властям единственным путем выхода из сложившегося положения. Руководство НКВД и НКЮ поддерживало идею реформирования института ссылки и высылки с целью массовой принудительной колонизации отдаленных местностей. Вопрос о хозяйственном использовании репрессированных активно обсуждался в верхах. В 1928 г. Второй всероссийский съезд административных работников признал существующую систему ссылок и высылок неудовлетворительной. Он выступил за организацию ссылки в форме колоний в отдаленных изолированных местностях. К такому же выводу пришла пенитенциарная секция Государственного института по изучению преступности и преступника. Предполагалось создание специальных колоний разного назначения (мелиорационных, по постройке железнодорожных путей и т. п.) с различной степенью изоляции[666].

Весной 1929 г. была образована комиссия ЦК ВКП(б) под председательством наркома юстиции Н.М. Янсона, которая должна была подготовить предложения по доработке уголовного законодательства в области ссылок и высылок. 27 июня 1929 г. Политбюро утвердило разработанный комиссией проект нового закона о ссылке и высылке. 22 июля 1929 г. он был принят Президиумом ВЦИК. В соответствии с этим документом существенно расширялся перечень преступлений, по обвинению в которых могла применяться ссылка по суду. В него были включены все «контрреволюционные» преступления. Ссылка также могла применяться по статьям УК: 59, п. 8 (подделка денежных знаков), 61, п. 3 (отказ от выполнения государственных повинностей), 73, п. 1 (угроза убийством должностному лицу), 116, п. 2 (присвоение и растрата должностным лицом), 117, п. 2 (получение взятки), 118 (дача взятки), 129 а (учреждение лжекооперативов), 136 (умышленное убийство), 140, п. 2 (незаконный аборт), 142, п. 2 (умышленное нанесение тяжких телесных повреждений), 153, п. 2 (изнасилование), 155 (сводничество), 169, п. 2 (мошенничество), 173 (ростовщичество), 175, п. 2 (умышленная порча чужого имущества)[667]. Таким образом, применение ссылки и высылки распространялось на преступления, признанные наиболее опасными для устоев режима и срывающие государственные мероприятия, а также на деяния, которые получили значительное распространение или имели большой общественный резонанс.

Предпринимались также меры по увеличению срока судебной ссылки и высылки. Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 6 ноября 1929 г. максимальный срок судебной высылки был увеличен до пяти лет. Отныне ссылка по суду могла назначаться на срок от трех до десяти лет. Соответствующие изменения были внесены в «Основные начала уголовного законодательства». По отбытии срока заключения осужденный мог быть поселен на определенный срок в районе лагеря с наделением земельным участком и обеспечением рабочим местом[668].

Принципы применения ссылки и высылки по судебным приговорам получили наиболее полное выражение в постановлении ВЦИК и СНК РСФСР от 10 января 1930 г. Этим документом вводилась более сложная градация ссылок и высылок. Допускались два вида высылки: а) простая (высылка только из одной местности); б) квалифицированная (с запретом проживания в ряде определенных списком местностей). Устанавливались и два вида ссылки: а) простая; б) в сочетании с принудительными работами.

Постановление очерчивало пределы судебных полномочий на вынесение приговоров к ссылке и высылке. Суд мог запретить осужденному проживать на территории данного округа, автономной области или автономной республики, а в отдельных случаях – в местностях, обозначенных в списке. При определении сроков ссылки и высылки суд обязывался руководствоваться исключительно оценкой социальной опасности обвиняемого без связи со сроками лишения свободы, установленными в соответствующих статьях УК. Предельный срок ссылки, не соединенной с принудительными работами, в качестве дополнительной меры ограничивался пятью годами. Ссылка в соединении с принудительными работами могла применяться только как единственная мера «социальной защиты» и в случаях, «когда суд признает целесообразным оказать на осужденного исправительно-трудовое воздействие». При назначении принудительных работ суд получал возможность в общих чертах оговаривать в приговоре способ использования осужденного (физическая работа или служба в учреждении). Принудительные работы могли назначаться как на весь срок ссылки, так и на часть его. Устанавливалось возрастное ограничение: ссылка и высылка не могли применяться к лицам моложе 16 лет.

В постановлении определялся порядок исполнения приговоров. Местные административные органы, которым направлялась копия постановления, должны были взять с высылаемого подписку о не-проживании в течение определенного срока в данной местности или в определенных местностях. Временное возвращение осужденного допускалось только с разрешения прокурора района, из которого он был выслан. Ссыльных предписывалось доставлять на место поселения под конвоем, в исключительных случаях с разрешения местного прокурора – за счет осужденного. За административными органами на местах признавалось право устанавливать порядок, сроки явки и регистрации как для групп ссыльных, так и для отдельных граждан. На местные административные отделы также возлагалась организация принудительных работ в разных областях «общественно полезной деятельности». Ссыльным, не имеющим средств к существованию, до получения ими работы полагалось пособие по смете НКВД.

Подвергалось некоторой регламентации пребывание осужденных на местах ссылки. Человек, освобожденный от принудительных работ, имел право избирать себе любое занятие, за исключением случаев, указанных в приговоре. За нарушение установленного режима он мог быть арестован на срок до двух недель или отправлен на принудительные работы на срок до двух месяцев. В отношении ссыльных на принудительные работы предусматривались общие санкции в рамках ст. 41 НТК. Самовольное возвращение в запрещенную для проживания местность преследовалось как побег по ст. 82, п. 2 УК[669].

Все эти нормы затрагивали только малую часть аспектов функционирования системы судебной ссылки и высылки, однако они вводили в некоторые рамки деятельность карательных органов. В целом акты 1929–1930 гг. являлись кульминацией эволюции законодательства в области ссылки и высылки. Законодательные акты 1920-х гг. лишь предусматривали возможность применения судебными органами ссылки и высылки в качестве мер «социальной защиты», а также задавали определенную направленность деятельности судов в этой сфере. На протяжении десятилетия не регулировались законодательно вопросы о порядке исполнения приговоров и отбывания ссылки и высылки. Полномочия карательных органов определялись ведомственными инструкциями. Применение ссылки и высылки выходило за принятые нормы судопроизводства, т. к. эти меры назначались без доказательства вины.

На протяжении 1920-х гг. отмечено три всплеска законодательной активности в области судебной ссылки и высылки. В 1922 г. была учреждена высылка, в 1924–1926 гг. получила оформление ссылка.

Постановления 1929–1930 гг. увеличили сроки ссылки и высылки.

Вводилась ссылка в сочетании с принудительными работами. Условия пребывания осужденных в ссылке заключались в более жесткие рамки. Законодательная база приспосабливалась под новые запросы государственного руководства. Ссылке и высылке отводилось особое место в предстоящих массовых репрессивных акциях.

Регламентация административной ссылки и высылки

Административная форма высылки входила в карательную практику советского государства с первых лет его существования. Расплывчатый признак «социальной опасности» являлся основанием для широкого применения внесудебных репрессий. Пункт 37 инструкции органов ВЧК на местах, принятой 1 декабря 1918 г., предусматривал применение высылки по линии ВЧК «в случае необходимости пресечения или предотвращения незаконных действий»[670]. Вышедшее в марте 1920 г. Положение о революционных трибуналах оставляло за ВЧК полномочия на репрессии «в целях борьбы с нарушителями трудовой дисциплины, охранения революционного порядка и борьбы с паразитическими элементами населения, в случае, если дознанием не установлено достаточных данных для направления дел о них в порядке уголовного преследования». Приказ ВЧК от 17 апреля 1920 г. давал более подробный перечень объектов репрессий. В него включались бывшие помещики, капиталисты, князья, царские чиновники, члены враждебных советской власти партий, лица, уличенные в связи с явными контрреволюционерами, хранившие их переписку или деньги, а также граждане, подозреваемые в спекуляции, нарушающие трудовую дисциплину или «саботирующие хозяйственную жизнь республики»[671]. Ф.Э. Дзержинский писал в циркуляре по своему ведомству от 1 мая 1920 г.: «Закон дает ЧК возможность административным порядком изолировать тех нарушителей трудового порядка, паразитов и лиц, подозрительных по контрреволюции, в отношении коих данных для судебного наказания недостаточно, и где всякий суд, даже самый суровый, их всегда в большей части оправдывает»[672]. В августе 1921 г. губернские отделы ЧК получили право назначать неблагонадежным лицам высылку за пределы своих губерний в сочетании с принудительными работами.

О широком применении ссылки и высылки в 1921 г. говорит тот факт, что 14 декабря ЦК РКП(б), рассмотрев письмо И.С. Уншлихта, принял решение о выделении административно-ссыльным до приискания ими занятий ежемесячного пособия из кредитов ВЧК[673]. Вопрос о содержании ссыльных решался уже по ходу становления института ссылки и высылки. Постановления о ссылке и высылке представителей «антисоветских» партий принимались Президиумом ВЧК – ГПУ. С ссыльных бралась подписка об обязательной явке во второе отделение секретного отдела ВЧК. Невыполнение условий подписки трактовалось как побег. Таким образом, режим несудебной ссылки и высылки начал оформляться уже в конце 1921 – начале 1922 г.

Однако ввиду изменения политических условий к концу Гражданской войны, на повестку дня был поставлен вопрос о реорганизации чрезвычайных карательных органов. В декабре 1921 г. IX Всероссийский съезд Советов поручил Президиуму ВЦИК в кратчайший срок пересмотреть Положение об органах ВЧК с целью «сужения их компетенции и усиления начал революционной законности»[674]. Декрет ВЦИК от 6 февраля 1922 г. упразднил ВЧК. Вместо нее было учреждено Государственное политическое управление (ГПУ) при НКВД РСФСР, полномочия которого ограничивались функциями «политической охраны» и охраны границы без права вынесения приговоров к высылке. Несмотря на это органы ГПУ с высочайшей санкции Политбюро продолжали практиковать ссылку и высылку «антисоветских элементов». Использование аппарата ГПУ в этих репрессивных акциях имело в глазах правящей верхушки ряд преимуществ перед судами: оперативность, негласность, возможность полного контроля и руководства деятельностью этих органов со стороны высших партийно-государственных структур. Вскоре в верхах возникла насущная потребность в организации постоянно действующего института, который осуществлял бы ссылку и высылку систематически.

8 июля 1922 г. Политбюро предложило ВЦИК издать постановление о создании особого совещания из представителей НКВД и НКЮ с правом применения высылки за границу и ссылки в пределах РСФСР. В недрах ГПУ началась разработка проекта постановления об административной высылке. Параллельно власти вели подготовку к проведению акции массовой высылки за границу в административном порядке группы видных представителей «антисоветской интеллигенции». Под это мероприятие, обещавшее получить в мире большой резонанс, требовалось срочно подвести законодательную базу. В конце июля 1922 г. заместитель председателя ГПУ Уншлихт направил в Политбюро на имя Сталина проект постановления об административной высылке.

Проект лег в основу декрета ВЦИК «Об административной высылке», который вышел в свет 10 августа 1922 г. Этим постановлением учреждалась центральная специальная Комиссия при НКВД в составе председателя – наркома внутренних дел и представителей наркомата юстиции. Она наделялась полномочиями на вынесение решений по «изоляции лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям… в случаях, когда имеется возможность не прибегать к арестам», путем их высылки за границу или в определенные местности РСФСР в административном порядке. Состав Комиссии утверждался Президиумом ВЦИК. Документ определил сферу компетенции нового органа – вынесение постановлений по делам с подробным указанием причины высылки, ее района и продолжительности (не более трех лет). На комиссию было возложено также составление списков мест высылки. В общих чертах обрисовывался статус репрессированных: они лишались всех избирательных прав, поступали под надзор местных отделов ГПУ, определявших место поселения в пределах подотчетных районов. За побег предусматривалась уголовная ответственность по ст. 95 УК[675].

Таким образом, параметры ссылки и высылки определялись в декрете схематично и обобщенно. Круг репрессируемых лиц очерчивался весьма неопределенно. Изначально предлагалась широкая трактовка категорий, подлежащих ссылке и высылке. Отсутствовало принципиальное различие между ссылкой и высылкой. Все это было следствием спешки, в которой готовился документ. По замыслу руководства страны декрет должен был стать законодательной основой для запланированной на осень 1922 г. широкомасштабной акции по выдворению за границу «антисоветской» интеллигенции.

За декретом последовало несколько дополняющих и корректирующих законных и подзаконных актов, которые издавались в течение полугодия. Декрет ВЦИК от 16 октября 1922 г., дополнявший постановление от 10 августа, более четко очерчивал круг объектов несудебной ссылки и высылки. Помимо деятелей «антисоветских» политических партий в него вошли рецидивисты (судимые два и более раза по статьям УК, прежде всего за бандитизм, кражи и разбой)[676]. Таким образом, круг репрессируемых в административном порядке существенно расширился за счет категории «социально опасных» лиц, для преследования которых не требовалось наличия состава преступления.

Постепенно приобретали более четкие очертания виды ссылки и высылки. 3 января 1923 г. была издана инструкция НКВД по применению постановления «Об административной высылке». В соответствии с ней выделялись три вида репрессий: а) ссылка в определенный район РСФСР; б) высылка из данной местности с воспрещением проживания в определенных пунктах РСФСР; в) высылка за пределы РСФСР. Получило некоторую регламентацию положение ссыльных и высланных. Прошения об их досрочном освобождении разрешалось давать только по отбытии половины срока. Уголовное преследование за побег возбуждалось при несвоевременной явке ссыльного на место поселения без уважительной причины или при его отлучке более чем на трое суток[677].

Порядок прокурорского надзора за вынесением приговоров на административную ссылку и высылку несколько оформился лишь через десять месяцев после учреждения Комиссии НКВД по высылкам. Постановлением 2-й сессии ВЦИК 10-го созыва от 7 июля 1923 г. прокурор республики наделялся правом опротестовывать постановления ГПУ и Комиссии по высылкам в Совнаркоме и Президиуме ВЦИК. По решению последнего от 8 июля 1923 г. к заключениям отделов ГПУ о применении ссылки и высылки должны были прилагаться заключения местных прокуроров[678].

С началом функционирования Комиссии при НКВД по высылкам несудебное рассмотрение дел по высылкам на уровне Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК партии приняло частный характер в отношении наиболее политически значимых персон. Эти органы брали на себя функции высших инстанций, выносящих приговоры и принимающих апелляции. В.И. Ленин играл решающую роль в определении участи отдельных репрессируемых. Так, 13 декабря 1922 г.

в письме Сталину он делился соображениями по поводу высылки профессора Н.А. Рожкова. Ленин предлагал выдворить ученого за границу, а «если это не пройдет (например, по мотивам, что Рожков по старости заслуживает снисхождения)… послать его, например, в Псков, создав для него сносные условия жизни и обеспечив его материально и работой. Но держать его надо под строгим надзором, ибо этот человек есть и будет, вероятно, нашим врагом до конца». 14 декабря Политбюро постановило: «Выслать Рожкова в Псков, установив над ним строжайший надзор, и при первом проявлении какой-либо враждебной сов[етской] власти общественно-политической деятельности – выслать за границу»[679].

Осенью 1922 г. из двухсот приговоренных к высылке «интеллигентов» было единовременно отправлено за границу 160 чел. Остальным высылку заменили на ссылку в пределах страны. Высылаемые за рубеж получили средства в валюте на дорогу и на проживание до трудоустройства. В число оставленных в стране вошли 11 делегатов съезда медицинских работников: они были направлены в северные и восточные губернии России «для использования по специальности» сроком на два года[680]. В отношении некоторых представителей интеллигенции и деловых кругов, таких, как писатель Е.И. Замятин, финансист Л.Н. Юровский, проф. Н.М. Коробков, инженер А.В. Сахаров, проф. И.Х. Озеров и др., решения о высылке были отменены или их исполнение приостановлено[681]. Всего за август – декабрь 1922 г. из страны было выслано в несколько приемов 300–400 видных деятелей науки и культуры.

В особых случаях высшие партийно-государственные органы пересматривали приговоры Комиссии по высылкам. Так, в феврале 1923 г. Политбюро, рассмотрев ходатайство проф. В. Десницкого-Строева, отменило постановление на его ссылку в Вятскую губернию на два года[682]. Президиум ВЦИК и ЦИК СССР использовался в качестве высшей инстанции по пересмотру судебных приговоров. Например, 14 января 1924 г. по его решению смертный приговор проходившим по процессу 1922 г. правым эсерам был заменен наполовину сокращенным десятилетним сроком тюремного заключения с последующей административной ссылкой в отдаленные районы СССР на три года. К середине 1924 г. срок лишения свободы отдельных заключенных подошел к концу. Один из них, Д.Д. Донской, объявил голодовку, требуя своего освобождения. В июле Верховный суд СССР запросил директив Политбюро ЦК ВКП(б) насчет определения его дальнейшей участи. Политбюро постановило согласиться с предложением ОГПУ об освобождении Д.Д. Донского «как политически не опасного» с высылкой в отдаленные местности. Местом его ссылки был назначен Туруханский край. По ходатайству председателя Общества помощи политическим заключенным Е.П. Пешковой этот район заменили на Нарымский край. Впоследствии специальными директивами Политбюро срок ссылки Донского и других участников процесса 1922 г. неоднократно продлевался на год[683].

Дальнейшая эволюция административной ссылки и высылки характеризовалась расширением сферы применения репрессий за счет включения новых категорий граждан, деятельность которых признавалась «социально опасной». Так, руководство страны, взяв курс на нэп, не желало выпускать из-под контроля слои населения, претендующие на какую-либо экономическую самостоятельность. В целях надзора за ними в структуре ГПУ был создан экономический отдел. Плоды его деятельности не заставили себя долго ждать: летом 1923 г. в Москве стало раскручиваться дело «черного треста». Кампания против «черных биржевиков» проводилась в рамках акции по «чистке» Москвы от «паразитических элементов». 4 октября 1923 г. СНК РСФСР заслушал доклад комиссии по «разгрузке» столицы. На этом заседании Дзержинский предложил распространить права Комиссии по высылкам на категорию лиц, которую он охарактеризовал как «злостных спекулянтов», избравших своей профессией «вздувание цен» и окутавших «своими махинациями тресты, органы кооперации и их работников». В качестве наилучшей меры предлагалась высылка этих «тунеядцев» из Москвы. 22 октября 1923 г. глава ГПУ обратился с такой просьбой в ЦК РКП(б)[684].

17 ноября 1923 г. секретное постановление Президиума ЦИК наделило ОГПУ правом административной высылки «социально опасных» лиц, состав которых был существенно расширен за счет «спекулянтов черной биржи» и прочих «нэпмано-паразитических элементов»[685]. В декабре начались высылки «накипи нэпа» из Москвы и других крупных городов страны. ОГПУ предупреждало через прессу, что в отношении лиц, не имеющих определенных занятий и «прибывших в Москву в целях паразитического существования», будет и впредь применяться высылка в отдельные местности республики[686]. Сигналом к началу некоторых кампаний становились замечания представителей высшего руководства. Такими акциями были «чистки» столицы от нищих, несудебные репрессии по отношению к подозреваемым в карманном воровстве после ряда краж у делегатов конгресса Коминтерна[687].

Постановлением Президиума ЦИК СССР от 2 ноября 1923 г. ГПУ было преобразовано в самостоятельное ведомство – Объединенное ГПУ при СНК СССР. Выделение ГПУ в отдельную структуру потребовало разработки нового законодательного акта, который лег бы в основу функционирования института административной ссылки и высылки. В ноябре 1923 г. руководство ОГПУ представило в ЦИК СССР проект по пересмотру декрета от 10 августа 1922 г. Законопроект предусматривал полную передачу дела несудебных репрессий в распоряжение ОГПУ и ГПУ союзных республик. 14 декабря Президиум ЦИК СССР признал этот документ неудовлетворительным и поручил разработку нового положения комиссии под председательством М.И. Калинина в составе В.Р. Менжинского, Н.В. Крыленко и А. А. Сольца.

Итогом деятельности комиссии Калинина стало принятие 28 марта 1924 г. Президиумом ЦИК СССР положения «О правах ОГПУ в части административных высылок, ссылок и заключения в концентрационный лагерь». Документ, имевший силу общесоюзного закона, не был опубликован в печати. Он был издан приказом по ОГПУ от 2 апреля 1924 г. Положение наделяло ОГПУ полномочиями на: а) высылку из какой-либо местности; б) высылку из какой-либо местности с запрещением проживания в ряде установленных списком ОГПУ местностей; в) ссылку в конкретную местность под гласный надзор местного отдела ГПУ; г) заключение в концлагерь; д) высылку за пределы СССР. Максимальные сроки ссылки и высылки в пределах страны ограничивались тремя годами. Право вынесения постановлений на ссылку и высылку возлагалось на Особое совещание в составе назначаемых председателем ОГПУ трех членов Коллегии ОГПУ.

В соответствии с новыми признаками «социальной опасности» определялся круг граждан, подлежащих ссылке и высылке. В него вошли: а) причастные к государственным преступлениям; б) подозреваемые в контрабанде или в нелегальном переходе границы, а также их сообщники; в) подозреваемые в подделке денежных знаков или государственных бумаг; г) спекулянты валютой и драгоценностями и лица, связанные в своей деятельности с неторговыми иностранными организациями. Постановление учредило особые совещания в составе членов Комиссии ГПУ при союзных республиках под председательством уполномоченного ОГПУ. Особое совещание в Москве получало право на пересмотр их приговоров. Эти органы наделялись полномочиями на высылку в пределах своих республик: а) подозреваемых в бандитизме и пособничестве бандитам; б) не занятых производительным трудом (профессиональные игроки, «шулеры», «аферисты», содержатели притонов, нелегальные торговцы наркотиками и алкоголем, «спекулянты черной биржи», а также рецидивисты, имеющие два и более обвинительных приговора или четыре привода).

Заседания Особого совещания должны были проходить с участием прокурора, наделенного правом приостанавливать постановления и опротестовывать их в Президиуме ЦИК СССР. Аналогичным образом прокуроры республик в составе СССР могли посылать протесты во ВЦИК своих республик или в центральную прокуратуру. В постановлениях о ссылке и высылке надлежало указывать причины, район и сроки ссылки и высылки. Фиксировалась разница в правовом статусе репрессированных: ссыльные, в отличие от высланных, лишались всех избирательных прав, возможности членства в общественных организациях и права свободного передвижения в районе ссылки[688].

Вскоре получил оформление список мест административной ссылки. В утвержденный 6 июня 1924 г. Президиумом ЦИК СССР перечень вошли: Киргизская и Туркестанская АССР, Архангельская, Северо-Двинская, Вологодская (уезды не по железной дороге) губернии, Уральская, Вятская (не по железной дороге) области, Нарымский край Томской губернии, Туруханский край Енисейской губернии, северные уезды Иркутской губернии (Бодайбинский, Верхоленский, Киренский, Тулунский). К местам, запрещенным для проживания, были отнесены приграничные губернии и крупнейшие города – Москва, Ленинград, Харьков, Киев, Одесса и Ростов-на-Дону[689]. Таким образом, список мест размещения ссыльных повторял, за исключением районов Дальнего Востока, географию дореволюционной ссылки. Вместе с тем введение высылки по строго определенным «минусам» стало нововведением советской карательной системы.

24 июля 1924 г. вышел в свет циркуляр НКЮ РСФСР, определявший категории административной высылки и статус репрессированных по каждой из этих категорий. Выделялись три градации высылки: 1) с запретом проживания в шести центральных городах и пограничной полосе; 2) с запретом проживания во всех 72 губернских городах; 3) с указанием определенного пункта поселения по выбору обвиняемого. Высланные по двум первым категориям получали право выбора места высылки, по прибытии на которое они обязывались зарегистрироваться в местном отделе ГПУ. Эти лица могли свободно передвигаться по всей территории страны, кроме запрещенных пунктов. Высланные по третьему пункту по статусу не отличались от ссыльных. Предписывалась их периодическая явка на регистрацию. Для выезда за пределы определенного района требовалось обязательное разрешение ГПУ[690].

Результатом законодательных мероприятий конца 1923 – начала 1924 г. стало полное сосредоточение административной ссылки и высылки в компетенции ОГПУ. Однако вплоть до конца 1924 г. вопрос о несудебной «уголовной» ссылке оставался открытым. Руководству НКВД был непонятен факт утверждения особых прав за ОГПУ без отмены предыдущих постановлений. Так, 1 декабря 1924 г. командированный на заседание комиссии СНК СССР по вопросу о высылке в административном порядке «уголовного элемента» представитель НКВД Зайцев писал наркому внутренних дел А.Г. Белобородову о том, что, по сообщению Г.Г. Ягоды, данный вопрос уже разрешен 9 мая 1924 г. в Политбюро ЦК РКП(б) в пользу ОГПУ. Белобородов обратился с личным посланием к Сталину с просьбой прояснить ситуацию. В ответ помощник генсека Л.3. Мехлис сообщил о высылке в распоряжение НКВД запоздалой выписки из протокола заседания Политбюро. Но само решение в деле отсутствовало[691].

Руководство НКВД и НКЮ с ревностью наблюдало за монополизацией ОГПУ всей сферы несудебных репрессий. Заместитель наркома юстиции Н.В. Крыленко, входивший в состав комиссии по составлению Положения о правах ОГПУ, выступал против расширения «ныне действующих прав ГПУ по административным высылкам», т. к., по его мнению, это могло привести к фактическому смешиванию высылки и лишения свободы[692]. В 1925 г. свою обеспокоенность высказывал прокурор Верховного суда СССР П.А. Красиков. «Сплошь и рядом, – писал он, – через Особое совещание должны проходить дела о так называемых “пересмотрах” – в отношении политиков (т. е. политзаключенных), срок которых истек, и нужно давать новые ограничения… Основанием к такой мере социальной защиты (ссылки и высылки) служит не новое преступление, а убеждение, что это лицо может совершить его, так как оно по личным своим качествам является весьма активным… Таким образом, совершенно естественно создается определенный круг лиц, находящихся в ведении ОГПУ»[693]. Эти опасения разделяли член Политбюро Н.И. Бухарин, нарком финансов Г.Я. Сокольников и некоторые деятели руководства союзных республик. Заместитель наркома внутренних дел Болдырев в циркуляре от 3 мая 1925 г. подчеркивал, что административная высылка является крайней мерой, применяемой в исключительных случаях, а поэтому «каждое мероприятие в этой области надо проводить осторожно, памятуя о взятом курсе правительства в вопросах укрепления начал революционной законности»[694].

Руководство органов НКВД и НКЮ и органов ОГПУ по-разному понимало назначение ссылки и высылки. Первое рассматривало эти меры прежде всего в общем ряду приемов «исправительно-трудового воздействия». В середине 1925 г. Крыленко в своем письме в Политбюро поднял вопрос об ограничении прав ОГПУ. Он был убежден, что ОГПУ, обладая большими правами внесудебных репрессий, пытается еще более расширить их сферу, в результате чего «фактически исключения превращаются в правило». Дзержинский парировал в ответ, что так вопрос может быть поставлен только человеком, «на деле лишенным понимания политической обстановки», поскольку лагерь и ссылка для ОГПУ, в отличие от суда, являются не наказанием, а «средством разложения противника»[695]. Очевидно, что такая позиция разделялась партийным руководством, определявшим приоритеты карательной политики в области ссылок и высылок. Вместе с тем сам глава ОГПУ высказывался за более осторожный подход к ссылкам политических оппозиционеров, мотивируя это тем, что «лучше тысячу раз ошибиться в сторону либеральную, чем послать неактивного в ссылку, откуда он вернется, наверное, активным, и его осуждение будет мобилизовано против нас»[696]. Сходные опасения высказывал Красиков, говоря более определенно: «Все условия политической ссылки побуждают ссыльных замыкаться в свой тесный круг, а потому молодежь оттуда возвращается более озлобленной и обученной в политическом отношении и поэтому более способной к борьбе с нами. Как лагерь, так и ссылка в итоге воспитывают и закаляют наших врагов»[697]. Аналогичные аргументы против ссылки и высылки социалистов выдвигала ветеран революционного движения В.Н. Фигнер. В письме Е.М. Ярославскому она обращала внимание адресата на то, что томящиеся в ссылке молодые социалисты «воспитываются в неприязни к существующему строю»[698]. Таким образом, критика сложившейся практики ссылки и высылки как руководством органов ГПУ – ОГПУ, так и представителями правоохранительных органов велась не в плоскости ее несоответствия правовым нормам, а с позиций неблагоприятных для власти политических последствий применения этой меры.

Беспокойство руководства НКВД и НКЮ вызывали два момента: опасные для режима последствия массовой политической ссылки (в этом оно было солидарно с ОГПУ) и монополизация органами ОГПУ всей сферы несудебных репрессий (здесь оно действовало в первую очередь с позиций отстаивания ведомственных интересов, а не защиты правовых норм). Однако, по мнению партийно-государственного руководства, преимущества несудебной изоляции неблагонадежных граждан перевешивали возможные негативные политические последствия применения этих мер. Поэтому в дальнейшем власти изыскивали способы расширения сферы применения административной ссылки и высылки.

С 1924 г. получила широкое хождение практика наделения органов ОГПУ в отдельных местностях на определенный срок чрезвычайными полномочиями на ссылку и высылку неблагонадежных граждан некоторых категорий. Эти полномочия использовались во время проведения «ударных» кампаний борьбы с нежелательными явлениями. Так, 12 мая 1924 г. Президиум ЦИК СССР предоставил специально уполномоченным лицам ОГПУ право осуществлять по соглашению с органами местной власти внесудебную расправу в отношении «бандитов и их пособников», в т. ч. высылку из данной местности на срок до трех лет в случае объявления местности неблагополучной по бандитизму. При этом органам ОГПУ, ведущим «ударную борьбу» с «бандитами», подчинялись «в оперативном отношении» местные отделы милиции и уголовного розыска[699]. 1 октября 1924 г. Президиум ЦИК СССР дал органам ОГПУ право на ссылку, высылку, заключение в концлагерь «злостных скупщиков и укрывателей хлеба», а также «кулацкого элемента, заключившего кабальные сделки с беднейшим крестьянством», в местностях, признанных в 1924 г. неурожайными, сроком на шесть месяцев «вплоть до ликвидации острого периода в урожайных работах»[700].

Постановлением Президиума ЦИК СССР от 4 ноября 1925 г. предписывалось «в целях борьбы с преступными сделками на ширпотреб и спекуляцией» применять административные высылки лиц без определенных занятий, которые «спекулировали ширпотребом», в т. ч. через кооперативные и общественные организации, квалифицируя дела по ст. 137 УК. При этом требовалось следить, «чтобы привлекались к ответственности элементы, злостно использующие неблагоприятно сложившуюся рыночную конъюнктуру, а не рядовой обыватель, случайно втянутый в сети спекуляции»[701]. В деле отсеивания «случайных» элементов от элементов «злостных» органы ОГПУ должны были традиционно руководствоваться своим «политическим чутьем». 12 декабря 1924 г. ЦИК СССР предложил ЦИК союзных республик ввести в виде наказания для лиц, «уличенных в повторной контрабанде, административную высылку по меньшей мере за пределы 50-километровой пограничной полосы»[702].

Вместе с тем органы ОГПУ получили полномочия запрещать «социально опасным» лицам по отбытии срока наказания проживать в определенных местностях. С 1926 г., согласно приговорам Особого совещания и постановлениям ОГПУ, гражданам, отбывшим наказание, запрещался обратный въезд в Москву[703]. Таким образом, срок действия несудебной репрессии мог превышать пределы, обозначенные в Положении от 28 марта 1924 г.

27 марта 1926 г. Особому совещанию при ОГПУ были даны полномочия на ссылку и высылку как подозреваемых, так и уличенных в контрабанде сроком на шесть месяцев в связи с «переживаемыми страной экономическими осложнениями»[704]. Секретное постановление ЦИК и СНК СССР от 8 мая 1926 г. давало ОГПУ право на ускоренное рассмотрение дел по квалифицированной контрабанде в течение шести месяцев. 17 декабря 1926 г. Президиум ЦИК СССР продлил срок кампании до 15 июня 1927 г.

10 мая 1926 г. был издан декрет ВЦИК и СНК СССР, который в соответствии с постановлением Президиума ЦИК СССР «О чрезвычайных мерах охраны революционного порядка» от 3 апреля 1925 г. президиумам краевых, областных или губернских исполкомов местностей, объявленных на исключительном положении, давал право ссылать и высылать на срок действия исключительного положения лиц, признанных опасными для общественного порядка. При этом оговаривалось, что высылка за пределы подотчетных указанным органам территорий могла производиться только в общеустановленном порядке[705].

Во время кампаний борьбы с нежелательными явлениями власти выпускали постановления, стимулирующие местные карательные органы применять ссылку и высылку к тем или иным категориям населения. Так, постановление СНК СССР «О мероприятиях по борьбе с хулиганством», опубликованное 29 октября 1926 г., предписывало ставить вопрос о ссылке «особо опасных хулиганов-рецидивистов» в отдаленные местности и направлять их в распоряжение органов ОГПУ. СНК СССР поручил НКВД срочно провести по договоренности с исполкомами задержание лиц с тремя судимостями и более по обвинению в хулиганстве для направления дел в Особое совещание[706]. 26 мая 1927 г. Президиум ЦИК СССР наделил органы ОГПУ правом несудебной репрессии за халатное обращение с документами, непринятие мер охраны, приведшие к тяжелым последствиям[707].

В 1928 г. были санкционированы акции по «чистке» промышленных центров от нищих, бродяг и «хулиганов», а также по высылке «конокрадов». При этом органы ОГПУ получали полномочия применять ссылку и высылку в сочетании с другими репрессивными мерами. 18 февраля 1928 г. им было дано право запрещать проживание в определенных местностях лицам, отбывшим заключение в концлагере и ссылку. 12 июня 1929 г. Президиум ЦИК СССР наделил ОГПУ полномочиями ссылать «особо злостных преступников и неисправимых рецидивистов… непосредственно после отбытия этими лицами лишения свободы». Репрессия назначалась через Особое совещание без освобождения из-под стражи[708].

Во второй половине 1920-х гг. проводилась дальнейшая регламентация географических пределов применения административной ссылки и высылки как в целом, так и в отношении отдельных групп репрессированных. Секретным циркуляром НКЮ от 9 сентября 1927 г. утверждался список мест, запрещенных для проживания «перебежчиков» (лиц, нелегально перешедших на территорию СССР). В перечень вошли пограничные губернии СССР, военные округа [Московский, Ленинградский (кроме Вологодской, Северо-Двинской, Архангельской губерний, автономной Республики Коми), Западный, Приволжский], союзные (Украинская, Туркменская, Узбекская) и автономные (Крымская, Бурят-Монгольская) республики, Урал (Нижнетагильский, Пермский, Златоустовский округа, г. Челябинск), Сибирский (Новосибирск, Омск, Красноярск, Иркутск, Минусинский уезд) и Дальне-Восточный края. Выселению из названных районов должны были быть подвергнуты все «перебежчики» моложе 50 лет, не являвшиеся членами ВКП(б) и ВЛКСМ, которые были задержаны после 1924 г.[709]

27 декабря 1927 г. Президиум ВЦИК одобрил проект постановления ЦИК и СНК СССР, утверждавший список мест, закрытых для административно высланных. Он включал целые военные округа (Ленинградский, за исключением Вологодской и Северо-Двинской губерний, Коми-Зырянской автономной обл.), республики (Крымская АССР, Закавказская СФСР, АССР немцев Поволжья), края (Северо-Кавказский, Дальне-Восточный), губернии (пограничные, Московская, Иваново-Вознесенская, Тульская, Тверская, Ярославская), уезды (Ижевский, Астраханский, Казанский, Оренбургский, Ульяновский, Саратовский, Пензенский, Сталинградский), города (Белорецк, Свердловск, Новосибирск, Ташкент)[710]. Особое совещание могло воспретить проживание не во всех названных пунктах. К началу 1930-х гг. в этот список вошли Узбекская, Таджикская, Украинская и Белорусская ССР, Северный Кавказ, все центральные округа областей, краев и республик, Ашхабадский, Каркаралинский и Мервский округа[711].

В дальнейшем список мест административной ссылки практически не расширялся. К ранее известным районам были присоединены Туркменская ССР и Казахская АССР. Эти республики были образованы на месте Туркестанской и Киргизской АССР, считавшихся старыми местами ссылки. 30 апреля 1928 г. секретное постановление СНК СССР подтвердило исключительное право ОГПУ определять места несудебной ссылки и районы, запрещенные для проживания административно-высланных[712].

На рубеже 1920–1930-х гг. происходило дальнейшее усложнение градации видов административной ссылки и высылки. В приказе ОГПУ от 11 января 1930 г. квалифицированная высылка делилась на два подвида: 1) с запретом проживания в шести пунктах и пограничных округах по выбору репрессивных органов, 2) с запретом проживания в определенных пунктах. Ссылка могла быть: а) с правом выбора места жительства в пределах дозволенных районов, б) ссылка по выбору ОГПУ. Отдельным пунктом документ регламентировал порядок передвижения репрессированных и отбывания ими срока ссылки и высылки. Ссыльные могли следовать к месту ссылки не этапом, если на это имелось специальное разрешение ОГПУ. При отсутствии у Особого совещания гарантии прибытия ссыльного в назначенный район он направлялся туда по этапу, находясь в ведении окружного отдела ОГПУ. В случае невозможности по климатическим условиям доставки ссылаемого на место в срок он должен был содержаться под стражей в местах лишения свободы, но не более трех месяцев. При этом срок ссылки и высылки исчислялся со дня вынесения постановления, с зачетом предварительного содержания под стражей. По прибытии ссыльный поступал в распоряжение соответствующего отдела ОГПУ, который назначал ему окончательное место жительства. Разрешение на выезд и изменение местожительства в районе ссылки, определение границ районов и сроков регистрации находились в компетенции уполномоченного представительства ОГПУ. Разрешение на временный выезд высланного в запрещенную зону могли давать только органы, вынесшие постановление о высылке. На месте ссыльный обязывался периодически, раз в 3–14 дней, регистрироваться в местном отделе ОГПУ или в ином административном органе по усмотрению отдела ОГПУ.

В соответствии с приказом ссыльные не подвергались никаким ограничениям в трудоустройстве, кроме специально оговоренных в постановлении о ссылке. Ссыльным, не имеющим средств к существованию, полагалось государственное пособие до приискания ими работы. Репрессированному должен был быть объявлен срок окончания ссылки или высылки, по истечении которого все ограничения снимались без какого-либо предварительного разрешения. Наказание за самовольное возвращение в запрещенный для проживания район или побег не было одинаковым для разных групп ссыльных и высланных. Высланным назначался новый срок высылки с прикреплением к определенному месту жительства. Ссыльные с правом выбора места жительства подлежали ссылке в отдаленную местность не более чем на три года. Сосланным по выбору ОГПУ грозило заключение в концлагерь на срок до трех лет. Полномочия прокурорского надзора ограничивались обязанностями прокуроров принимать жалобы ссыльных и высланных на действия карательных органов, а также ходатайства о перемене мест ссылки в пределах подконтрольных территорий[713].

Таким образом, в первой половине 1920-х гг. специальными правительственными постановлениями была законодательно закреплена практика административной ссылки и высылки. Применение этой репрессивной меры базировалось на декрете «Об административной высылке» от 10 августа 1922 г. и на положении «О правах ОГПУ в части административных высылок, ссылок и заключения в концентрационный лагерь» от 28 марта 1924 г. Начиная с 1922 г. постоянно издавались правительственные постановления и подзаконные акты, включавшие в сферу применения несудебной ссылки и высылки все новые «социально опасные» группы граждан. С середины 1920-х гг. региональные представительства ОГПУ стали наделяться особыми полномочиями на ссылку и высылку. Это давало репрессивным органам новые возможности для оперативного проведения операций по ссылке и высылке и распространения этих мер на более широкие слои населения.

Организация сыска, надзора и управления ссылкой и высылкой

До учреждения Комиссии по высылкам при НКВД (далее – Комиссия) ссылка и высылка осуществлялись в рамках общей карательной практики органов ВЧК – ГПУ. Все вопросы агентурной разработки, предварительного расследования, следствия, вынесения и исполнения приговоров всецело находились в компетенции ВЧКГПУ. В 1921 г. сложилась система ключевых подразделений и были распределены обязанности между ними. Оперативная работа велась секретно-оперативным управлением (СОУ). Информационный отдел занимался сбором агентурного материала, который передавался на рассмотрение в особый и секретный отделы. Особый отдел специализировался на борьбе с «контрреволюцией» и шпионажем в армии и на флоте. Секретный отдел включал в себя отделения: 1-е (работа против анархистов), 2-е (меньшевиков), 3-е (правых эсеров), 4-е (правых партий), 5-е (левых эсеров), 6-е (духовенства), 7-е (разных партий), 8-е (осведомительное), 9-е (работа против еврейских «антисоветских» партий). По заданию этих отделов оперативный отдел проводил аресты. Задача борьбы с «преступлениями, способствующими разрухе в хозяйственной жизни» (экономический шпионаж, саботаж, спекуляция и т. д.), возлагалась на отдельное экономическое управление (ЭКУ).

Органы ВЧК – ГПУ на уровне губернских отделов и выше вели агентурную разработку подозреваемых, арестовывали их, а затем оформляли следственное дело. На основе собранных в ходе агентурной разработки материалов выносился приговор. Судебные заседания носили заочный характер и проходили без участия обвиняемого и свидетелей. В центральном аппарате ВЧК – ГПУ решения по следственным делам выносились специальной высшей инстанцией – президиумом при Коллегии ВЧК – ГПУ. С апреля 1919 г. этот орган действовал в постоянном составе: председатель (заместитель председателя ВЧК – ГПУ) и двое его заместителей (главы инструкторского и транспортного отделов). Президиум выносил постановления к ссылке или высылке. Претворение в жизнь вынесенных постановлений поручалось исполнительным структурам аппарата ВЧК – ГПУ. Наблюдение за правильностью ведения следствия, вынесения и исполнения приговоров, а также за правильностью содержания осужденных органами ВЧК – ГПУ возлагалось на следственную часть ВЧК, преобразованную в августе 1922 г. в Юридический отдел. Таким образом, органам ВЧК – ГПУ предоставлялось право самим определять правомерность своих действий.

Реорганизация репрессивной системы в феврале 1922 г. привела к формальному лишению органов ГПУ права на ссылку и высылку. Однако такое положение сохранялось недолго. Правительственный декрет «Об административной высылке» от 10 августа 1922 г. наделил правом рассмотрения вопросов о высылке отдельных лиц особую Комиссию по высылкам при НКВД. Она должна была работать под председательством представителей НКВД и НКЮ. Таким образом, в соответствии с декретом, органы ГПУ утратили монополию на административную ссылку и высылку. Деятельность представителей ГПУ в рамках Комиссии формально ставилась под контроль руководства НКВД и НКЮ. Но на практике работа новообразованного органа получила специфику, обусловленную особым автономным положением ГПУ в структуре НКВД. Комиссия не имела своего аппарата, а ее функции распределялись по ведомственным отделам. Документы на высылку рецидивистов оформлял административный отдел (подотдел административного надзора). Дела «контрреволюционеров» проходили через аппарат ГПУ. Комиссия формировалась из ответственных сотрудников – начальников отделов и управлений ГПУ. Заседания проводились без участия обвиняемых и их защитников. Докладчиком по существу дела выступал следователь секретно-оперативной части (затем контрразведывательного отдела) ГПУ. Для вынесения обвинительного заключения было достаточно признания обвинения обоснованным по ряду улик.

При оформлении документов использовался «альбомный» метод. Он заключался в составлении списков обвиняемых с указанием фамилии, имени, отчества, года рождения и с общим упоминанием инкриминируемого преступления. Причем квалификация деяний с использованием определений УК применялась далеко не всегда. Например, рецидивисты в обвинительных заключениях проходили в основном как «социально вредные элементы» («соцвреды»). В последней графе против этих сведений приводилось решение с указанием характера наказания, места ссылки и срока репрессии. Выписки из протоколов заседаний Комиссии отправлялись на исполнение соответствующим органам. В результате аппарат ГПУ и административный отдел НКВД действовали фактически независимо друг от друга. Утверждение Комиссией приговоров по ссылкам и высылкам было по сути формальной процедурой. Зачастую ее секретарь оповещался о рассмотрении дел на очередном заседании в самый последний момент[714].

Проведение масштабных операций по ссылке и высылке представителей «антисоветской» интеллигенции внесло свои коррективы в организацию оперативной работы ГПУ. В ноябре 1922 г. в штате СОУ было образовано самостоятельное Особое бюро по делам административной высылки антисоветских элементов интеллигенции в составе начальника Я.С. Агранова и его восьми помощников. В январе 1923 г. оно было расформировано, а его функции переданы в секретный отдел. К этому времени штат секретного отдела расширился за счет новых отделений: 9-го (работа против антисоветских элементов в кооперации), 10-го (еврейских националистических группировок), 11-го (антисоветских элементов на транспорте), 12-го (антисоветских элементов в сфере литературы, печати и театров), 13-го (контроль за различными обществами и съездами, высылка интеллигенции за границу), 14-го (работа против антисоветских элементов в вузах). 1 марта 1923 г. было организовано техническое бюро по административным высылкам при отделе центральной регистратуры (ОЦР) СОУ. Решение общих организационных вопросов, касающихся осуществления ссылки и высылки, возлагалось на административно-организационное управление (АОУ), вопросов обеспечения – на отдел снабжения. Еще в сентябре 1922 г. в ведение ГПУ была передана конвойная стража.

В связи с началом работы Комиссии возникла проблема разделения полномочий на возбуждение дел и исполнение постановлений по высылке между отделами милиции и ГПУ. Она не получила ясного освещения в декрете «Об административной высылке». Проблема была поставлена наиболее остро на губернских совещаниях по борьбе с преступностью, проходивших в составе представителей губкомов РКП(б), ГПУ, уголовного розыска и административных отделов исполкомов. Так, 24 декабря 1922 г. на совещании в г. Иркутске было решено, руководствуясь постановлениями ВЦИК от 10 августа и 16 октября 1922 г., поднять вопрос о высылке рецидивистов, немедленно приняв через органы губернского розыска меры по учету этих лиц и сообщению сведений в органы ГПУ[715]. В целях проясненияситуации 10 февраля 1923 г. центральный административный отдел НКВД выпустил инструкцию «О порядке административной высылки уголовников-рецидивистов», которая давала административным отделам при губисполкомах право ходатайствовать перед Комиссией о высылке рецидивистов. При этом, опасаясь наплыва подобных дел, руководство НКВД предусматривало возможность такого порядка «лишь в случае массового развития преступности на территории губернии, что должно было быть установлено постановлением исполкома»[716].

Местные власти с энтузиазмом восприняли перспективу применения мер «социальной защиты» в отношении рецидивистов. К этой категории стремились причислить как можно больше «нежелательных» лиц, освобождаемых из мест заключения. Для составления их списков создавались специальные комиссии. Так, 20 января 1923 г.

Иркутское губсовещание по борьбе с преступностью решило образовать «тройку» в составе губернских представителей суда, уголовного розыска и управления мест заключения. В ее функции входили сбор сведений о количестве судимостей у освобождаемых из тюрем граждан и составление списков лиц, подлежащих административной высылке. Иркутскому губисполкому предлагалось утвердить это положение в срочном порядке ввиду «чрезвычайно массового развития в губернии преступности». Уголовный розыск должен был в кратчайший срок выявить рецидивистов, означенных в постановлении ВЦИК от 16 октября 1922 г., для постановки вопроса об их высылке[717]. В Енисейской губернии губсовещание поручило местному начальнику уголовного розыска совместно с представителем прокуратуры обследовать контингент Красноярской зоны заключения с целью выявления «наиболее социально опасных» рецидивистов, которые подлежали после освобождения высылке из Красноярска и за пределы губернии[718].

Несмотря на то, что ссылка и высылка рецидивистов были признаны прерогативой милиции, местные власти при поимке «соцвредов» стремились опереться на агентурно-оперативную поддержку аппарата ГПУ. Особенно это было характерно для Сибири. Так, 7 октября 1922 г. Енисейское губсовещание по борьбе с преступностью отметило несостоятельность аппарата и средств уголовного розыска в деле борьбы с уголовной преступностью и признало необходимым привлекать возможности ГПУ «как имеющего в своем распоряжении широкую агентурную сеть и вооруженную силу»[719]. По информации Томской губпрокуратуры, в 1922 г. в Томской губ. по причине «чрезвычайной слабости аппарата губернского революционного трибунала» ГПУ являлось следственным органом и органом дознания[720].

Органы ГПУ принимали непосредственное участие в составлении списков «соцвредов», подлежащих административной ссылке и высылке. В феврале 1923 г. в Иркутске в соответствии с телеграммой губотдела ГПУ была создана комиссия в составе начальника отдела ГПУ, заведующего отделом управления ГИК, губпрокурора и помощника литеро-транспортного отделения ГПУ. 15 марта она постановила изъять «опасный для транспорта элемент, проживающий в полосе отчуждения и уличенный два или более раз в самогоноварении». На следующий день в список изымаемых лиц были включены рецидивисты, а также граждане, имеющие неоднократные приводы и «связь с уголовным миром». В качестве основания для применения этих мер указывалась секретная инструкция ГПУ, несмотря на то, что декрет ВЦИК от 16 октября 1922 г. давал право высылки исключительно рецидивистов по ограниченному перечню преступлений. Комиссия поручила начальнику отдела управления во избежание нового наплыва «опасного элемента для транспорта» постоянно сообщать о подлежащих освобождению лицах, отбывших наказание по ряду преступлений, губпрокурору, который определял степень социальной опасности и ставил в известность ЛТО ГПУ для принятия необходимых мер[721]. Непосредственно до вынесения обвинительного заключения Комиссии обвиняемые лица подлежали аресту и заключению в изолятор или исправительно-трудовой дом.

Разделение полномочий на несудебную ссылку и высылку между органами милиции и ГПУ было окончательно подтверждено инструкцией ГПУ от 31 мая 1923 г. «О порядке высылки и рассмотрения дел о лицах, подлежащих высылке». Согласно этому документу, дела «контрреволюционеров» подлежали возбуждению в губернских отделах ГПУ, туда же возвращались на исполнение приговоры Комиссии[722]. Если для признания рецидивиста «социально опасным элементом» было достаточно формального признака неоднократной судимости по установленному перечню преступлений, то в отношении «контрреволюционеров» проводилась агентурная разработка с последующими следственными мероприятиями. В отделах ГПУ рассматривались материалы, которые содержали мало доказательств для их рассмотрения в судебном порядке. Для вынесения обвинительного заключения уполномоченному секретного отделения губотдела ГПУ было достаточно признать пребывание обвиняемого в каком-либо районе «социально опасным». При этом обвиняемому инкриминировалась конкретная статья УК. Заключение губотдела ГПУ до поступления в Комиссию проходило через промежуточную инстанцию. В Сибири таким органом являлось региональное Полномочное представительство (ПП) ГПУ. Сюда стекались материалы из отделов ГПУ Алтайской, Енисейской, Иркутской, Новониколаевской, Омской, Томской губерний и Ойротской автономной обл. Уполномоченный СО ПП ГПУ определял, доказано «преступление» следственными действиями или не доказано. В первом случае материалы направлялись на рассмотрение московской Комиссии. Постановление утверждалось полномочным представителем ГПУ. С июля 1923 г. к решениям представителей ГПУ стали прилагаться заключения прокуроров соответствующего уровня.

Согласно декрету ВЦИК от 16 октября 1922 г. деятельность органов ГПУ в области ссылок и высылок получила конкретную направленность – против представителей «антисоветских» партий. На протяжении первой половины 1920-х гг. власти предпринимали меры по ликвидации организационных структур небольшевистских партий в стране и изоляции их деятелей. Репрессивные мероприятия ГПУ – ОГПУ корректировались и направлялись политическими директивами Центра. Так, 11 августа 1922 г., на следующий день после опубликования декрета «Об административной высылке», губисполкомы получили директиву, требовавшую немедленно арестовать всех «активных» эсеров. В случае отсутствия достаточного количества доказательств их «активности» предлагалось выносить приговор к ссылке, предварительно заручившись санкцией следственного отдела ГПУ[723]. В дополнение к этому 26 августа последовала директива начальника оперативного управления ГПУ Ягоды, которая предписывала в целях «недопущения эсеров на транспорт» в трехдневный срок изъять их из учреждений железнодорожных и водных путей. Изымаемые лица делились на три категории: 1) активные, 2) малоактивные, 3) подозрительные. Граждане, причисленные ко второй категории, подлежали отправке в ссылку с санкции органов ГПУ. Операции по изъятию эсеров должны были проводиться систематически через каждые две-три недели вплоть до конца 1922 г.[724]

В августе 1922 г. закрытое письмо ЦК РКП(б) «Об анархистах» дало «зеленый свет» кампании по их арестам и ссылкам. В письме отмечалось, что если ранее «отношение советской власти к различным анархистским группам было более терпимое», то в настоящий момент ситуация изменилась. Наиболее «опасными» признавались Российская федерация анархистов-синдикалистов, «ярко махновская» Группа украинского набата и «имеющая в своих рядах антикоммунистические элементы» Российская федерация анархистов-универсалистов[725].

4 сентября 1922 г. Ленин дал указание Дзержинскому «продолжать неуклонно высылку активной антисоветской интеллигенции (и меньшевиков в первую очередь)». Глава ГПУ незамедлительно сделал соответствующие распоряжения своему заместителю Уншлихту[726]. Новый импульс кампании против меньшевиков был дан циркуляром ЦК РКП(б) «О мерах борьбы с меньшевиками» от 4 июня 1923 г. В документе подчеркивалось, что «с полным разгромом эсеровских организаций… партия меньшевиков является в настоящее время самой значительной силой на политической арене, работающей в направлении буржуазной контрреволюции». Наряду со ссылкой и высылкой документ предусматривал применение дискриминационных мер к уже репрессированным меньшевикам. Местным властям предписывалось следить, «чтобы высланные из других городов меньшевики не принимались на работу в государственные и общественные учреждения, откуда они были изъяты»[727].

Объектами несудебных репрессий стали участники социалистического сионистского движения. До конца 1924 г. основная часть арестованных «сионистов» подвергалась тюремному заключению (до 4 мес.) в административном порядке, а затем высылалась из страны в Палестину. Инструкция секретного отдела ОГПУ от 29 мая 1925 г. корректировала репрессивную политику в отношении этой категории граждан. «Наиболее активный элемент» (члены ЦК Партии сионистов-социалистов, губкомов, лица, у которых найдены компрометирующие материалы) подлежал ссылке в пределы страны. «Менее активным» разрешалось выехать в Палестину. В документе признавалась ошибочной тактика высылки сионистов на Ближний Восток на средства своих общественных организаций, поскольку это стимулировало их «антисоветскую деятельность»[728].

Однако приоритеты государственной репрессивной политики в области ссылок и высылок не ограничивались отмеченными в декретах категориями. Учреждаемые при высших партийных инстанциях комиссии по борьбе с «нежелательными» явлениями использовали весь арсенал репрессивных мер. В 1922 г. в стране развернулась антирелигиозная кампания. Разработка карательных мероприятий против «церковных контрреволюционеров» осуществлялась центральной антирелигиозной комиссией ЦК РКП(б). Сюда стекалась агентурная информация от сторонников «Живой церкви» из Высшего церковного управления, касающаяся «контрреволюционной» деятельности представителей «тихоновского» духовенства и «реакционного» мирянства. Специально созданная подкомиссия в составе П.А. Красикова, В.Р. Менжинского и Н.Н. Попова занималась рассмотрением дел «епископов, попов и мирян, уличенных в активной тихоновщине». Часть репрессированных подвергалась административной ссылке на срок до трех лет. Комиссия определяла места их поселения[729].

В 1923 г. в крупнейших центрах страны при губкомах РКП(б) также создавались комиссии по «чистке» городов от «контрреволюционных элементов», направлявшие репрессивную деятельность органов ГПУ на местах. Региональные власти стремились добиться предоставления местным карательным органам особых полномочий на ссылку и высылку рецидивистов и «антисоветских элементов». Однако на начальном этапе такие инициативы не получали широкой поддержки в Центре. Центральное руководство осознавало, что в условиях недостаточной регламентации такая децентрализация могла привести к обмену нежелательными лицами между регионами. Поэтому 12 марта 1923 г. руководство НКВД отклонило просьбу Закавказского административного отдела о высылке из республики в пределы РСФСР 700 уголовников, указав на необходимость соблюдения законной процедуры через Комиссию[730]. 1 августа 1923 г. Президиум ВЦИК не разрешил президиуму Иркутского губисполкома производить несудебные высылки родственников «белобандитов» и предписал срочно направить дела в Комиссию, которая обязывалась рассматривать их вне очереди[731].

Однако вскоре ситуация изменилась. В ноябре 1923 г. ГПУ при НКВД было преобразовано в ОГПУ при СНК СССР. Были приняты меры по упорядочению оперативной работы аппарата ОГПУ. В январе 1924 г. сократилось количество отделений секретного отдела: 1-е (работа против анархистов), 2-е (меньшевиков), 3-е (правых эсеров), 4-е (кадетов, монархистов, черносотенцев, бывших жандармов, еврейских националистов), 5-е (левых эсеров), 6-е (духовенства и сектантов), 7-е (контроль за литературой, печатью, театрами, обществами, съездами, высшими и средними учебными заведениями), 8-е (борьба против антисоветских организаций на транспорте: упразднено в сентябре 1924 г.). Юридический отдел был ликвидирован, а вместо него создан отдел следственно-тюремного надзора при ОЦР. Учрежденное постановлением от 28 марта 1924 г. Особое совещание при Коллегии ОГПУ получило полномочия на вынесение всех приговоров на административную ссылку и высылку. Состав этого органа был постоянным. 12 июня 1924 г. приказом председателя ОГПУ в штат Особого совещания были введены члены Коллегии ОГПУ Менжинский, Ягода и Г.И. Бокий. Круг граждан, которые могли быть подвергнуты несудебной ссылке и высылке, был значительно расширен.

Существенное увеличение объема дел, которые рассматривались в Особом совещании, вынудили власти предпринимать меры по его «разгрузке». Вместе с тем во время кампаний по борьбе с нежелательными явлениями власти требовали от местных репрессивных органов быстрых оперативных действий. Это вызывало необходимость некоторой децентрализации. На время «ударных» кампаний в «неблагополучных» районах особоуполномоченные представители ОГПУ и региональные органы ОГПУ получали право на вынесение приговоров на ссылку и высылку. Функции карательных инстанций, выносящих несудебные приговоры, выполняли на уровне краев, губерний и округов «тройки» и политические комиссии при полномочных представительствах ОГПУ. Действовали Терская губ(окр)тройка при заместителе особоуполномоченного ЦИК СССР и краевая комиссия при ПП ОГПУ на юго-востоке России по административным высылкам «социально опасного элемента» из национальных областей Северного Кавказа, особое совещание при ПП ОГПУ Крыма, «тройки» при Армавирском, Донском и Терском губ(окр)отделах ОГПУ. Все эти органы могли приговаривать к ссылке и высылке подозреваемых в бандитизме граждан.

В Сибири постановлением ВЦИК от 22 марта 1924 г. начальник Иркутского губотдела ОГПУ Хвалебнов получил санкцию на ссылку и высылку «бандитов и их пособников» в течение второй половины 1924 г. 17 августа 1925 г. Президиум ВЦИК удовлетворил ходатайство Сибкрайкома ВКП(б) об объявлении Зиминского уезда Иркутской губ., Аларского и Боханского аймаков Бурят-Монгольской АССР районами, находящимися на исключительном положении сроком на два месяца. 23 ноября ВЦИК продлил действие чрезвычайного положения до 17 декабря 1925 г.[732]

Постановлением ЦИК СССР от 15 октября 1925 г. зоной, неблагополучной по бандитизму, на два месяца была объявлена вся Сибирь[733]. Особыми полномочиями по борьбе с «бандитами» наделялось 1111 ОГПУ по Сибири. Его компетенция распространилась на территорию образованного в декабре 1925 г. Сибирского края, в состав которого вошли Ачинский, Барабинский, Барнаульский, Бийский, Каменский, Канский, Киренский, Красноярский, Кузнецкий, Минусинский, Новосибирский (Новониколаевский), Омский, Рубцовский, Славгородский, Тарский, Томский, Тулунский, Хакасский округа, Иркутская губерния и Ойротская автономная область. Полномочный представитель ОГПУ и его заместитель получали право при участии краевого прокурора выносить приговоры на ссылку и высылку в пределах края. На время особого положения все дела, квалифицируемые по ст. 76, 183 и 184 УК, изымались из судебно-следственных органов и передавались в отделы ОГПУ. Однако по ходу акции внимания репрессивных органов удостаивались не только подозреваемые в бандитизме и «пособничестве бандитам». В Иркутской губернии составлялись списки рецидивистов на предмет их административной высылки через ПП ОГПУ по Сибири[734]. Массовые изъятия «уголовного элемента» производились как в Иркутске, так и в уездах[735]. 27 ноября 1925 г. Минусинское совещание по борьбе с преступностью поручило органам уголовного розыска собрать материалы как на «подозреваемых в бандитизме и их пособников», так и на граждан, «не занятых производительным трудом» (содержатели притонов, торговцы алкоголем, «социально опасные» по прошлой деятельности), с целью высылки этих граждан по линии ОГПУ[736].

Органам ОГПУ, ведущим «ударную борьбу» с «бандитами», подчинялись в оперативном отношении местные отделы милиции и уголовного розыска. Власти, принимая во внимание загруженность отделов ОГПУ во время проведения кампании, отводили милиции вспомогательную роль в разработке несудебных дел. Органы уголовного розыска составляли списки «социально опасных» лиц, через свою агентурную сеть подбирая на них компрометирующие материалы. Эта информация рассматривалась специальными окружными «тройками», в состав которых входили представители ОГПУ, уголовного розыска и милиции[737]. «Тройки» возбуждали дела и предоставляли в ПП ОГПУ в ускоренном порядке кандидатуры на ссылку и высылку.

Такой порядок проведения «ударных» мероприятий по ссылке и высылке «неблагонадежных элементов» получил с некоторыми изменениями широкое распространение в дальнейшем. Чтобы сократить сроки производства «актуальных» дел, на разных уровнях создавались специальные межведомственные и ведомственные комиссии. Так, в августе 1924 г. по инициативе ПП ОГПУ по Сибири и Сибвнешторга была образована Сибирская областная комиссия по борьбе с контрабандой, но в октябре ее упразднили. Однако ЦИК СССР постановлением от 25 августа 1925 г. вновь утвердил аналогичную комиссию в составе представителей Наркомата торговли, ОГПУ, ВСНХ и Центросоюза. Полномочный представитель ОГПУ по Сибири Л.М. Заковский отмечал в письме в Сибкрайком, что работала она «чрезвычайно вяло»[738]. 8 мая 1926 г. ЦИК СССР сроком на полгода предоставил органам ОГПУ полномочия на ускоренное рассмотрение дел по квалифицированной контрабанде через Особое совещание. 16 октября Заковский обратился к руководству ОГПУ с просьбой ходатайствовать перед Президиумом ЦИК СССР о продлении этих полномочий «хотя бы на год», учитывая значительную территорию Сибири, плохую связь между районами, малоопытность территориальных органов в области борьбы с контрабандой в условиях, когда дела являются по преимуществу групповыми и «большинство членов группы проживает вне Сибири»[739]. 17 декабря ЦИК СССР продлил срок полномочий ОГПУ по разбору контрабандных дел до 15 июля 1927 г. В мае 1926 г. в целях ускоренного рассмотрения дел подозреваемых в подделке денежных знаков была образована краевая «тройка» при ПП ОГПУ по Сибири по борьбе с фальшивомонетчиками[740].

Во время «ударных» мероприятий власти стремились активизировать применение ссылки и высылки по нужным им направлениям не только в административном порядке, но и через суды. Так, 12 ноября 1925 г. Красноярский окружком ВКП(б) постановил «обратить внимание на растущее хулиганство и поджоги», организовав ряд показательных судебных процессов на местах с применением высылки виновных. 16 ноября Окружная комиссия по борьбе с преступностью вынесла решение активизировать применение ст. 49 УК к лицам, «социально-опасным и не исправляющимся»[741]. В августе 1926 г. Президиум Сибкрайисполкома предложил Красноярскому окрисполкому привлечь к ответственности в судебном или административном порядке лиц, торгующих без разрешения на въезд в населенные «туземцами» районы Приангарья и в Туруханский край, а также торговцев самогоном и занимающихся «другими видами эксплуатации туземцев»[742].

17 февраля 1926 г. Сибкрайисполком постановил «усилить судебные и административные репрессии по делам о хулиганстве, пьянстве, в особенности по делам о самогоноварении и тайной продаже спиртного»[743]. 20 сентября в совместном циркуляре Сибкрайсуда, краевой прокуратуры и ОГПУ местным судебным органам предписывалось ввиду того, что «осень дает значительное увеличение хулиганства в связи с реализацией урожая… всемерно использовать ст. 49 УК, ставя вопрос о применении высылки злостных хулиганов». В случаях, когда хулиганство имело «политический оттенок», предлагалось передавать дела в органы ОГПУ[744]. 25 сентября 1926 г. совещание при Барнаульском окрпрокуроре рекомендовало судам применять указанную статью к лицам, «известным своей связью с хулиганствующими элементами», даже если они привлекались и за иные преступления[745]. Для рассмотрения дел «по существу» на местах создавались особые камеры судов.

Постановлением СНК СССР от 29 октября 1926 г. органам милиции было предложено по соглашению с исполкомами в срочном порядке произвести задержание всех лиц с тремя судимостями и более по обвинению в хулиганстве. Заведенные на них дела подлежали рассмотрению Особым совещанием. Представления о ссылке должны были возбуждаться административными отделами местных исполкомов, затем с согласия прокуроров направляться в президиумы исполкомов, а оттуда – в Центральный административный отдел НКВД и Особое совещание[746]. Как видно, аппарат НКВД и исполкомов подчинялся ОГПУ.

Следует отметить, что высылки «социально опасных» лиц позитивно оценивались в крестьянской среде, где была сильна традиция высылок по приговорам общинных миров. Наибольшее одобрение крестьян вызывало выдворение из сел и деревень граждан, подозреваемых в наиболее опасных для местного хозяйственного благополучия преступлениях – бандитизме, хулиганстве, конокрадстве и краже скота. Так, во время проведения кампании по борьбе с бандитизмом в 1925 г. в Иркутской губернии большинство крестьянских сходов требовало удаления из их сел «пособников бандитов»[747]. В Алтайской губернии крестьяне Змеиногорской волости на общем собрании требовали выселить за пределы своего района 55 семей конокрадов. Из отдельных деревень по постановлениям общих собраний выселялись обвиняемые в хулиганстве и кражах. Власти были склонны поддерживать инициативу низов в контролируемых рамках. Красноярский окружной комитет ВКП(б) в докладе Сибкрайкому партии о соблюдении «революционной законности» во второй половине 1925 г. предлагал пойти навстречу жалобам населения и провести ряд показательных процессов на местах «с применением высылки виновных»[748].

На протяжении последующих лет в сфере применения этой репрессии усиливались прежние тенденции. Постановлением ЦИК СССР с 1 декабря 1926 г. по 1 февраля 1927 г. Сибирь была вновь объявлена неблагополучной по бандитизму. В ОГПУ передавались дела по 59– и 3-й частям 167 ст. УК новой редакции. Дела о «групповом хулиганстве» также подлежали рассмотрению во внесудебном порядке[749]. Согласно постановлениям окружных закрытых совещаний по борьбе с преступностью, бандитизмом и хулиганством, отделы ОГПУ направляли на места особые «тройки». В конце 1926 г. срок кампании был продлен до 1 марта следующего года. В сентябре 1927 г. Сибирское краевое совещание по борьбе с преступностью и Сибкрайком ВКП(б) подтвердили факт роста бандитизма в Сибири и вновь ходатайствовали перед ЦИК СССР об объявлении края, включая Бурят-Монгольскую республику, неблагополучным по бандитизму на октябрь – ноябрь этого года[750].

14 сентября 1927 г. Сибкрайисполком в ответ на запрос руководства НКВД признал целесообразным в срочном порядке задержать граждан с тремя и более судимостями по обвинению в хулиганстве, чтобы направить дела в Особое совещание. Тюрьмы предлагалось разгрузить путем административной высылки рецидивистов[751]. Краевое совещание по борьбе с бандитизмом указывало судебным органам на желательность в целях противодействия возвращению «преступников-рецидивистов» к преступной деятельности широкого использования права высылки и поселения в определенных местностях[752]. В ноябре 1927 г. Барнаульское окружное совещание по борьбе с преступностью постановило в соответствии с последними указаниями НКЮ и НКВД применять к «наиболее тяжким» преступникам и рецидивистам ссылку в виде дополнительной меры социальной защиты[753].

С наступлением тяжелого хлебозаготовительного кризиса 1927–1928 гг. новый импульс получила практика ссылок и высылок через особые комиссии. 10 января 1928 г. по инициативе Сибкрайкома ВКП(б) было принято решение о создании сибирской чрезвычайной хлебной «тройки» в составе представителей партийного руководства Р.И. Эйхе, С.И. Сырцова и А.М. Злобина. Она обладала правом вынесения приговоров по делам о хлебозаготовках. Циркуляр краевой прокуратуры и ПП ОГПУ по Сибири от 13 января обязывал следственные органы и суды во исполнение указаний Сталина применять в отношении «укрывателей хлеба» в качестве «исключительной меры» ст. 107 УК (злостное повышение цен) и передавать дела в органы ОГПУ[754]. Операция охватила частников – скупщиков хлеба, «кулаков» – крупных держателей хлеба и «распространителей провокационных слухов» (привлекались по ст. 58 УК). «Тройка» и Особое совещание имели полномочия на их ссылку, высылку и заключение в концлагерь. При крайкоме ВКП(б) действовала комиссия в составе председателя краевой контрольной комиссии ВКП(б), полномочного представителя ОГПУ, и. о. краевого прокурора, и. о. председателя крайсуда Сибирского военного округа. Она занималась внеочередным рассмотрением и направлением в суды и Особое совещание дел по хлебозаготовкам.

В 1929 г. карательные органы вновь стали уделять особое внимание «антиобщественным элементам». Исполняя директиву краевой прокуратуры, ПП ОГПУ и Сибирского краевого административного отдела (СКАО) от 9 апреля 1929 г., местные органы милиции занялись составлением списков рецидивистов, намеченных к ссылке и высылке. 15 мая и. о. краевого прокурора Лисин в письме начальнику СКАО обращал внимание адресата на ряд «искривлений», допущенных на местах в ходе операции. Например, не учитывался возраст и социально-имущественное положение крестьян, к высылке представлялись лица, работающие на производстве и не замеченные в преступной деятельности в последние годы, а также судимые при старом режиме и имеющие приводы по незначительным правонарушениям. Лисин подчеркивал, что, т. к. никакой специальной кампании по высылке рецидивистов не проводится, то к подбору кандидатур на высылку «нужно отнестись с особым вниманием». «Правильный» подход в его понимании заключался в соблюдении «строгой классовой линии… дабы не мешать в кучу действительных профессионалов-рецидивистов и случайный элемент из среды трудящихся… к которым надо применять другие меры социальной защиты медико-педагогического и материального характера»[755].

В резолюции Совещания начальников окружных административных отделов Сибирского края от 31 августа 1929 г. органам милиции предлагалось «рассматривать высылки рецидивистов в отдаленные места не как кампанию, а как повседневную меру, шире распространяя ее на сельские местности». В этих целях признавалось необходимым «вопросы несудебной высылки освещать перед широкими массами трудящихся… привлекая их к активному участию в этом деле и отражая мнение масс в делах о высылке». Предусматривалось освещение на собраниях наиболее «злободневных категорий» кандидатов на репрессию. Власти считали целесообразным использовать высылаемых рецидивистов на принудительных «государственно-полезных» работах с указанием этой меры в постановлениях о высылке. При организации высылок совещание предлагало органам милиции действовать в тесной «увязке» с отделами ОГПУ, «изживая конкуренцию и недоверие»[756].

11 октября 1929 г. комиссия в составе представителей НКЮ, НКВД и ОГПУ приняла предложение Сибкрайисполкома о необходимости усиления репрессий в отношении рецидивистов, притонодержателей и прочих «социально опасных элементов» в виде ссылки и высылки вместо принудительных работ и штрафов. Начальники ИТД составляли списки срочнозаключенных, подлежащих немедленной ссылке и высылке. Эти списки направлялись в адмотделы при окружных исполкомах, которые занимались отправкой освобождавшихся заключенных на места ссылки[757].

14 августа 1929 г. заседание Сибкрайисполкома одобрило резолюцию о внесудебном характере рассмотрения дел по бандитизму, вооруженным грабежам и разбойным нападениям. Несмотря на то, что в письме председателя Сибкрайсуда Веденяпиной наркому юстиции Н.М. Янсону от 12 сентября говорились об отсутствии необходимости введения в Сибири несудебного порядка рассмотрения указанных дел, 5 октября 1929 г. ВЦИК и СНК РСФСР объявили в крае новый трехмесячник по борьбе с бандитизмом. Для внесудебного рассмотрения дел по ст. 59, п. 3 и 167, п. 3 УК была создана краевая «тройка» в составе первого секретаря крайкома ВКП(б), председателя крайисполкома и полномочного представителя ОГПУ[758].

К концу 1920-х гг. «тройки», наделенные самыми широкими полномочиями по части несудебных репрессий, активно воспроизводились на всех уровнях властной вертикали. Эти чрезвычайные комиссии позволяли в узком кругу в ускоренном порядке рассматривать дела, причислявшиеся к особо политически важным. Для проведения репрессивных акций против наиболее политически значимых групп создавались специальные отделы в структуре ОГПУ. Так, в конце 1927 г. партийное руководство инициировало кампанию по ссылке и высылке коммунистов-оппозиционеров. Операция проводилась под прямым контролем Политбюро. Органы ОГПУ в своих действиях всецело руководствовались директивами Сталина. В марте 1928 г. в целях организации массовых операций против «троцкистов» было создано восьмое отделение при секретном отделе СОУ ОГПУ, которому вменялась борьба с «троцкистской» оппозицией и наблюдение за исключенными из партии. Вопросы применения несудебных репрессий в отношении видных оппозиционеров рассматривались непосредственно в Политбюро. Так, 7 января 1929 г. оно постановило выслать Троцкого за границу за «антисоветскую работу». Выписка из протокола заседания была направлена для исполнения председателю ОГПУ В.Р. Менжинскому[759].

К октябрю 1929 г. в центральном аппарате ОГПУ действовало восемь «троек» при контрразведывательном, специальном, оперативном, транспортном отделах, экономическом управлении и Главном управлении пограничной охраны войск ОГПУ. Существовала «тройка», рассматривавшая дела сотрудников ОГПУ и граждан, отбывших сроки в лагере или ссылке. Циркуляром ОГПУ от 29 октября 1929 г. эти «тройки» были упразднены. Вместо них учреждались три «тройки»: начальника секретно-оперативного управления Артузова, начальника экономического управления Прокофьева и особоуполномоченного Коллегии ОГПУ Фельдмана. Они предварительно просматривали законченные следствием дела, поступавшие из центрального аппарата и местных отделов, и докладывали о них на судебных заседаниях Комиссии или Особого совещания[760].

Копии приговоров Комиссии и Особого совещания отправлялись на исполнение в соответствующий отдел ГПУ – ОГПУ или в адмотдел при губ(окр)исполкоме. Эти органы выносили соответствующие постановления. Губернские адмотделы подчеркивали неготовность местных органов милиции взять на себя дело этапирования ссыльных. Поэтому приговоренные к ссылке по этапу направлялись в район поселения одним конвоем с заключенными. В случае ссылки неэтапным порядком репрессированный освобождался из-под стражи под подписку с обязательством прибыть в назначенное место к определенному сроку. Его могли сопровождать сотрудники ГПУОГПУ или милиции. Граждане, сосланные в Сибирь из европейской части страны, этапировались по железной дороге через пересыльные пункты в Перми, Свердловске, Тюмени, Омске, Новосибирске, Красноярске и Иркутске, где они задерживались на время смены конвоя. Функции пересыльных пунктов исполняли ИТД и изоляторы временного содержания. Граждане, сосланные в Нарымский, Туруханский и Приангарский края, должны были проделывать часть пути к месту назначения по Оби, Енисею и Ангаре в трюмах пароходов. Во время прохождения этапов и заключения в ИТД и изоляторах ссыльные находились на одном довольствии с прочими арестантами. Затраты администрации мест заключения на содержание ссыльных по линии ОГПУ компенсировались из сметы этого ведомства.

К середине 1920-х гг. увеличение численности ссыльных в Сибири привело к обострению проблем, связанных с этапированием репрессированных. Наблюдатели от прокуратуры отмечали плохую организацию доставки ссыльных. Особенно тяжелая ситуация сложилась в Красноярске, где значительные группы ссыльных скапливались в изоляторе в ожидании начала навигации и отправки в Туруханский край. Окружной прокурор находил, что приток административно-ссыльных порождает ряд конфликтов, связанных с движением этапа и материальным обеспечением ссыльных в пути. Отдел ОГПУ не справлялся с отправкой репрессированных из изолятора по местам ссылки «за отсутствием средств на конвоирование»[761]. 13 марта 1926 г. вопрос об организации ссылки рассматривался на заседании Красноярского окружкома ВКП(б). Было решено усилить надзор за местами заключения и особенно за регулированием движения административно-ссыльных[762].

Выписки из протоколов судебных заседаний Комиссии и Особого совещания, содержащие приговоры в отношении всех ссылаемых в Сибирь граждан, поступали в региональное ПП ГПУ – ОГПУ. Уполномоченный регистрационного отдела ПП ГПУ – ОГПУ своим постановлением определял район поселения репрессированного в пределах Сибири. С вынесением этого решения ссыльный отправлялся в распоряжение соответствующего отдела ГПУ – ОГПУ, который назначал ему конкретный пункт жительства. Приемом и размещением всех ссыльных занимались адмотделы губ(окр)исполкомов и отделы милиции на местах.

По прибытии в пункт поселения ссыльные освобождались из-под стражи и регистрировались в местном представительстве ГПУ – ОГПУ или в отделе милиции. При отсутствии в поселениях представительства ГПУ – ОГПУ их ставили на учет в сельских исполкомах или в отделах милиции по усмотрению уполномоченных ГПУ – ОГПУ. На месте ссыльные получали удостоверения, в которых указывались пункт проживания и частота явки на регистрацию. За ними осуществлялся гласный и негласный надзор. Долгое время оставался нерешенным вопрос распределения полномочий по надзору за репрессированными между органами ГПУ и милиции. Так, 16 декабря 1923 г. Енисейское губсовещание по борьбе с преступностью признало возможным двойное наблюдение за всеми ссыльными: внутреннее (регулярная явка в местный отдел ГПУ) и внешнее (наружное наблюдение со стороны органов милиции при наличии данных, поступивших от заинтересованных органов в адмотдел губисполкома). Однако губернский прокурор настаивал на сосредоточении функции надзора за ссыльными по суду в милиции[763]. Сосланные по приговорам Комиссии рецидивисты также поступали под наблюдение органов милиции.

Введение в марте 1924 г. монополии органов ОГПУ на несудебную ссылку и высылку вызвало ведомственную неразбериху в вопросе надзора за административно-ссыльными. Даже работники центрального аппарата ОГПУ, отвечая на запросы местных отделов, демонстрировали некомпетентность, заявляя, что при наличии в постановлении Особого совещания указания на высылку под надзор милиции эти функции на милицию и возлагаются. Центральный аппарат НКВД в своих разъяснениях губисполкомам проявил большую осведомленность, информируя, что в соответствии с законодательством надзор осуществляется только ОГПУ[764]. В конечном счете утвердился порядок раздельного надзора за ссыльными в административном порядке и по суду. За репрессированными во внесудебном порядке ОГПУ осуществляло гласный и негласный надзор. Под гласным надзором подразумевалась постоянная явка поднадзорных на регистрацию в местное представительство ОГПУ, которое определяло частоту регистрации. Органы ОГПУ периодически проводили обыски на квартирах наиболее подозрительных граждан. За ссыльными могло вестись негласное наружное наблюдение по месту работы и жительства. Вся их корреспонденция перлюстрировалась. Инструкция ОГПУ от 4 января 1926 г. оставила право надзора за лицами, сосланными по обвинению в нелегальном переходе границы, за органами ОГПУ. Порядок наблюдения за репрессированными по суду определялся инструкцией НКЮ и НКВД от 20 августа 1924 г. и бюллетенем НКВД № 31 за 1924 г. Согласно этим документам надзор за ссыльными и высланными осуществлялся не в форме обязательной явки поднадзорных в отделение милиции, а посредством негласного наблюдения[765].

На практике объем и методы наблюдения за отдельными ссыльными и группами ссыльных определялись как органами ОГПУ, так и местными партийными комитетами. На специальных закрытых заседаниях парткомов, проходивших с участием уполномоченных ОГПУ, принимались решения по усилению надзора и ужесточению контроля за репрессированными. Относительно наиболее значимых персон давались особые предписания. Власти расширяли представительство органов ГПУ – ОГПУ в районах сосредоточения ссыльных. Так, в конце 1924 г. штат уполномоченного губотдела ОГПУ по Нарымскому краю увеличился на 8 чел. В Парабели была создана постоянная резиденция гласного сотрудника ОГПУ. В августе 1923 г. в Туруханском крае появилось управление уполномоченного ГПУ. К концу года его штат насчитывал 6 чел., в т. ч. сотрудников, обслуживавших Енисейский уезд. В ноябре 1925 г. уполномоченный Енисейского губотдела ОГПУ Стильве заявил на заседании Туруханского райкома РКП(б) о недостаточной «для охвата работ» численности сотрудников ОГПУ в крае. Было признано необходимым увеличить штат на одного работника, а также выделить нескольких сотрудников для северного и южного районов края[766].

Быстрый рост численности ссыльных во второй половине 1920-х гг. заставлял туруханские власти просить усиливать присутствие органов ОГПУ. В феврале 1929 г. расширенный пленум членов Туруханского райкома ВКП(б) в целях облегчения надзора за ссыльными ходатайствовал перед окружными властями о переподчинении Вороновского и Ярцевского районов из ведения Енисейского уполномоченного ОГПУ Туруханскому уполномоченному ОГПУ. Численность постоянных работников ОГПУ непосредственно в крае возросла до 3 чел. В Дудинку специально для наблюдения за ссыльными было направлено два милиционера[767].

С середины 1920-х гг. сибирские власти начали активно проводить мероприятия по профилактике и пресечению побегов ссыльных. В целях борьбы с частыми побегами ссыльных уголовников 9 ноября 1926 г. начальникам местных адмотделов было приказано своевременно подвергать этих лиц дактилоскопической регистрации. Распоряжением ПП ОГПУ по Сибирскому краю окротделы ОГПУ обязывались по прибытии партий ссыльных немедленно сообщать об этом в уголовный розыск. По предложению Сибкрайисполкома на узловых железнодорожных станциях создавались розыскные пункты для поиска бежавших ссыльных рецидивистов[768]. В сентябре 1926 г. Красноярский окротдел ОГПУ поддержал инициативу окрисполкома об организации арестного дома в Енисейске для содержания там ссыльных, осужденных за «незначительные» преступления и правонарушения, такие, как кражи, хулиганство и побеги. По отбытии наказания ссыльных предполагалось водворять в прежних районах ссылки, но в более отдаленные селения[769].

Прошения административно-ссыльных об изменении места поселения в пределах Сибири и разрешении временно покинуть установленный район ссылки рассматривались в ПП ГПУ – ОГПУ. В случае удовлетворения ходатайства уполномоченный СО ПП ГПУ – ОГПУ выносил постановление, в котором указывалось новое место ссылки или репрессированному разрешалось покинуть установленный район. Ссыльные и высланные обладали правом направлять жалобы на действия карательных органов в органы прокурорского надзора. Представители прокуратуры фиксировали не только отдельные случаи злоупотреблений местных властей в практике ссылки и высылки, но и общее несоответствие этой системы правоохранительным нормам. Так, в начале 1926 г. заместитель краевого прокурора Сибири А.М. Пачколин посетил Канский ИТД и Красноярский изолятор специального назначения. В докладной записке краевому прокурору он дал оценку состояния административной ссылки в Сибири.

Пачколин пришел к выводу, что ссылка «в ее нынешнем виде представляет вопиющее противоречие» общим началам Уголовного, Уголовно-процессуального и Исправительно-трудового кодексов, так как не выполняет задач по исправлению преступников и профилактике новых преступлений. В рапорте указывалось на необходимость принятия новых законных и нормативных актов, которые должны были определять порядок и режим ссылки. Их отсутствие, по мнению представителя прокуратуры, оставляло широкое поле для «грубых ошибок» и административного произвола, что противоречило курсу на «укрепление революционной законности». Пачколин настаивал на разработке нового положения о ссылке и высылке в строгом соответствии с УК, УПК и ИТК, а также на детальной регламентации всех параметров осуществления репрессии, прежде всего этапирования, снабжения пособием и одеждой, учета состояния здоровья при определении сроков досрочного освобождения. Каждый день содержания под стражей он предлагал засчитывать за три дня ссылки[770].

В отчете Пачколина отмечалась, в частности, полная неопределенность функций прокурорского надзора за исполнением приговоров на ссылку и высылку. Совещания по борьбе с преступностью обязывали отделы ГПУ – ОГПУ и административные отделы исполкомов периодически направлять материалы на ссыльных и высланных в прокуратуру в целях «централизации работы»[771]. Однако в получении сведений местные прокуроры были вынуждены полагаться на благосклонность руководства ГПУ – ОГПУ. Доступ работников прокуратуры к информации во многом зависел от отношений, которые складывались с конкретными начальниками отделов ГПУ – ОГПУ. Получаемые сведения не отличались полнотой и систематичностью. Обследования мест ссылки представителями прокуратуры были крайне редки. Омский, иркутский и минусинский прокуроры сообщали в докладных записках в краевую прокуратуру за 1927–1928 гг., что лишены возможности наблюдать за исполнением приговоров на ссылку и высылку.

В 1924 г. прокурор Новониколаевской губернии отмечал слабость следственного аппарата губотдела ОГПУ, следствием чего, как он полагал, было невыполнение элементарных требований закона. При этом «некоторые видные сотрудники ОГПУ даже щеголяли незнанием закона»[772]. По словам иркутского губпрокурора, «сотрудники ОГПУ порой проявляли полное правовое невежество»[773]. Такое положение дел служители закона объясняли «традициями ВЧК».

В отчете омской прокуратуры за первую половину 1924 г. утверждалось, что «работа органов ГПУ с пути военного коммунизма перешла на новые рельсы революционной законности»[774]. Однако в октябре 1925 г. алтайский прокурор фиксировал «оторванность ОГПУ от прокуратуры и его стремление самоопределиться»[775]. В сентябре 1927 г. бийский окрпрокурор отмечал сочетание у некоторых работников ОГПУ «полного правового невежества со стремлением показать свое “я” и приемы ЧК»[776]. В докладной записке в окружную контрольную комиссию от 7 марта 1928 г. омский окрпрокурор сообщал о своей приватной беседе с начальником местного отдела ОГПУ, в которой тот заявил, что «органы ОГПУ доказали свою ценность для дела революции, в отличие от органов прокуратуры»[777].

На этом фоне неудивительными выглядят постоянно имевшие место факты игнорирования органами ГПУ – ОГПУ системы прокурорского надзора. В 1925 г. иркутский прокурор отмечал случаи, когда без согласования с ним местный отдел ОГПУ направлял следственные дела в более высокие инстанции[778]. В январе 1926 г. Сибирское совещание работников прокуратуры потребовало от окружных прокуроров «поставить действительный и полный надзор за органами ОГПУ в пределах указанных законов, не допуская никаких послаблений и отклонений». В резолюции апрельского совещания констатировалось, что этот надзор недостаточно удовлетворителен и носит формальный характер, а наблюдение прокуратуры за административной ссылкой отсутствует[779]. Однако все эти резолюции не могли дать ощутимого эффекта.

По информации минусинского окрпрокурора во время кампании по борьбе с бандитизмом окротдел ОГПУ отказал ему в предоставлении сведений по большинству приговоренных за второе полугодие 1927 г.[780] В марте 1928 г. омский прокурор попытался опротестовать предварительное заключение подлежащего ссылке гражданина сверх допустимого срока без санкции ВЦИК и Особого совещания. В ответ на это окротдел ОГПУ постановил направить дело через ПП ОГПУ по Сибири в Коллегию ОГПУ и заключить арестованного в ИТД[781]. Несмотря на циркуляр от 2 марта 1925 г., продолжались увольнения ссыльных со службы по рекомендациям «чекистов» без объявления мотивов и учета мнения прокуратуры. Имели место случаи, когда на запросы прокуроров ГПУ – ОГПУ не отвечало месяцами.

Таким образом, как свидетельствуют материалы Сибири, возможности прокурорского надзора за ссылкой были весьма ограниченными. На протяжении 1920-х гг. ситуация практически не менялась. В условиях «революционной законности» органы, являвшиеся по определению правоохранительными, неизбежно оказывались в подчиненном репрессивным структурам положении. Партийно-государственное руководство, не испытывая потребности в законодательном упорядочении статуса ссыльных и высланных, равно как и в каком-либо пересмотре основ карательной политики в этой области, поощряло деятельность репрессивных органов.

В целом в течение 1920-х гг. в советской карательной практике сложилась особая система административной репрессии со своей организацией агентурной работы, следствия, вынесения и исполнения приговоров, надзора и управления ссылкой и высылкой. В результате она выделилась в автономную карательную отрасль с отдельной законодательной базой, квазисудебными органами и репрессивным аппаратом ГПУ – ОГПУ. В 1924 г. органы ОГПУ получили полную монополию на административную ссылку и высылку. Сложившаяся система была мало доступна для какого-либо действенного контроля извне даже со стороны параллельных государственных структур. Репрессивные органы беспрекословно подчинялись только партийным органам. Ссылка и высылка по суду осуществлялась правоохранительными органами. На протяжении 1920-х гг. она существенно уступала по уровню организации ссылке и высылке административной. Как судебная, так и административная ссылка и высылка являлись репрессивными мерами и применялись по мотивам «социальной опасности» без доказательства вины обвиняемых.

Численность и состав ссыльных и высланных

В первые годы после окончательной победы большевиков на территории Сибири положение в традиционных районах дореволюционной ссылки было нестабильным. Обширные территории Якутии и Дальнего Востока долгое время оставались неподконтрольными советской власти. Не была спокойной обстановка и в Западной Сибири. Крупные крестьянские мятежи заставляли руководство страны настороженно относиться к перспективе возобновления практики ссылки в Сибирь неблагонадежных лиц, прежде всего политических противников режима. Однако советская власть усиливала контроль над сибирскими районами. Возрастала роль ссылки и высылки в государственной карательной политике. В связи с этим вопрос о возобновлении ссылки в Сибирь приобретал все большую актуальность.

До учреждения в августе 1922 г. Комиссии по высылкам при НКВД ссылка на территорию Сибири могла осуществляться как по постановлениям органов ВЧК, так и по приговорам специальных комиссий. Во время подавления Тамбовского мятежа получила широкий размах практика высылок из охваченных восстанием районов граждан, подозреваемых в связях с мятежниками, а также членов семей восставших. Как правило, их водворяли в северные губернии Европейской России. Однако волны этих принудительных переселений докатились и до Сибири. С лета 1921 г. сюда ссылались участники Тамбовского восстания и члены их семей. На 17 июня 1922 г. в местах заключения Томской губ. и в ссылке числилось около 250 «тамбовцев». Весной – летом 1922 г. проводилась амнистия участников «антисоветских» мятежей. 14 апреля 1922 г. на заседании губернской «тройки» фильтровочной комиссии г. Новониколаевска были заслушаны заявления 20 ссыльных жителей Тамбовской губернии с просьбой разрешить их выезд на родину. Комиссия постановила, «принимая во внимание пролетарское происхождение заявителей и их политическую безграмотность», ходатайствовать перед ПП ГПУ по Сибири о предоставлении им права выезда[782]. Из находившихся в Томской губ. «антоновцев» к июлю 1922 г. было не амнистировано 23 чел., из них 17 чел. срок наказания был сокращен до одного-двух лет[783].

В отличие от срочных специальных операций ссылки и высылки по приговорам ВЧК приобретали все более систематический характер. В 1921 г. за чрезвычайными органами числилось 40,3 % всех подследственных, 44,1 % заключенных лагерей было осуждено чекистами[784]. По официальной информации, в том же году ВЧК приговорила к ссылке и высылке 1817 чел. (5,1 % осужденных). В Сибирь ссыльные из европейской части страны стали поступать в 1920 г. Прежде всего это были члены «антисоветских» партий. Первая крупная группа эсеров-максималистов из 27 чел. была сослана в Сибирь зимой 1921 г. Решением местных органов ВЧК она была направлена в Канский уезд Енисейской губернии.

В июле 1922 г. свыше 50 московских социал-демократов, в т. ч. членов ЦК РСДРП, было сослано в отдаленные места Европейского Севера, Туркестана и Сибири. На середину 1922 г. органы русской эмиграции в Берлине располагали списком, включавшим 15 ссыльных и высланных меньшевиков. Они были рассредоточены по разным пунктам на территории России на сроки один-два года. Все семь меньшевиков, сосланные в Сибирь, находились в Тобольской губернии (Ратнер, Кейзман и Кузовлев – в Ялуторовске, Новоковский, Рейнгольд и Горчаков – в Туринске, Герн – в Тобольске)[785]. Сосланный в Сибирь П.А. Гарви получил разрешение на выезд за границу.

Выход в свет декрета «Об административной высылке» и учреждение Комиссии по высылкам при НКВД не оказали существенного влияния на численный рост приговоренных к административной ссылке и высылке. Органы ГПУ продолжали «работать» с очерченным в предыдущие годы кругом лиц, в который входили прежде всего участники небольшевистских политических организаций. По официальной информации, за 1923 г. к несудебной ссылке и высылке было приговорено 2044 чел. (42,6 % от общей численности осужденных Комиссией). В общей сложности к началу 1924 г. в Сибирь было сослано 357 чел., что составляло около 17,5 % всех приговоренных к административной ссылке. Представители русской эмиграции приводили иные данные о численности ссылки и высылки, которые не только существенно отличались от официальных, но и разнились между собой. Так, по словам С.П. Мельгунова, уже в 1922 г. ссылка стала принимать небывалые размеры. Например, в декабре в Центральной России насчитывалось 10 638 только политических ссыльных в административном порядке[786]. В. Войтинский в ноябре 1923 г. сообщал о 3 тысячах сосланных на Дальний Север, Соловки, в Туруханск и Нарым. К ссыльным причислялись заключенные концлагерей. В конечном итоге эмигрантские круги пришли к выводу, что в Советской России насчитывалось 3–3,5 тыс. политзаключенных, ссыльных и высланных в те годы, и эти показатели совпадали с данными, представленными советским МОПРом. Лишь некоторые деятели эмиграции, такие, как Г. Арнсон, продолжали настаивать на огромных цифрах – до 90 тыс. чел.[787] Таким образом, в русском зарубежье не было единого взгляда относительно численности советской политической ссылки и высылки.

В 1924 г. произошел существенный скачок в численности приговоренных к административной ссылке и высылке. Это объяснялось в первую очередь значительным расширением в конце 1923 г. категории «социально опасных лиц». Образованному в марте 1924 г. Особому совещанию при Коллегии ОГПУ были даны исключительные полномочия на применение ссылки и высылки в отношении всех политически неблагонадежных (они фигурировали как подозреваемые в государственных преступлениях), а также подозреваемых в незаконном переходе границы, контрабанде, подделке денежных знаков, спекуляции валютой и драгоценностями.

Таблица 1

Динамика численности приговоренных к административной ссылкеи высылке в 1924–1929 гг. по стране*

* Составлена по: Попов В.П. Государственный террор в советской России // Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 28–29.

После существенного скачка в 1924 г. во второй половине десятилетия сохранялись стабильные и относительно высокие темпы роста численности административно-ссыльных и высланных (табл. 1). При этом доля подвергнутых ссылке и высылке в общей численности репрессированных органами ОГПУ стабилизировалась.

С численным ростом административной ссылки и высылки быстро возрастала роль Сибири как района водворения репрессированных. Высланных по суду в первой половине 1920-х гг. в Сибири не числилось. За весь 1924 г. в распоряжение ПП ГПУ – ОГПУ по Сибири прибыло не менее 1983 административно-ссыльных и высланных, избравших местом своего поселения сибирские города (34,6 % приговоренных к административной ссылке и высылке). Почти треть прибывших в Сибирь в 1924 г. ссыльных, или 510 чел., составляли лица, приговоренные региональными комиссиями ГПУ – ОГПУ Северного Кавказа и Крыма. Большая часть сосланных в край была представлена жителями остальной европейской части страны.

Только за три последних месяца 1925 г. ПП ОГПУ по Сибири вынесло постановления по делам 465 ссыльных и высланных, находившихся в Новониколаевском ИТД. В течение 1926 г. через ПП ОГПУ по Сибирскому краю прошло 1944 административно-ссыльных и высланных. По суммарным данным, к началу 1927 г. в регионе насчитывалось 6644 административно-ссыльных. К середине 1927 г. данный показатель составил 7053 чел. Вместе с тем к этому времени в крае также числились 352 высланных и 2832 «перебежчика»[788].

За вторую половину 1920-х гг. численность судебной ссылки и высылки значительно изменилась. В середине десятилетия она по сравнению с административной ссылкой и высылкой была представлена в Сибири весьма скромно. Так, по информации прокуратуры, в 1925 г. в регион прибыло всего 62 высланных по ст. 49 УК. С принятием в конце 1926 г. нового УК, предусматривавшего возможность полномасштабной судебной ссылки и высылки, ситуация стала меняться. Совещания по борьбе с бандитизмом, ссылаясь на загруженность мест заключения и исходя из необходимости ограничения возможностей преступникам-рецидивистам возвращаться к преступной деятельности, указывали судам на желательность более широкого использования как меры социальной защиты права на высылку и ссылку.

В соответствии с циркуляром НКВД и НКЮ от 19 сентября 1927 г. территория Сибири, за исключением ряда южных приграничных местностей, объявлялась зоной приоритетного расселения судебно-ссыльных и высланных. К октябрю 1929 г., по данным краевого адмотдела, здесь насчитывался 2491 ссыльный и высланный по суду. В целом по Сибирскому краю к началу 1930-х гг. числилось 16 тыс. ссыльных и высланных.

На протяжении 1920-х гг. вместе с ростом численности ссылки и высылки изменялся состав репрессированных. Прежде чем обратиться к этому вопросу, следует сделать немаловажное уточнение. Как известно, в основу традиционной характеристики ссылки заложено ее четкое деление на политическую и уголовную. Однако в советских условиях термин «политик» получил специфическое значение. Как большевики, так и их оппоненты в лице деятелей левых политических партий, признавали статус политических исключительно за представителями движений левого политического спектра – социал-демократами, эсерами, анархистами и др. Представителей прочих партий, именовавшихся «буржуазными», относили к категории «контрреволюционеров». В УК 1922 г. все эти лица подпадали под действие «контрреволюционных» статей как деятели антисоветских политических партий. В уголовном законодательстве «контрреволюционные» преступления вместе с преступлениями против порядка управления входили в раздел государственных. При этом известно, что власти могли дать политическую окраску практически любому преступлению, например бандитизму, хулиганству или растрате государственных средств. Исходя из этого, представляется наиболее целесообразным условно характеризовать как политических всех лиц, осужденных по «контрреволюционным» статьям.

Первыми ссыльными по приговорам Комиссии при НКВД, которые стали поступать в Сибирь, были политические. Из 41 ссыльного, находившегося в середине 1923 г. в Нарымском крае, 24 было причислено к «интеллигентам разных оттенков». Вместе с представителями духовенства они составляли практически весь контингент нарымской ссылки. По данным Томского губотдела ГПУ, на 12 июля в крае было 59 политических ссыльных (без учета духовенства). На 10 января 1924 г. их насчитывалось, не включая «беспартийных», духовенства и «бывших», 33 чел. Общая численность «контрреволюционеров» составляла 74 чел.[789] На 11 декабря 1923 г. в Енисейской губернии, по сведениям местного губпрокурора, находилось до 25 политических ссыльных[790]. Иркутская прокуратура сообщала в конце 1924 г. о 19 сосланных в губернию «контрреволюционерах», в т. ч. пяти «политиках»[791].

Всего в течение 1924 г. в распоряжение сибирских «чекистов» было направлено 265 ссыльных и высланных за «контрреволюцию». Из них 119 чел. разместили в Нарымском, 97 чел. – в Туруханском, 19 чел. – в Илимском краях, остальных распределили незначительными группами по всему региону. Только 104 чел. характеризовались властями как представители «антисоветских» партий[792].

Расширение прав органов ОГПУ в области несудебных репрессий повлекло за собой неизбежные изменения в составе административно-ссыльных и высланных. В определенной мере они коснулись «контрреволюционеров». В октябре – декабре 1925 г. в распоряжение ПП ОГПУ по Сибири поступили 59 ссыльных и высланных этой категории (14,8 % от общей численности), в 1926 г. – 147 чел. (7,6 %)[793]. Уменьшение доли «политиков» среди ссыльных можно объяснить тем, что к середине 1920-х гг. репрессивные акции против политических оппонентов большевиков утратили для власти актуальность. К этому времени остатки реальных небольшевистских политических организаций оказались разгромленными, а их участники в своем большинстве были либо выдворены из страны, либо отправлены в тюрьмы или ссылки.

К октябрю 1927 г. в административной ссылке по стране числилось 1345 чел., которых можно отнести к «контрреволюционерам» (11,9 % от общей численности)[794]. В апреле 1927 г. в Томском изоляторе содержалось 16 ссыльных «контрреволюционеров» (12,5 % всего контингента ссыльных)[795]. К концу года в Томском округе насчитывалось 214 ссыльных по ст. 58, 60–68 УК, у которых заканчивался срок ссылки (18,6 % от общей численности ссыльных, которым были сокращены сроки по амнистии)[796]. На данный период можно говорить о тенденции сокращения доли «контрреволюционеров» в общей массе ссыльных и высланных. Это касалось в первую очередь репрессированных по обвинению в членстве в «антисоветских» партиях. За последние три месяца 1925 г. через Новониколаевский изолятор таковых прошло 20 чел., за 1926 г. – 64 чел.[797] В целом к осени 1927 г. в административной ссылке числилось 237 «политических»[798]. Среди прочих «контрреволюционеров» их доля оставалась стабильной.

К началу 1924 г. меньшевики составляли самую многочисленную группу ссыльных «политиков» Нарымского края – 27 чел.[799] Осенью 1923 г. партия ссыльных в количестве 18 чел. (в основном социал-демократы) была переведена сюда из Ташкента[800]. Некоторых ссыльных меньшевиков разместили в административных центрах. Так, в конце 1924 г. в ссылку в Красноярск прибыла Н.Н. Центилович-Рапопорт[801]. В Минусинск был сослан С.И. Рабинович. Здесь же находился С.О. Ежов (Цедербаум)[802]. В конце 1924 г. в Новосибирск прибыл высланный из Москвы М.X. Оржеровский. Сюда же был выслан Б.Б. Юрковский, которому было запрещено проживание в университетских городах. По его просьбе высылка в Новосибирск была заменена на Нарымский край[803].

Сроки ссылки или высылки получали также «политики», отбывшие заключение в тюрьме или концлагере. Репрессивные органы держали в поле зрения граждан, когда-либо состоявших в небольшевистских партиях, и постоянно вовлекали в оборот репрессий новых персонажей. В марте 1924 г., в день 25-летнего юбилея РСДРП, органы ОГПУ провели всероссийскую облаву, в результате которой были арестованы тысячи людей[804]. Шли аресты среди социал-демократической молодежи, главным образом в Москве и Ленинграде. Например, студент Московского технического института Чернов был сослан на два года в Нарымский край. Студентку Географического института Михайлову после предварительного заключения сослали в Минусинск[805].

Органы русской эмиграции считали, что было сослано и выслано по отбытии тюремного заключения приблизительно несколько сотен представителей меньшевистской молодежи. Молодые социал-демократы отбывали ссылку в традиционных для «политиков» краях – Нарымском, Туруханском и в Туркестане. В Сибирь ссылали, как правило, социалистов. К концу 1925 г. в Туруханском крае насчитывалось около 20 меньшевиков[806].

По оценке органов прокурорского надзора, к середине 1927 г. в Сибирском крае находилось 111 ссыльных социал-демократов[807]. В феврале 1927 г. наиболее многочисленной была группа ссыльных меньшевиков Нарымского края – 70 чел. Они размещались в самых крупных населенных пунктах. В с. Колпашево колония ссыльных насчитывала 28 чел., в с. Парабель – 10 чел. В их число входили переведенные из Тобольского политизолятора Кульчинский, Дихтер и Вейнгер. Лидером группы ссыльных меньшевиков считался переведенный сюда из Соловецкого концлагеря С.С. Цейтлин, который находился в с. Каргасок[808].

К началу весны 1928 г. в Енисейске насчитывалось 19 ссыльных социалистов. Они ожидали начала навигации для отправки на места ссылки в Туруханский край. В самом Туруханском крае в это время стояло на учете пять ссыльных меньшевиков (трое из них – в Туруханске)[809]. В остальных районах в это время меньшевиков было немного: в Каменском окр. – 8 чел., Барнаульском – 2 чел., Иркутском – 2 чел.[810] Нарымский и Туруханский края были районами преимущественного расселения ссыльных меньшевиков. Во второй половине 1920-х гг. их численность в сибирской ссылке оставалась стабильной.

В первой половине 1920-х гг. параллельно с операциями против меньшевиков набирала силу кампания против наиболее влиятельных представителей левого политического крыла – эсеров. Антиправительственные выступления в 1921 г. и связанная с ними активизация деятельности эсеров повлекли ужесточение репрессивного нажима на них. В начале 1922 г. продолжались массовые операции против эсеров во всероссийском масштабе. До осени 1922 г. эсеры из центральных российских городов ссылались, как правило, в пределы Европейской России. Так, по неполному списку ссыльных, которым располагала заграничная делегация ПСР и Союза эсеров-максималистов на 24 апреля 1923 г., все 16 включенных в него эсеров находились в ссылке в пределах европейской части РСФСР[811]. Однако с осени 1922 г. ссыльные эсеры начали прибывать в Сибирь. Местные партийные власти активно протестовали против ссылки в Сибирь представителей «антисоветских» партий, в первую очередь членов ПСР. Общая нестабильная ситуация в этом регионе заставляла Центр весьма осторожно подходить к решению вопроса о ссылке в регион эсеров. Так, по данным Томского губотдела ГПУ, в августе 1923 г. в губернии насчитывалось всего шесть эсеров. Один из них вскоре был арестован, трое размещены на жительство в Томске, а двое направлены в Нарым[812]. По данным Нарымского райкома РКП(б), на 10 января 1924 г. в крае числилось четыре эсера[813]. К 1 апреля 1924 г. на учете в Томском губотделе ОГПУ состояло семь ссыльных эсеров, в т. ч. пятеро из них проживало в Нарымском крае. К 15 мая их насчитывалось 8 чел.[814] В этом же году в нарымскую ссылку начали прибывать видные представители эсеровского движения. В сентябре 1924 г. в с. Каргасок в ссылку после тюремного заключения прибыл Б.В. Чернов[815]. Тогда же в с. Парабель приехал сосланный одним из первых участник процесса правых эсеров 1922 г. Д.Д. Донской[816].

В 1922–1924 гг. представители «активной» части «контрреволюционного» студенчества ссылались в северные неуниверситетские города РСФСР, прежде всего в Нарымский и Туруханский края. В 1922 г. бежавшие из заключения левые эсеры М. Богданов, Е. Мальм и И. Шабалин организовали в Петрограде типографию. В начале 1923 г. они были арестованы и сосланы в Красноярск. В середине 1924 г. сюда же была сослана Е.Б. Тарасова[817]. В Минусинске находилась группа ссыльных левых эсеров – Е.И. Кормилицына, О.А. Римаева, Доброхотова, Крупнова, Евстигнеева, в Красноярске – В.Я. Зильберман, А.И. Стляревский, В.П. Мацепура[818].

К концу 1924 г., по информации заместителя председателя ОГПУ Ягоды, в распоряжение ПП ОГПУ по Сибири были отправлены 16 правых и 14 левых эсеров[819]. В это же время Центр информировал сибирское партийное руководство о прекращении в соответствии с его пожеланиями ссылки эсеров в регион. Однако, несмотря на заверения, в Сибирь эсеров продолжали ссылать, хотя и весьма ограниченно.

Во второй половине 1920-х гг. состав ссыльных и высланных эсеров существенно пополнился за счет граждан, отбывавших срок заключения в тюрьме или концлагере. Среди них был профессор Р.С. Ильин. В 1925 г. он был арестован как член ПСР и заключен в тюрьму. В мае 1927 г. по окончании срока заключения Ильина сослали в Нарымский край[820]. В 1926 г. ссылку пополнили «политики», приговоренные Комиссией по условному досрочному освобождению заключенных Соловецких концлагерей. Так, член студенческой группы правых эсеров при Ленинградском университете И.А. Коротнев по окончании срока заключения в концлагере в апреле 1927 г. был сослан в Нарымский край на три года. Бывший министр коалиционного правительства Дальневосточной республики Б.Ф. Тарасов был арестован в 1922 г. До 1925 г. он находился в Соловецком концлагере, затем был переведен в Верхнеуральский политизолятор, а оттуда отправлен в ссылку в Самарканд. По окончании срока репрессии Тарасов был вскоре опять арестован и сослан в Нарымский край[821]. Выносились новые приговоры эсерам, срок ссылки которых подходил к концу. В апреле 1926 г. постановлением Особого совещания левые эсерки Кормилицына и Римаева, отбывавшие ссылку в Минусинске, были сосланы по ст. 69 и 72 УК на Урал[822].

Во второй половине 1920-х гг. доля эсеров в общей массе ссыльных в Сибири была невелика, что, вероятно, было следствием активного противодействия местных властей ссылке в край этих «социально опасных лиц». К началу 1927 г. в Нарымском крае числилось всего восемь ссыльных эсеров. В мае 1928 г. в Красноярске находился левый эсер Е.Г. Болдин и в Туруханске – еще двое[823].

Одну из наиболее многочисленных групп репрессированных членов «антисоветских» партий составляли анархисты. Гонения против них набрали полную силу в 1922 г. Однако на данном этапе анархистская ссылка в Сибири была представлена не широко. В январе 1924 г. в Нарымском крае стояло на учете два ссыльных анархиста[824]. В сентябре сюда прибыли анархисты братья Ю.М. и А.М. Немерицкие и сосланный из Харькова Б.Г. Володарский, в декабре – анархокоммунист И.Ф. Случевский[825].

В феврале 1927 г. в Нарымском крае было 34 ссыльных анархиста, в т. ч. в с. Парабель – Володарский, Немерицкий и Рейдман, в с. Чигара – Мясников, в с. Большое Нестерово – С. Рысс[826]. На середину1928 г. органы русской эмиграции располагали сведениями о двух сосланных в Парабель анархистах. По тем же данным, в Енисейске в это время насчитывалось семь анархистов (Г. Васильев, Н. Гусев и др.). Анархист Витковский, будучи сослан в Сибирь, подвергался неоднократным переселениям: сначала он находился в Минусинске, затем был выдворен в деревню округа, а зимой 1928 г. переброшен в Тулуновский округ[827].

Другими объектами ссылки и высылки стали представители национальных левых организаций, как региональных, так и общероссийских. Наиболее сплоченную и разветвленную сеть представляли организации сионистов. До осени 1922 г. преследования против их членов носили спорадический характер. Однако численный рост Сионистско-социалистической партии (ССП) и усиление активности ее представителей обеспокоили большевиков. В сентябре 1922 г. более чем в 50 пунктах на территории России и Украины одновременно было арестовано более 500 сионистов. В Сибири в июле – августе 1922 г. органы ГПУ, разгромив губкомы ССП в Новониколаевске и Иркутске, арестовали их членов[828].

Под пристальным вниманием органов ГПУ – ОГПУ находились члены Союза сионистской молодежи и подозреваемые в сочувствии к ним. Арестованные сионисты группами и поодиночке ссылались без суда в Сибирь и на Европейский Север. К началу 1923 г. из разных мест РСФСР, Украины и Белоруссии было выслано около 20 членов ССП. В марте в Москве органы ГПУ арестовали несколько десятков сионистов-социалистов, в т. ч. членов ЦК ССП и ответственных партработников. Они были приговорены преимущественно к ссылке, однако впоследствии получили замену ссылки на высылку в Палестину. В ночь на 2 сентября 1923 г. в ответ на появление прокламаций, приуроченных к начавшемуся на Украине съезду национальных меньшинств, органы ГПУ арестовали более чем в 60 пунктах около 3 тыс. чел. Большая часть из них была вскоре освобождена, но 70 сионистов получили приговоры к ссылке и высылке[829]. С марта 1924 г. аресты сионистов приняли систематический и массовый характер. По справке СО ОГПУ от 29 мая 1925 г., к этому времени в Среднюю Азию, Сибирь и на Урал было сослано 132 участника сионистского движения, 152 чел. получили разрешение на выезд за границу. Советские карательные органы широко практиковали ссылки и высылки «активных» сионистов – членов ЦК, губкомов и граждан, у которых были обнаружены агитационные материалы. Все они ссылались преимущественно во внутренние районы страны[830]. По подсчетам представителей Сионистско-социалистической партии за рубежом, к началу 1924 г. в сибирской ссылке находились 28 сионистов-социалистов, в т. ч. девять – в Туруханском крае. Другие репрессированные отбывали ссылку на Урале, в губерниях Европейской России и Украины[831]. В конце 1924 г. в Нарымский край был сослан на два года видный участник сионистского движения С.П. Фельдман[832].

В середине 1920-х гг. продолжались аресты сионистов. Только с марта 1924 по май 1925 г. было арестовано 3,5 тыс. чел., причисляемых к «сионистскому активу». В основном это были молодые люди 17–23 лет. По информации органов эмиграции, в конце 1925 – начале 1926 г. с территории Украины и Белоруссии в другие районы СССР было выслано более 400 сионистов[833]. К концу 1924 г. в Нарымском крае насчитывалось 11 ссыльных сионистов-социалистов. Весной 1924 г. все они были арестованы и по новым обвинениям приговорены к лишению свободы. В начале 1927 г. в Нарымском крае находилось 36 ссыльных сионистов. Впоследствии большинство из них получило замену ссылки на высылку в Палестину[834]. По сообщениям эмигрантской печати, в мае 1928 г. довольно многочисленная колония ссыльных сионистов (19 чел.) существовала в Енисейске.

Все названные группы ссыльных «политиков» составляли традиционный контингент ссылки и высылки. Однако в 1927–1928 гг. в составе политической ссылки произошли значительные изменения, обусловленные широким применением этой репрессивной меры в отношении коммунистов-оппозиционеров. В декабре 1927 г. XV съезд ВКП(б) объявил принадлежность к троцкистскому блоку несовместимой с пребыванием в партии большевиков. После этого борьба с коммунистической оппозицией перешла из плоскости внутрипартийных дискуссий в область «чекистских» мероприятий. Первыми в списках кандидатов на ссылку оказались около 30 видных партийных деятелей. Их кандидатуры рассматривались и утверждались на заседаниях Политбюро. Операция по ссылкам «троцкистов» была осуществлена в декабре 1927 – январе 1928 г. Так, герой Гражданской войны и заместитель председателя Госплана И.Т. Смилга и заместитель наркома финансов РСФСР А.С. Альский получили ссылку в Нарымский край. Они были поселены в селах Тогур и Каргасок. Альского позже перевели в Барнаул. Ведущий партийный публицист и сотрудник центральных газет К.Б. Радек был сослан в Тобольск, а в начале 1928 г. переведен в Нарымский край. Партийного журналиста Л.С. Сосновского сослали в Барнаул, деятеля Коминтерна Г.И. Сафарова – в Ачинск, уполномоченного референта ВЧК И.В. Вардина – в Бийск, командующего Московским военным округом Н.И. Муралова – в Тару. Таким образом, видные ссыльные троцкисты были разбросаны по всей территории Сибирского края.

В 1928 г. начались массовые аресты и ссылки коммунистов-оппозиционеров всех рангов. К февралю 1928 г. было исключено из партии за «фракционную работу» 2288 чел. Большая их часть была отправлена в административную ссылку[835]. К концу года в стране насчитывалось всего 9 тыс. ссыльных оппозиционеров. Колонии ссыльных «троцкистов» образовались в крупных сибирских городах – Барнауле, Красноярске, Новосибирске, Томске, Иркутске, Абакане, Ачинске, Канске, Минусинске, Таре, Камне-на-Оби, Славгороде, Колпашеве[836].

Основную массу ссыльных большевиков составляли партийные и комсомольские работники среднего и низшего звена. Например, в Новосибирском окр. находились бывший член ЦК ВЛКСМ И. Бардин, «подпольщик» из Латвии К. Мелпайс, в Ачинске – секретарь Астраханского губкома ВЛКСМ И. Баркин, инструктор ЦК ВКП(б) М.И. Волковысская, уполномоченный СНК и СТО и инструктор ЦК ВКП(б) М.Г. Голодец, работники низовых партийных организаций В.А. Козеев и Л.И. Левин, прочие секретари райкомов и работники сельских партийных ячеек. В Славгороде стояли на учете ссыльные: бывший нарком просвещения Киргизии и член ЦК исполкома республики Л.Г. Брун, экс-работник ВЧК и член Харьковского горсовета М.П. Максимов, бывший генеральный директор бумажной фабрики и член Московского совета двух созывов П.Д. Сударик, секретарь окружкома партии на Украине И.В. Ромашко[837]. Весной – летом 1929 г. началась полоса «раскаяний» ссыльных оппозиционеров. Многие из них были возвращены из ссылки и даже вновь заняли руководящие посты, на которых они продержались до волны Большого террора.

Таким образом, советская ссылка и высылка получила широкое применение как способ изоляции политических оппонентов большевиков. Как отмечалось выше, статус политических не признавался за членами находившихся под строгим запретом несоциалистических партий (кадеты, монархисты и др. представители правого политического спектра). Арестованные члены этих партий проходили, как правило, по делам «подпольных белогвардейских организаций» и привлекались к ответственности по мотивам прошлой деятельности на государственных постах при царском режиме и «белых» правительствах. Граждане, «запятнавшие» себя членством в правых партиях, приговаривались в основном к различным срокам тюремного заключения. Ссылка и высылка применялись к ним только в виде исключения. К этой категории «социально опасных» лиц примыкали т. н. бывшие. Под такое определение подпадали как бывшие представители «эксплуататорских классов» (дворянство и буржуазия), так и «исторические контрреволюционеры»: бывшие царские чиновники, жандармы, «белые» офицеры и каратели.

По окончании Гражданской войны органы ВЧК – ГПУ занялись активной разработкой архивов дореволюционных жандармских управлений с целью составления списков граждан, некогда служивших в охранных отделениях и органах контрразведки контрреволюционных правительств. Некоторые из этих людей, ранее эмигрировавшие, вернулись в РСФСР после амнистии 1921 г. Власти воспринимали их не иначе как агентов «ползучей контрреволюции». Однако в отношении этих граждан административная ссылка и высылка применялась в исключительных случаях. В январе 1924 г. в Нарымском крае на учете ОГПУ стояли 2 чел., сосланных сюда как «савинковцы»[838]. 3 октября 1924 г. Особое совещание заменило прежний приговор о заключении в Соловецкий концлагерь бывших офицеров-«пепеляевцев» В.М. Беляева, В.И. Надсадина и Г.П. Епифанова, назначив им «по состоянию здоровья» высылку с запретом проживания в шести пунктах и пограничных губерниях[839].

Однако круг «бывших» и «контрреволюционных подпольщиков», в отношении которых применялась ссылка и высылка, не ограничивался офицерами. В 1925–1926 гг. продолжалась активная разработка материалов жандармских управлений. В результате к ответственности были привлечены граждане, уличенные в сотрудничестве с царской «охранкой». По обвинению в «исторической контрреволюции» подвергались репрессиям представители всех социальных групп. Например, столяр из Тамбова П.Н. Макаров в сентябре 1926 г. был заключен в концлагерь как бывший агент жандармерии, а в 1928 г. сослан на три года в Новосибирск[840]. В феврале 1924 г. из Москвы была выслана группа молодежи дворянского происхождения по «делу фокстрота». Поводом для репрессий послужили собрания этих молодых людей на квартирах. Некоторые из них, например К. Штер, были сосланы в Нарымский край[841].

Приоритетной группой, подвергавшейся репрессиям по мотивам прошлой деятельности, оставались представители «бывших эксплуататорских классов», в первую очередь дворянства. К их числу относился выпускник Московского высшего зоотехнического института А.Г. Гоголь-Яновский. До марта 1925 г. он служил в государственных и кооперативных органах, затем был сослан в Красноярск. По окончании срока ссылки в 1928 г. Гоголь-Яновский получил высылку «минус 6»[842]. Выходец из грузинских дворян инженер С.А. Думбадзе в начале 1928 г. был сослан в Енисейск по ст. 58, п. 13 УК. До 1931 г. он отбывал ссылку в Енисейске, Красноярске и Новосибирске[843].

Советские репрессивные органы отделяли категорию «политических противников» от прочих «контрреволюционеров», в состав которых включались в первую очередь обвинявшиеся в «исторической контрреволюции» и «антисоветской агитации и пропаганде». К осени 1927 г. к ним было причислено в целом по стране 694 административно-ссыльных и высланных (6,3 % от общей численности). Они составляли большую часть репрессированных за «контрреволюцию». К середине 1927 г. в Сибирском крае в административной ссылке таковых насчитывалось 280 чел.[844]

Одними из наиболее приоритетных объектов ссылки и высылки рассматривались представители духовенства. Помимо того, что «служители культа» относились к лицам прежнего привилегированного сословия, они в глазах властей представлялись опасными идеологическими оппонентами. Начатая в феврале 1922 г. кампания по изъятию церковных ценностей обострила раскол Русской православной церкви на «тихоновцев» и «обновленцев». В отношении первых власти перешли к решительным репрессивным мерам. Аресты «церковных контрреволюционеров» проводились по обвинениям в принадлежности к «нелегально организованному братству». К августу большинство арестованных освободили. По отношению к остальным «церковным контрреволюционерам» применялись за недостатком улик судебная и административная ссылка и высылка. 31 октября 1922 г. Комиссия по проведению отделения церкви от государства постановила 20 епископов, находившихся в Москве на покое, водворить через Высшее церковное управление (ВЦУ) и суд в отдаленные монастыри. Пленум ВЦУ в один день назначил к высылке до 50 «тихоновских» епископов из разных мест. 28 ноября 1922 г. антирелигиозная комиссия ЦК РКП(б) приняла решение об административной ссылке 60 «епископов, попов и мирян, уличенных в активной тихоновщине»[845].

В конце 1923 – начале 1924 г. по обвинениям в участии в нелегальной организации были сосланы на два года в Енисейскую губернию епископ Н.К. Боголюбов и дьякон И.А. Новиков. Священнослужители обвинялись также в нарушении правил отделения церкви от государства. По этим обвинениям в начале 1924 г. были сосланы в Приангарский край на три года Н.М. Пульхирев и А.В. Прозоров[846]. К июлю 1923 г. в Нарымском крае стояло на учете 14 ссыльных православных священников разных санов[847]. С 1922 г. здесь отбывали ссылку местоблюститель патриаршего престола митрополит Агафангел (А.Л. Преображенский), архиерей Павел Вятский (Борисковский). В это же время в Сибирь был сослан глава Александро-Невского братства лавры иеромонах Л.М. Егоров[848]. К началу 1924 г. в Нарымском крае находилось 27 ссыльных по «религиозному вопросу».

В 1922–1923 гг. параллельно с операциями против «тихоновцев» набирали силу преследования членов религиозных сект. Общины сектантов наделялись признаками «контрреволюционных» организаций. Толстовцы, баптисты, евангелисты, члены Союза христианских молодых людей и прочих объединений брались на особый учет как склонные к «буржуазной реставрации» и «анархо-мещанству», а также как имевшие связи за рубежом. В ноябре 1922 г. антирелигиозная комиссия ЦК РКП(б) дала указание немедленно выслать за границу 7 чел. из числа «руководящего персонала правого крыла толстовцев и “Христианских молодых людей”»[849]. В отношении прочих членов различных сект как к «социально опасным» применялись меры административного воздействия. К началу 1924 г. таковых в Нарымской ссылке насчитывалось 40 чел.[850] В последующие годы численность ссыльных сектантов, в отличие от представителей прочих групп репрессированных, существенно сократилась. В феврале 1927 г. в Нарымском крае стояло на учете шесть репрессированных членов сект.

Во второй половине 1920-х гг. репрессивные мероприятия против представителей духовенства получили развитие. Начиная с 1927 г. проводились массовые аресты участников иосифлянского движения. В сибирской ссылке оказались многие видные представители духовенства. В 1927 г. был сослан на три года в Енисейск митрополит Кирилл (К.К. Смирнов)[851]. В конце 1925 г. был арестован и сослан в Нарымский край епископ Венедикт (В.В. Плотников)[852]. В мае 1926 г. получили срок нарымской ссылки епископы Иннокентий (Б.Д. Тихонов)[853] и Николай (Н.Ф. Клементьев)[854]. В феврале 1928 г. был сослан в Енисейск арестованный за «антисоветское произведение под видом ответа митрополиту Сергию Нижегородскому» протоиерей И.И. Пироженко[855]. В это же время срок ссылки получил протоиерей П.И. Новосельцев[856].

К началу 1927 г. органы прокуратуры насчитывали в Сибирском крае 28 административно-ссыльных церковников. К середине года их численность возросла до 41 чел.[857] В феврале 1927 г. в Нарымском крае числились 19 представителей духовенства[858]. К концу года в Барабинском округе находились четыре ссыльных священника, в Барнаульском – два, в Иркутском – один[859].

В перечень «контрреволюционеров» включались лица, подвергавшиеся ссылке и высылке по подозрению в шпионаже (ст. 66 УК). За 1924 г. в распоряжение ПП ОГПУ по Сибири поступило 62 подозреваемых в шпионаже. Известно, что в 1924 г. был отправлен в Томскую губернию специалист в области металлургии проф. В.Я. Мостович, осужденный по обвинению в экономическом шпионаже на три года без строгой изоляции[860]. Во второй половине 1920-х гг. численность сосланных за шпионаж в Сибири оставалась относительно стабильной. В 1926 г. через ПП ОГПУ по Сибирскому краю прошло 29 административно-ссыльных и высланных по подозрению в шпионаже. К сентябрю 1927 г. в стране насчитывалось 414 административно-ссыльных по этому обвинению[861]. К середине года в Сибирском крае, согласно данным прокуратуры, находилось 213 сосланных за шпионаж. К началу 1928 г. их насчитывалось в Барабинском округе – 20 чел., в Каменском – 7, в Барнаульском – 6, в Иркутском – 1 чел.[862]

Особую группу ссыльных составляли лица, причастные к антиправительственным мятежам. С нормализацией обстановки в очагах крестьянских восстаний массовые высылки членов семей мятежников и подозреваемых в причастности к мятежу прекратились. Однако Комиссия по высылкам при НКВД и комиссии ГПУ – ОГПУ на юге России выносили постановления на ссылку и высылку граждан, подозревавшихся в бандитизме и прочих преступлениях против порядка управления. В течение 1924 г. по таким обвинениям в Сибирь было сослано 516 чел. Так, в мае 1924 г., сюда в распоряжение ПП ОГПУ по Сибири прибыло 14 чел.; они были сосланы из Чеченской автономной республики как бывшие бандиты[863].

Постановление ЦИК СССР от 28 марта 1924 г. давало органам ОГПУ право на ссылку и высылку «бандитов и их пособников». В мае это право получили уполномоченные ОГПУ в местностях, объявлявшихся неблагополучными по бандитизму. За 1926 г. в распоряжение ПП ОГПУ по Сибири было направлено 355 (18,3 % от общей численности) обвиняемых в преступлениях против порядка управления[864]. Таким образом, их доля в общей массе административно-ссыльных уменьшилась. Однако при этом значительная часть подозреваемых в бандитизме была осуждена местными комиссиями ГПУ. К сентябрю 1927 г. численность ссыльных и высланных по приговорам Особого совещания за бандитизм составила 493 чел. (4,4 % от общей численности)[865].

Достаточным основанием для применения ссылки и высылки к независимо мыслящим беспартийным гражданам было отнесение их к категории «социально опасных» лиц. В соответствии с декретом ВЦИК от 16 октября 1922 г. несудебной ссылке и высылке могли быть подвергнуты не только «антисоветчики», но и рецидивисты, имевшие судимости по более чем десятку статей УК. В приговорах Комиссии по высылкам они проходили, как правило, с формулировкой «социально вредный элемент». Как известно, с начала 1920-х гг. советские карательные органы проводили локальные операции с целью выселения из определенных районов нежелательных граждан. Круг этих лиц трактовался произвольно. В него входили подозреваемые в хищениях и разбое, «нетрудовой элемент» (торговцы, самогонщики, содержатели притонов).

Центральные власти в своих действиях против нежелательных лиц руководствовались аналогичными критериями. Взяв курс на нэп, они не желали выпускать из-под контроля слои населения, претендовавшие на экономическую самостоятельность. В ноябре 1923 г. в круг «социально опасных элементов», в отношении которых могли применяться административные репрессии, были включены подозреваемые в торговле наркотиками, спиртом, драгоценностями, контрабанде, лица без определенных занятий, а также не зарегистрированные посредники в торговле и подрядах, «спекулянты», «черные биржевики»[866]. Все они были охвачены общим термином «нэпманско-паразитический элемент».

С декабря 1923 по январь 1924 г. по центральным городам страны прокатились акции по высылкам из них «накипи нэпа». Нэпманы, за исключением государственных служащих, выселялись, как правило, с семьями. Им запрещалось проживать в столицах союзных республик и густонаселенных торгово-промышленных центрах. Достаточно большие группы этих людей ссылались в Сибирь. К концу января 1924 г. в Приангарском крае было расселено 60 представителей «нэпмано-паразитического элемента», 26 чел. было направлено в Илимский край, 28 чел. – в г. Тару Омской губернии, 11 чел. – в центр Ойротской области Улалу, 6 чел. – в г. Змеиногорск, 5 чел. – в г. Рубцовск Алтайской губернии[867]. По свидетельству Н.М. Донской, осенью 1924 г. в районе Парабели в Нарымском крае проживало семь семей ссыльных нэпманов[868].

В течение 1924 г. в регион было сослано 869 чел. (43,8 % от численности ссыльных и высланных) с формулировкой «социально вредные», 294 чел. из них получили ссылку и высылку в несудебном порядке по совокупности прочих негосударственных преступлений. Большевики характеризовали взяточничество и прочие злоупотребления как «проявление мелкобуржуазной стихии, направленное против советского строя»[869]. В этих преступлениях подозревались в первую очередь опять же «частнокапиталистические элементы». В таком контексте применение ссылки к этим лицам признавалось оправданным. Московский горный инженер Н.Я. Брянцев в начале 1924 г. был обвинен в должностных злоупотреблениях и как один из учредителей акционерного общества «Мосгортоп» административно сослан в Нарымский край. Постановлением ПП ОГПУ по Сибири от 16 октября 1924 г. он был возвращен в Новониколаевск для использования по специальности[870].

Карательные органы с особым рвением старались удалить «нэпманов» как можно дальше от крупных центров. Так, летом 1924 г. в Новониколаевск прибыл приговоренный к ссылке в Нарымский край «соцвред» Ю.К. Бадаш. Как специалист он был оставлен в городе для работы в местных учреждениях здравоохранения. Однако вскоре ОГПУ, сославшись на новые данные, согласно которым Бадаш являлся «старым биржевиком» и поддерживал связь с поставщиками иностранных миссий, решило отправить ссыльного подальше от губернских центров в Нарымский край[871].

В ходе кампаний по борьбе с бандитизмом ссылке без предъявления конкретной статьи подвергались граждане, характеризовавшиеся как «социально вредные». К ним причисляли «уголовных элементов» (рецидивистов). В значительной мере этот контингент формировался за счет жертв «чистки» центральных городов от «соцвредов». Значительную долю составляли также лица, сосланные из южных районов России по постановлениям местных комиссий ОГПУ. В марте 1926 г. в Красноярском изоляторе содержались сосланные из Москвы лица без определенных занятий, в т. ч. крестьяне, приехавшие в столицу на заработки[872]. За 1926 г. через ПП ОГПУ по Сибири прошли 167 ссыльных и высланных с формулировкой «социально вредные». В середине 1927 г. в Сибирском крае насчитывалось 1919 ссыльных «соцвредов»[873]. В последующие годы численность ссыльных и высланных этой категории резко возросла. С конца 1927 г. для «разгрузки» тюрем рецидивистов стали ссылать и высылать более активно. К началу 1928 г. в Каменском округе числился 21, в Барабинском – 45, в Барнаульском – 25, в Иркутском – 10, в Тарском – 40 «соцвредов»[874].

В 1929 г. по стране прокатилась кампания по «чистке» центральных городов от нищих и «тунеядцев». В конце года в Сибирь стали поступать крупные партии административно-ссыльных «уголовников». В августе, по сообщениям административных органов края, сюда проследовала партия «преступного элемента» в количестве 600 чел. для размещения в округах. В сентябре в Томский округ прибыло 700 чел., значительную часть которых составляли «деклассированные элементы»[875]. Если в сентябре 1929 г. в Славгородском округе насчитывалось 700 ссыльных, то к началу 1930 г. их было уже 1078. К этому времени на пересыльных пунктах в Омске, Томске, Новосибирске скопилось 2774 «соцвредов» из Москвы и Ленинграда. Только в Нарымский край ежемесячно этапировалось до 350–400 уголовников со всех городов РСФСР и «разгружаемых» мест заключения. За 1929 г. сюда прибыло около 3 тыс. рецидивистов. В целом к концу года в Сибирском крае, по данным прокуратуры, насчитывалось 9 тыс. ссыльных и высланных граждан этой категории (56 % от общей численности)[876]. Вероятно, определенная их часть была сослана по приговорам судов, однако очевидно многократное увеличение численности ссыльных «соцвредов».

Положение от 28 марта 1924 г. давало органам ОГПУ право на ссылку и высылку граждан, обвинявшихся в «экономических» преступлениях: контрабанде, подделке денежных знаков, а также в спекуляции валютой и драгоценностями. К сентябрю 1927 г. общая численность ссыльных и высланных по этим обвинениям составила 5073 чел. (44,9 % от общей численности). В середине года по Сибирскому краю числилось 4368 сосланных по этим пунктам (61,9 %)[877].

Во второй половине 1920-х гг. наибольшее применение получила практика ссылок и высылок по обвинению в спекуляции валютой и драгоценными металлами. Органы ОГПУ придавали политическую окраску деятельности, оценивавшейся как спекулятивная. Стандартной формулой было обвинение в «подрыве своей деятельностью устойчивости валютных ценностей Республики». В круг репрессируемых попадали представители населения, обладавшие какой-либо экономической самостоятельностью: от кустарей-одиночек до «черных биржевиков», от мелких торговцев до крупных акционеров. Сюда включались представители государственных торговых организаций, обвинявшиеся в связях с иностранными торговыми представительствами. Так, в январе 1928 г. был сослан в Сибирь заведующий торговым отделением Уралмосторга И.М. Головчингер. В это же время отбывал ссылку в Новосибирске бывший представитель Госбанка и агент Наркомата финансов А.Ш. Айзенштадт. Ссылались и представители иностранных торговых организаций. Так, доверенный китайской фирмы по выполнению торговых договоров с советскими государственными органами А.П. Кицис отказался от предложения Казахского ОГПУ перейти на государственную службу. По обвинению в нанесении ущерба казне он был выслан в начале 1926 г. в Новосибирск[878].

В течение 1926 г. через ПП ОГПУ по Сибири прошли 925 ссыльных и высланных, обвинявшихся в имущественных преступлениях (47,6 % от общей численности). Основную их долю составляли «валютчики» и «спекулянты». К середине 1927 г. ссылку за «спекуляцию» отбывали 2353 чел. (20,8 % от общей численности)[879]. Во второй половине десятилетия получила значительное развитие практика внесудебной ссылки и высылки подозревавшихся в контрабанде. К осени 1927 г. по обвинению в контрабанде отбывало административную ссылку 2572 чел. (22,7 % административно-ссыльных в Сибири).

Гораздо меньше было тех, кто отбывал ссылку по обвинению в подделке денежных знаков. Органы ОГПУ предпочитали применять более жесткие меры изоляции к этим гражданам. К сентябрю 1927 г. в местах ссылки числилось всего 55 «фальшивомонетчиков», а в сибирской ссылке – единицы. Однако ПП ОГПУ по краю направляло в Особое совещание коллективные дела на «фальшивомонетчиков»[880].

В сибирской ссылке оказалось, наконец, значительное количество обвиненных в нелегальном переходе государственной границы СССР. В первой половине 1920-х гг. их численность была невелика. Как правило, «перебежчиков» направляли в Иркутскую губернию. К концу 1923 г. их там насчитывалось всего 19[881]. «Перебежчиков» могли сослать и в другие места. Например, сосланная по постановлению Минского пограничного пункта войск ОГПУ в Сибирь Л.Н. Вышинская была направлена вместе с мужем на жительство в Туруханский край[882].С середины 1920-х гг. численность «перебежчиков» в регионе стала активно расти. К середине 1927 г. в Сибирском крае числилось 2832 «перебежчика» (38,2 % от численности административно-ссыльных и высланных).

Таблица 2

Численность «перебежчиков» по округам Сибирского края в 1927 г.*

* Составлена по: ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 135. Л. 14, 16, 20, 23, 46; Д. 178. Л. 17 об., 21–22, 33–34 об., 52, 56 об. – 57.

Таким образом, «перебежчики» составляли значительную часть ссыльных по округам. В своем большинстве это были граждане соседних западных государств. Пограничные отделы ОГПУ ссылали этих лиц по подозрению в шпионаже. По данным за май – ноябрь 1927 г., 82 % «перебежчиков», сосланных в Сибирь, имели гражданство Польши, 7,7 % – Финляндии, остальные – Румынии, Болгарии, Латвии и Эстонии. По национальности 61,5 % из них были белорусами, 15,4 % – поляками, 7,7 – финнами. По социальному положению 56 % относились к крестьянам, 20 % – к рабочим, остальные – к служащим, военным и кустарям. Среди «перебежчиков» 8 % были неграмотными. Преобладали лица в возрасте от 20 до 30 лет (до 82 %). Это можно объяснить тем, что 46 % «перебежчиков» были дезертирами из армий сопредельных государств. К началу 1928 г. в Иркутском округе 14 из 93 «перебежчиков» были русскими, 13 – поляками, 3 – эстонцами[883].

Многие из них были безработными, которые стремились обрести в СССР лучшую долю. Только 20 % причисляли себя к коммунистам. Например, польский рабочий Василевский после освобождения в 1924 г. из тюрьмы, где он отбыл срок за участие в забастовке, бежал в СССР, был арестован и сослан в Астрахань, а затем в Орел. Оттуда он отправился в Москву в польскую секцию Коминтерна ходатайствовать об освобождении, там он был схвачен во время очередной «чистки» города и сослан в Туруханский край[884].

Многие «перебежчики» бежали из ссылки, их задерживали на границе и снова ссылали. В июне 1925 г. польский «перебежчик» Д.Д. Малашенко был на два года сослан в Иркутскую губернию и бежал. Он был пойман при попытке перехода границы с Монголией. По заключению Ачинского прокурора, эти действия обвиняемый совершил со шпионскими целями[885]. В марте 1924 г. поручик польской армии, комиссар охраны польско-румынской границы Павловский совершил побег в СССР, будучи, по его словам, неудовлетворен задержкой с выплатой жалованья. Он был сослан в Иркутск, откуда в июле пытался бежать на Дальний Восток. Прокурор Сибири выразил согласие с ходатайством ПП ОГПУ о высылке Павловского за пределы СССР[886].

Среди «перебежчиков» встречались участники «красных» партизанских отрядов, волею судеб оказавшиеся за границей и пытавшиеся вернуться на родину. Например, бывший боец отряда Каландарашвили и работник политпросвета Благовещенска И.К. Комарик во время Гражданской войны перебрался в Харбин. Там он неоднократно обращался в советское консульство с просьбой предоставить ему советское гражданство. В апреле 1927 г. Комарик нелегально перебрался в СССР, в Иркутске получил паспорт и даже встал на учет в военкомате. Однако 16 октября 1928 г. его арестовали и сослали в Рубцовский округ. Другой боец партизанского отряда В.Н. Сотников во время Гражданской войны, также спасаясь от японцев, бежал в Харбин. В 1925 г. он вместе с женой нелегально вернулся в СССР. В конце 1928 г. их обоих задержали в Тайшете и сослали в Новосибирский округ. Солдат австро-венгерской армии румын П. Риста в 1915 г. был взят в плен русскими войсками. В ходе Гражданской войны он участвовал в красном партизанском движении. В 1923 г. Риста вернулся в Румынию, но вскоре нелегально возвратился в СССР и был сослан в Свердловск. В 1924 г. он покинул свое место жительства, был пойман в Туапсе и направлен в Тару[887].

О составе ссыльных в судебном порядке можно судить по Славгородскому округу, ставшему к концу 1920-х гг. одним из районов приоритетного размещения репрессированных этой категории. В середине декабря 1929 г. здесь стояло на учете 445 ссыльных по суду; 22 чел. отбывало ссылку по обвинению в краже, 38 чел. – в хулиганстве, 9 чел. – в отказе от выполнения государственных повинностей, 12 чел. – в угрозе убийства должностному лицу, 7 чел. – в самогоноварении и мошенничестве. По социальному составу 56,4 % относились к рабочим, 9,7 % – к крестьянам, 3,1 % – к служащим, 1,8 % – к кустарям, 0,9 % – к торговцам. В этой группе преобладали, вероятно, жертвы «чистки» городов от нежелательных элементов. Среди них высока была доля молодых людей: 22,9 % – до 20 лет, 32,8 % – до 30, 11,4 % – до 40 чел.[888]

Таблица 3

Численность заключенных и ссыльных по линии ОГПУ(на сентябрь 1927 г.), чел.*

* Красильников С.А. Политическая ссылка 1920-х гг.: некоторые проблемы и задачи изучения // Социально-политические проблемы истории Сибири. Новосибирск, 1994. С. 70.

Таким образом, можно констатировать, что динамика численности и состава ссыльных и высланных в Сибири в полной мере отражала как процессы, протекавшие в социально-политической жизни страны в целом, так и эволюцию советской репрессивной политики на протяжении 1920-х гг. в частности. До начала 1924 г. острие репрессий было направлено в первую очередь против политических оппонентов режима из числа членов некоммунистических партий. Широкий размах получила ссылка и высылка т. н. идеологических противников, прежде всего представителей православного духовенства. Репрессии против «социально вредного элемента» тогда еще не приобрели большого распространения. Наделение органов ОГПУ в марте 1924 г. особыми полномочиями на ссылку и высылку имело следствием как существенное увеличение численности ссыльных и высланных в Сибири, так и расширение категорий репрессированных. Большую роль стала играть ссылка и высылка граждан, подозревавшихся в экономических преступлениях, бандитизме, а также рецидивистов. С конца 1926 г. сибирские округа превратились в районы все более широкомасштабной ссылки по суду и в административном порядке «социально вредных лиц». С этого времени широко распространилась практика ссылки в регион «перебежчиков». С начала 1928 г. сибирские города стали пунктами массовой ссылки сторонников Л.Д. Троцкого. Иными словами, к концу 1920-х гг. ссылка и высылка приобрели отчетливый общесоциальный характер. В Сибирь ссылались представители всех слоев общества, подозревавшиеся в идеологической или экономической самостоятельности: от партийных активистов до беспартийных рабочих и крестьян.

Материально-бытовое положение и занятость ссыльных и высланных

В условиях ссылки и высылки материальное положение репрессированных зависело от ряда факторов: их социального статуса, уровня правовой защищенности, местных социально-экономических условий, степени сохранения связей с «волей» и уровня развития взаимопомощи. Различия в социальном статусе ссыльных и высланных в наибольшей степени проявлялись в практике выдачи государственных пособий. В начале 1920-х гг. перед властями встал вопрос обеспечения репрессированных денежным довольствием. 14 декабря 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение о выделении административно-ссыльным до их трудоустройства пособия из кредитов ВЧК. Сумму и условия этой выдачи должна была определять комиссия в составе представителей ВЧК, наркомата юстиции и Президиума ВЦИК[889]. Предполагалось выплачивать пособия только ссыльным из числа представителей левых политических партий. Членам семей репрессированных, добровольно следовавшим вместе с ними к месту ссылки, пособие не выдавалось. Выдача «политпайка» ссыльным до их прибытия на место не предусматривалась, хотя движение по этапу могло занимать до половины срока ссылки. Схема выдачи пособия оставалась неотработанной на протяжении нескольких лет. 5 апреля 1923 г. руководство административного управления НКВД, ссылаясь на запросы с мест, обратилось к заместителю председателя ГПУ Уншлихту с просьбой урегулировать вопрос об отпуске необходимых средств административно-ссыльным[890]. В эти годы сумма выплат не была унифицирована. Ее размеры в условиях существования нескольких денежных единиц определялись местными властями и отделами ГПУ. Так, в 1923 г. в Енисейской губернии безработные ссыльные получали госминимум в размере 3 руб. в золотом исчислении. В Алтайской губернии пособие выплачивалось регулярно, но мизерными суммами без учета курсовой разницы. С мая 1923 г. местные ссыльные перестали обращаться за помощью к властям. Из-за высокой инфляции любые задержки в выплате денег, которые случались постоянно, приводили к их обесцениванию. В Иркутской и Омской губерниях пособие не выплачивалось совсем, а вопрос об открытии кредита только находился на рассмотрении президиумов губисполкомов[891].

В последующие годы заметных улучшений в деле выплаты пособий не произошло. К концу 1927 г. в Иркутском округе сумма ежемесячного пособия не превышала 5 руб. В Канском округе ссыльным нерегулярно выплачивалось 5, 10 и 15 руб. В Тарском округе политссыльные получали 6 руб. 25 коп. в месяц и 2 руб. 20 коп. в квартал на вещевое довольствие[892].

Во второй половине 1920-х гг. ежемесячное пособие в среднем составляло 6 руб. 25 коп. Ссыльные и представители властей в лице работников прокуратуры сходились во мнении, что прожить на эту сумму было практически невозможно. По подсчетам самих ссыльных, она достигала только 30–60 % от прожиточного минимума. В городах на пособие невозможно было снять жилье, поскольку плата за аренду достигала 10 руб. В отдаленных деревнях его хватало на квартирную плату и скудное питание. Зачастую выдаваемых денег было достаточно только на первые пять дней[893]. Следует подчеркнуть, что пособие выплачивалось весьма узкой группе «политиков», доля которых в общей массе административно-ссыльных не превышала 5 %. Претендентам на получение «политпайка» необходимо было предъявить доказательства своей принадлежности к категории политических. В некоторых случаях органы ОГПУ снисходили до выплаты 5 руб. наиболее неимущим, среди которых прежде всего оказывались «перебежчики». В марте 1926 г. из 650 ссыльных Красноярского округа только несколько человек получали пособие в размере 5 руб. Его выдача осуществлялась по усмотрению органов ОГПУ. Как отмечал помощник краевого прокурора Сибири А.М. Пачколин, местный окротдел ОГПУ, имея в своем распоряжении 8 тыс. руб., предназначенных ссыльным, только после его визита выдал их нуждающимся[894]. К концу 1929 г. в Нарымском крае на 5 тыс. ссыльных было получено 300 «пайков» для «политиков»[895]. Граждане, нашедшие работу, немедленно снимались с денежного довольствия.

Следует отметить, что среди ссыльных привилегированное положение занимали «троцкисты». Им выплачивалось 30 руб. в месяц. Эту сумму опальные большевики именовали «недостойным пайком». К.Б. Радек в своих письмах пытался обратить внимание ЦК ВКП(б), что некоторые «товарищи» были вынуждены жить на это пособие. Между тем размер «политпайка» некоторых безработных ссыльных «троцкистов» достигал 70 руб.[896] Правда, в 1929 г. средняя сумма пособия была уменьшена вдвое. Прочим «политикам» оставалось с особой ностальгией вспоминать времена царской ссылки, когда на государственное денежное довольствие в деревнях можно было прожить в относительном достатке.

В таких условиях ссыльные полагались на иные каналы получения средств. В эти годы эффективно действовала отработанная до революции система взаимной поддержки репрессированных, включавшая и кассы взаимопомощи, и продовольственные коммуны в поселениях ссыльных. Денежный фонд касс формировался за счет членских взносов, пожертвований, доходов с предприятий поселений. В Минусинском округе органы ОГПУ напрямую отсылали в эти кассы тех, кто требовал выдачи пособия. В Канском округе все ссыльные находились на «самообеспечении»[897]. В среде ссыльных «политиков» традиционно были приняты такие формы взаимовыручки, как помощь неимущим, семьям умерших товарищей, новичкам. Большинство политссыльных пользовалось поддержкой собратьев по несчастью, находившихся в более благоприятных условиях. Существовала практика материальной помощи политссыльных Туркестана товарищам на севере Сибири.

На протяжении 1920-х гг. активно действовали каналы поступления средств в ссылку извне. Еще в царские времена сформировалось два пути: 1) непосредственно в места ссылки по имеющимся адресам; 2) через российские организации Политического Красного Креста (ПКК), редакции газет и журналов, членов Государственной думы. Как известно, ссыльные неоднократно обращались за помощью к известным писателям, общественным деятелям и депутатам Государственной думы. Средства поступали от обществ помощи в центральных городах страны и за рубежом, ЦК политических партий, организаций при городских парткомах. Отдельные места ссылки брались под опеку определенных кружков и групп. К началу Первой мировой войны в странах Европы и США сложилась целая сеть общественных социалистических, демократических и либеральных организаций, специализировавшихся на оказании помощи политзаключенным и ссыльным через ПКК. Первая мировая война привела к резкому сокращению сети ПКК, разрыву почти всех связей с сибирской ссылкой и оскудению потока помощи, однако Красный Крест продолжал свою деятельность.

В феврале 1918 г. в Москве был учрежден Комитет помощи политзаключенным и ссыльным («Помполит»). Аналогичные провинциальные организации были образованы в Петрограде и Харькове. Они просуществовали там до 1924 г. Организация Е.П. Пешковой оставалась фактически единственной общественной структурой в стране, которой разрешалось оказывать помощь ссыльным вещами, продовольствием и деньгами. Представители ПКК имели возможность с разрешения ГПУ – ОГПУ посещать места заключения и ссылки и передавать пожертвования.

Материальная помощь предназначалась политическим узникам тюрьмы и ссылки, в первую очередь представителям социалистических партий, однако на нее могли рассчитывать и другие лица, арестованные по политическим мотивам. Главным источником поступления средств в ПКК были переводы от Международного, Европейского и Российского партийных Красных Крестов, которые действовали у эсеров, меньшевиков и социалистов-сионистов. Денежные средства поступали из Фонда помощи нелегальным социалистическим партиям, созданного Социнтерном, а также от отдельных социалистических партий и общественных организаций, таких как Международный комитет помощи голодающим Ф. Нансена, Международный комитет помощи России, Всеобщая конфедерация еврейских рабочих, пожертвований частных лиц. Источниками средств были доходы от мероприятий (лекций, литературных чтений и пр.).

В ноябре 1922 г. в Берлине русскими эмигрантами было образовано Общество помощи политзаключенным и ссыльным. В его задачу входили аккумуляция и распределение пожертвований, средств от мероприятий и членских взносов. Так, по докладу В.С. Войтинского, за 1922 г. в кассу общества поступило 1470 долларов, из них в Россию было отправлено 1459 долларов, за конец 1923–1925 гг. – 22 041 доллар[898]. Берлинское общество занималось распределением доходов от концертов, чаепитий, новогодних вечеров и пр. Так, в марте 1925 г. тысяча марок, полученных в результате концерта, была направлена в Московский Красный Крест. Через заграничную делегацию РСДРП было собрано 500 марок, ПСР – 500, комитет левых эсеров и анархистов – 300, сионистов – 200, кадетов и беспартийных – 400 марок[899].

В 1926 г. ПКК располагал суммой в 40 182 руб., в т. ч. 35 480 руб. составляли пожертвования организаций и частных лиц, 3126 руб. – доходы от собственных мероприятий. На оказание помощи политзаключенным и ссыльным было потрачено 29 576 руб. (74,3 % расходов). Из 5664 руб. «специального назначения» 2364 руб. (41,7 %) предназначалось эсерам, 650 руб. (11,5 %) – анархистам, 353 руб. (4,2 %) – социал-демократам, 14 530 руб. было направлено как личные средства. По-видимому, значительная часть этой суммы предназначалась осужденным в 1922 г. членам ЦК ПСР. Помощь оказывалась как в денежной форме – 19 585 руб. (66,8 %), так и в виде продовольственных передач и посылок – на 6309 руб. (21,4 %), одеждой – на 1223 руб. (4,2 %). На приобретение литературы было потрачено 50 руб. (0,2 %). Из суммы, затраченной на оказание помощи, 14 200 руб. приходилось на собственные средства ПКК, 4400 – средства «специального назначения», 11 000 – «личные» средства. В 1927 г. из 7328 руб. «специальных» средств 3 149 руб. (42,9 %) было направлено эсерам, 1070 руб. (14,7 %) – меньшевикам, 500 руб. (6,8 %) – левым эсерам, 132 руб. (1,8 %) – армянским социалистам[900].

В фонды политических партий стекались пожертвования от обществ помощи политзаключенным и ссыльным Западной Европы и Северной Америки. Так, за 1927 г. в заграничную делегацию РСДРП поступило 9000 франков от Парижского комитета, 850 марок – от Берлинского, 500 долларов – от Нью-Йоркского, 50 долларов – от Чикагского, 1314 франков – от комитета в Монреале. Было получено 1298 марок от Русской группы содействия, 70 марок – от Комитета анархистов. За 1929 г. в кассу РСДРП поступило 13 000 франков из Парижа, 440 марок – из Берлина, 859 марок – из Вены, 1252 доллара – из Нью-Йорка, 1165 франков – из Монреаля[901]. Таким образом, объем помощи политссыльным в 1920-е гг. был вполне сопоставим с масштабами помощи в дореволюционный период.

Помощь политссыльным внутри страны оказывали бывшие меньшевики и эсеры, которые относительно хорошо устроились на советской службе. Например, значительные суммы жертвовал начальник планово-экономического отдела ВСНХ А. Штерн. В фонд политзаключенных и ссыльных шли также сборы с легально организованных лекций, вечеров, концертов и других мероприятий, назначение которых не афишировалось[902]. В пользу политзаключенных и ссыльных поступали средства, собранные на благотворительных выступлениях видных деятелей искусства.

Определенная помощь поступала даже от государственных учреждений и наркоматов. По просьбе возглавлявшей ПКК в России Пешковой советские промышленные предприятия снабжали организацию помощи политическим заключенным (ППЗ) в небольшом объеме своей продукцией. Книжные магазины и издательства в качестве пожертвований присылали литературу. Наркомат юстиции ежегодно выделял 800 руб. на медикаменты для политзаключенных и ссыльных. В начале 1920-х гг. нарком здравоохранения Н.А. Семашко оказывал содействие ППЗ в получении лекарств. Политический Красный Крест оплачивал приобретение и доставку на места медицинских препаратов и принадлежностей[903].

Собранные за рубежом деньги пересылались по почте или банковскими переводами на текущий счет ППЗ в Госбанке или сберкассе, иногда нелегально переправлялись через границу и обменивались по курсу. Поступления шли в Московский Красный Крест через Максима Горького. В Московском комитете средства перераспределялись и направлялись нуждающимся ссыльным и их семьям. Направлявшиеся в ссылку «политики» получали от ППЗ продуктовый паек, к которому нередко прилагались вещи. Пешкова имела возможность доносить конкретные просьбы ссыльных до их зарубежных товарищей. Так, в одном из ее писем лидеру грузинских меньшевиков И.Г. Церетели в Париж выражалась просьба собрать деньги для нуждающихся ссыльных грузин.

Отношение разных групп политссыльных к оказывавшейся им по линии ПКК помощи не было однозначным. Например, репрессированные священнослужители поначалу отказывались от этой помощи, считая ее «подачками» властей. Однако со временем это отношение сменилось на более благосклонное. «Троцкисты» не пользовались помощью ПКК. Они организовали собственный Красный Крест, собиравший по своим каналам средства для помощи нуждавшимся ссыльным и высланным единомышленникам. Политссыльные не всегда были удовлетворены получаемыми по линии ПКК книгами. «Получил с последней почтой посылку [от Красного Креста. – В. П.] с книгами, – писал в одном из писем сыну Д.Д. Донской, – и такое барахло, что хоть выбрасывай… Идея посылать книги очень хороша, ибо без книг тут тошно, но лучше ничего [не получать], чем дрянь»[904].

Средства, направлявшиеся в колонии ссыльных, в значительной степени использовались для общих или фракционных нужд. Личные средства использовались аналогичным образом. По прямому назначению они шли, если лица, которым предназначалась помощь, не входили в состав сообществ ссыльных. В целом объем помощи по линии ПКК, приходившейся на каждого политссыльного, был невелик: 8–10 руб. в год. Однако, учитывая, что нуждались в ней далеко не все «политики» и оказывалась она выборочно в течение, как правило, непродолжительного времени, пожертвования служили серьезным подспорьем в нужный момент. Адресная помощь нуждающимся через ПКК в среднем составляла 10–20 руб. на человека ежемесячно. Например, грузинский меньшевик А. Салуквадзе получал в ссылке 30–40 руб. в месяц[905].

Органы ГПУ – ОГПУ знали обо всех нюансах деятельности Московского Красного Креста и системы взаимопомощи ссыльных, но занимали прагматичную позицию, перекладывая таким образом значительную часть бремени содержания ссыльных на плечи самих репрессированных, их свободных товарищей и родственников. При этом «чекисты» сохраняли за своей организацией исключительное право на контакты с ПКК. В ряде случаев работники прокуратуры, получая от репрессированных просьбы об оказании им материальной помощи, переправляли их в ПКК. В январе 1930 г. начальник СО Томского окротдела ОГПУ Шестаков в своем послании окрпрокурору указывал на недопустимость такой практики, подчеркивая, что ПКК является частной организацией, на отношения с которой уполномочены исключительно органы ОГПУ[906].

Попытки организовать в стране другие общества помощи репрессированным власти не одобряли и старались пресекать. Так, в марте 1925 г. начальник VI отделения СО ОГПУ Е.А. Тучков направил начальнику СО ОГПУ Т.Д. Дерибасу список агентурных разработок. В списке фигурировал нелегальный «Комитет помощи заключенным и высланным священнослужителям», который, как отмечалось, «поддерживал только крупных антисоветских попов»[907].

С конца 1920-х гг. поток зарубежных средств, который пробивался к ссыльным по линии Красного Креста, стал постепенно иссякать. Это можно объяснить тем, что общественные контакты с Западом становились все более затруднительными ввиду общего осложнения внутриполитической обстановки. Прекратилась помощь со стороны наркоматов. Кроме того, деятельность ПКК встречала все больше препятствий со стороны властей. При этом рост отчислений на содержание ссыльных отставал от численного роста ссылки. Это стало явным к концу 1929 г., когда ссылку наводнили рецидивисты. В одном из донесений и. о. Сибкрайпрокурора Арсеньева в НКЮ сообщалось о всеобщей нехватке средств на содержание сосланных в Сибирь рецидивистов[908]. Во властных кругах все популярней становилась идея использования ссыльных на принудительных работах, где, как считалось, они окупали бы затраты на свое содержание.

Востребованность материальной помощи напрямую зависела от уровня занятости ссыльных. Позиция местных властей в этом вопросе была двойственной и непоследовательной. С одной стороны, в условиях острой нехватки квалифицированных кадров они стремились максимально использовать навыки ссыльных представителей дефицитных профессий, но, с другой стороны, опасались их нежелательного влияния на местные кадры. На местах не возражали против отправки к ним врачей, ветеринаров, агрономов, инженеров, бухгалтеров, радистов, плотников и каменщиков. Высокий спрос на специалистов ставил представителей интеллектуальных профессий в приоритетное положение по сравнению с прочими ссыльными. Однако возможности трудоустройства зависели от места ссылки. Наибольшие проблемы с занятостью возникали в малонаселенных северных районах, куда ссылали больше всего. В условиях жесткого прикрепления к конкретному месту и крайне ограниченного набора профессий и вакансий было весьма трудно найти удовлетворяющее уровню квалификации и потребностям занятие. В этих местностях многие ссыльные были вынуждены менять профессию, зачастую заниматься физическим и низкоквалифицированным трудом.

Прокурор Сибири Алимов отмечал, что из-за высокой безработицы ссыльные сталкивались с трудностями в получении работы в советских учреждениях и даже у частных лиц. Большинство ссыльных стремилось занять должности в различных учреждениях. Меньшая часть довольствовалась ремеслами и физическим трудом. И совсем немногие занимались промыслами и торговлей. В конце 1923 г. большинство ссыльных в Омской губернии занималось преподавательской деятельностью, меньшинство – физическим трудом. В Енисейской губернии ссыльные, как правило, состояли на службе в советских учреждениях. Дополнительные препятствия в трудоустройстве ссыльных создавали местные власти и органы ГПУ – ОГПУ. По информации прокурора Сибири, к началу 1924 г. большинство ссыльных в Иркутской губернии не имело работы. Местный губотдел ОГПУ не допускал их к занятию должностей «в силу неясности политической физиономии». Сосланные в начале 1923 г. в Барнаул меньшевики были приняты на должности технических работников в советские учреждения. Во время «чистки» учреждений от «неблагонадежных элементов» в октябре они были уволены[909]. К середине 1923 г. в Нарымском крае только восемь ссыльных из 41 были приняты на технические должности по согласованию с парткомом и исполкомом. К началу 1924 г., по информации Нарымского райкома, из 27 сосланных в край по «религиозному вопросу» трое служили на должностях счетоводов. Два анархиста были приняты учителями в школы первой ступени. Меньшевики трудились в торговых органах, но вскоре потеряли работу. Из четырех эсеров был взят на службу только один. Несколько «беспартийных» устроились врачами, мастерами и пр. Ссыльные рецидивисты находили себе применение как чернорабочие или нанимались к крестьянам[910].

Острая нужда в квалифицированных специалистах заставляла местное руководство принимать ссыльных на различные должности. По отзывам прокурора Сибири, в Нарымском крае ссыльные являлись, как правило, «элементом, обладающим развитием и имеющим специальные знания»[911]. К началу 1925 г. практически весь персонал больницы в Колпашево состоял из ссыльных. Должность заведующего участковой больницей в Парабели занимал с сентября 1924 г. видный ссыльный эсер Донской, снискавший на этом посту уважение среди жителей Нарымского края. Помимо основной работы он занимался платным медицинским обслуживанием ссыльных нэпманов. Оклад в 150 руб. и побочные заработки позволяли ему не только содержать себя, но и делать регулярные крупные переводы родственникам в Москву[912]. Местные власти, посчитав такое положение ненормальным, забили тревогу. 12 февраля 1925 г. закрытое заседание бюро Томского губкома РКП(б) признало положение краевого управления здравоохранением катастрофическим не по причине плохого состояния медицинской помощи, а в силу большой доли ссыльных в составе персонала больниц. В письме секретаря Нарымского укома Рябова в Томский губком звучало требование «жестко поставить перед ЦК вопрос о снятии всех ссыльных врачей с работы». Рябов выражал готовность даже закрыть больницу в Колпашеве[913]. Однако вес ссыльных в местном здравоохранении был настолько велик, что власти в конечном итоге были вынуждены смириться с таким положением дел.

Известный геолог и почвовед Р.С. Ильин, будучи сослан в начале 1927 г. в Нарымский край, с разрешения ОГПУ был немедленно принят на должность научного сотрудника в Васюганскую агрометеорологическую станцию Парабели с окладом 110 руб. в месяц. Здесь он проработал до декабря 1927 г., когда получил разрешение на выезд в Томск. Ильин, по его словам, превратил ссылку в «научную командировку»[914].

Положение основной массы ссыльных специалистов не было стабильным. Иллюстрацией тому служит такой пример. В июне 1929 г. уволился со своего поста заведующий Тискинским опытным полем Васюганской агрометеорологической сети (АМС). При общем недостатке агрономов желающих занять вакантное место в этом отдаленном пункте не оказалось. Поэтому районное переселенческое управление (РПУ) Сибири обратилось в ПП ОГПУ с просьбой разрешить временно принять на эту должность работавшего на Парабельской опытной станции политссыльного Кочаровского. Однако в ОГПУ признали это нецелесообразным.

В августе 1929 г. заведующий РПУ по Сибири Никитин получил письмо от сотрудника Васюганской АМС Черепанова. В письме указывались наиболее важные, по мнению автора, факты влияния ссыльных на положение дел в сети. По его словам, 5 из 17 штатных должностей АМС были заняты ссыльными. На опорной станции в Парабели они занимали должности делопроизводителя, старшего рабочего, наблюдателя и моториста. По мнению Черепанова, бывший врид. заведующего сетью Чертанов, попав под влияние ссыльных, «приучил их к хозяйствованию». Новый заведующий Антропов доверил составление планов ссыльному агроному-экономисту Кочаровскому. Уезжая в командировку, он оставлял своим заместителем Кочаровского, который набирал ссыльных на должности. В конце письма Черепанов заявлял, что работать под руководством ссыльного социал-демократа «ниже его комсомольской чести». «Прошло время, – писал он, – когда использовали специалистов-контрреволюционеров, за 12 лет выковали своих». В ответном письме Никитин поблагодарил Черепанова за бдительность, пообещав принять меры к «оздоровлению аппарата», и попросил почаще сообщать о «ненормальностях». Заведующий Васюганской АМС получил требование руководства немедленно уволить Кочаровского и в дальнейшем воздерживаться от приема на работу ссыльных. Однако должность заведующего Тискинским опытным полем по-прежнему оставалась вакантной. В сентябре 1929 г. Никитин самолично обратился к уполномоченному ОГПУ по Колпашевскому району Томского округа с просьбой разрешить использовать для работы на поле одного из административно-ссыльных специалистов, находящихся в Парабельском районе[915].

Подобное наблюдалось и в Туруханском крае. Так, в конце 1925 г. уволился с должности, неудовлетворенный мизерной ставкой, секретарь местного участкового прокурора. Желающих занять вакантное место не оказалось. Помощник прокурора ходатайствовал перед Сибирской краевой прокуратурой о разрешении принять на работу административно-ссыльного. Однако просьба не была удовлетворена[916].

В 1920-е гг. сибирские предприятия и организации, испытывая острую нужду в специалистах, стали набирать в свои штаты ссыльных. При этом их же руководство с подачи местных властей периодически проводило «чистки» от «чуждых элементов» в лице ссыльных. Клеймо бывшего ссыльного также было достаточным основанием для увольнения. Например, в феврале 1929 г. Туруханский райком постановил не позднее весны уволить с работы сотрудников райисполкома – бывших ссыльных секретаря торгового совещания Тарасенко и старшего бухгалтера Мерзликина. В характеристике, данной партийной комиссией, отмечалось, что они хорошо справляются со своими обязанностями, однако подлежат замене как «чуждый элемент». На этом же основании был снят с работы счетовод фактории бывший ссыльный К.М. Кукладзе[917]. Такие действия местных управленцев дополнительно осложняли условия существования репрессированных в отдаленных местностях.

Лучше складывалась ситуация с занятостью ссыльных в городах, особенно в губернских и окружных центрах. Потребность в квалифицированных кадрах там была настолько сильной, что все ссыльные, обладавшие достаточно высоким уровнем образования и квалификации, несмотря на общую безработицу и препятствия, чинимые властями, находили работу без особого труда. Особенно охотно брали на работу «политиков» из числа жителей центральных городов страны. Значительная их часть находила себе применение на должностях плановиков, финансистов, статистиков, юридических консультантов и технических переводчиков. Они имели возможность трудоустроиться в больницах, школах, библиотеках, музеях, могли заниматься репетиторством.

В некоторых случаях руководители учреждений добивались направления к ним ссыльных, особенно когда речь шла о крупных специалистах. Зачастую это сопровождалось изменением места дислокации репрессированных. Находившийся с начала 1927 г. в ссылке в Нарымском крае Р.С. Ильин в декабре по ходатайству В. И. Вернадского получил разрешение отбывать срок в Томске. Там он был принят на должность почвоведа Томской переселенческой партии. Ильин получил возможность ездить в командировки. Так, в мае 1929 г. он с разрешения ПП ОГПУ выезжал на обследование трассы в Ачинском, Томском и Красноярском округах и пробыл в командировке пять месяцев. Ильин совершал также служебные поездки в Новосибирск[918]. Другой видный специалист, горный инженер Н.Я. Брянцев, сосланный весной 1924 г. в Нарымский край, в октябре того же года по просьбе руководства Сибкрайплана был отправлен в Новониколаевск на работу в эту организацию. Там он вскоре получил должность консультанта секции промышленности и труда, зарекомендовав себя на этом посту, по мнению сибирского руководства, с самой лучшей стороны[919].

В марте 1924 г. сосланный в Сибирь «контрреволюционер» Н.М. Серков по ходатайству Бурятского наркомздрава получил разрешение выехать на службу в Верхнеудинск как основатель кумысолечебного курорта и уникальный специалист. Ссыльному Ф.М. Шескину в апреле 1924 г. по ходатайству краевой конторы Госбанка было временно позволено остаться в Новониколаевске для работы в этой конторе под поручительство граждан Певзнера и Грингафа. В сентябре 1924 г. ссыльного Б.А. Яблокова как специалиста-травильщика по просьбе Сибкрайиздата временно оставили в Новониколаевске для работы в цинкографии краевого издательства[920].

Большим спросом в сибирских городах пользовались специалисты в области фармацевтики. В мае 1926 г. ПП ОГПУ в ответ на ходатайство управляющего конторой Сибмедторга постановило разрешить сосланному в Канский округ по ст. 98 УК Ю.М. Зингеру отбывать оставшийся срок ссылки в Минусинске по причине острой нужды в аптекарях. На таком же основании ссылка М.Л. Абрамовича в Илимский край была заменена на ссылку в Тару. В июне 1926 г. химику-фармацевту из Керчи Б.Л. Крепсу также заменили место ссылки: вместо Илимского края его отправили в Рубцовск[921].

В сибирском краевом центре многие ссыльные могли устроиться по специальности в советские учреждения или на предприятия и заводы. Так, бывший инструктор Одесского губотдела Р.К. Вельский, находясь с 1927 г. в ссылке в Нарымском крае, работал учителем в школе второй ступени в Колпашеве. В 1927 г. он получил высылку с прикреплением в Новосибирск, где устроился экономистом-плановиком в краевой финансовой организации, а затем – в промсоюзе. Ленинградский юрист и журналист, сотрудник «Известий ЦИК», редактор «Торгово-промышленного курьера» и бюллетеня Ленинградской товарной биржи А.М. Волькентштейн, будучи сослан в 1928 г. в Новосибирск, работал сценаристом на студии «Кино Сибирь», участвовал в постановке агитационно-пропагандистских фильмов. Бывший глава Вольного товарищества кожевенной промышленности и вкладчик промышленного товарищества «Прометей» в Казани А.М. Гельфанд с 1926 г. занимал пост заместителя директора и технического руководителя кожзавода Сибирского краевого спортивного общества «Динамо». Выпускник Московского высшего зоотехнического института А.Г. Гоголь-Яновский, сосланный в 1925 г. в Красноярск, занял там должность окружного специалиста в земельном управлении. В 1928 г. он получил разрешение жить в Новосибирске, где служил в сельскохозяйственной кооперации[922].

Московский инженер-строитель С.А. Думбадзе, сосланный в 1928 г. в район Енисейска, через две недели после прибытия на место ссылки был вызван в Енисейск и стал производителем работ в Красноярском промышленно-строительном тресте. Инженер столичного Азотного завода Я.Ф. Дижевский с 1929 г. занимал должность конструктора Особого проектно-строительного бюро в Новосибирске. Бывший управляющий химическими заводами на Урале и в Рыбинске И.С. Попов после года рязанской ссылки по обвинению в «меньшевизме» в 1926 г. был сослан в Нарымский край, где работал техником в Колпашевском РИК. В июле 1927 г. он, получив высылку «минус 6», устроился инженером-технологом в Новосибирское окружное управление строительного контроля. Инженер-строитель Ю.А. Кнушевицкий, занимавший до ссылки пост помощника начальника транспорта Западного (Белорусского) округа, в декабре 1927 г. был назначен инженером в Сибкрайкомотдел, в апреле 1928 г. – заведующим проектно-техническим бюро при Сибкомхозе. Кнушевицкий даже получил возможность ездить в командировки по сибирским городам. В марте 1929 г. он участвовал в работе комиссии Новосибирского горкомхоза по производству земельной регистрации[923]. Доверенный китайской фирмы А.П. Кицис в 1926 г. был выслан в Новосибирск по обвинению в нарушении правил валютных операций и нанесении ущерба казне. В ноябре 1926 г. он стал инспектором и заместителем управляющего Сибкрайсберкасы. Бухгалтер на стройке железной дороги Петроград – Рыбинск А.А. Калерн, заключенный в 1925 г. в Соловецкий концлагерь, выполнял там обязанности бухгалтера лагерного управления ОГПУ. Будучи сослан после концлагеря в Новосибирск, он с сентября 1929 г. занимал должность заместителя начальника финотдела управления СибЛАГ ОГПУ. Зубной врач Ш.А. Мауэргауз, сосланный в 1928 г. из Одессы в Новосибирск по обвинению в контрабанде медицинских препаратов, работал по специальности в поликлинике ОГПУ[924].

В ряде случаев ссыльные кардинально меняли свою профессию. Так, арендатор кожевенного завода В.П. Малышев, высланный в 1928 г. в Томск, окончил местный музыкальный техникум и стал артистом Сибирской государственной оперы. Участник галантерейной торговли М.А. Пореc в новосибирской ссылке переквалифицировался в маляра, добившись на новом поприще звания ударника[925].

Некоторые репрессированные в условиях ссылки находили себе лучшее применение, чем на «воле». Например, московский кустарь, бывший военный топограф А.П. Клановский, оказавшись в 1927 г. в ссылке в Новосибирске, был принят механиком по геодезии в механическую мастерскую Сибкрайземуправления. Бывший заведующий отделом по экспорту волокон во Всесоюзном текстильном синдикате Н.Р. Кноблок, ставший в 1927 г. безработным, был в 1928 г. сослан в Новосибирск, где устроился на службу в сектор снабсбыта производственных мастерских при Сибирской деткомиссии с окладом 176 руб.[926]

Ссыльных и высланных с низкой квалификацией в Новосибирске часто принимали на работу на обувную фабрику «Стандарт» трудовой коммуны ПП ОГПУ или в спортивное общество «Динамо» на рабочие специальности. Оклад рабочих на предприятиях в 70–90 руб. соответствовал прожиточному минимуму. Зарплата среднего служащего могла вдвое превышать эту сумму. Однако в случае «чисток» или сокращения штатов ссыльные являлись первыми кандидатами на увольнение.

Наибольшие шансы занять престижные должности имели ссыльные «троцкисты», прежде всего их видные представители. Сами опальные оппозиционеры в своих письмах в ЦИК и Политбюро ЦК ВКП(б) выражали готовность принять «самую скромную» работу, «полезную советской республике», при условии их передачи по линии ОГПУ в ведение учраспреда ЦК и государственного обеспечения семей репрессированных[927]. Местные власти, как правило, содействовали трудоустройству «товарищей» на более или менее крупные посты. Опальным партийцам предоставлялась возможность выбирать место работы. Например, сосланный в Барнаул Л.С. Сосновский мог выбирать в диапазоне от отдела народного образования до кооперативных центров. Он остановился на окрплане и получил поручение разрабатывать тему «Влияние кооперативных цен на бюджет рабочего». И.Т. Смилгу, который находился на службе в Минусинском окрплане, окрисполком с одобрения окружкома ВКП(б) допустил к работе над брошюрой «Экономические очерки Минусинского округа». Однако вскоре бюро окружкома обвинило его в попытке сформулировать оппозиционные установки и запретило публикацию работы[928].

Некоторые ссыльные «политики» имели возможность зарабатывать на жизнь литературной деятельностью, используя свои связи в издательских кругах. Известно, что директор Института Маркса и Энгельса Д.Б. Рязанов принимал в сборники под своей редакцией работы ссыльных и заключенных социалистов и «троцкистов». Д.Д. Донской в Парабели по заказу Госиздата переводил с немецкого языка медицинские труды. Сам Троцкий, находясь в ссылке, переводил по просьбе Рязанова классиков марксизма. Репрессированные пытались публиковаться через Госиздат под вымышленными фамилиями. Ссыльный социал-демократ В.О. Левицкий (Цедербаум) вел литературную работу, которая, по его словам, материально обеспечивала и давала какое-то удовлетворение. По заказу Ленгиза им была написана история «Народной воли», но издательство отказалось печатать книгу. Кроме того, Левицкий был автором нескольких работ о деятелях революции и воспоминаний. Его статьи печатались в периодическом сборнике «Былое»[929].

К.Б. Радек, планируя написать книгу о Ленине, изучал в ссылке труды русских марксистов и материалы по отечественной истории. В. Коробов активно занимался английским языком, читал и конспектировал экономическую периодику[930]. Литературная деятельность позволяла ссыльным заниматься тем, к чему они испытывали интерес, уходя от повседневной реальности ссылки, и вместе с тем давала возможность иметь хотя и нестабильный, но достойный заработок.

Среди всех ссыльных наиболее уязвимой в материальном отношении была группа «перебежчиков». Они не получали денежных переводов, плохо владели русским языком (либо не владели им совсем), имели, как правило, низкую профессиональную квалификацию. «Перебежчики» не допускались к работе на транспорте и в ряде учреждений как подозревавшиеся в шпионаже. Как следствие, большинство из них были безработными.

Сосланным в Сибирь рецидивистам путь на промышленные предприятия был закрыт. В сельской местности уголовники промышляли мелкими кражами. Многие ссыльные на местах поселения возвращались к занятиям, по обвинению в которых они были сосланы. По информации органов надзора, нэпманы, «спекулянты» и граждане, подозревавшиеся в контрабанде и подделке денежных знаков, получали, как правило, крупные денежные переводы от родственников (по 50–100 руб.) и не торопились трудоустроиться в надежде вернуться к прежним занятиям. В 1926 г. район Приангарья был наводнен фальшивой монетой. По сведениям Иркутского ОГПУ, часть административно-ссыльных в Тулуне занималась перепродажей пушнины и кожсырья[931]. В середине 1920-х гг., согласно информации местных властей, большинство из тех, кто был сослан по ст. 49 УК, не имели определенного места жительства и определенных занятий, скитались по притонам и, очевидно, установили связи с местным преступным миром[932]. Часть ссыльных, занятия которых оставались в сфере легальной деятельности, занимались частной торговлей и ремеслом, трудились по найму у крестьян либо были задействованы в сфере низкоквалифицированного труда на предприятиях.

Для некоторых ссыльных источником средств к существованию становилась служба сексотами в отделах ГПУ – ОГПУ. Один их них так описывал свою вербовку: «Арестовали меня… Правда, мягко подошли: “Так надо. Поедешь в ссылку. Не этапом. Там явишься. Там уже будут знать. Мы им напишем. Останешься «Графом». Войдешь в колонию ссыльных. Материально будешь обеспечен, не беспокойся. Будешь освещать жизнь троцкистской ссылки”»[933].

К концу 1920-х гг. стремительный численный рост ссылки за счет лиц, имевших низкую квалификацию, обострил проблему трудоустройства ссыльных. Ряд районов Сибири был перенаселен безработными рецидивистами, что создавало взрывоопасную криминогенную обстановку. Краевые власти видели решение проблемы в предоставлении им права на использование всех ссыльных и высланных на принудительных работах при принятии мер по борьбе с побегами.

На местах ссылки репрессированных преследовали бытовые проблемы, острота которых зависела от района поселения. Как правило, ссыльные арендовали жилую площадь у местных жителей. В небольших поселениях, особенно в северных краях, а также в некоторых населенных пунктах, переполненных ссыльными (Колпашево, Парабель, Тара, Тулун, Монастырское и др.), жилья катастрофически не хватало. Иногда ссыльные были вынуждены селиться в юртах, заброшенных избах и дворовых постройках. Зачастую в одной избе проживало 8–10 чел.

Многие ссыльные не были приспособлены к жизни в экстремальных условиях севера Сибири. Среди «политиков» особенно тяжело переносили условия сибирской ссылки грузинские меньшевики. «Перебежчики» и захваченные в облавах «нетрудовые элементы» прибывали на места поселения, как правило, без теплой одежды и каких-либо средств к существованию. Обеспечение ссыльных вещевым довольствием было отлажено неудовлетворительно. В Нарымском, Туруханском и Приангарском краях особенно остро ощущался недостаток овощей, фруктов и товаров первой необходимости. Туруханский край с царских времен имел среди ссыльных репутацию худшего места ссылки. Состояние медицинской помощи здесь традиционно не выдерживало никакой критики. Известно, что в Нарымском крае ситуацию с медобслуживанием исправляли в значительной мере сами ссыльные, занимавшие штатные должности в местных больницах. Медицинские пункты могли размещаться в десятках километров от мест поселения репрессированных. Для выезда на медицинское освидетельствование требовалось специальное разрешение. Такие вопросы длительное время рассматривались в верхах. Следствием этих проблем был высокий уровень заболеваемости ссыльных тифом, цингой, туберкулезом и т. д. Положение усугублялось ведомственной неразберихой. Например, больные, инвалиды и граждане, имевшие на руках грудных детей, нередко посылались в Туруханский край или в поселения, находившиеся в 70 верстах и более от уездных и окружных центров[934].

Ссыльные социалисты стремились донести информацию о своих лишениях в первую очередь до единомышленников за рубежом, «троцкисты» – до руководства компартии. Так, Радек в письмах в ЦК ВКП(б) сигнализировал, что ссыльный коммунист Сибиряков переведен из ссылки в Москву в безнадежном состоянии, Альский и Корейко, будучи при смерти, жили в Нарымском крае без врачебной помощи[935]. Некоторые репрессированные, сравнивая условия жизни в ссылке и концлагере, более благосклонно отзывались о последнем: там были казенная одежда, врачебная помощь, порядок во всем.

В целом для ссылки 1920-х гг. был характерен высокий уровень дифференциации в материальном положении разных групп репрессированных. Ссыльные «политики», в первую очередь представители политических партий, благодаря своим внутренним и внешним связям, а также высокому уровню квалификации, находились, несмотря на применявшиеся к ним дискриминационные меры, в лучшем положении по сравнению с другими, особенно рецидивистами и «перебежчиками». Однако к концу 1920-х гг. материальное положение всех ссыльных и высланных заметно осложнилось.

Способы самоорганизации, общественная деятельность и методы протеста ссыльных

Политические ссыльные, будучи представлены людьми, отличавшимися социально активной позицией, партийной сплоченностью и хорошо осознающими свои цели, традиционно проявляли наибольшую способность к самоорганизации. За время существования дореволюционной политической ссылки отрабатывались принципы этой самоорганизации. В ряды ссыльных «политиков» в 1920-е гг. влились граждане, имевшие опыт царской ссылки. Поэтому закономерно, что среди политического ядра советской ссылки и высылки, представленного членами социалистических партий и групп, идея организации взаимопомощи, борьбы за статус «политических» и консолидации сил в целях отстаивания своих прав перед лицом властей обрела новую жизнь.

В начале 1920-х гг. первые партии ссыльных «политиков», оказавшихся в Сибири, стремились сохранять сплоченность. На первых порах активно возникали фракции и группировки единомышленников. По информации прокуратуры, к концу 1923 г. в большинстве районов Сибири, кроме Алтайской, Иркутской и Омской губерний, сложились группы политссыльных. Особой сплоченностью отличались объединения ссыльных в Красноярске, Нарымском крае и Ойротской области[936].

Следующим шагом следовало ожидать налаживания все более тесных контактов между различными группами «политиков». Однако этого не происходило в силу разного рода причин. Консолидации ссылки в новых условиях препятствовали отсутствие в стране сети легальных и нелегальных партийных центров, высокая степень распыленности ссыльных по территории Сибири и весьма пестрый их состав, а также жесткая система надзора со стороны властей и отсутствие открытой общественной поддержки внутри страны. В царские времена политссыльных сплачивало чувство вражды к самодержавию. У ссыльных 1920-х гг. этот объединяющий стимул отсутствовал. По словам одного из них, в руководителях страны они видели не врагов, а «всего лишь политических противников, и особенных репрессий по отношению к себе с их стороны не ожидали»[937]. Такие взгляды были характерны для социалистов, которые в борьбе за статус политических старались дистанцироваться от представителей правых партий и прочих лиц, относимых к «контрреволюционерам». Власти же, признавая статус «политиков» исключительно за представителями левых партий, содействовали расколу политической ссылки.

Ввиду отсутствия единой политической мотивации политссыльные не создавали крупных объединений. Главным стимулом к самоорганизации служили материальные трудности. Прежде всего именно для их решения создавались сообщества репрессированных. На протяжении 1920-х гг. ссылка оставалась разобщенной на локальные малочисленные группировки по партийному, национальному и конфессиональному признакам. Наиболее явно это прослеживалось на примере Нарымского края. К началу 1927 г. органы надзора насчитывали здесь три группировки анархистов: чигаринскую (во главе – Мясников), большенестеровскую (С. Рысс) и Парабельскую (Володарский, Немерицкий и Рейдман). Социал-демократы были представлены пятью колониями: колпашевской (включала ссыльных с. Тогур), инкинской, парабельской (включала ссыльных сел Костарево, Алатаево, Большое Нестерово и Чигара), нарымской и каргасокской. Лидером всех нарымских ссыльных меньшевиков признавался С.С. Цейтлин. Меньшевики делились на «старых» и «молодых». Первые не желали контактировать с представителями других партий, в то время как «молодежь» склонялась к сотрудничеству с эсерами и анархистами. Наиболее сплоченной, хотя и малочисленной, считалась группа эсеров в Колпашеве. Общепризнанным авторитетом среди них был находившийся в с. Парабель Д.Д. Донской, которого власти считали неформальным лидером всей политической ссылки Нарымского края. Группа ссыльных сионистов характеризовалась как исключительно замкнутая и неавторитетная[938].

Меньшевиков и эсеров возглавляли выборные старосты колоний. Так, колпашевская колония социал-демократов, насчитывавшая 28 чел., управлялась тремя старостами. Они ведали распределением общих денежных средств из касс взаимопомощи, выступали арбитрами в разрешении конфликтов между ссыльными, организовывали коллективные мероприятия, товарищеские суды и собрания по хозяйственным вопросам. В некоторых случаях старосты меньшевиков обращались за советом к старостам эсеров и наоборот, однако этим их взаимоотношения ограничивались. Не существовало единых координационных центров или каких-либо общих организаций политссыльных. У меньшевиков имелись свои отдельные библиотеки и общественные столовые. В Парабели многие политссыльные питались на квартире Донских. В колпашевской колонии была организована общая с эсерами и анархистами библиотека. Однако, по информации органов надзора, среди ссыльных господствовали фракционность и недоверие как к инакомыслящим группам, так и к однопартийцам. В каждом новоприбывшем «политике» подозревался агент ОГПУ. Внутренняя атмосфера ссылки той поры, по словам самих ссыльных, характеризовалась замкнутостью, подозрительностью и взаимными обвинениями в заговорах и неосторожности[939].

В первой половине 1920-х гг. политссыльные Нарымского края пытались организовать собственные мастерские. Однако это требовало объединения усилий многих ссыльных, чего в условиях советской ссылки добиться было очень трудно. Если трудовые артели и создавались, то в принудительном порядке, по распоряжению местных властей. Отдельные предложения ссыльных, касавшиеся организации коллективного хозяйства, не имели шансов на успех. В июне 1926 г. на имя председателя Красноярского окрисполкома поступило заявление ссыльного С.И. Полякова, который представился уполномоченным группы из 50 ссыльных, находившихся в городском изоляторе. Вероятно, желая любым способом избежать отправки на север округа, ссыльные обратились к властям с предложением выделить им в полосе железнодорожной магистрали и вблизи водных артерий земельный участок с лесным массивом и луговыми угодьями для организации «образцового» колхоза. По словам заявителя, это отвечало бы целям, с одной стороны, развития экономических сил Республики и, с другой – создания коллективных форм труда и «вовлечения частного капитала в процесс производства». Ссыльные выражали готовность закупить на свои средства сельскохозяйственные машины, оборудование, транспорт и скот. Поляков нарисовал перед властями радужные перспективы, пообещав организовать образцовое хозяйство, построить нужное количество жилья для членов коллектива и хозяйственные постройки. В письме содержалась просьба срочно обсудить проект до отправки членов инициативной группы по местам ссылки[940]. Однако власти посчитали правильным оставить проект без внимания.

«Троцкисты», начавшие пополнять ссылку в конце 1927 г., только углубили существовавший раскол. Социалисты воспринимали их как «опальных вельмож», которые вели себя соответственно. Поэтому никаких точек соприкосновения между ними не было и быть не могло[941]. Коммунистические оппозиционеры, стремясь подчеркнуть свое исключительное положение и не признавая за политических никого, кроме себя, держались обособленно от остальной массы репрессированных. Ссыльные социалисты не возражали против контактов с ними, однако ссыльные большевики предпочитали поддерживать отношения с парткомами и органами ОГПУ.

Среди большевиков-оппозиционеров было распространено убеждение, что по отношению к ним партия допустила досадную ошибку и скоро, осознав это, она вновь примет в свои ряды «преданных борцов за дело революции». В письмах в центральные партийные органы «троцкисты» выражали уверенность в том, что «при Ленине ссылка вообще не практиковалась». В одном из коллективных обращений ссыльных сторонников Л.Д. Троцкого в ЦК ВКП(б) говорилось о положительной роли репрессий, но только в том случае, если иx направлять против «буржуазии, ее международной агентуры, эсеров и меньшевиков». Ссыльный В. Лангер в письме в редакцию «Правды» клеймил обращение деятелей МОПР Криспина и Де Брукера к М.И. Калинину, в котором требовалось прекратить политические преследования в СССР как «негодную попытку нажить капитал на внутриполитических разногласиях». От себя он заявлял, что «ОГПУ – орган пролетарской диктатуры»[942].

Показательна реакция на раскрытие «контрреволюционного заговора» в Донбассе в 1928 г. сосланного в Барнаул оппозиционера Л.Л. Сиярто. По его мнению, «орган борьбы с контрреволюцией – ГПУ – не выполнял своих прямых обязанностей, а искал контрреволюцию в рядах лучшей части компартии. В результате усиленных арестов и ссылок коммунистов ГПУ проморгало и проморгает не один такой заговор. В борьбе все средства хороши, такие заговоры только раскрывают глаза рабочим»[943]. Со временем отдельные видные коммунистические оппозиционеры стали высказывать негативное отношение к политике репрессий в целом. Но их взгляды обосновывались исключительно политическими соображениями. Так, в июле 1929 г. И.Н. Смирнов разослал ссыльным оппозиционерам проект заявления в ЦКК, в котором говорилось, что «система репрессий в отношении оппозиции до крайности обострила внутрипартийную борьбу и затруднила изживание разногласий». «В интересах скорейшего укрепления партии» Смирнов считал нужным «сказать руководству, что отмена 58 статьи УК, ссылок и изоляторов является крайне неотложным и крайне важным актом, облегчающим задачу объединения». Е.М. Ярославский назвал текст заявления неудовлетворительным. После переработки проект полностью утратил свой первоначальный смысл[944].

Одна из линий поведения, которой придерживалась часть ссыльных членов политических партий, выражалась в «политическом активизме» – стремлении продолжать в условиях ссылки свою прежнюю политическую деятельность. Политически активные ссыльные старались наладить связи с окружавшими их прочими политссыльными, а также с единомышленниками внутри ссылки и за ее пределами.

В начале 1921 г. в г. Канск Енисейской губернии была сослана большая группа эсеров-максималистов, которые сразу же громко заявили о себе, развив бурную деятельность в масштабах губернии. В сводках губЧК сообщалось об их связях с Иркутском, Новониколаевском и Томском[945]. По утверждению органов ВЧК, ссыльные открыто выступали на собраниях и конференциях, проводили тайные совещания, распространяли листовки и воззвания. В декабре 1921 г. они приняли активное участие в районном съезде учителей и выборах членов волостного правления. Власти в лице Енисейского губкома РКП(б) и губЧК, опасаясь нежелательного влияния ссыльных на местных жителей, арестовали 27 максималистов и выслали некоторых из них за пределы губернии[946]. Они извлекли опыт из этого случая, стараясь в дальнейшем не допускать скопления ссыльных единомышленников в одном населенном пункте.

В первой половине 1920-х гг. в Нарымском крае органы надзора отмечали стремление местных политссыльных наладить контакты со своими единомышленниками как в стране, так и за границей. «Политики» имели письменную связь со всеми концами России и старались отправлять корреспонденцию через доверенных лиц. Однако эта деятельность, как правило, ограничивалась получением новостей и их обсуждением в замкнутом кругу. Сосланные в 1924 г. в разные места страны фигуранты процесса эсеров 1922 г. обменялись короткими посланиями. Эти контакты очень быстро прекратились. В конце 1924 г. контингент ссыльных в Колпашеве оценивался властями как «малоактивный»[947].

Местные партийные функционеры в каждом проявлении недовольства жителей края были склонны усматривать следствие скрытой агитации политссыльных, однако они не могли привести конкретные доказательства этого. Предполагалось, что ссыльные участвовали в составлении резолюции к первой беспартийной конференции, проходившей в феврале 1925 г. в Парабели. Власти также считали, что с увеличением численности ссыльных росла их активность, направленная на «разложение партийных и комсомольских товарищей и срыв советской работы». В начале 1925 г. секретарь Нарымского укома РКП(б) Рябов информировал Томский губком о том, что в Парабели и Колпашеве ведется «эсеро-меньшевистская работа». В Парабели, по его мнению, сформировался центр – «штаб Донского». В письме Рябова отмечалась слабость местных партийных ячеек, которые «не могли противостоять ссыльным в их провокационной деятельности», особенно в Парабельском р-не, где члену ЦК ПСР Донскому «противодействовала» только одна ячейка. В этой связи секретарь укома считал необходимым усилить нарымские волкомы не менее чем тремя сильными партийными работниками. Наличие одного секретаря на весь Нарымский край при имеющейся там ссылке также представлялось ему недостаточным. В случае непринятия должных мер Рябов не исключал перспективы восстания, аналогичного по размаху Западно-Сибирскому мятежу 1921 г.[948] Как показали последующие события, опасения местного руководства оказались явно преувеличенными.

Органы ОГПУ тщательно фиксировали любые контакты Донского со ссыльными и местными жителями. В оперативных донесениях сообщалось о предполагаемом «установлении нелегальных связей», «обмене литературой» между репрессированными. Все выезды врача по вызовам политссыльных, в первую очередь Б.В. Чернова, вызывали у властей большие подозрения. Однако Донской, имевший богатый опыт ссылок и тюрем, вел себя предельно осторожно. В июне 1925 г. начальник Томского губотдела ОГПУ Филатов был вынужден констатировать, что «партийной работы среди ссыльных, а равно и участия в нелегальных организациях со стороны Донского нами не замечено»[949].

Среди всех мероприятий ссыльных в Нарымском крае к политическим акциям с большой натяжкой можно было отнести товарищеские партийные суды, например над заподозренными в сотрудничестве с ОГПУ, на некоторых из которых председательствовал Донской. Большинство собраний ссыльных не выходило за рамки досуга. На них, по сведениям Н.М. Донской, ее муж зачитывал собиравшимся свои воспоминания. Состав приглашенных мог быть достаточно широк. «Эсеры начинают дружить с уголовными ссыльными, обрабатывают их – собираются на нелегальные собрания, куда приглашают уголовных», – отмечал в ноябре 1924 г. в товарищеском письме в Томский губком секретарь Нарымского укома РКП(б) Рябов[950].

В беседах с осведомителями ОГПУ Донской неоднократно подчеркивал свою лояльность режиму. В середине 1925 г. он заявлял о невозможности вести подпольную партийную работу «при современной обстановке». Желая склонить власти к своему скорому освобождению, бывший член ЦК ПСР утверждал, что, даже оказавшись на свободе, испытывал бы затруднения в своей партийной работе, поскольку «старых товарищей на свободе нет, а если и есть кто, то их местонахождение ему не известно», «молодые эсеры идут неправильным путем», а «советская власть укрепилась настолько, что ее падения ждать не приходится». В 1931 г. он заявлял: «За время своего пребывания в ссылке я никакой антисоветской работы не вел, не веду и вести не намерен. С политссылкой связи не имею, большинство ссыльных считает меня советским человеком». Со временем, когда стало очевидно, что Донской направил всю свою энергию не на политическую, а на врачебную деятельность, отношение властей к его персоне стало более спокойным. Хотя информаторы ОГПУ и докладывали, что ссыльный «следит за ходом политических событий и ни в коем случае не остается пассивным», начальник СО Томского ОГПУ Шестаков в мае 1929 г. в характеристике Донского писал: «Если в первые годы пребывания в ссылке Донской очень осторожно проявлял эсеровскую деятельность, то за последние два года таковой никакой политической работы как внутри ссылки, так и, судя по перлюстрации документов, за ее пределами не ведет»[951].

Зимой 1925 г. в Нарымский край прибыла партия ссыльных сионистов-социалистов, которые были расселены по разным населенным пунктам. По данным ПП ОГПУ по Сибирскому краю, они быстро наладили контакты между собой, а затем попытались установить связи с местными ссыльными социалистами, стремясь объединить политическую ссылку на почве борьбы за свои права. Они планировали координировать действия ссыльных Нарымского, Туруханского, Зырянского краев, Урала для проведения единовременных акций протеста. Однако инициатива сионистов-социалистов была воспринята прочими политссыльными без энтузиазма. «Старожилы» ссылки настороженно отнеслись к «новичкам». Как следовало из переписки, лидеры ссыльных меньшевиков заявили молодым товарищам, что они разгромлены, устали, не имеют прежней энергии и «тяжелы на подъем». Однако это не остановило последних. Весной 1925 г. в составе этой группы для ведения плановой и партийной работы образовалось «Нарымское бюро» во главе с М.В. Бочковским. Бюро наладило тайную переписку с ЦК сионистов-социалистов в Москве, а также пыталось установить связь с единомышленниками за рубежом через Московский ПКК. Члены группы часто ездили по краю и наносили друг другу визиты. С открытием навигации в Нарымском крае количество взаимных посещений возросло. Ссыльный И.X. Мнухин играл роль разъездного инструктора. О результатах своей нелегальной июньской поездки по краю он писал: «Если ГПУ узнает, то влетит. Видел всех, потолковали о внутренней и внешней политике». В ходе консультаций выявились разногласия по поводу коллективного выступления. Некоторые признавали его возможным только при условии единодушия всей ссылки, считая, что в противном случае ослабнут шансы победы и власть сможет опорочить выступление, ссылаясь на то, что вся ссылка не выступила. Характерно, что планировался протест против «режима ГПУ», а не против политики властей в целом.

В июне Мнухин переехал на жительство в Колпашево, где поселился на квартире вместе с другим членом группы – Я.И. Брайловским. Там они приступили к разработке шифра и приемов тайнописи для секретной переписки. Разработанный вариант шифра был одобрен на совещании «Нарымбюро» в Чигаре. Член группы К. Белкин, получивший разрешение на выезд в Палестину, должен был передать его по адресам явок в Москве, Гомеле и Одессе, а также поместить информацию о положении нарымской ссылки в палестинской прессе. Осенью 1925 г. членами группы был написан текст декларации о режиме ссылки для его публикации за границей. Он обсуждался другими фракциями ссылки и был признан слишком резким. Фракции меньшевиков и эсеров предложили компромиссный вариант декларации. Согласие так и не было достигнуто.

Для налаживания связей ссыльные сионисты пытались использовать приезд к некоторым из них жен – Ф.Л. Михайловской и X.X. Беленькой-Финкельберг. В октябре член «Нарымбюро» Брайловский получил разрешение выехать на лечение в Томск. Ему было дано поручение через раввина Певзнера связаться с предполагаемой томской организацией сионистов, чтобы наладить оказание материальной помощи ссыльным. В дальнейшем планировалось установить связи с другими сионистскими организациями в сибирских городах, в первую очередь в Новониколаевске. Однако Певзнер отверг предложение «Нарымбюро». Но ссыльные сионисты продолжали искать контакты с единомышленниками по всей стране.

Члены «Нарымбюро» выступили инициаторами организации касс взаимопомощи. Предполагалось создание двух касс: северной в Парабельском и южной в Колпашевском районах. По этому вопросу велись консультации с представителями других организаций нарымской ссылки – лидерами эсеров (Донской и Чернов), меньшевиков (Тохадзе и Габелов), анархистов (Немерицкий, Володарский и Рубинчик-Мееров). Сами сионисты-социалисты не имели единого мнения по поводу создания общих касс. Одни из них выступали за единую кассу для всех политссыльных, другие – за фракционную кассу. В октябре 1925 г. вопрос был решен: одна касса взаимопомощи, которой руководил Тохадзе, была создана в Колпашевском, другая, возглавляемая меньшевиками Блохом, Спиваком и Ветровым, – в Каргасокском районе. В состав правления касс вошли по одному представителю от анархистов, эсеров и сионистов. «Нарымбюро» прорабатывало также вопрос об организации побегов из ссылки. Инициатива коллективной акции в защиту прав политссыльных так и не получила широкой поддержки за пределами группы. Нарымская фракция сионистов уделяла большое внимание внутренней пропагандистской работе. В Центре запрашивались программы, тезисы и пр. материалы. Представители разных фракций делали доклады на собраниях политссыльных.

Как выяснилось, органы ОГПУ были в курсе деятельности нарымских ссыльных сионистов и их переписки. В ночь с 15 на 16 декабря 1925 г. было арестовано девять членов группы. Им было предъявлено обвинение в создании «антисоветской» организации. Арестованные виновными себя не признали и заявили, что являются беспартийными, хотя и имеют сионистско-социалистические убеждения. Постановлением Особого совещания одни из них получили новые сроки ссылки, другие были заключены в тюрьму[952].

В последующие годы, как с удовлетворением отмечали органы надзора, нарымская политическая ссылка демонстрировала неспособность к консолидации на почве отстаивания своих интересов. Организационная и партийная работа в основном ограничивалась пределами фракций. Например, в среде ссыльных меньшевиков выносились на обсуждение такие животрепещущие темы, как «Оппозиционный момент внутри партии ВКП(б)», «Рабочее движение от Морозовской стачки до наших дней», «Экономика Советской России» и пр. По сведениям информаторов ОГПУ, ссыльные социал-демократы сходились во мнении, что большевики неизбежно пригласят их для совместной работы[953].

Аналогичным образом складывалась ситуация в других местах ссылки. В конце 1924 г. прибыла в ссылку в Красноярск Н.Н. Центилович-Рапопорт, которая характеризовалась органами ОГПУ как видная социал-демократка, обладавшая богатыми навыками подпольной работы и имевшая широкие связи со многими местными ссыльными. В группе политссыльных Красноярска она заняла доминирующее положение. С ее прибытием активизировался поиск контактов со ссыльными «политиками» в Енисейске, Туруханске, Минусинске, Новониколаевске и других сибирских городах, а также с единомышленниками в Ленинграде, Нижнем Новгороде, Вятке, Андижане, Тобольске, Чите с целью обмена информацией и оказания материальной помощи. Согласно донесениям «чекистов», ссыльные пользовались поддержкой некоторых представителей местной учащейся молодежи, которые участвовали в работе кружка, организованного ссыльными эсерами. Органы ОГПУ пришли к выводу об опасности дальнейшего пребывания Центилович-Рапопорт в Красноярске. Она была арестована и выслана в Енисейский уезд. Ее переброска вызвала «глухое недовольство» политссыльных, которые присутствовали на проводах арестованной. Через три дня на улицах Красноярска появились листовки с подписью «группа социалистов», в которых критиковалась политика властей в области продажи водки. Органы ОГПУ воспользовались этим поводом для ареста в октябре 1925 г. шести «членов группы». При обыске на квартирах арестованных «антисоветской» литературы обнаружить не удалось, хотя, по агентурным данным, там хранились издания Красноярского комитета ПСР «Дело» и экземпляры программы ПСР. Арестованные виновными себя не признали, однако в мае 1926 г. Особое совещание приговорило их по ст. 62 и 72 УК к новым срокам ссылки[954].

Ссыльные Туруханского края были особенно разобщены. Они были разбросаны по огромной территории на значительном расстоянии друг от друга. Связь между станками (поселениями) фактически отсутствовала. Множество ссыльных скапливалось на этапе в Монастырском (Туруханске), ожидая начала навигации. Здесь они находились под пристальным наблюдением органов ОГПУ. В ноябре 1925 г. уполномоченный Красноярского окротдела ОГПУ Стильве информировал бюро Туруханского райкома ВКП(б), что среди ссыльных района потенциальную опасность представляют лишь 3–4 чел., отбывающие ссылку в третий раз (два раза – при старом режиме)[955]. Во второй половине 1920-х гг. власти не отмечали каких-либо существенных объединений ссыльных в крае.

В 1928 г. ссыльные «троцкисты» предприняли попытку скоординировать деятельность своих колоний в масштабах страны. Они наладили контакты со всеми видными опальными большевиками в Сибири и Средней Азии. Между всеми колониями сторонников Троцкого начался интенсивный обмен корреспонденцией. В 1928 г. благодаря хорошо налаженным контактам ссыльным «троцкистам» удалось провести ряд скоординированных акций против лишения их избирательных прав. Колонии оппозиционеров стали центрами бурной литературной и политической деятельности. Однако властям было достаточно пресечь переписку «троцкистов», чтобы к осени 1928 г. их деятельность была дезорганизована.

В целом в 1920-е гг. ссыльные «политики» обладали возможностями обмениваться информацией между собой и с внешним миром. Однако по сравнению с дореволюционным периодом эти возможности были значительно ограничены. Оставшиеся каналы находились под пристальным контролем органов политического надзора. Как известно, в царские времена существовала практика рассылки корреспонденции для политссыльных через редакции сибирских газет. В целях улучшения их обслуживания центральные библиотеки создавали свои отделения в отдаленных пунктах. По отзывам ссыльных, в библиотеках Нарымского края можно было найти литературу, которая отсутствовала в не столь отдаленных от Центра местах. Кроме того, материалы о жизни ссылки публиковались во всех органах отечественной прогрессивной печати. В советские времена об этом не могло быть речи.

Таким образом, хотя для политической ссылки в 1920-е гг. было характерно инерционное воспроизводство прежней инфраструктуры и норм взаимоотношений между репрессированными, былая степень консолидации и организованности так и не была достигнута. По словам политссыльной Б.А. Бабиной, между ссыльными социалистами велись споры по многим вопросам, передавалась идеологическая эстафета, «промывались мозги», однако о каких-либо реальных действиях не могло быть и речи, – «какие могут быть действия в безвоздушном пространстве? В общем, все хотели “сохранить масло в светильниках” и только ждали окончания сроков… Мы считали, что большевики переродятся и наступит настоящий социализм». Другие видные политссыльные, например Донской, желали убедить себя и окружающих в своем «коммунистическом перерождении» и влиться в новую жизнь. Острое желание покинуть ссылку сочеталось у них со стремлением сохранить собственное достоинство и честь, заставляя лавировать и не идти на безоговорочное публичное осуждение своей прошлой деятельности. Лидерам коммунистической оппозиции удалось в конечном итоге вырваться из ссылки только ценой демонстративного раскаяния в «антипартийных» действиях. По отзывам меньшевика В.О. Левицкого (Цедербаума), в ссылке было много «разношерстного народа», «в общем, малоинтересного» и чувствовалась меньшая спайка и общность, чем в царские времена[956].

В дореволюционные времена многие политссыльные выбирали «культурнический» тип поведения. Являясь выходцами из крупных культурно-экономических центров страны и представляя наиболее образованные группы населения, они, с одной стороны, неизбежно играли роль культурных агентов на периферии страны, а с другой – стремились в силу своих убеждений быть просветителями и организаторами народных масс. Ссыльные «политики» жили сплоченными колониями, что позволяло, несмотря на все препятствия со стороны властей, активно влиять на местную культурную и общественную жизнь.

В 1920-е гг. большинство ссыльных членов оппозиционных партий также придерживалось «культурничества» в рамках своей профессиональной деятельности. В Сибири только единицам удалось достичь заметных успехов в деле облагораживания окраин. На общем фоне выделялась фигура Д.Д. Донского. С сентября 1924 г. он занимал должность заведующего Парабельской участковой больницей. Всю свою энергию, скопившуюся за годы вынужденного бездействия в тюремном заключении, Донской вложил в медицинскую деятельность. Используя связи с наркомом здравоохранения Н.А. Семашко, он добился выделения ассигнований и медикаментов на борьбу с эпидемиями в крае. Благодаря усилиям Донского была получена ссуда на строительство новой больницы Парабели. В декабре 1924 г. он предложил Нарымскому отделу здравоохранения направить 2 из 5 тыс. руб., отпущенных, по его сведениям, ОГПУ на лечение ссыльных Нарымского края, на приобретение оборудования для парабельской аптеки и амбулатории, поскольку «весь Нарым лечится в Парабели»[957]. Донской принял деятельное участие в строительстве и обустройстве новой больницы. При недостатке анестезирующих средств он делал сложные операции, вел борьбу с эпидемиями. Ссыльный врач организовал медицинские курсы в Парабели. По ходатайству Парабельского РИК Донской получил разрешение ОГПУ периодически выезжать в населенные пункты района[958]. Он выезжал по вызовам в любую погоду и на значительные расстояния. Заслуги Донского в подъеме уровня местного здравоохранения получили должную оценку со стороны представителей Томского окрздрава. Заведующий Нарымской малярийной экспедицией А. Еселевич, обследовавший в июле 1926 г. Парабельский врачебный участок, охарактеризовал его как один из лучших в Томском округе. «Благодаря опыту, энергии заведующего врачебным участком доктора Донского, – отмечалось в отзыве инспектора, – участок достаточно снабжен инструментарием, медикаментами, допускающими возможность применения новейших методов лечения… Не только отмечается вполне удовлетворительная постановка лечебного дела, но и профилактической работе уделяется должное внимание…» Заведующий Нарымским уездным отделом здравоохранения Глазырин давал лестные отзывы о работе другого ссыльного – заведующего больницей с. Подгорное Зинченко[959].

Врачебная деятельность Донского снискала ему уважение жителей края, что сильно беспокоило местное руководство. В ноябре 1924 г. секретарь Нарымского укома РКП(б) Рябов, положительно оценивая в письме в Томский губком профессиональные качества ссыльного медика, замечал, что «попутно Донским ведется пропаганда среди пациентов, а прием у него в среднем на день 70 человек». «Авторитет его среди пациентов растет, а также попутно разлагаются наши члены», – сигнализировал функционер[960]. Нарымская номенклатура изначально относилась к именитому ссыльному края со страхом и неприязнью. Ранг «члена ЦК партии» поднимал фигуру Донского в глазах местных управленцев на заоблачную высоту[961]. Любые его мероприятия и инициативы встречали настороженное и откровенно враждебное отношение с их стороны. Ни один ссыльный Нарымского края не удостаивался столь пристального и мелочного внимания, какого удостаивался Донской. Доносы и обвинения в политической неблагонадежности, бытовом разложении и профессиональной непригодности сопровождали его все время ссылки.

Местные власти были готовы пойти на любые ухищрения, дабы избавиться от Донского. Известия о его плодотворных контактах с наркомом здравоохранения раздражали нарымских и томских функционеров. В феврале 1925 г. на заседании бюро Нарымского укома Донской был обвинен в том, что, добившись получения из Центра 250 руб. и 2 кг хины на борьбу с малярией, он намеренно дискредитировал местную власть в глазах жителей края. В марте того же года Томский губком РКП(б) направил в ЦК письмо, в котором указывал, что «связь наркомздрава с эсером Донским подрывает авторитет» местных органов власти[962]. В ноябре 1926 г. секретарь Парабельского райкома ВКП(б) Смирнов сигнализировал в Томский окружком: «Донской, несмотря на обещания как со стороны самого окружкома, [так и] товарища Ширшова из окрздрава и ГПУ, до сих пор остается в больнице. Последний под флагом помощи населению ведет антисоветскую агитацию, что подтверждается его выступлением 21 ноября с. г. на собрании уполномоченных Парабельского потребительского общества… Циничные заявления Донского с извращением фактов дезорганизуют как партийную, так и советскую работу…»[963] Донской «работает по своей специальности в некоторых случаях хорошо лишь потому, что он использует данное положение, – писал в Парабельский райком коммунист Олейников, – он ссыльных лучше лечит, хотя доказать это трудно, не имея специальности… Если он [окрздрав. – В. П.] нам не пришлет врача, то мы через комфракцию выгоним [Донского] со службы, и этим тем самым дадим ему почувствовать, что он находится в ссылке»[964]. В противовес этим высказываниям Н.М. Донская так отзывалась о деятельности мужа: «Когда ссыльные попросили принимать их без очереди, он возразил, что у них больше времени из-за незанятости, а крестьяне работают, а многие из них приезжают издалека»[965].

Сам Донской в декабре 1924 г. заверял заведующего Нарымским отделом здравоохранения: «…работаю как добросовестный “спец” из чисто общественных интересов… Говорят вздор о моей популярности, с которой нужно бороться. Да ведь это – популярность лечебницы уездрава, и всякие препятствия в работе подрывают популярность уездрава…»[966] Осторожное поведение и неоспоримые профессиональные заслуги ссыльного способствовали тому, что к концу 1920-х гг. местные власти стали более благосклонно относиться к его персоне. В сводках ОГПУ за вторую половину десятилетия он характеризовался как старый земец, умеющий работать среди крестьян и вести больничное дело[967].

Отдельные ссыльные инженеры и научные работники внесли существенный вклад в дело освоения Сибири. Так, сосланный в начале 1924 г. в Сибирь московский инженер Н.Я. Брянцев, будучи ведущим сотрудником Сибкрайплана, заслужил репутацию одного из самых квалифицированных специалистов по вопросам анализа состояния и перспектив развития сибирской промышленности. В конце 1925 г. высшее региональное руководство, учитывая заслуги Брянцева, поддержало ходатайство Сибкрайплана о его амнистии. Ссыльный инженер был активистом Общества изучения Сибири и регулярно публиковался в местных газетах и журналах. Ссыльный инженер С.А. Думбадзе руководил в конце 1920-х гг. по поручению ОГПУ строительством дома «Динамо» в Новосибирске. За успешное выполнение проекта он был премирован 1 тыс. руб.[968] Видный ученый-почвовед Р.С. Ильин, находясь с начала 1927 г. в ссылке в Томском окр., занимался активной научной деятельностью: собирал образцы почв, анализировал и обобщал сведения. Ученый опубликовал ряд статей и фундаментальный труд «Природа Нарымского края»[969].

Участие ссыльных в культурной жизни, как правило, ограничивалось театральной самодеятельностью и организацией литературно-художественных кружков. Органы надзора относились к этим занятиям без одобрения, считая их способом пропаганды «антисоветских» взглядов среди прочих ссыльных и местных жителей.

В течение 1920-х гг. взаимоотношения ссыльных и высланных с местным населением складывались неоднозначно. Органы политического надзора с особой ревностью отслеживали факты влияния репрессированных на окружавших их жителей. В 1921 г. ВЧК распространила информацию о том, что сосланные в Канск эсеры-максималисты оказывают влияние на местных крестьян, красноармейцев и даже членов РКП(б). Репрессированных обвинили в агитации против сдачи продналога и попытках организовать крестьянские объединения, что, по мнению чекистов, грозило сорвать сбор продналога в Канском уезде. Как отмечалось, открыто распространявшуюся эсеровскую литературу с большим интересом читали крестьяне. В декабре 1921 г. Енисейский губком РКП(б) распорядился ликвидировать группировку. Было арестовано и выслано из губернии 27 чел. Как потом выяснилось, в среде канских ссыльных эсеров действовал провокатор – агент ВЧК, передававший ложные донесения, в которых масштабы деятельности организации были преувеличены[970].

Власти стремились использовать любой повод для обвинений политссыльных в негативном воздействии на настроения местного населения. В ноябре 1923 г. секретарь Енисейского губкома РКП(б) Кисис информировал Сиббюро ЦК о попытках сосланных в Красноярск эсеров оказать влияние на местных единомышленников, собравшихся на «ликвидаторском» съезде. В конечном счете власти пришли к выводу, что ввиду своей малочисленности и изолированности группа не представляет серьезной общественной опасности. Однако губком не сомневался в «антисоветской» направленности деятельности ссыльных и выражал сожаление, что на этот раз их не удалось вывести на «чистую воду»[971].

Летом – осенью 1922 г. в политсводках ГПУ отмечалось враждебное отношение крестьянства Нарымского края к власти. Как утверждалось, это было результатом агитации «окопавшейся» в сельсоветах и райисполкомах «эсерствующей интеллигенции и духовенства»[972]. Местные власти в лице партийно-советских работников и представителей политического надзора были склонны преувеличивать опасность со стороны ссыльных и выдавать свои опасения за действительность. Однако для этих опасений имелись некоторые основания. Память местных жителей хранила образы царской ссылки. Как известно, до революции ссыльные «политики» в целом заслужили хорошую репутацию у жителей Сибири. Властям нужно было потрудиться, чтобы сформировать у населения негативное представление о политссылке, которая частично сохраняла прежний состав репрессированных «политиков» и старые традиции.

Местные жители неодинаково относились к различным группам ссыльных и высланных. На их восприятие влияли и популярность отдельных личностей, и определенные стереотипы. В первую половину 1920-х гг. во всех донесениях органов надзора за ссылкой подчеркивалось наиболее сочувственное отношение населения к ссыльным представителям духовенства. Особенно неприятная для властей ситуация сложилась в Нарымском крае, куда была сослана большая группа «тихоновцев». По информации с мест, ссыльные «попы» воспринимались нарымскими крестьянами как «страдальцы за Христа». По инстанциям шли тревожные сигналы о том, что к находившемуся в Колпашеве митрополиту Агафангелу (А.Л. Преображенскому) стекаются паломники со всех окрестностей. Отмечался факт замены «обновленчества» «тихоновщиной» в Каргаске как результат влияния «поповской» ссылки. Уполномоченный Томского губотдела ГПУ по Нарымскому краю Смирнов, выступая 21 июля 1923 г. на закрытом заседании Нарымского райкома, заявил, что «крестьяне приходят попам на помощь, и таким образом попы висят на шее у крестьянства и влияют на него». В конечном итоге власти пришли к выводу о необходимости более жесткой изоляции ссыльных «клириков»[973].

В целом в декабре 1924 г. Томский губпрокурор характеризовал ссыльных Колпашева как «малоактивный элемент, не могущий повлиять на настроение населения». Однако это не мешало местным властям видеть в любых неугодных им действиях жителей влияние пропаганды политссыльных, в первую очередь эсеров, несмотря на то, что эсеровская ссылка в Нарымском крае была представлена достаточно скромно. По мнению Нарымского укома, агитацией ссыльных было вызвано выступление крестьян с «эсеровскими» предложениями на беспартийной конференции в Парабели в декабре 1924 г. Политссыльных также обвиняли в настраивании населения против бесплатной перевозки председателей сельсоветов, милиционеров, фельдшеров и членов РИК[974]. Влияние ссыльных усматривали и в ажиотажной скупке населением товаров на случай войны, недостаточном выбросе сырья на рынок и т. п.

Под особо пристальным вниманием находились жители Нарымского края, тесно контактировавшие с Д.Д. Донским. Крестьяне, проявлявшие симпатию к ссыльному эсеру, однозначно характеризовались в докладах ОГПУ и письмах партийных работников как «кулаки». В специальном докладе Томского губотдела ОГПУ о деятельности Донского за июнь 1925 г. упоминались «кулаки» Барабанщиков и Скерневский, слишком радушно принимавшие ссыльного у себя в гостях. «Кулаками» были названы крестьяне, поддержавшие Донского в его выступлении на собрании уполномоченных Парабельского потребительского общества. Поддержка ссыльного не проходила бесследно для тех, кто не боялся этого делать. Фельдшер Парабельской больницы Лобанова, ходатайствовавшая перед властями о разрешении ее начальнику свободно передвигаться по краю, была уволена со службы[975].

Согласно данным органов надзора, в Нарымском крае наибольшим авторитетом среди населения пользовались анархисты, которые занимались агитацией, собирали на квартирах местную молодежь, учительствовали и проводили своеобразные политинформации. Популярность анархистов власти объясняли «культурной отсталостью» жителей края и их незаконопослушностью. Между ссыльными меньшевиками и местным населением отмечалось взаимное отчуждение. Нарымские крестьяне воспринимали социал-демократов как чуждых им «интеллигентов». Здесь значительную роль играл бытовой антисемитизм, т. к. большую часть меньшевиков составляли евреи. По этой же причине оставались в изоляции от окружающего населения колонии ссыльных сионистов.

По информации органов ОГПУ, в конце 1924 г. в Красноярске ссыльная эсерка Е.Б. Тарасова и местная жительница Е.К. Киселева, дочь старого таможенника-толстовца, организовали кружок, в деятельность которого были втянуты учащиеся сельхозтехникума, а также местные учительницы В.Г. и Е.Г. Сибирцевы, дочери народного социалиста, расстрелянного в 1920 г. органами ВЧК. Целью работы кружка, по мнению представителей ОГПУ, была популяризация взглядов эсеров. В это же время ссыльная левая эсерка В.Я. Зильберман создала в Красноярске литературно-художественный кружок, в состав которого вошли «местные силы»: «левый эсер» Е.Ф. Иванов, «дочь меньшевика» Б.С. Франкфурт, «вычищенный из советского аппарата» В.И. Ошмаров и группа местных художников. В октябре 1925 г. органы ОГПУ произвели аресты и обыски среди «сочувствующей ссыльным эсерам» молодежи. Некоторые из них (Е.К. Киселева, В.Г. Сибирцева) получили сроки ссылки[976].

В декабре 1925 г. в Барнаульский окружном ВКП(б) поступило письмо секретаря Шелаболихинского райкома. В нем сообщалось, что в районе с. Шелаболиха, где проживает высланный из Москвы эсер Васильев, «проскальзывают эсеровские идеи». Исходя из этого, райком признал необходимым «установитъ факт» по линии ОГПУ и обратить на него особое внимание во время проведения кампании[977].

Таким образом, не только действия самих политссыльных, но и настроения окружавшего их населения власти считали достаточным основанием для санкций по отношению к репрессированным.

С начала 1928 г. главной заботой властей стало противодействие возможному влиянию на местное население со стороны ссыльных коммунистических оппозиционеров. Все несанкционированные сверху контакты с ними местных коммунистов тщательно фиксировались и пресекались. В отношении «контактеров» делались оргвыводы. Так, инструктор Сибкрайисполкома Шостак и преподаватель краевых курсов Карчемник получили строгие взыскания за свои визиты на квартиры к Л.С. Сосновскому и М.С. Богуславскому. На граждан, уличенных в «порочащих» связях с «троцкистами», заводили специальные списки, которые передавали в окружные контрольные комиссии. В мае 1929 г. на бюро Ачинского окружкома ВКП(б) обсуждалось поведение местных оппозиционеров во главе с инструктором потребсоюза П.А. Лобастовым, который «имел связь с ссыльными, вербовал сторонников и распространял контрреволюционную литературу», а также проводил собрания, на которых обсуждались вопросы оказания помощи ссыльным[978].

Вышестоящие власти настойчиво призывали местных функционеров «не терять бдительности». В феврале 1928 г. Барнаульский окружком ВКП(б) разослал по райкомам письмо «О недопустимости связи с чуждым элементом», в котором указывал на опасность в условиях нэпа «разложения» отдельных «клеток» общественного организма на местах, где концентрировались административно-ссыльные, «спекулянты», «волокитчики» и др. Как подчеркивалось в письме, удаленность от Центра, недостаточно организованные массовая общественная деятельность, контроль и наблюдение затрудняют борьбу с «этим злом», вместе с тем нисколько не оправдывают недостаток решительных мероприятий со стороны парторганов и ячеек ВКП(б)[979].

На граждан, уличенных в нежелательных контактах, власти оказывали не только силовое, но и агитационно-пропагандистское воздействие. По мнению политссыльных, органы ГПУ – ОГПУ распространяли о них слухи как о «монархистах» и «поджигателях». Местным жителям просто давали понять, что контакты с «социально опасными лицами» нежелательны. Однако и местные партийные лидеры, и представители прокуратуры опасались влияния ссыльных на крестьян в районах, где отсутствовали партийные ячейки. Особое беспокойство у них вызывало положение дел в Нарымском крае, где при внушительной ссылке ощущался недостаток опытных партработников, а местные партийцы погрязли в пьянстве. Для исправления ситуации на «слабые» участки посылали «опытных» партработников. Например, в феврале 1925 г. в Парабели на беспартийной конференции инициативу, как считалось, не без участия политссыльных, захватила группа эсеров. Райком направил туда заведующего агитпропотделом Путренко и секретаря райкома РЛКСМ Журавлева. Усилиями командированных «товарищей» властям удалось направить ход конференции в нужное им русло[980].

Предметом наиболее ревностного внимания парткомов были факты влияния ссыльных на местные партийно-комсомольские кадры. Информация о любых контактах такого рода ложилась на столы партийных секретарей в уездах, губерниях и округах. В отдаленных местностях, таких как Нарымский край, интерес местной молодежи к ссыльным из центральных городов был вполне объясним. Так, по сведениям из Нарымского укома РЛКСМ, секретарь Чигаринской ячейки Парабельского р-на поддерживала связь с ссыльным под предлогом его политического воспитания. На предложение ячейки порвать с ним она ответила отказом и была исключена из организации. Не лучшим образом зарекомендовало себя в глазах старших товарищей и юношество. Секретарь райкома РЛКСМ Парабели делил квартиру с ссыльным эсером и, так считалось, под его влиянием выступал против райкома РКП(б). В Тогуре комсомолец под предлогом осведомления органов ГПУ проводил время с ссыльными, играя с ними в карты[981].

В июне 1925 г. секретарь райкома Парабели T.А. Карань обратился с письмом в Нарымский уком, Томский губком и ЦК РКП(б), в котором указывал на «возмутительный» факт ходатайства членов РЛКСМ Гисича и Муратова в губотдел ОГПУ с просьбой оставить в Парабели ссыльного Гольденберга как «исключительно полезного комсомолу». Как показало разбирательство, Гольденберг пришелся по вкусу местным комсомольцам тем, что, будучи фотографом, делал их снимки[982].

Факты «тесных» контактов партийцев с ссыльными рассматривались на специальных заседаниях партийных контрольных комиссий. Например, в октябре 1925 г. партколлегия Томской губернской контрольной комиссии разбирала дело заместителя председателя уездного исполкома Нарымского края К.М. Крылова, обвинявшегося в пьянстве с «чуждыми элементами» (ссыльными)[983]. Такого рода разбирательства заканчивались исключением «виновных» из партийно-комсомольских рядов со снятием их с занимаемых должностей. Сходное положение дел наблюдалось в Туруханском крае. Так, в феврале 1929 г. комиссия Туруханского райкома ВКП(б) провела «чистку» среди сотрудников центральной сети учреждений и аппарата райисполкома. Наряду с бывшими ссыльными подлежали увольнению сотрудники, «запятнавшие» себя контактами с ссыльными, выражавшимися, как правило, в совместном потреблении спиртного. В апреле 1929 г. бюро Туруханского райкома постановило рекомендовать фракции райисполкома снять с работы сотрудника РИК Зибарева за совершение им «политической ошибки». «Ошибка» выразилась в том, что Зибарев помогал ссыльным писать заявления во властные инстанции. Ему также вменялась в вину брошенная на собрании беспартийных реплика о том, что «наша задача защищать ссыльных и их перевоспитывать»[984].

В целом органы надзора фиксировали преимущественно безразличное отношение местных жителей к ссыльным, либо отсутствие контактов между ними. Крестьяне, как правило, видели в ссыльных исключительно дешевую рабочую силу, иногда выражая недовольство их пребыванием на квартирах. В больших городах ссыльные просто «растворялись» среди местных жителей, хотя органы ОГПУ отмечали определенное влияние ссыльных на «городских обывателей»[985]. Некоторые ссыльные, прежде всего «политики», отмечали случаи доброжелательного отношения к ним окружающих. Например, некоторые частные врачи, по крайней мере до середины 1920-х гг., отказывались получать гонорар от ссыльных за свои услуги, помогали нуждающимся лечь в больницу и по возможности устроиться на работу. Однако ближе к концу десятилетия все больше ощущалась боязнь общения с ссыльными, что объяснялось ужесточением санкций со стороны властей за такого рода контакты[986].

Во второй половине 1920-х гг., по мере роста уголовной составляющей ссылки, отношение местного населения к ссыльным становилось все более негативным. Если до середины 1920-х гг. в Сибири было относительно немного ссыльных рецидивистов и их пребывание мало отражалось на уровне преступности, то в последние годы десятилетия ситуация кардинально изменилась. Прибывавшие в большом количестве рецидивисты селились главным образом за пределами больших городов и отрицательно влияли на криминогенную обстановку в округах. Только в Славгородском окр. к концу августа 1929 г. насчитывалось 600 ссыльных рецидивистов. Отсутствие постоянных заработков толкало их на совершение новых преступлений. За третий квартал 1928 г. в округе было зафиксировано 91 преступление, за четвертый – 129, за первый квартал 1929 г. – 156, за второй – 208[987]. По информации прокуратуры, 75–90 % ссыльных рецидивистов в Томском и Славгородском округах занялись преступной деятельностью. В начале 1930 г. в Томском округе было арестовано около 200 ссыльных по обвинениям в грабежах и убийствах[988].

Нередко местные жители устраивали самосуды над ссыльными. В июле 1929 г. на базаре в Славгороде толпа задержала и принялась избивать ссыльного, похитившего деньги у крестьянки. Милиции только с помощью конного наряда удалось освободить вора и доставить его в отделение. После этого работникам адмотдела и ОГПУ пришлось некоторое время сдерживать напор толпы, угрожавшей погромом в здании адмотдела[989]. Беспорядки в Славгороде наглядно продемонстрировали степень озлобления населения по отношению к ссыльным. Аналогичный случай имел место в Минусинске. По сведениям органов надзора, в эти годы самосуды над ссыльными чинили даже «забитые» остяки и тунгусы[990]. Поскольку уголовники при попустительстве властей зачастую намеренно выдавали себя за «политиков», негативное отношение местных жителей распространялось на всех ссыльных и высланных.

Дореволюционная политическая ссылка характеризовалась разнообразием форм и методов протеста. Эти акции могли быть направлены против различных правовых ограничений и демонстрировали сплоченность ссыльных в борьбе с царским режимом. Протесты имели индивидуальные и коллективные формы. Методы были различными: обращения к властям и общественности, обструкции, голодовки, маевки, митинги, демонстрации, демонстративные походы, занятия помещений полицейских управлений, невыполнение распоряжений властей, побеги.

В 1920-е гг. следовало ожидать возрождения прежних форм и методов протеста, поскольку определенная часть контингента политссыльных и места их поселения оставались прежними. Однако иными были социально-политические реалии. Оппозиционные партийные организации внутри страны, которые могли бы оказывать непосредственную поддержку протестантам и доносить их голос до общественности, были разгромлены. Местные жители подвергались жестким преследованиям за несанкционированные контакты с ссыльными. Отсутствие образа общего врага, которого некогда олицетворял царский режим, не способствовало сплочению политссыльных в деле противодействия властям. Большевики не воспринимались ими как заклятые недруги. В новых условиях акции протеста не были направлены против режима и являлись реакцией на дискриминационные действия властей. Поэтому сошли на нет такие публичные мероприятия политссыльных, как митинги, демонстрации, маевки, публичные лекции с вывешиванием антиправительственной символики.

Наиболее активные представители политической ссылки пытались критиковать отдельные мероприятия властей, апеллируя напрямую к местному населению посредством распространения листовок и литературы. Власти, как правило, жестко реагировали на такие акции, прибегая к арестам и высылкам протестантов, как это наблюдалось в случае с канскими эсерами-максималистами в 1921 г. и политссыльными Красноярска в 1925–1926 гг. Стремление апеллировать к местным жителям было характерно в наибольшей степени для «троцкистов». Однако они в первую очередь стремились обратить внимание масс на свое бедственное положение и бесправие. В 1929 г. в Славгороде группа ссыльных «левых уклонистов» была по недосмотру властей поселена в одном общежитии. «Троцкисты» быстро наладили связи с окружным профбюро, достали печатную машинку и занялись распространением прокламаций. Это продолжалось до тех пор, пока их деятельность не попала в поле зрения Сибирской контрольной комиссии ВКП(б). В мае 1929 г. в Ачинске органы ОГПУ «разоблачили» «оппозицию» с местным инструктором потребсоюза во главе, которая поддерживала связь с ссыльными и распространяла «троцкистскую» литературу[991]. Если на первых порах власти пребывали в состоянии растерянности, то, опомнившись, с успехом принялись за искоренение «крамолы».

Репрессивные органы, преследуя свои цели, были склонны преувеличивать масштабы «антиправительственной» деятельности ссыльных. Примером такого сгущения красок стало «разоблачение» осенью 1928 г. «троцкистской организации ссыльных» Красноярска[992]. Иногда власти давали политическую окраску типично уголовным деяниям ссыльных. Так, весной 1926 г. Красноярский комитет ВКП(б) отрапортовал о раскрытии «антисоветской подпольной организации административно-ссыльных», которые «готовили вооруженный мятеж» и якобы с этой целью ограбили несколько кооперативов[993].

Наиболее сплоченные группы политссыльных апеллировали к властям в форме коллективных протестов, которые они направляли как в региональные партийные и советские инстанции, в органы прокуратуры и политического надзора, так и непосредственно в центральную прокуратуру, ЦК партии большевиков, ВЦИК и ЦИК СССР, конкретным лицам – Г.К. Орджоникидзе, М.И. Калинину, В.Р. Менжинскому и пр. Традиция подачи коллективных петиций и запросов в адрес губернаторов, МВД и Государственной думы была распространена при старом режиме. Однако если в ту эпоху политссыльные требовали от властей расширения свободы передвижения, увеличения пособия, разрешения организации касс взаимопомощи, общественных столовых и представительств в продорганах, то в новых условиях обращения репрессированных сводились к протестам против дискриминационных и репрессивных мер властей, что свидетельствовало о гораздо более низкой степени активности политической ссылки.

В 1923 г. в Сибири было зафиксировано два случая подачи коллективных протестов ссыльными. Так, в декабре в Красноярске было арестовано после их попытки протестовать против ущемления прав два ссыльных эсера. Их товарищи подали коллективное заявление в местный исполком с требованием освободить арестованных под поручительство, но им было отказано. Следственные дела были переданы на рассмотрение губпрокурора, который распорядился отпустить задержанных[994]. Тогда же ссыльные эсеры, проживавшие в Колпашеве, подали во ВЦИК коллективный протест против решения Нарымского исполкома, чинившего препятствия в их трудоустройстве. В ответ местные власти распорядились рассредоточить «политиков» по отдаленным поселкам края. Несмотря на новые протесты, операция по расселению прошла без особых затруднений. Представители прокуратуры, которым было поручено рассмотреть жалобу, признали действия властей по ограничению трудоустройства репрессированных «ошибочными» и «неправомочными», признав при этом «оправданной» высылку «политиков» из Колпашево[995].

В апреле 1925 г. ссыльные социалисты Туруханского края, отчаявшись получить работу, отправили коллективную телеграмму союзному прокурору, требуя улучшить условия своего существования в ссылке. Н. В. Крыленко поручил туруханскому помощнику прокурора разобраться в обстоятельствах дела. В итоге все подписанты были привлечены к ответственности за «клевету на органы советской власти». В 1926 г. ссыльные Тулуновского уезда направили в адрес прокурора СССР протест против решения укома ВКП(б) об их выселении из Тулуна, которое противоречило постановлению Особого совещания, разрешавшему проживание ссыльных в этом селе. Ответа репрессированные не дождались. Часть из них была все же выселена в Братск. В марте 1928 г. имела место попытка политссыльных Енисейска организованно протестовать против обязательной трехразовой явки в неделю на регистрацию в местный отдел ОГПУ, но и она не имела результата[996].

Во второй половине 1920-х гг. активность ссыльных социалистов в форме коллективных протестов заметно ослабла. Новый ее всплеск был связан с пополнением ссылки «троцкистами». Большевики-оппозиционеры возлагали свои надежды исключительно на «партийную общественность», адресуя требования в парткомы всех уровней или непосредственно в Политбюро ЦК ВКП(б). Лидеры «троцкистов», стремясь использовать свои связи на вершине партийной пирамиды, направляли свои послания лидерам большевиков или в Коминтерн. Ссыльные коммунистические оппозиционеры, находившиеся в Ачинске, Барабинске, Камне-на-Оби, Канске, Минусинске, Славгороде, проявили максимальную протестную активность в ходе кампании перевыборов в Советы в конце 1928 – начале 1929 г. Ссыльные «троцкисты» сосредоточили свои усилия на проведении широкомасштабной скоординированной акции протеста против лишения иx права голоса. Статус «лишенцев» они расценивали как величайшее оскорбление. Опальные коммунисты в своих посланиях властям перечисляли личные заслуги перед революцией и одновременно требовали проводить «жесткую классовую линию в избирательной кампании» и не допускать к урнам для голосования прочих политссыльных. Выступления протестовавших не имели результата.

«Троцкисты» выступали также против арестов своих товарищей, их отправки в малопригодные для жизни места, конфискаций переписки, перлюстрации писем и слежки. Определенных успехов им удалось добиться в деле вызволения единомышлeнникoв из глухих мест ссылки. Так, осенью 1928 г. после коллективных протестов больной тифом Г. Хорейко был переведен из Нарыма в Камень-на-Оби. Однако в остальных вопросах власти оставались непреклонны. Если в царские времена послания политссыльных публиковались в прессе и даже зачитывались на заседаниях Государственной думы, то в 1920-е гг. возможность привлечения внимания общественности к участи репрессированных была исключена.

При старом режиме среди политссыльных имели широкое распространение акции гражданского неповиновения распоряжениям властей, в результате чего указы губернаторов зачастую просто не выполнялись. В 1920-е гг. «политики» шли на эту меру лишь в крайних случаях. Органам эмиграции стала известна одна такая попытка, предпринятая ссыльными социалистами в Туруханском крае. Поздней осенью 1924 г. ссыльные социалисты, находившиеся в Монастырском, получили приказ уполномоченного ОГПУ по краю Стильве немедленно собраться для отправки в отдаленные поселки (станки). Ссыльные, не имевшие ни запасов продуктов, ни средств, выехать отказались. В ответ на это их согнали в помещение отдела ОГПУ, избили и без теплых вещей и продуктов насильно развезли по станкам. Сведения об этом происшествии просочились за рубеж только через несколько лет[997]. Показательно, что в 1913 г. принудительное расселение ссыльных по деревням Нарымского края вызвало волну возмущения в прогрессивной печати, в результате чего власти пошли на попятную.

До революции наиболее распространенным методом пассивного протеста политссыльных были побеги, для которых существовали благоприятные условия. Побеги, как правило, были хорошо организованы и являлись результатом сотрудничества ссыльных различных политических ориентаций. Действовали кооперативные фонды побегов в партийных кассах. Специальные связные снабжали беглецов поддельными документами. На территории России функционировала сеть явок, координационных центров, закрепленных за соответствующими организациями. Побегам нередко попустительствовали местные приставы, которые не желали осложнять отношения с организациями политссыльных. В некоторых районах, например в Нарымском крае, ссыльные «политики» не регистрировались, поэтому факт побега, как правило, обнаруживался только при раздаче пособий. В период Первой русской революции около четверти политссыльных находились в бегах.

В 1920-е гг. ситуация была кардинально иной. В условиях тотальной слежки, при частой регистрации и отсутствии поддержки решиться на побег могли немногие политссыльные. В 1924 г. сионисты, сосланные в Нарымский край, пытались поднять перед другими «политиками» вопрос об организации касс побегов. После ареста и высылки членов инициативной группы эта тема, по-видимому, больше не обсуждалась в среде политссыльных. По агентурным сведениям, ссыльных в количестве 33 чел., бежавших в марте 1926 г. из Тулуна, частично субсидировали деньгами и обеспечили адресами явок местные ссыльные «старожилы». Однако, по информации Иркутского губотдела ОГПУ, «спонсоры» были сосланы по обвинениям в экономических, а не «контрреволюционных» преступлениях[998].

В целом попытки массовых организованных побегов ссыльных были единичны. В январе 1923 г. сосланные красноярские эсеры демонстративно вернулись обратно, но вскоре были вновь отправлены в ссылку[999]. Большая часть ссыльных социалистов, веря в то, что ссылка является для них промежуточным этапом между тюремным заключением и свободой, предпочитали терпеливо ждать окончания сроков. В советских условиях пойти на побег для этих людей означало навлечь неприятности на своих товарищей по ссылке, родственников и друзей. Поэтому побеги «политиков», как правило, были вызваны исключительными обстоятельствами.

Побеги из ссылки за границу, довольно широко распространенные в царское время, в 1920-е гг. практически не имели места. В конце десятилетия органы русской эмиграции зафиксировали два таких случая, ни один из которых не был связан с Сибирью. Д.Д. Донской в беседе с представителем ОГПУ объяснял отсутствие побегов политссыльных так: «Только что бежавший из ссылки [в царские времена. – В. П.] сразу же получал работу, и работать было где. Сейчас совсем не то. Молодежь валит в комсомол, а не в тюрьму». Под «работой» профессиональный революционер понимал оппозиционную политическую деятельность, условия для которой в Советской России действительно не были подходящими. «Вести работу в подполье при современной обстановке почти невозможно…», – отмечал он в другой беседе[1000].

Наиболее активно бежали из советской ссылки «перебежчики» и рецидивисты. Бедственное материальное положение и отсутствие каких-либо связей в стране толкали этих людей на бегство из мест ссылки. Так, в июле 1924 г. находившийся на поселении в Иркутске «перебежчик» Павловский, бывший поручик польской армии, пытался бежать на Дальний Восток. После его задержания ПП ОГПУ по Сибири возбудило ходатайство о высылке Павловского как социально опасного за пределы СССР[1001].

В случае повторной ссылки беглецы часто вновь совершали побег. Например, в мае 1924 г. житель Псковской губернии К.К. Кузьмин был сослан за контрабанду в Енисейскую губернию, откуда летом 1925 г. бежал на родину. Осенью 1925 г. он был арестован в Ленинграде и вновь сослан в Енисейскую губернию. Местный отдел ОГПУ не наказал его за побег и отправил в Канский уезд. Отсюда осенью 1927 г. он самовольно выехал в Томск, а затем в Ленинград. В мае 1928 г. беглец был арестован на родине и заточен в исправительно-трудовой дом. В декабре 1925 г. сосланный в Нарымский край «соцвред» К.Л. Рак бежал через полтора месяца после прибытия. В 1926 г. он был осужден судом за хулиганство и этапом направлен в Канск. По пути следования арестованный бежал. В июле 1927 г. он был задержан Славгородским уголовным розыском и снова бежал. Через месяц Рака задержали в Татарске. Томский окротдел ОГПУ постановил передать его дело в ПП ОГПУ на предмет изменения места ссылки. В апреле 1927 г. Томский отдел ОГПУ постановил заключить шестерых адмссыльных, бежавших 4 раза с места ссылки, в изолятор[1002].

В конце 1920-х гг. побеги ссыльных рецидивистов приняли такой размах, что власти были вынуждены заняться созданием на железнодорожных станциях специальных розыскных пунктов. Неполитические ссыльные, благодаря менее пристальному надзору за ними, обладали лучшими, чем «политики», возможностями для побегов.

Когда обращения ссыльных не достигали результата, они использовали крайнюю форму протеста – голодовку. Голодовки объявляли, как правило, в пересыльных тюрьмах и на этапах. Наиболее сплоченные группы «политиков» в центральных тюрьмах часто требовали замены назначенных мест ссылки на более приемлемые. Голодовки московских меньшевиков в январе 1922 г. и эсеров-«смертников» в январе 1925 г. закончились победой протестовавших. В последнем случае на девятый день голодовки, когда состояние многих ее участников стало внушать опасения, власти приняли условия голодающих и даже пообещали впредь назначать «политикам» приемлемые места ссылки. Арестованным в марте 1923 г. в Москве сионистам-социалистам ссылка в результате голодовки была заменена на высылку в Палестину[1003]. Голодовки отдельных «политиков» длились три-четыре недели. Добивались какого-либо успеха, как правило, только видные деятели оппозиционных партий. В Сибири, в Канске объявляли голодовку с требованием освобождения арестованные в январе 1922 г. эсеры-максималисты, но они были высланы за пределы Енисейской губернии[1004].

В середине 1920-х гг. голодовки часто объявляли ссыльные, находившиеся на пересыльных пунктах в центральных сибирских городах. Доведенные до отчаяния материальными лишениями люди шли на эту крайнюю меру, чтобы добиться скорейшей отправки на место ссылки. В Красноярском изоляторе постоянно происходили массовые голодовки пересыльных. В ноябре 1925 г. здесь имела место самая многочисленная голодовка: в ней участвовало 169 ссыльных, требовавших отправки к месту ссылки в Туруханский край и на восток. Властям удалось сбить напряжение, отправив через три дня этапом 60 чел. Всего за вторую половину 1925 г. здесь было зафиксировано 258 голодовок. В конце года по этим же причинам начались голодовки в Томском ИТД и домзаке, самая длительная из которых продолжалась три дня. В декабре 1925 г. голодовку объявили 32 «перебежчика» в Новониколаевском ИТД № 1; они требовали своей скорейшей отправки[1005].

В конце 1920-х гг. ссыльным стало труднее добиваться выполнения своих требований даже с помощью голодовок. В начале 1929 г. голодовка «троцкистов» в Тобольском изоляторе не имела успеха. В 1929 г. следовавшие этапом в ссылку «политики» потребовали своей отправки в Енисейск вместо Туруханска и объявили голодовку. На 12-й день уполномоченный ПП ОГПУ по Сибири Краузе заявил о согласии с их требованиями, и акция была прекращена. Однако этап был с угрозами отправлен в Туруханск[1006]. Непосредственно на местах ссылки разрозненные акции протеста были еще менее эффективными. Так, ссыльные «троцкисты» Голодец и Левин, арестованные в декабре 1928 г. за попытку зачитать свое заявление на собрании Славгородского профсоюзного актива, объявили голодовку, требуя освобождения. Окружком ВКП(б) признал выполнение требований арестованных немыслимым в сложившейся обстановке[1007].

Наиболее отчаявшиеся ссыльные прибегали к последнему методу – самоубийству. Иногда это была реакция на произвол местных властей, изоляцию от внешнего мира, невыполнение требований, отправку в концлагерь, тюрьму или менее пригодные для жизни места ссылки. По сведениям органов эмиграции, за 1924 г. покончили с собой 43 узника тюрьмы и ссылки. В Сибири один из ссыльных совершил попытку самоубийства на этапе после того, как ссыльным было отказано в замене ссылки в Туруханск на Енисейск.

В целом акции протеста политссыльных, направленные в первую очередь на привлечение внимания общественности, в советских условиях не достигали былого результата. К концу 1920-х гг. вера ссыльных «политиков» в грядущее неизбежное перерождение режима постепенно уступала место растущему чувству незащищенности перед репрессивной государственной машиной и ощущению безысходности. Таким образом, ссылка и высылка 1920-х гг. демонстрировала значительную разобщенность. Господствовавшей линией поведения большинства политссыльных становился конформизм. Советский режим в сравнении с царским проводил более изощренную политику по отношению к репрессированным. Разница в положении групп ссыльных определялась не их профессиональным или общественным статусом, а политическими критериями, что усиливало разобщенность ссылки. Органы ОГПУ, опираясь на местный партийно-советский аппарат, предотвращали всякие попытки консолидации политссылки, пытаясь по возможности дискредитировать ее представителей в глазах местного населения. К концу десятилетия все ссыльные ощутили ухудшение своего материально-правового положения.

2.2. Спецпереселенцы

Законодательно-нормативная основа крестьянской ссылки

Спецпереселенцы как одна из наиболее массовых и значимых маргинальных групп в социальной структуре постреволюционного российского общества просуществовали около четверти века – с 1930 г. до середины 1950-х гг. Своим возникновением этот уродливый теневой сегмент социальной структуры был обязан начавшейся на рубеже 1920–1930-х гг. эпохе «Великого перелома», или «чрезвычайщины», погрузившей общество, еще не оправившееся от последствий империалистической и Гражданской войн, в атмосферу новой, теперь уже квазигражданской войны, которую сталинский режим объявил крестьянству под лозунгом «ликвидации кулачества как класса».

Форсированный «сверху» процесс раскрестьянивания (утраты единоличным крестьянским хозяйством экономической и социальной независимости) стал причиной перехода одной (преобладающей) части крестьянства в разряд колхозников (по сути, государственных крестьян), миграции во всевозможных формах, в т. ч. беженства, другой его части в города (пролетаризация) и депортации третьей части в спецпоселения (маргинализация). Именно высланные в ходе массовых (1930–1931 гг.) и локальных (с 1932 г.) депортаций крестьяне составили основу «спецконтингента», т. е. совокупности различных категорий репрессированного населения, находившегося в особых, режимных условиях содержания. В первой половине десятилетия именно репрессированные крестьяне, спецпереселенцы-«кулаки» являлись самой значительной среди категорий, учитывавшихся аппаратом ГУЛАГ. И хотя по своему социальному составу «кулацкая ссылка» изначально [а тем более после 1933 г., когда была проведена реорганизация системы спецпоселений и власть начала направлять в поселки городской маргинальный элемент (люмпены, рецидивисты), население, отселявшееся от государственных границ в порядке их «очистки», заключенных в ходе «разгрузки» мест заключения] не была чисто крестьянской, ее крестьянский облик сохранился и к началу 1940-х гг., когда 9/10 населения т. н. трудпоселков составляли «кулаки» и члены их семей.

Следует заметить, что реорганизацию системы спецпоселений в 1933 г. сопровождала и терминологическая замена: спецпоселения стали именоваться труд-поселениями, спецпереселенцы – труд-поселенцами, а «кулацкая ссылка» – «труд-ссылкой». Однако эта замена носила не сущностный, а формальный характер, и в официальной документации даже второй половины 1930-х гг. термин «спецпереселенец» встречался достаточно часто. Его спецорганы использовали и после войны, дополняя необходимыми характеристиками – «спецпереселенцы-кулаки», «спецпереселенцы-немцы» и т. д. В данном исследовании при характеристике крестьянской ссылки 1930-х гг. нами используется термин «спецпереселенцы», хотя в цитируемых документах начиная с 1933 г. говорится о трудпоселках и трудпоселенцах, что сути явления не меняет.

Особенностью сталинской репрессивной политики в начале 1930-х гг. была экстраординарность действий государственных органов всех уровней, ответственных и вовлеченных в ее реализацию. Привычным становился механизм оформления де-юре уже свершавшихся событий. Реальным субъектом власти выступали партийные органы высшего ранга (ЦК ВКП(б) и его Политбюро). Ими выносились решения, имевшие характер директив для исполнения советскими законодательными и исполнительными органами всех уровней. Сложилась практика, при которой принимавшиеся партийной «инстанцией» (так иногда в служебной номенклатурной переписке именовалось Политбюро) постановления затем утверждались в т. н. советском порядке, иными словами, они становились официальными законодательными и распорядительными актами государственной власти без какого-либо упоминания о реальном источнике своего возникновения.

Обоснования антикрестьянских репрессий в форме экспроприации имущества и высылки крестьянских семей на поселение вырабатывались по подобной технологии. Директивное решение «кулацкой» проблемы в концентрированном виде было выражено в постановлении Политбюро от 30 января 1930 г., которому, в свою очередь, предшествовала интенсивная подготовительная работа нескольких комиссий ЦК в январе 1930 г., параллельно прорабатывался механизм проведения самой карательной операции, возложенной на ОГПУ. Обе структуры работали в тесной связи друг с другом: комиссии ЦК, намечавшие общие принципы решения «кулацкого» вопроса (деление репрессируемых на различные категории, определение «контрольных цифр» по высылке из отдельных регионов и т. д.), опирались в основном на информацию и предложения руководства ОГПУ.

Правомерен вопрос о том, в какой мере массовые репрессии в деревне имели соответствующее легальное законодательное сопровождение: либо действовавшее законодательство, касавшееся экономических и социальных отношений в деревне, а также уголовных пли административных наказаний, подвергалось радикальной переработке в русле политики «ликвидации кулачества как класса», либо анти-крестьянские репрессии проводились при минимуме официальных законодательных постановлений и реально опирались на распоряжения и указания партийных и карательных органов, внезаконодательных по своему статусу.

Задача законодательных изменений в связи с применением массовых репрессий в деревне впервые встала перед руководством страны во второй половине января 1930 г. 23 января подкомиссией ЦК под руководством секретаря Уральского обкома И.Д. Кабакова «для выработки мер в отношении кулачества» был внесен ряд предложений по легитимации действий органов власти в новых условиях. Так, высылку на отдаленные территории одних «кулацких элементов» и внутреннее расселение других предусматривалось «провести в порядке особого закона. <…> Одновременно пересмотреть действующее законодательство об аренде земель, наемном труде в сельском хозяйстве» с запрещением их применения в индивидуальных хозяйствах. Далее предусматривалось введение запрета на «самовольное переселение кулацких элементов»[1008]. Подкомиссия ЦК под руководством наркома земледелия СССР Я.А. Яковлева, прорабатывавшая технологию проведения экспроприации «кулацких» хозяйств, предложила предоставить окрисполкомам в районах сплошной коллективизации право издавать некоторые соответствующие постановления: «о запрещении найма рабочей силы и аренды земли всеми кулацкими хозяйствами», о предоставлении права райисполкомам и сельсоветам производить конфискацию имущества «кулаков», выселять и расселять последних и т. д.[1009]

Основополагающее постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 г. «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» завершалось директивой, требовавшей «вытекающие из настоящего постановления законодательные изменения поручить СНК СССР издать в пятидневный срок», но прежде всего ЦИК и СНК СССР обязывались издать декрет о запрещении свободного перемещения «кулаков» и распродажи ими своего имущества и инвентаря[1010]. Во исполнение директивных установок Политбюро в течение следующих нескольких дней появился ряд постановлений и документов в их «дополнение и разъяснение», изданных советскими органами, которые были наделены законодательными функциями. При этом только одно постановление ЦИК и СНК СССР «О мероприятиях по укреплению социалистического переустройства сельского хозяйства в районах сплошной коллективизации и по борьбе с кулачеством» от 1 февраля 1930 г. было опубликовано на следующий день в газете «Известия», а затем вошло в Собрание законов[1011]. Все последующие ссылки на законодательный акт, санкционировавший конфискацию имущества и высылку «кулаков», делались только на указанное постановление. Сам законодательный акт состоял из трех пунктов, первым из которых отменялось действие закона о разрешении аренды земли и применении наемного труда в единоличных крестьянских хозяйствах, вторым пунктом органам исполнительной власти в республиках и регионах предоставлялось право конфискации имущества и высылки «кулаков», третьим пунктом правительствам союзных республик предлагалось организовать исполнение данного постановления.

В качестве дополнения и разъяснения к постановлению ЦИК и СНК СССР названными органами 4 февраля 1930 г. была разработана и утверждена секретная инструкция «О мероприятиях по выселению и раскулачиванию кулаков, конфискации их имущества»[1012]. В инструкции, которая по объему в несколько раз превосходила законодательный акт, описывалась технология осуществления исполнительными и репрессивными органами конфискации имущества, выселения и расселения «кулацких» хозяйств. В ней почти текстуально точно воспроизводился ряд ключевых положений постановления Политбюро от 30 января 1930 г. (о делении «кулаков» на категории, доле ликвидируемых хозяйств в общей массе крестьянства, привлечении колхозников и бедноты к составлению списков на высылку и т. д.). При этом разделы о порядке конфискации имущества и расселения «кулацких» хозяйств в пределах района или округа их проживания получили значительное развитие и необходимую для практического воплощения конкретизацию.

Одновременно, выполняя директиву Политбюро, ЦИК и СНК СССР 1 февраля 1930 г. приняли не подлежавшее опубликованию постановление «О воспрещении самовольного переселения кулацких хозяйств и распродажи ими имущества»[1013]. Формально данное постановление не было связано с «раскулачиванием» и высылкой хозяйств, а мотивировалось целями «борьбы с уклонением кулацких хозяйств от уплаты налогов и других повинностей и платежей». Однако к нарушителям постановления предлагалось применять беспрецедентные и ранее не практиковавшиеся в подобном объеме репрессивные меры: РИКи обязывались «применять при самовольном переселении немедленную конфискацию всего имущества, а при распродажах – иные репрессивные меры вплоть до конфискации их имущества»[1014]. Данное постановление относилось к категории непубликовавшихся и подзаконных, поскольку в нем перечеркивался ряд основополагающих гражданских прав (свободы передвижения, права распоряжения своим имуществом) одной из групп населения («кулаков»).

3 февраля 1930 г. СНК СССР «совершенно секретно» принял протокольное (рабочее) постановление, которое содержало перечень поручений союзным и республиканским наркоматам и ведомствам, вытекавших из проводившихся в деревне репрессий и конфискаций имущества «кулацких» хозяйств[1015]. Пункты 1 и 9 постановления являли собой предписания правительственным учреждениям и их аппарату определить организационные основы для «кулацких» поселений и характер поправок, требовавшихся для внесения в действующее законодательство: «1. Поручить СНК РСФСР совместно с ОГПУ в двухдневный срок разработать и представить на утверждение СТО проект постановления об организации расселения высылаемых в отдаленные местности РСФСР кулаков и кулацких семей и об использовании их как рабочей силы. <…>

9. Поручить Управлению делами СНК СССР и СТО в трехдневный срок представить в СНК проект законодательных изменений, вытекающих из системы мероприятий по ликвидации кулачества»[1016].

Выполнение первого из указанных поручений союзного правительства требовало значительно большего времени (о постановлениях коллегии Наркомзема РСФСР от 1 апреля 1930 г. «О местах поселения кулацких хозяйств, выселяемых из районов сплошной коллективизации»[1017] и СНК РСФСР от 10 апреля 1930 г. «О мероприятиях по упорядочению временного и постоянного расселения высланных кулацких семей»[1018] см. ниже). Пункт 9-й оказался нереализованным вовсе. На своем заседании 21 февраля 1930 г. СНК СССР, рассмотрев вопрос «об изменении действующих законов в связи с ликвидацией кулачества», обязал подготовительную комиссию (ПК) к 26 февраля подготовить проект соответствующего постановления. 1 марта ввиду неготовности вопроса, его рассмотрение было перенесено на десять дней. 16 марта СНК СССР решил поручить ПК переработать подготовленный проект постановления[1019]. Однако постановление СНК СССР так и не появилось, чему было несколько причин. События в деревне разворачивались столь стремительно и нарушений уже действовавшего законодательства при массовом «раскулачивании» было так много, что надзорные органы (прежде всего прокуратура) не успевали реагировать в соответствии с «колебаниями» партийных органов. Обстановка «чрезвычайщины», охватившая страну, не способствовала «совершенствованию» советского законодательства, последнее оказывалось излишним. Наступало время действия внеправовых решений – директив партийных органов, приказов ОГПУ, циркуляров наркоматов и т. д.

Оказалась нерешаемой на правовом уровне центральная проблема, связанная с определением статуса репрессированного крестьянства. Не требовали правовых корректив положения, касавшиеся тех, кто лишался свободы (лагеря, тюрьмы), приговаривался к высшей мере наказания (ВМН) или к ссылке. Данные репрессии носили индивидуальный характер и проводились преимущественно во внесудебном порядке органами ОГПУ. Часть репрессий шла по линии судебных органов, действовавших в рамках тех или иных статей УК РСФСР. Ряд статей УК, в т. ч. ст. 61, предусматривал конфискацию имущества крестьянских хозяйств и их высылку за пределы мест проживания, но в этих случаях существовал жестко установленный уголовно-процессуальный регламент, и даже упрощенная процедура репрессий длилась неделями, месяцами, существовал механизм обжалования судебных решений и т. д.

Между тем массовая депортация крестьянских хозяйств не была прописана в карательном законодательстве. Во-первых, она проводилась не судебными, а административными, советскими органами, следовательно, подпадала под определение административной высылки и ссылки. Однако по действовавшему законодательству данный вид репрессии носил индивидуальный, а не семейный характер. Во-вторых, адмвысылка и ссылка имели фиксированные сроки применения – не более пяти лет. Их продление допускалось, но не более чем на год и по специальному решению. Крестьянская же ссылка оказывалась бессрочной. В-третьих, административная ссылка не предусматривала обязательного привлечения ссыльного к труду, последний сам выбирал род занятий и место работы. Депортированному крестьянству труд вменялся в обязанность, а место и род занятий определялись репрессивными и хозяйственными органами. Таким образом, депортация крестьянства являлась экстраординарной ссылкой, носившей бессрочный, семейный характер в соединении с принудительным трудом. В дореволюционной карательной практике нечто подобное представляли собой высылка по приговорам сельских сходов, ссылка на поселение в Сибирь, но речь не шла о массовых масштабах, сопоставимых с теми, что предпринял сталинский режим в отношении единоличного крестьянства. Взятые в совокупности карательные действия властей ввиду своей необычности так и не вписались в карательное законодательство, а потому высылка и положение репрессированных крестьян и их семей на поселении регулировались не общим законодательством, а подзаконными, нормативными актами. Правовая неопределенность положения «кулаков» «2-й и 3-й категорий», возникшая сначала из-за хаоса «чрезвычайщины», создала в конечном итоге удобный для власти законодательный вакуум, позволявший ей менять свои действия в зависимости от динамично менявшихся обстоятельств.

В законодательно-нормативных документах первых месяцев «раскулачивания» фигурировали такие весьма неопределенно сформулированные директивными и карательными органами определения, как «кулаки 1-й, 2-й, 3-й категории». Для процедурного упорядочения упоминаний различных категорий «кулаков» для 2-й категории применялся термин «высланные» («выселенные»), а для 3-й – «расселенные» хозяйства. Неопределенность граней между «категориями» порождала хаос и произвол местных органов при определении категории крестьянских хозяйств («2-й категории» – высылка в отдаленные местности», «3-й категории» – расселение в специальных местах, но в пределах своего района проживания)[1020].

Столь же характерное нарушение «классовых» подходов власть допускала в директивных документах при попытках определить группы крестьян, подлежавших и не подлежавших высылке. В одних случаях ретроспективный подход действовал против крестьянина (в представлениях органов власти зажиточный до революции хозяин и после 1917 г., даже разоренный и обедневший, оставался «кулаком»), в других – прежние заслуги перед режимом (партизан, красноармеец) служили защитой от высылки явно зажиточного хозяина и его семьи. Отражением политико-правовых коллизий, зафиксированных в документах эпохи, являются судьбы семей, члены которых служили в Красной армии красноармейцами и командирами[1021]. По меркам того времени такой группы «кулаков» формально не должно было быть, поскольку на действительную воинскую службу в РККА дети «кулаков-лишенцев» не призывались. За этим следили государственные органы. Если же главы крестьянских семей попадали в разряд «лишенцев» во время службы сыновей в РККА, то последние подлежали безусловной «чистке». То, что в ходе высылки «всплыла» данная категория «кулаков», свидетельствовало не столько о массовом нарушении принципов «фильтрации» при призыве и службе в армии, сколько о беспринципности властей всех уровней в определении категорий «кулаков».

Коллизия сложилась и вокруг семей бывших партизан, красногвардейцев и красноармейцев, которые по ряду формально значимых признаков были отнесены к категории «кулаков». В тексте постановления Политбюро от 30 января 1930 г. упоминание об этих «социально-близких» советскому режиму лицах отсутствовало. Только через три недели данный вопрос оказался в повестке дня заседания Политбюро. 25 февраля 1930 г. высшим партийным органом по предложению наркома обороны К.Е. Ворошилова в документ было внесено следующее дополнение: «…также не подлежат выселению и конфискации имущества бывшие красные партизаны и действительные участники гражданской войны (участвовавшие в боях, имеющие ранение или какие-либо другие заслуги)»[1022]. Указывалось и на необходимость индивидуального рассмотрения местными органами судеб этих людей, исходя из нынешнего их поведения. «По отношению к ним, – говорилось в постановлении, – указанные меры принимаются только тогда, когда они превратились в кулаков, ведущих активную борьбу с коллективизацией или участвующих в контрреволюционных группировках»[1023]. В данном случае постановление Политбюро фиксировало уже сложившуюся практику внесения дифференцированного подхода к группам, попадавшим под «раскулачивание». Так, в постановлении Сибкрайисполкома от 12 февраля 1930 г., в основу которого легли партийно-государственные директивы Центра, учитывалась местная специфика (в Сибири была велика концентрация бывших партизан) – рекомендовалось конфисковать имущество бывших руководителей партизанского движения только по вынесению специального постановления того или иного окрисполкома[1024]. Однако нетрудно представить, насколько часто в ходе проведения в деревне массовой карательной операции, достигшей своего пика во второй половине февраля, местным органам среднего уровня приходилось рассматривать такие «отдельные случаи»[1025].

Еще большие сложности возникли при попытке применить дифференцированный подход к «раскулачиванию» семей «кулаков», члены которых работали в сферах промышленного производства, строительства, транспорта, т. е. по роду занятий являлись рабочими, а следовательно, опорой режима. В постановлении Политбюро от 30 января 1930 г. рекомендовалось проявлять «особо осторожный подход» в отношении «кулаков, члены семей которых длительное время работают на фабриках и заводах». Предусматривалась процедура запросов «соответствующих заводских организаций» о поведении и настроениях рабочих – выходцев из крестьян[1026]. В этом же документе (раздел IV, «Особые постановления») была сформулирована и весьма жесткая позиция в отношении «кулаков», работавших к тому времени на производстве: производственным наркоматам и ВЦСПС поручалось «принять немедленные меры по очистке промышленных предприятий в городах от отдельных кулацких элементов (не допуская какой-либо общей кампании чистки на предприятиях)»[1027]. Очевидна двойственность позиции сталинского руководства в отношении крестьян, связанных с рабочим классом: власть, как и в случае с семьями красноармейцев, должна была предусмотреть возможность недовольства и волнений рабочих городских предприятий на почве «раскулачивания». Одновременно она пыталась оперативно изолировать стремительно увеличивавшуюся с конца 1920-х гг. группу крестьян-«кулаков», бежавших из деревни в города.

Другая отнесенная к разряду «кулаков» категория, требовавшая особого внимания, – это «иноподданные», или «кулаки иностранного гражданствa». Речь шла о крестьянах, осевших в России в ходе войн и сохранивших иностранное подданство пли переселившихся из других стран в 1920-е гг. в рамках движения производственной, сельскохозяйственной иммиграции, которая поощрялась в этот период советской властью. 23 января 1930 г. подкомиссия ЦК под председательством И.Д. Кабакова внесла следующее предложение: «Кулацким семьям немецких, чехословацких, болгарских и прочих колоний разрешить выезд за границу с передачей имущества в колхозный фонд»[1028]. В текст, утвержденный Политбюро 30 января 1930 г., данный пункт не попал, поэтому к данному вопросу центральному органу партии пришлось вернуться некоторое время спустя. Своим решением от 20 февраля 1930 г. Политбюро создало комиссию во главе с председателем СНК СССР А.И. Рыковым с участием замнаркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова. Комиссия подготовила проект постановления, которое Политбюро утвердило 25 февраля того же года. Этот документ был призван смягчить остроту вопроса о нарушениях статуса и имущественного положения крестьян иностранного подданства. Во избежание дипломатических осложнений советское руководство решило возвратить лицам данной категории конфискованное имущество (или выплатить компенсацию за него). В случае высылки «за пределы районов сплошной коллективизации» они имели право продать свою недвижимость. Поскольку по отношению к «иноподданным» механизм высылки применялся в «мягкой» форме (с сохранением имущества и выдачей компенсации за недвижимость), то следовало ожидать роста эмиграции иностранных крестьян. Учитывая это, Политбюро спустило «вниз» незамысловатую по форме, но практически трудно реализуемую установку: «Все указанные выше меры осуществлять так, чтобы предотвратить возможность массовой эмиграции крестьян иностранного подданства из СССР, не препятствуя, однако, в отдельных случаях выезду кулацких семейств за границу»[1029]. В сжатом виде она получила оформление в «советском порядке» как шифротелеграмма за подписью Рыкова, направленная на места в начале марта 1930 г.[1030]

Предвидя международные осложнения в связи с начавшимися массовыми репрессиями, сталинское руководство поспешило сформулировать «особую позицию» и в отношении имевших советское гражданство представителей этнических меньшинств, преимущественно выходцев из западных стран, компактно проживавших в ряде районов СССР. Так, согласно поступившим директивам Центра, Сибкрайисполком в дополнение к принятому постановлению от 12 февраля предлагал 1 марта 1930 г. местным органам «руководствоваться следующим»: «Не подлежат конфискации и переселению хозяйства и семьи: татаро-бухарцев, немцев, латышей, эстонцев и латгальцев, если эти села и районы полностью еще не перешли к сплошной коллективизации»[1031].

В ходе последующих массовой (1931 г.) и локальной (1932 г.) депортаций крестьянства директивные органы требовали, чтобы местные власти не допускали «перегибов» в отношении групп «социально-близких» или иностранных подданных. В постановлении Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) «О ликвидации кулачества как класса» от 27 апреля 1931 г. указывались группы, не подлежавшие экспроприации и высылке: «а) хозяйства красных партизан, действительных участников гражданской войны (участвовавших в боях, имеющих ранение или другие заслуги), хозяйства, имеющие членов семьи, находящихся сейчас в Красной Армии; б) все иностранно-подданные; в) кулаки татаро-бухарцы. О кулаках западных нацменьшинств вопрос решить дополнительно (кулаки немцы подлежат выселению)»[1032]. Окончательный список категорий, не подлежавших высылке даже при наличии отдельных признаков «кулацких хозяйств», был закреплен в постановлении Политбюро от 30 августа 1931 г. Документом утверждалась разработанная комиссией ЦК ВКП(б) по спецпереселенцам Инструкция о порядке дальнейшего выселения кулацких семей, в п. 6 которой говорилось о категорическом запрещении высылки семей, «имеющих в своем составе бывших красных партизан, красноармейцев, командиров Красной Армии, рабочих, связанных с производством, лиц, имеющих особые заслуги перед революцией. Запретить также выселение молодежи из состава кулацких семей, которая занята самостоятельным трудом и не имеет тесной связи с семьей или порвала с ней»[1033].

В инструкции 1931 г., обобщившей опыт массовых депортаций крестьянских семей в 1930–1931 гг., не нашла отражения ситуационная практика: отдельные категории крестьянского населения, даже подвергнутые конфискации имущества и определенные к высылке, по распоряжению местных органов власти могли остаться в районах своего проживания. Делая для них исключение, государство придерживалось не только социальных или политических (о чем говорилось ранее), но также и прагматических соображений – чтобы не обременять себя заботой о многочисленных иждивенцах, содержание которых на спецпоселении требовало дополнительных крупных расходов. Установки на «разгрузку» выселяемого крестьянства от детей, инвалидов, стариков и других социально незащищенных категорий сельского населения давались не в законодательных актах, а в документах исполнительных органов. Тем самым подчеркивалось право исполнительных звеньев принимать в ходе массовых или локальных депортаций оперативные решения. Так, по усмотрению местных органов среднего уровня (райисполкомы, окрисполкомы) допускался перевод (в оговоренном различными инструкциями и разъяснениями порядке) отдельных семей из 2-й в 3-ю категорию, который давал крестьянам право оставаться в местах своего проживания. Такое право могло распространяться и на членов семей «кулаков 1-й категории» (арестованных органами ОГПУ). В постановлении Сибкрайисполкома от 12 февраля 1930 г. специальным пунктом оговаривалось следующее: «Отдельные члены семьи выселяемых кулаков могут оставаться по их желанию на месте при условии соответствующей характеристики этих лиц группами бедноты и в каждом отдельном случае с разрешения райисполкома»[1034].

В дополнение к указанному постановлению 1 марта 1930 г. Сибкрайисполком определил дополнительные условия и признаки, по которым высылка хозяйств на Север могла быть заменена переводом на внутриокружное (внутрирайонное) расселение. Такой перевод был возможен для «кулацких хозяйств», не выселенных на Север по «техническим» причинам (не были обеспечены «продфондом»), а также для семей осужденных «кулаков», «не представляющих особой социальной опасности», и хозяйств, имевших в своем составе «больных, не могущих следовать в места выселения, в частности, семьи, члены которых – женщины находятся в последнем периоде беременности»[1035].

Практика первых недель высылки зимой 1930 г. показала необходимость учитывать при отправке в отдаленные местности наличие в составе семьи хотя бы одного трудоспособного члена, без которого обустройство на новых территориях было невозможно. Многие высылавшиеся семьи оказывались без мужчин, те могли работать на производстве, или были арестованы ОГПУ, или бежали из-под ареста или в ходе высылки. 1 марта 1930 г. руководители ОГПУ Г.Г. Ягода и Е.Г. Евдокимов направили периферийным органам директиву, в которой требовали: «Семьи кулаков[,] не имеющие трудоспособных членов[,] на Север выселению не подлежат… [в] указаниях [по] партийной линии имелось разрешение оставлять [на] местах женщин [и] детей выселяемых кулаков при согласии местных органов власти»[1036]. Очевидно, что в этом проявлялся не гуманизм функционеров различных органов и уровней, а лишь их стремление не допустить, чтобы пока не высланные, но экономически уже разоренные хозяйства не стали источником социальной напряженности в деревне[1037]. Весной 1931 г., проводя очередную еще более масштабную, чем в 1930 г., высылку крестьян, власти стремились свести к минимуму число тех, кто не подпадал под репрессии.

О том, что механизмы «фильтрации» «кулачества», создававшиеся для минимизации «издержек» репрессий в отношении «социально-близких элементов» крестьян (середняки, бедняки, бывшие партизаны и др.), работали весьма непоследовательно, свидетельствуют ход и результаты «борьбы с перегибами» весной 1930 г., когда была создана комиссия ЦК «для проверки состава высланных по ошибке в Северный край по рубрике кулаков, середняков и бедняков»[1038]. Во второй половине апреля 1930 г. комиссия под председательством секретаря Северного крайкома ВКП(б) С.А. Бергавинова, выявляя по заявлениям и жалобам репрессированных крестьян «неправильно выселенных», руководствовалась следующими критериями: «а) старики, высланные без трудоспособных… б) дети до 16 лет, высланные без взрослых родственников; в) случайно высланные одиночки, на которых не имеется с места высылки никаких сведений об их выселении или раскулачивании; г) учителя, врачи, агрономы и т. д., не занимающиеся сельским хозяйством или имеющие бедняцкое и середняцкое хозяйство; д) семьи красноармейцев, служащих в Красной Армии; е) бывшие красноармейцы, красные партизаны и их семьи; ж) семьи бедняков и середняков»[1039].

Результаты проделанной сотрудниками комиссии и подкомиссий в округах Северного края громадной по своим масштабам проверки заявлений (их направили 35 тыс. из 46,2 тыс. высланных семей, было рассмотрено около 23 тыс. жалоб) вызвали раскол в рядах проверяющих. По сведениям руководившего подкомиссией в Архангельском округе наркома внутренних дел РСФСР В.Н. Толмачева, доля неправильно высланных лиц, проходивших проверку, достигала 25–35 %. В своем письме на имя заместителя председателя СНК РСФСР Д.З. Лебедя Толмачев не удержался от «крамольной» мысли, что «если среди второй категории имеем такую картину, то можно представить, насколько она хуже для третьей категории, где операция была более массовой и контроль значительно слабее»[1040]. Бергавинов же, осознавая, что подобного рода масштабная ревизия «раскулачивания» чревата громадными социально-политическими последствиями, исходил из необходимости занижения показателей: неправильно высланные составляли 6 %, заявления, которые требовали проверки по месту высылки, – 8 %[1041]. Однако данные из категории несомненно не подлежавших высылке, но оказавшихся в Северном крае (6 %) комиссия Бергавинова рекомендовала (а Политбюро 10 мая на основе этой рекомендации дало указание) «возвратить на родину только участников гражданской войны, имеющих революционные заслуги, красных партизан и семьи, члены которых ныне служат в Красной Армии. Остальных неправильно высланных расселить в Северном крае на заводах, промыслах и в сельском хозяйстве на особо льготных условиях (работа, кредит, квартира и т. д.) как вольных граждан»[1042].

Итоги работы комиссии, отразившие не истинную картину нарушений органами власти ими же принимавшихся законоположений, а явное нежелание этих органов исправить последствия содеянного, были следующие: по состоянию на 1 декабря 1930 г. на свою родину разрешили вернуться лишь 1390 чел.; 26 500 чел., признанных «неправильно раскулаченными», «оставлено на свободное жительство в Северном крае»[1043]. По данным, приведенным Н.А. Ивницким, на Урале из 145 тыс. чел. было возвращено на родину как неправильно высланных менее 3 тыс.[1044]

Ситуация с категориями лиц, признанными органами власти «неправильно раскулаченными и высланными», примечательна двумя аспектами: конъюнктурным, политическим (работа комиссий ЦК в местах массовой ссылки, порождая надежду на восстановление справедливости, до некоторой степени гасила активный протест и сопротивление ссыльных, расслаивала последних на «виновных» и «невиновных») и правовым (для государства это была возможность волюнтаристски устанавливать, а затем и изменять статус тех или иных категорий граждан). В Северном крае по воле директивных органов с 1930 г. появилась новая группа из 26,5 тыс. чел., которые, перестав быть ссыльными, не стали при этом и свободными, правовыми гражданами. По сути, в результате карательного эксперимента возникло маргинальное социальное образование из лиц, имевших основные гражданские права, но не могущих их реализовать. Типологически сходная ситуация возникла четверть века спустя с целым этносом – советскими немцами, которые, будучи освобожденными из ссылки (сняты со спецучета), фактически были лишены прав и возможности возвратиться в Поволжье.

Оказавшись «вольнопоселенцами», бывшие ссыльные, и даже наполовину амнистированные сталинским режимом, не стали менее уязвимыми. «Неправильно раскулаченным» комиссия Бергавинова распорядилась выдать справки для их последующего обмена на паспорта. Те, кого было решено оставить в крае, получили документ со штампом о свободном проживании, но только в пределах Северного края. В 1931 г. проходила очередная избирательная кампания. На запрос Северного крайисполкома Центризбирком ВЦИК разъяснял, что «неправильно высланные, но оставленные на жительство в местах их высылки, подлежат лишению избирательных прав на основании пункта “н” ст. 15 избирательной инструкции от 20 октября 1930 года»[1045]. После такого разъяснения избиркома бывшие ссыльные стали подвергаться дискриминациям и преследованиям уже как «лишенцы»: их исключали из профсоюзов, снимали с нормированного снабжения, лиц призывного возраста зачисляли не в Красную армию, а в части тылового ополчения и т. д. Жалобы тысяч людей вынудили прокуратуру Северного края обратиться осенью 1932 г. в Наркомат юстиции и к прокурору ОГПУ с просьбой разрешить данную коллизию. 14 октября 1932 г. зам. прокурора ОГПУ Прусс в письме во ВЦИК высказал мнение о том, что «все лица, признанные неправильно раскулаченными и неправильно высланными в Северный край в порядке раскулачивания[,] должны быть восстановлены в избирательных правах, если они не подлежат лишению по каким[-] либо другим признакам»[1046]. О выдаче паспортов с особой отметкой высокопоставленный работник прокуратуры выразился также вполне однозначно: «Никаких удостоверений, в которых бы указывалось на ограничения права проживания только в Северном крае, – этим лицам выдаваться не должно». При этом Прусс возлагал значительную часть вины за происшедшее не на центральные, а на местные органы, хотя очевидно, что изначально коллизия была создана указаниями Центра[1047].

Северный край явился своеобразным полигоном для отработки двух базовых принципов осуществления советской карательной политики начала 1930-х гг. – т. н. спецколонизации неосвоенных территорий страны трудом различных категорий репрессированных и недопущения имеющимися средствами их возвращения в районы прежнего проживания. Так, еще 31 января 1930 г. на расширенном заседании коллегии ОГПУ под председательством Г.Г. Ягоды в отношении будущего репрессированных «кулаков 1-й и 2-й категорий» было принято решение, предвосхитившее судьбы депортированных крестьян в целом. В нем говорилось: «Всех приговоренных в концлагеря и к высылке после отбытия срока заключения (и ссылки) поселить в Северном крае, не допуская возвращения их в прежние места жительства. Поручить т. Фельдману провести соответствующий проект постановления в законодательном порядке»[1048]. Практика внесла в данное решение две примечательные коррективы: первыми «невыездными» из районов спецпоселения оказались те, кто не должен был вообще подпадать под репрессии; законодательного оформления эта акция не получила.

Выше отмечалось, что предметом особой озабоченности директивных и карательных органов при проведении депортаций крестьян было поведение социально привилегированных категорий населения (красноармейцы и командный состав РККА, а также кадровые рабочие на производстве), генетически связанных с сельским населением. Хотя во всех директивных указаниях говорилось о недопустимости «раскулачивания» семей, родственники которых служили в армии или длительное время работали на производстве, это отнюдь не означало правовой защищенности от произвола ни самих этих семей, ни их родственников. Более того, служившие в армии или работавшие на производстве, не вызывавшие ранее каких-либо подозрений, оказывались в поле внимания спецорганов.

2 февраля 1930 г. был издан циркуляр ОГПУ № 25/00 «О мероприятиях по борьбе с к[онтр]-р[еволюционной] работой кулачества в РККА», в преамбуле которого говорилось: «Чтобы максимально обеспечить политическую устойчивость армии при проведении операций по кулачеству, семьи, члены коих служат в армии, высылаться не будут». Далее, однако, перед сотрудниками особых отделов ставилась конкретная задача активного выявления «просочившихся в армию кулацких элементов»: «Используя операцию в деревне[,] необходимо добиться такого положения, чтобы ни одного скрытого кулака в Армии не осталось. Указание, что семьи, члены коих служат в Армии, не подлежат выселению, отнюдь не означает, что выявление и быстрая чистка от кулацких элементов Армии должна быть ослаблена или даже временно приостановлена, а только то, что сперва надо удалить члена семьи, служащего в Армии[,] из последней, а потом лишь принимать те или другие репрессивные меры в отношении семьи»[1049]. Чтобы придать видимость соблюдения законности при проведении «чисток» состава РККА от «кулаков», циркуляр Наркомюста РСФСР от 3 февраля 1930 г. «О мероприятиях по подавлению сопротивления кулачества» предписывал органам прокуратуры «выяснить в таких случаях правильность приема в Красную Армию, сносясь по этому поводу с соответственными воинскими частями»[1050].

Следующий после осуществления высылки этап депортации крестьян, требовавший нормативно-правовой основы, был связан с упорядочением расселения и использования труда высланных. Как отмечалось выше, этой цели служили два изданные в апреле 1930 г. постановления: коллегии Наркомзема РСФСР от 1 апреля «О местах поселения кулацких хозяйств, выселяемых из районов сплошной коллективизации» и СНК РСФСР от 10 апреля «О мероприятиях по упорядочению временного и постоянного расселения высланных кулацких семей»[1051]. Первый из названных документов исходил из потребностей организации поселений для «кулаков 3-й категории» в пределах районов их проживания с сохранением для них сельскохозяйственной производственной специализации. Рекомендовалось «не производить расселение на отдельные хутора, а создавать поселки в размере… не менее 20 и не более 100 дворов». Отводимые «кулакам» земли должны были быть «худшего качества». Форма организации хозяйственной деятельности определялась как «внеуставные поселковые товарищества» под руководством «особо назначаемого лица (комендант)»[1052].

Постановление республиканского правительства делало основной акцент на общих организационных моментах и выявившихся просчетах в процессе высылки. Было признано необходимым «производить отправку на места поселения в первую очередь только трудоспособных членов кулацких хозяйств, оставляя временно на местах всех нетрудоспособных и матерей». В постановлении СНК РСФСР впервые вводилось понятие «временного и постоянного расселения», причем организация пунктов постоянного расселения предусматривалась для «кулаков 2-й категории» в районах Уральской обл., Сибирского, Северного и Дальневосточного краев. Тем самым допускалось, что «внутреннее расселение и трудовое устройство 3-й категории кулаков» в будущем могло быть изменено[1053].

В то время, когда директивные органы определяли только самые общие принципы организации и управления «кулацкими поселками», а сами спецпоселки уже становились реальностью, краевым и областным исполкомам было дано указание приступить к разработке соответствующих положений. Одним из первых было принято утвержденное 11 апреля 1930 г. Средне-Волжским крайисполкомом Положение об управлении кулацкими поселками[1054]. Центральным в документе был раздел «Общие положения». В нем определялись размеры поселков (от 20 до 50 дворов), устанавливалась должность представителя власти в лице уполномоченного сельсовета, регламентировались состав и особый режим пребывания в поселке «кулацких хозяйств». «На территории кулацких поселков, – говорилось в документе, – проживают лишь поселенные в них надлежащими органами кулацкие хозяйства. <…> Выезд жителей кулацкого поселка за пределы территории района допускается с письменного разрешения в каждом отдельном случае уполномоченного сельсовета. <…> Для охраны порядка и выполнения распоряжений уполномоченного с/совета из жителей кулацкого поселка назначаются десятники [по одному на каждые 10 дворов. – С. К.]»[1055]. Перечислявшиеся затем «предметы ведения уполномоченного сельсовета» подразделялись далее на полномочия в областях административной, сельского хозяйства и благоустройства, налоговой, культурно-просветительной. Фактически обязанности уполномоченного и председателя поселкового Совета совпадали. Специфичными были только некоторые административные функции – выдача разрешений на выезд за пределы сельсовета и «наложение взысканий на десятников поселка как за неисполнение его законных распоряжений, так и за халатное отношение к своим обязанностям»[1056].

Несколько иным по характеру было постановление президиума Северо-Кавказского крайисполкома «О поселках, организуемых в местах расселения кулацких хозяйств[,] и основные начала землепользования и внутреннего распорядка в этих поселках», принятое 21 мая 1930 г.[1057] Согласно этому документу, управление поселками, в т. ч. регистрация всех актов гражданского состояния на территории поселков, осуществлялось уполномоченными райисполкомов, на которых возлагались все административные и хозяйственные функции сельсоветов. Уполномоченные наделялись правом сбора с граждан поселков на административные и хозяйственные расходы, включая и содержание уполномоченного и «состоящего при нем адм. персонала». Все жители поселков не могли выезжать за пределы землепользования поселков [на Средней Волге не допускался выезд за пределы территории района. – С. К.]. Северокавказское постановление в большей мере учитывало центральное законодательство. Оно содержало запрет на организацию земельных обществ. Взамен этого предусматривалась возможность проведения («по решению большинства землепользователей поселка») обобществления землепользования, т. е. создания артелей, аналогичных уставным, но под руководством уполномоченных. В отдельных случаях допускалась организация в поселках уставных сельхозартелей молодежи. Положением допускалось «лишение отдельных граждан поселков землепользования» (в случаях невыполнения производственных заданий, порчи инвентаря, несдачи товарной продукции государству и т. д.). Лишенные землепользования «граждане поселков» подлежали выселению из пределов Северо-Кавказского края (был возможен перевод из 3-й во 2-ю категорию с высылкой в необжитые районы страны). Положение предусматривало и наличие механизма обжалования действий властей, но в ограниченных пределах: «Действия и распоряжения уполномоченных могут быть заинтересованными лицами обжалованы в райисполкомы, постановления коих по этим жалобам являются окончательными и дальнейшему обжалованию не подлежат»[1058].

Инструкция комендантам по управлению поселками кулаков «2-й категории», утвержденная 2 августа 1930 г. Сибирской краевой «комиссией по расселению и устройству кулаков», отличалась от первых двух большей детализацией (состояла из 64 пунктов) и жесткостью формулировок. Первые два пункта общих положений гласили: «1. Население кулацких поселков 2-й категории не обладает избирательными правами, лишено прав самоуправления, управляется комендатурами, во главе которых стоит комендант, назначаемый СКАУ по согласованию с райисполкомом.

2. Комендант на территории комендатуры пользуется правами райисполкома»[1059].

Местные инициативы при разработке положений об управлении спецпоселками имели столь значительные различия между собой, что явились предметом внимания центральных органов власти. На постановлении Северо-Кавказского крайисполкома, присланном для ознакомления во ВЦИК, один из чиновников наложил резолюцию, адресованную юрисконсульту: «Т. Кишкин! Прошу Вас посмотреть[,] на сколько соответствует дан[ное] постановление [существующим] законам»[1060]. Секретным постановлением СССР от 22 июля 1930 г. было признано целесообразным издание закона о спецпоселках[1061]. Аппарату СНК РСФСР поручалось подготовить соответствующий проект республиканского закона. Работа над данным поручением завершилась принятием 13 октября 1930 г. секретного постановления СНК РСФСР «О трудовом устройстве кулацких семей, выселенных в отдаленные местности, и о порядке организации и управления специальными поселками»[1062]. Оно по сути обобщало полугодовой репрессивный опыт и практику организации крестьянской ссылки и являло собой концентрированное выражение советского бюрократического правотворчества. Приоритетное положение в данном постановлении отводилось проблемам трудоустройства «кулацких семей». Документ призван был узаконить сложившееся к осени 1930 г. фактическое положение в этой области: «Специальные поселки организуются в местностях, где ощущается недостаток в рабочей силе для лесозаготовительных работ, по разработке недр, для рыбных промыслов и т. п., а также для освоения неиспользованных земель. <…> Специальные поселки входят в состав района в качестве особых административных единиц»[1063]. Постановление регламентировало порядок дислокации спецпоселков, которые «не могут быть образованы ближе 200 клм. от пограничной полосы, вблизи железных дорог, городов, рабочих поселков и крупных селений, а также фабрик и заводов, колхозов, совхозов и МТС»[1064]. Далее прописывался порядок «прикрепления спецпереселенцев к хозяйственным организациям» и использования их труда хозорганами на основе типовых договоров ведомств с НКВД РСФСР. Устанавливалось, что заработная плата спецпереселенцам не должна быть ниже оплаты труда вольнонаемных рабочих, но далее говорилось об удержании 25 % зарплаты «на нужды управления поселками и на их культурное обслуживание»[1065].Утратившие трудоспособность и не имевшие родственников спецпереселенцы, а также дети-сироты должны были содержаться «за счет специального поселка». Особым пунктом ограничивалось право спецпереселенцев и членов их семей на передвижение, покидать территорию поселка им разрешалось только с ведома коменданта.

Постановление СНК РСФСР явилось первым по времени создания актом власти, в котором прописывалась процедура «выхода из спецпоселка». В документе говорилось: «17. – Несовершеннолетние члены семей спецпереселенцев, не достигшие к 1 января 1930 года 16-летнего возраста, могут[,] по достижении ими этого возраста, выходить из состава поселка в порядке, установленном Наркомвнуделом РСФСР. Вышедшие из состава спецпоселков посылаются на работу по найму в порядке особых правил, издаваемых Наркомтрудом РСФСР, по соглашению с заинтересованными наркоматами. Указанные лица не могут быть направлены на работы в пределах того района, где находится специальный поселок, в котором живут их родители.

18. – Совершеннолетним спецпереселенцам и членам их семей, по истечении 5-летнего срока пребывания в спецпоселке, может быть разрешено выйти из спецпоселка по постановлениям райисполкомов, утверждаемым краевыми (областными) исполкомами. Такое разрешение дается в том случае, когда эти лица на деле доказали свою лояльность к советской власти и неуклонно выполняли возложенные на них обязанности.

Вышедшие из состава специального поселка в порядке настоящей статьи не могут оставаться в пределах данного района и возвратиться в пределы того края (области), откуда они высланы, а также проживать в крупных промышленных центрах, список которых устанавливается Наркомвнуделом РСФСР»[1066].

Названные пункты (17 и 18) постановления СНК РСФСР примечательны в нескольких аспектах. Прежде всего в них устанавливалась поколенческая, социально-демографическая градация – право выезда из мест поселения для молодежи. Раскол поколений и, соответственно, крестьянских семей закреплялся указанием на то, что молодежь должна направляться на работы вне прежнего района ее проживания на поселении. Совершеннолетние спецпереселенцы по истечении пяти лет при наличии двух обязательных условий (добросовестный труд и лояльность власти) могли выезжать из спецпоселков. Возможно, пятилетний срок был определен по аналогии с избирательной инструкцией 1926 г., в которой оговаривались условия восстановления в правах «нетрудовых элементов». Для крестьян, применявших в своем хозяйстве наемный труд («кулаков»), для восстановления в правах требовались пятилетний трудовой стаж и лояльность советской власти[1067]. Поскольку на практике «раскулачивание» и высылка осуществлялись на основе списков сельских «лишенцев», то логично было допустить соотнесение сроков, необходимых для восстановления в избирательных правах, со сроками «выхода из спецпоселков» (в 1931 г., о чем будет сказано ниже, появился специальный закон о восстановлении в избирательных правах спецпереселенцев по истечении пяти лет пребывания на поселении). Кроме того, пятилетний срок репрессии как предельный мог быть установлен разработчиками постановления с учетом существовавшего законодательства об административной высылке и ссылке. Депортация крестьян с расселением в спецпоселках являлась видом ссылки, срок которой не мог превышать пяти лет. На то же указывают и прописанные в постановлении СНК РСФСР ограничения в выборе нового местожительства, процедурно совпадавшие с практикой введения для отбывших ссылку лиц т. н. минусов (невозможность проживания в определенных местностях и населенных пунктах, см. раздел «Ссыльные»).

Для придания постановлению СНК РСФСР от 13 октября 1930 г. статуса законодательного акта было необходимо утвердить его во ВЦИК в качестве совместного постановления. Однако при обсуждении данного вопроса на заседании Президиума ВЦИК 10 декабря 1930 г. было решено возвратить проект в СНК РСФСР «для переработки в направлении указания ограничения политических прав высланных и установления необходимых политических предохранительных мер в отношении их»[1068]. При обсуждении проекта постановления на заседании бюро фракции ВКП(б) ВЦИК председательствовавший на нем секретарь ВЦИК А.С. Киселев подверг критике предложенный проект за отсутствие в нем четкого разграничения обязанностей государственных и хозяйственных органов, заявив: «Посмотрите, тут не разграничены права коменданта и ссыльных. Все написано вместе. Нужно эти два вопроса разделить. Затем, насчет прав высланных. Нужно, чтобы им были известны их права и права их семей»[1069].

Разработанный СНК РСФСР осенью 1930 г. законопроект о спецпоселении так и не был принят. Заместитель председателя СНК РСФСР Д.З. Лебедь в своем обращении во ВЦИК от 2 сентября 1931 г. отмечал, что данный документ утратил уже свою актуальность. «В связи с тем, что вопрос о трудовом устройстве и культурно-бытовом обслуживании спецпереселенцев в настоящее время с достаточной полнотой урегулирован постановлениями СНК СССР № 174/сс и 130/сс, – писал он, – необходимость в издании Республиканского закона отпадает. Прошу освободить СНК РСФСР от выполнения поручения Президиума ВЦИК от 10/XII-30 г.»[1070]

Законопроект о спецпоселении не стал действующим законом по ряду причин. Первая заключалась в том, что одни из его положений были «сырыми» (не увязаны функции и обязанности органов и учреждений различных уровней). Кроме того, положение было «прописано» под главного исполнителя – НКВД РСФСР, призванного осуществлять управление спецпоселками. Но в конце 1930 г. НКВД подвергся расформированию, а его функции переданы другим наркоматам и ведомствам. Однако (и в этом, вероятно, крылась основная причина неуспеха декрета СНК РСФСР) и само руководство страны на тот момент уже не проявляло прежней заинтересованности в принятии закона, подробно регламентировавшего жизнедеятельность спецпереселенцев и определявшего социальную перспективу для данной категории репрессированных. Прописанная в постановлении СНК процедура «выхода из спецпоселка» стала основой карательной практики всего последующего десятилетия (постановление СНК СССР о снятии со спецучета и праве выезда из трудпоселения детей, достигших 16-летнего возраста, вышло в свет только 22 октября 1938 г.). Практика ограничения бывших спецпереселенцев в выборе местожительства регулировалась различными нормативными актами карательных органов, не связанными с какими-либо законоположениями (см. выше судьбу «неправильно раскулаченных» в Северном крае и т. д.).

Летом 1931 г. был издан без преувеличения судьбоносный по своему значению для репрессированного крестьянства законодательный акт, послуживший основой для регулирования «правового» положения спецпереселенцев на весь последующий период существования крестьянской ссылки. Речь идет об изданном 3 июля 1931 г.

постановлении ЦИК СССР «О порядке восстановления в гражданских правах выселенных кулаков», в котором говорилось: «Кулаки, лишенные на основании конституций союзных республик и общесоюзной инструкции о выборах в Советы избирательных прав и выселенные по постановлению общих собраний граждан села и местных органов власти за противосоветские и противоколхозные выступления (поджоги, бандитизм и т. п.) из пределов сел и поселков, в которых они ранее проживали, восстанавливаются по истечении пяти лет с момента выселения во всех гражданских правах и получают право избирательного голоса при условии: а) если они в течение этого срока на деле докажут, что прекратили борьбу против организованного в колхозы крестьянства и мероприятий советской власти, направленных на подъем сельского хозяйства; б) если они покажут себя на деле честными и добросовестными тружениками»[1071].

Законодательный декрет, как отмечалось выше, при определении пятилетнего срока, необходимого для восстановления в гражданских правах, базировался на практике применения законодательства в отношении «лишенцев» (пятилетний трудовой стаж и лояльность советской власти в качестве двух обязательных условий для восстановления в избирательных правах). Значение декрета было бóльшим, нежели процедурные условия возвращения «выселенным кулакам» права избирательного голоса, поскольку речь шла именно о гражданских правах, в т. ч. таких основополагающих, как право свободы передвижения, выбора рода занятий и т. д. Поэтому восстановление спецпереселенцев в гражданских правах означало прекращение действия в отношении них многочисленных ограничений и дискриминаций. Появление данного закона не весной 1930, а летом следующего года объясняется тем, что именно в 1931 г. на политическом уровне было решено подвести черту под массовыми и проводившимися в масштабах всей страны депортациями крестьян. 30 августа 1931 г. среди прочих решений по спецпереселенцам Политбюро утвердило «Инструкцию о порядке дальнейшего выселения кулацких семей», первый пункт которой гласил: «Выселение кулацких семей из районов сплошной коллективизации в массовом порядке прекратить. В дальнейшем выселение кулацких семей разрешается производить в индивидуальном порядке небольшими группами семейств по мере их выявления…»[1072] Данное решение в последующем корректировалось, что давало основание проводить масштабные высылки в 1933 г. и локальные (точечные, из отдельных местностей) на протяжении всего десятилетия, но в целом пик высылки крестьянства действительно пришелся на 1931 г., после чего наступила относительная стабилизация численности спецпереселенцев, а затем, со второй половины 1930-х гг., и ее снижение.

Инициация союзного закона о правах спецпереселенцев, судя по реконструкции имеющихся в распоряжении исследователей документов, принадлежала не законодательным, а директивным органам. Созданная весной 1931 г. для решения проблем расселения, хозяйственного устройства и использования труда спецпереселенцев комиссия ЦК под председательством А.А. Андреева (с осени ее возглавил Я.Э. Рудзутак) была наделена всеми полномочиями для разработки, принятия и проверки исполнения любых директивных решений в данной области, включая в случае необходимости подготовку государственных постановлений, принимавшихся после санкции Политбюро в «советском порядке». Перед комиссией Андреева встала задача провести массовую депортацию крестьян, не допуская дестабилизации положения ни в местах высылки «кулаков», ни в местах их нового размещения. Репрессированным требовалось дать «перспективу». В рабочих документах комиссии Андреева сохранилась сделанная председателем в начале мая 1931 г. черновая карандашная запись: «Организация [и использование] в прошлом. Разбегаются. <…> Закрепление спецпереселенцев – 5 лет. Не опубликов[ывать]»[1073].

На очередном заседании комиссии ЦК 15 мая 1931 г. в проекте постановления появился пункт, гласивший: «Поставить в ПБ вопрос о том, чтобы в связи с массовым переселением кулаков определить для них сроки лишения прав гражданства и установить примерно срок 5 лет с тем, что если данный спецпереселенец выполняет все постановления сов[етской] власти, ведет себя как честный работник, по отношению к нему применяются льготные условия»[1074]. Через полтора месяца «вопрос» в Политбюро был решен. На заседании, которое состоялось 30 июня, при рассмотрении пункта «О восстановлении кулаков в гражданских правах» выступили Сталин и Андреев. Утвержденное постановление рекомендовалось опубликовать «от имени ЦИК СССР»[1075], что и было выполнено 3 июля 1931 г.

Законодательные акты последующего времени, дополнявшие и уточнявшие указанный закон, имели под собой самую различную мотивацию. В большинстве случаев их целью было поощрение тех или иных групп в составе спецпереселенцев. Первое из уточнений было внесено по предложению упомянутой выше комиссии Андреева. 16 августа 1931 г. СНК СССР принял постановление «О спецпереселенцах», подготовленное комиссией и утвержденное Политбюро 20 августа. В п. 31 его раздела «Прочие мероприятия» говорилось: «Учитывая необходимость скорейшего отрыва молодежи спецпереселенцев от контрреволюционной части кулачества – признать возможным восстановление в правах молодежи, достигшей 18-летнего возраста, до истечения 5-летнего срока в тех случаях, когда эта молодежь проявила себя с положительной стороны. Подобные восстановления проводятся отделами по спецпереселениям через ЦИКи Союзных и Автономных республик, или краевые и областные исполкомы, с предоставлением им права свободного проживания»[1076]. Однако вскоре Политбюро специальным постановлением от 8 сентября отменило им же утвержденное положение о привилегиях в восстановлении прав для молодежи, сформулированное в п. 31[1077]. Впрочем, этот демарш означал не отказ от намеченной линии дифференцированного отношения к спецпереселенцам, а некоторую приостановку ее развития.

Инициация последующих постановлений ЦИК СССР, равно как и разъяснение механизма практического воплощения законодательных актов, являлась преимущественно прерогативой ОГПУ – НКВД. Часть постановлений принималась в оперативном порядке Президиумом ЦИК СССР. Так, в феврале 1932 г. им была утверждена процедура досрочного (до истечения пяти лет) восстановления в правах «исключительно… лиц, проявивших себя высокопроизводительным трудом и лояльным отношением к советской власти» по представлениям органов ОГПУ, согласованным с хозорганизациями[1078]. Постановлениями Президиума ЦИК СССР от 27 апреля и 3 мая 1932 г.

устанавливался порядок досрочного восстановления в правах спецпереселенцев (главным образом из числа молодежи), которые являлись ударниками, выполнявшими и перевыполнявшими нормы выработки. Представленный ОГПУ для утверждения в ЦИК СССР список включал фамилии 931 спецпереселенца, из которых треть проживала в спецпоселках Западной Сибири. Райисполкомы обязывались в течение десяти дней выдать восстановленным в правах лицам соответствующие документы, разрешавшие свободное проживание на всей территории страны[1079].

В директиве ОГПУ от 5 мая 1932 г., направленной местным полпредствам, разъяснялась процедура восстановления в правах спецпереселенцев. Кроме того, в ней говорилось о необходимости создания для этой группы условий, способствовавших их «оседанию» в спецпоселках. Рекомендовалось провести «широкую кампанию с тем, чтобы восстановленные в гражданских правах остались жить и работать на тех предприятиях, на которых они работают в данный момент, разработав ряд поощрительных мероприятий и льгот для остающихся жить в поселках. Широко практиковать назначение и выдвижение восстановленной молодежи на различные работы и должности.

Распространить восстановление в гражданских правах на жену и детей амнистированного лица. Если восстановлен в правах взрослый член семьи (сын или дочь), а глава семьи не восстановлен, то восстановление распространяется только на жену и детей, находящихся на иждивении восстановленного лица и амнистия на главу семьи (отца или мать) не распространяется»[1080].

Таким образом, руководство ОГПУ, формально следуя букве закона – восстановленные получали право выезда из спецпоселков, – одновременно запустило механизм, затруднявший и даже препятствовавший этому. Обращает внимание четкая взаимосвязь между положением о приоритетном восстановлении в правах молодежи и процедурой, согласно которой восстановление в правах сына или дочери не распространялось на родителей. Поскольку в крестьянских семьях существовали прочные межпоколенческие связи, эта процедура работала на закрепление молодежи в спецпоселках эффективнее любых льгот или поощрений.

17 марта 1933 г. Президиум ЦИК СССР принял дополнение к действовавшему с 1930 г. порядку восстановления в избирательных правах «кулаков». «Дети высланных кулаков, как находящиеся в местах ссылки, так и вне ее, и достигшие совершеннолетия, – говорилось в документе, – восстанавливаются в избирательных правах районными исполкомами по месту их жительства при условии, если они занимаются общественно-полезным трудом и добросовестно работают»[1081]. Публикация данного постановления вызвала массу запросов с мест. Поскольку в документе не содержалось квалифицированного определения понятия «мест ссылки», возник вопрос, распространяется ли данное дополнение на детей спецпереселенцев в комендатурах? В апреле 1933 г. Центризбирком дал ГУЛАГу следующее бюрократическое разъяснение: «Ввиду того, что находящиеся в спецпоселках ОГПУ кулаки и их дети не подведомственны районным исполкомам, постановление Президиума ЦИК Союза от 17 марта 1933 г…на них не распространяется. На них распространяется постановление Президиума ЦИК Союза о порядке восстановления в гражданских правах выселенных кулаков»[1082]. Это дискриминационное разъяснение давалось с целью недопущения расширительного толкования постановления, которое касалось небольшой группы детей «раскулаченных», оставшихся по каким-либо причинам у родственников, т. е. вне спецпоселков. И только через год, 7 мая 1934 г., Президиум ЦИК распространил своим постановлением действие указа от 17 марта 1933 г. на находящихся в спецпоселках детей «кулаков»[1083], «достигших 18-летнего возраста во время пребывания в трудпоселке»[1084]. 27 мая 1934 г. в связи с приближением пятилетия с начала высылки «кулаков» постановлением ЦИК СССР краевым и областным исполкомам было предложено восстанавливать в гражданских правах по истечении пяти лет со дня выселения спецпереселенцев, подпадавших под условия закона от 3 июля 1931 г. Для проработавших в золотой и платиновой промышленности при восстановлении в правах устанавливался более льготный срок – три года. Подтверждалось право на досрочное восстановление «наиболее отличившихся спецпереселенцев, в особенности из молодежи, являющихся ударниками на производстве и активно участвующих в общественной работе»[1085].

Поскольку представления к восстановлению в гражданских правах исходили от ПП ОГПУ, то 9 июня 1934 г. в качестве инструктивного документа был выпущен секретный циркуляр ОГПУ. В нем оговаривался порядок восстановления спецпереселенцев в гражданских правах, всецело зависящий от органов ОГПУ, – поселковых и районного комендантов, отделов по спецпереселенцам (ОСП) ПП ОГПУ. Восстановлению в правах подлежали три категории спецпереселенцев: лояльные власти и зарекомендовавшие себя «безусловно честной работой», прожившие в спецпоселках пять лет (работавшие в золотопромышленности – три года); досрочно восстановленные (независимо от срока пребывания в спецпоселке) ударники производства, «главным образом, из молодежи»; дети спецпереселенцев, достигшие совершеннолетия, при условии занятости общественно полезным трудом. Особо выделялась категория тех, кто не подлежал восстановлению в правах: «спецпереселенцы, не порвавшие связи с к[онтр]-р[еволюционной] частью кулачества… совершившие побеги из спецпоселков в 1933–1934 гг., плохо работающие и нежелающие осваиваться в спецпоселках»[1086]. В циркуляре указывалось: «Восстановленные в правах лица пользуются всеми правами граждан СССР, имеют право выезда из спецпоселка и к ним не могут быть применены никакие меры ограничения. Пятипроцентные отчисления с их заработной платы прекратить с момента вынесения Крайисполкомом или Облисполкомом постановления о восстановлении их в правах. Конечно, нашей задачей является создание таких бытовых условий для лиц, получающих права гражданства, при которых у них не было бы желания покидать спецпоселки»[1087].

В связи с постановкой задачи по закреплению бывшего «спец-контингента» на местах принудительного расселения комендантам предлагалось «широко развернуть работу среди восстановленных в правах, чтобы они добровольно [здесь и далее подчеркнуто в документе. – С. К.] остались жить и работать на тех предприятиях, на которых они работали до восстановления. С этой целью, совместно с хозорганизациями, должны быть применены ряд поощрительных мероприятий и льгот для остающихся жить в спецпоселках, как то: предоставление лучших жилищ, лучших условий работы, выдвижение на различные поселковые должности и т. д. Само собой разумеется, что эти льготы не должны быть выше льгот, которыми пользуются вольнонаемные рабочие на данном предприятии»[1088].

Небеспочвенные опасения руководства ОГПУ в том, что массовое восстановление спецпереселенцев в правах повлечет за собой нежелательный для власти массовый выезд из спецпоселков, вскоре оформились в письмо, направленное начальником ГУЛАГа М.Д. Берманом наркому внутренних дел Ягоде 2 января 1935 г. В нем Берман привел неутешительную для спецорганов статистику, согласно которой к ноябрю 1934 г. число восстановленных в правах спецпереселенцев составило 8505 семей (31 364 чел.). Из этого числа на поселении осталась лишь четверть восстановленных в правах – 2488 семей (7857 чел.). Ягода в свою очередь направил 17 января 1935 г. письмо Сталину, в котором предлагал радикальное решение задачи удержания спецпереселенцев в местах их поселения: «…по мере восстановления в правах отмечены массовые выезды трудпоселенцев из мест поселения, что срывает мероприятия по освоению необжитых мест. Вместе с тем возвращение восстановленных трудпоселенцев в те края, откуда они были выселены, – политически нежелательно». Далее Ягода предложил срочно издать уточнение к последнему постановлению ЦИК СССР, в котором указывалось бы, что восстановление в правах трудпоселенцев не дает им права выезда из мест поселений[1089]. Такое дополнение к постановлениям ЦИК СССР от 3 июля 1931 г. и 27 мая 1934 г. было принято высшим законодательным органом страны 25 января 1935 г.[1090] Предложение руководства НКВД, законодательно закрепившее невозможность выезда из комендатур восстановленных в правах, не противоречило политике чекистов, которую они проводили и ранее. Она имела целью минимизацию оттока трудоспособных спецпереселенцев из комендатур при сохранении у репрессированных надежды на перемену их положения. Изменение внутриполитической ситуации в стране, вызванной убийством Кирова 1 декабря 1934 г., вызвало новый подъем «чрезвычайщины» и усиление репрессивной политики, что не могло не сказаться на положении «спецконтингента».

Новая «драконовская» поправка в действовавшее законодательство о спецпоселении позволила репрессивным органам провести несколько акций, столь же дискриминационных по своей сути. Поскольку не отменялось правило выдачи паспортов «высланным кулакам, восстановленным в гражданских правах», то циркуляром Главного управления милиции от 3 февраля 1935 г. устанавливался порядок, по которому паспорта данной категории выдавались «исключительно [подчеркнуто в документе. – С. К.] по месту расположения трудпоселения», в паспорте требовалось сделать отметку о выдаче документа конкретной комендатурой, лица с такой записью не прописывались на проживание «нигде, кроме мест поселения»[1091].

17 апреля 1935 г. последовало разъяснение Президиума ЦИК СССР, перечеркивавшее известную правовую аксиому о том, что закон обратной силы не имеет. В нем говорилось о распространении постановления ЦИК СССР от 25 января 1935 г. на всех еще находившихся на поселении «кулаков», хотя и восстановленных в гражданских правах до 25 января 1935 г.[1092] 15 марта 1936 г. НКВД СССР выпустил циркуляр, в котором была обобщена годичная практика применения правовых ограничений и дискриминаций по отношению к различным группам спецпереселенцев, давалась установка на создание квазипривилегированной группы из числа лиц, восстановленных в гражданских правах. Данная группа получала пассивное избирательное право при выборах в Советы. Для нее давалось расширительное толкование места поселения (не поселок, как ранее, а территория района, куда спецпереселенцы были вселены). Восстановленному в правах разрешалось передвигаться в пределах всего района (по административному делению) и поступать на работу по своему усмотрению. В отдельных случаях «лучшие ударники» могли временно выехать на учебу, в командировку, на лечение и т. д., но только в пункт, находящийся в пределах того края, где они поселены. На время выезда им выдавались удостоверения с указанием срока его действия. Восстановленные в правах снимались с общего учета спецпоселения и ставились на отдельный учет.

Циркуляр содержал также разъяснение о том, на какие категории населения комендатур постановление ЦИК СССР от 25 января 1935 г. не распространялось, дабы не останавливать действие механизма «разгрузки» спецпоселений в основном от социально нежелательных элементов: на лиц, признанных «неправильно высланными»; на молодежь, подлежавшую призыву в Красную армию; на нетрудоспособных, передаваемых на иждивение родственникам; на восстановленных в правах спецпереселенок, вышедших замуж за «вольных граждан» в случае их переезда в другую местность[1093].

Ко времени появления циркуляра НКВД образовался еще один канал выезда из спецпоселков, однако им могли воспользоваться только дети спецпереселенцев. В принятом 15 декабря 1936 г. «не подлежавшем оглашению» постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О школах в трудпоселках» появился пункт, дававший им такую возможность: «5. Детей трудпоселенцев, окончивших неполную среднюю школу, принимать на общих основаниях как в техникумы, так и в другие специальные средние учебные заведения; окончивших среднюю школу допускать на общих основаниях в высшие учебные заведения»[1094]. На копии данного постановления, поступившего для исполнения в ГУЛАГ, его начальник Берман наложил резолюцию, предназначенную для исполнения руководством местных отделов трудпоселений: «…особо разъяснять §§ 4 [об усилении политвоспитания в школах трудпоселков. – С. К.] и 5 как имеющие особо важное значение для детей и молодежи труд-посел[енцев] – в целях их отрыва от родителей»[1095]. Этот же «молодежный протекционизм» четко проведен и в принятом 17 января 1936 г. постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по организации и хозяйственному укреплению колхозов и подъему сельского хозяйства северных районов Западно-Сибирского края». С учетом того, что в северных районах края (Нарымский окр.) плотно дислоцировались комендатуры с численностью свыше 100 тыс. чел., целый раздел постановления посвящался «упорядочению гражданского быта трудпоселенцев». В нем устанавливалось, что «дети трудпоселенцев, не восстановленных в правах гражданства, к моменту достижения ими совершеннолетия получают права гражданства в случае, если они сами не лишены права гражданства решением судебных органов, порвали связь с родителями и занимаются самостоятельным полезным общественным трудом.

Одобрить предложение Запсибкрайисполкома об организации пионерских отрядов в школах, обслуживающих детей трудпоселенцев, а также о приеме в ряды ВЛКСМ, в каждом отдельном случае с утверждения крайкома комсомола, отдельных юношей и девушек…»[1096]

Примечательно, что при подготовке проекта данного партийно-государственного постановления, в частности в разработке предложений о стимулировании труда репрессированных крестьян и некоторого ослабления режима для них и их детей, ключевую роль сыграл Отдел трудпоселений УНКВД по Запсибкраю, прозвучала идея своего рода «нулевого отсчета»: восстановленным в правах гражданства трудпоселенцам предлагалось предоставить право свободного передвижения в пределах всего Нарымского округа (вошло в постановление), а по истечении пяти лет с момента восстановления в правах – разрешить переезд в любой район СССР, за исключением того, откуда они были высланы (данное «новаторство» чекистов в постановление не вошло)[1097].

Принятие Конституции 1936 г., в которую была включена ст. 135, устанавливавшая, что выборы в Советы являются всеобщими («все граждане СССР, достигшие 18 лет, независимо от расовой и национальной принадлежности, пола, вероисповедания, образовательного ценза, оседлости, социального происхождения, имущественного положения и прошлой деятельности имеют право участвовать в выборах депутатов, за исключением лиц, признанных в установленном порядке умалишенными»[1098]), заставило руководителя НКВД Н.И. Ежова и прокурора СССР А.Я. Вышинского направить в феврале 1937 г. совместное обращение в ЦК и СНК СССР. В нем выдвигались предложения, касавшиеся правового положения трудпоселенцев. Например, предлагалось (эта мысль была отчасти созвучна ранее отвергнутой руководством страны идее сибирских функционеров о введении фиксированного срока для пребывания на поселении лиц, восстановленных в гражданских правах): «Оставить в силе постановление ЦИК СССР от 25 января 1935 г…запрещающее восстановленным в правах трудпоселенцам выезжать из мест поселения, дополнив его указанием, что в 1939 г. будет дано право выезда в пределах края – области и в течение 1940 г. – в пределах всего Союза»[1099].

Руководство страны в тот момент по понятным причинам (начинался «Большой террор») не отреагировало на предложение глав карательного и надзорного органов, что заставило А.Я. Вышинского годом позже, 23 марта 1938 г., вновь напомнить о существующей правовой нестыковке Конституции и действовавших на тот момент директив о положении трудпоселенцев. «Впредь до общего пересмотра этого вопроса» прокурор СССР полагал: «1) прекратить удержания с заработка спецпереселенцев [так в документе, эта оговорка подтверждает устойчивость стереотипа восприятия крестьян как спецпереселенцев, а не трудпоселенцев. – С. К.] 5 % на расходы, связанные с их административным обслуживанием; 2) установить сроки и условия, при которых отдельные категории спецпереселенцев и члены их семей могли бы быть освобождаемы от обязательного проживания в трудпоселках; 3) установить обстоятельства, при которых допускались бы временные отлучки спецпереселенцев из мест поселения (для лечения и пр.)»[1100].

К началу 1939 г. «уточнений правового положения» трудпоселенцев накопилось так много, что связанные с ними вопросы стали привлекать к себе внимание многих организаций – от хозяйственных органов, использовавших труд «раскулаченных», до законодательных инстанций, в которые поступали многочисленные заявления и жалобы от трудпоселенцев. Руководство НКВД все чаще оказывалось в ситуации, когда т. н. подзаконные акты – циркуляры и указания, направленные на развитие и уточнение правительственных постановлений, – становились объектом рассмотрения правовых органов, в частности союзной прокуратуры, на предмет их соответствия актам правительства. Так, после выхода в свет секретного постановления СНК СССР от 22 октября 1938 г. о порядке выдачи паспортов детям спецпереселенцев и ссыльных, достигшим 16 лет, руководство НКВД получило массу запросов с мест с просьбой разъяснить, распространяется указанное постановление только на тех детей репрессированных, которым исполняется 16 лет на момент выхода постановления, или же оно касается всех, прибывших в ссылку до 16-летия. В секретном циркулярном письме от 27 января 1939 г. НКВД своим периферийным органам разъясняло, что паспорта «выдаются только детям спецпереселенцев и ссыльных, которым сейчас исполнилось 16 лет, если они лично ничем не опорочены и если они из спецпоселков и мест ссылки выезжают на учебу или на работу»[1101].

Данное разъяснение, вызвав мощный поток жалоб и заявлений в директивные органы, оказалось предметом рассмотрения Прокуратуры СССР. Ее руководитель М.И. Панкратьев обратился с письмом к председателю СНК СССР В.М. Молотову, в котором отмечал: «Разъяснение НКВД неправильно, поскольку оно ограничивает в праве выезда на учебу или работу детей спецпереселенцев и ссыльных, достигших 16-летнего возраста до издания вышеуказанного постановления СНК СССР». Просьбу союзного прокурора об отмене циркуляра НКВД как противоречащего правительственному постановлению поддержал Вышинский, ставший заместителем председателя СНК. На его служебной записке Молотов написал резолюцию: «За отмену незаконного распоряжения т. Чернышева [зам. наркома внутренних дел СССР. – С. К.]»[1102].

В данном случае органы прокуратуры, исходя из необходимости соблюдения буквы закона, пытались ограничить толкование законодательного акта карательными органами в соответствии со своими ведомственными интересами.

Известны и другие примеры, когда прокуратура предлагала толковать правительственные акты в пользу трудпоселенческой молодежи, что в целом лежало в русле государственной политики. Так, согласно постановлению от 22 октября 1938 г., в паспортах детей трудпоселенцев, выезжавших на учебу или работу, ставилась отметка об ограничении права проживания в режимных городах. Прокурор СССР Панкратьев в служебном письме Молотову акцентировал внимание на противоречии, почти сводившем на нет само постановление. «Создается такое положение, – отмечал он, – при котором большинство детей трудпоселенцев фактически лишено возможности продолжить учебу, поскольку высшие, технические и другие специальные учебные заведения, за редким исключением, находятся в городах, отнесенных к режимным пунктам». По мнению прокурора СССР, было бы правильным сузить круг режимных городов, включив туда Москву, Ленинград и города, расположенные в т. н. погранполосе. В начале 1940 г. Панкратьев на свой запрос получил отрицательный ответ, облеченный в бюрократическую формулировку: «…СНК СССР снял с обсуждения внесенный Вами вопрос»[1103].

Подобные разночтения и межведомственные столкновения подталкивали карательные органы к унификации и упрощению нормативных актов о трудссылке. В апреле 1939 г. Л.П. Берия, недавно назначенный на пост наркома внутренних дел, обратился в директивные инстанции (СНК и ЦК) с предложениями по «уточнению правового положения трудпоселенцев», которые были оформлены в виде проекта совместного партийно-правительственного постановления. В своей основе проект был ориентирован на самое радикальное за 1930-е гг. реформирование всей системы трудовых поселений. Он предполагал упразднение комендатур и передачу их функций районным отделам милиции. Соответственно предусматривалась и ликвидация отделов трудпоселений в составе ГУЛАГа и трудссылки как элемента карательного механизма[1104].

Появление столь необычного в обстановке эпохи «Большого террора» проекта либерализации важной части репрессивной системы можно объяснить, если принять во внимание сочетание ряда обстоятельств. Одно из них связано с назначением в качестве главы карательной системы Берии, честолюбивого политика, игравшего на контрасте со своими предшественниками. Другое обстоятельство вытекало из насущной потребности в реформировании системы спец(труд)поселений, которая не только устарела, но и превратилась в обузу для НКВД, обремененного к концу 1930-х гг. многочисленными лагерями и колониями. Важные шаги в данном направлении были предприняты в 1938 г.: правительственным постановлением от 9 сентября неуставные сельскохозяйственные и промысловые артели трудпоселенцев переводились на положение уставных (т. е. обычных); тогда же происходила поэтапная передача социально-бытовой и культурной инфраструктуры трудпоселков в местах дислокации комендатур с баланса НКВД в ведение местных исполкомов Советов и т. д. Однако меры по «расконсервированию» системы трудпоселений не были направлены на амнистирование репрессированного крестьянства, составлявшего до 90 % контингента трудпоселенцев. Смысл изменений заключался в том, чтобы формально вывести трудпоселки за рамки карательной системы, но при этом сохранить сложившееся положение вещей. Для этого было важно «уточнить правовое положение» трудпоселенцев таким образом, чтобы не рухнула созданная с большими усилиями сеть трудовых поселений.

В проекте постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б), представленном за подписью Берии, трудпоселенцев предлагалось разделить на три категории: а) имевшие право на выезд из трудпоселков (дети трудпоселенцев и лица, вступившие в брак с нетрудпоселенцами); б) не имевшие права выезда (взрослые трудпоселенцы); в) осужденные на различные сроки и направленные в 1933 г. в трудпоселки для отбытия наказания лица, которые подлежали освобождению из трудпоселков. В преамбуле проекта, подготовленного НКВД, это было сформулировано предельно ясно: «Трудпоселенцы (бывшие кулаки, высланные из районов сплошной коллективизации) и их семьи в соответствии с постановлением ЦИК СССР от 25.1.1935 г. закрепляются на жительство в районах их вселения без права выезда из этих районов, за исключением детей трудпоселенцев, подпадающих под действие постановления СНК СССР от 22.10.1938 г. и вступивших в брак с нетрудпоселенцами»[1105].

Данный проект так и не был утвержден, несмотря на многочисленные согласования в 1939–1940 гг. Вначале все шло в обычном порядке: проект НКВД отправили на согласование в Прокуратуру СССР, Наркомюст, Наркомзем, после чего с ним ознакомились заместители В.М. Молотова Н.А. Булганин, Н.А. Вознесенский, А.Я. Вышинский. Последнему было поручено внести в текст необходимые замечания и изменения и отправить в НКВД для окончательной доработки. Прошедший серьезную правовую переработку в аппарате СНК СССР проект начал терять свою привлекательность в глазах руководства НКВД. Специалисты из сектора судебно-административных учреждений Управления делами СНК изъяли из преамбулы абзац об оставлении взрослых трудпоселенцев-«кулаков» на бессрочное проживание в местах поселений. Взамен появился весьма либеральный пункт, дающий трудпоселенцам право на выезд по отбытии пятилетнего срока в трудпоселках. Далее руководство НКВД фактически «замотало» проект. Весь 1940 и начало 1941 г. шла вялая переписка между Управлением делами СНК СССР и НКВД. В августе 1940 г. на докладной записке работников аппарата СНК о том, что вопрос о правовом положении трудпоселенцев НКВД предлагает «временно с обсуждения снять», Вышинский начертал раздраженную резолюцию: «Почему снять? Дело надо довести до конца»[1106]. Однако НКВД оказался сильнее, и дело было сдано в архив Управления делами СНК с красноречивой пометкой: «10.III.41 г. т. Чернышев подтвердил неактуальность этого вопроса и просит проект с обсуждения снять»[1107].

Такова судьба несостоявшегося постановления, которое было способно несколько изменить всю конфигурацию сталинского карательного механизма. Впрочем, следует отметить, что ситуации весны 1939 г. и весны 1941 г. разительно различались: если в начале 1939 г. еще можно было прогнозировать медленное и поэтапное «расконсервирование» сети трудпоселений, то в конце года ввиду массовых этнических и социальных депортаций с вновь присоединяемых к СССР территорий началась стремительная эскалация именно этого сектора карательной системы. В таких условиях даже частичное реформирование сети трудпоселений для «кулаков», когда именно вокруг нее шло формирование массива этнической «спецссылки», было нежелательным для сталинского руководства.

Выше рассматривалась эволюция разработки и применения законодательных и нормативных актов, призванных регулировать «правовое» положение спецпереселенцев. Однако карательная система работала на противопоставлении поощрения наказанию. С этой целью постоянно эволюционировала и становилась все более усложненной процедура административных и судебных наказаний спецпереселенцев. Последняя развивалась исключительно в форме принятия различного рода инструкций, циркуляров, приказов и других ведомственных нормативных документов, исходивших от карательных органов. Уже в первых инструкциях по управлению спецпоселками (весна – лето 1930 г.) указывалось на необходимость применения санкций к спецпереселенцам, нарушившим правопорядок в спецпоселках, самовольно отлучившимся или ушедшим с работы, а также бежавшим из мест поселения и т. д. При этом комендант поселка должен был опираться на положения уголовного или административного кодексов. За самовольную отлучку или уход с работы наказывали в соответствии с разработанной шкалой санкций (от административных до судебных). Утвержденная 2 августа 1930 г. Сибирской краевой комиссией «по расселению и устройству кулаков» инструкция за неявку или отлучку с работ предусматривала сначала предупреждение и занесение проступка в личное дело спецпереселенца, затем зачисление в штрафные команды (по типу лагерной практики) на срок до десяти суток «с назначением на более тяжелые общественные работы, с усилением конвоя, обязательным отчислением 25 % заработка вне зависимости от его размеров, увеличением рабочего дня с 8 до 10 часов». В случае «систематических уходов с работы» виновные могли быть подвергнуты уголовному преследованию: «…после вынесения судебного решения все осужденные снимаются с работ и направляются этапным порядком на дальний север…»[1108] В случае совершения «расселенцами побега и задержания их за пределами комендатуры» против бежавших возбуждалось уголовное преследование по 1-й части ст. 82 УК РСФСР, каравшей за побег из мест поселения или ссылки лишением свободы на срок до трех лет. Дела направлялись на рассмотрение «троек» ПП ОГПУ, т. е. квазисудебных органов.

Вместе с тем инструкция предусматривала дифференцированный подход к совершавшим побеги. Среди последних выделялись две категории лиц, к которым не применялись меры уголовного воздействия. Первую из них составляли те, кто подлежал возврату в места поселения: «а) совершенно нетрудоспособные (старики, старухи, инвалиды); б) женщины с малолетними детьми в возрасте до 12 лет; в) лица, не достигшие 18-летнего возраста» «после надлежащего устройства в хозяйственном отношении их глав, оставшихся в местах расселения». Ко второй категории относились лица, не подлежавшие возвращению к месту высылки. В их число входили: «а) дети до 14-летнего возраста при несогласии их следовать с родителями (при групповом бегстве); б) жены кулаков, выходившие замуж из батрацко-бедняцких семей в силу их экономической зависимости от кулаков и прожившие с ними не больше 2 лет при наличии категорического заявления о нежелании жить с мужьями-кулаками»[1109]. Таким образом, изъятия из действовавшей инструкции касались либо социальных иждивенцев, содержание которых в местах лишения свободы представлялось весьма обременительным, либо групп «социально-близких», которые по политическим соображениям подлежали «отрыву» от «кулацкого» влияния.

Позже был разработан порядок привлечения спецпереселенцев к уголовной ответственности, предусматривавший два варианта рассмотрения дел – в судебном порядке через решения народных судов по месту проживания спецпереселенцев и во внесудебном порядке «тройками» ПП ОГПУ (УНКВД). 31 марта 1932 г. ОГПУ издало циркуляр, предписывавший разграничивать общеуголовные и «контрреволюционные» преступления и «впредь все дела о бытовых преступлениях спецпереселенцев, не носящие к[онтр]-р[еволюционного] характера и не связанные с противодействием органам управления, направлять в Нарсуды, кроме тех случаев, когда дела подлежат рассмотрению в административном порядке, согласно положения о спецпоселках»[1110]. Вслед за этим 28 апреля 1932 г. ОГПУ был издан приказ «О порядке рассмотрения дел на кулаков, бежавших из спецпоселков». В нем отмечалось как большой недостаток в работе спецорганов то, что производство следственных дел на бежавших «кулаков» «тянется очень долго… задержанные кулаки содержатся под стражей до года». Предлагалось сократить срок оформления дел «тройками» ПП ОГПУ до одного-двух месяцев. Впредь дела задержанных спецорганами «кулаков» рассматривались на разных уровнях, в зависимости от тяжести содеянного. «Спецпереселенцы, бежавшие первый раз и пойманные на территории того же ПП, где находятся спецпоселки, в которых они проживали до бегства, арестовываются административным порядком на 30 суток», «дела за квалифицированные побеги (повторные, вооруженные, сопровождавшиеся грабежом и др.)» находились в компетенции «троек»[1111].

В первые годы существования спецпоселений, когда в ходе проведения карательных операций широко была распространена практика разъединения семей (главы семей осуждались в порядке «1-й категории» и попадали в тюрьмы и лагеря, а члены семей отправлялись на поселение), действовала относительно «либеральная» процедура: «…заключенные, имеющие семьи в спецпоселках, при досрочном освобождении из лагерей за ударную работу в таковых… не подлежат направлению в спецпоселки, а семьи их подлежат освобождению из спецпоселков»[1112]. С изданием постановления ЦИК СССР от 25 января 1935 г. о запрещении восстановленным в правах спецпереселенцам выезжать из мест поселения данное положение было пересмотрено в сторону ужесточения: теперь заключенные, освобождавшиеся из лагерей и имеющие семьи в спецпоселках, направлялись на соединение с семьями, и таким образом становились спецпереселенцами с сопутствовавшими правовыми ограничениями[1113].

Карательные органы особо заботились о том, чтобы, отбыв срок наказания, спецпереселенцы не имели реальной возможности выйти из положения «неправовых» граждан. Иногда такая возможность у людей появлялась в силу ведомственных процедурных неувязок. Так, 5 июня 1935 г. председатель Верховного суда СССР направил судебным органам письмо следующего содержания: «По сообщению ГУЛАГа НКВД СССР в судебной практике имеют место случаи, когда трудпоселенцы, осужденные к лишению свободы за преступления, совершенные ими в трудпоселках, по отбытии срока наказания освобождаются и живут на свободе, а семьи их остаются в трудпоселках.

Такое явление происходит от того, что в приговорах судебных органов не указано, что осужденные по отбытии определенного им срока лишения свободы должны быть направлены обратно в трудпоселки.

Ввиду этого дайте указания всем судебным органам, чтобы в случаях осуждения к лишению свободы трудпоселенцев в приговорах указывалось, что по отбытии определенной им меры наказания они подлежали направлению обратно в трудпоселок»[1114].

Еще ранее циркуляром Наркомюста СССР от 20 июня 1933 г. «О порядке отбывания спецпереселенцами исправительно-трудовых работ по приговорам судов» устанавливался следующий порядок исполнения приговоров: «Спецпереселенцы, осуждаемые судами за совершенные ими преступления к исправительно-трудовым работам, исправительно-трудовым учреждениям системы НКЮ не передаются, а отбывают исправительно-трудовые работы в тех хозорганах, куда они были направлены органами ОГПУ до осуждения»[1115]. Таким образом, все делалось для того, чтобы осужденные из числа спецпереселенцев оставались внутри ГУЛАГа, а при определенных условиях и не покидали системы спецпоселений. С этой целью одна из нарымских комендатур (Александро-Ваховская) получила статус штрафной. Редко, но все же применялась практика вторичных, «штрафных» переселений из одних комендатур в другие, носивших, как правило, показательный характер. Так, в сентябре 1935 г. по предложению секретаря Запсибкрайкома партии Р.И. Эйхе «за саботаж хлебосдачи и других мероприятий» 94 семьи спецпереселенцев (460 чел.) были переселены из Колыванской комендатуры «в отдаленные северные районы края»[1116].

Наиболее массовыми деяниями, влекущими за собой уголовную ответственность спецпереселенцев на протяжении 1930-х гг., оставались побеги из мест поселения. По сводной статистике, отразившей динамику численности спецпереселенцев в 1932–1940 гг., из 2176 тыс. прибывших за этот период на поселение бежали 629 042 чел., было «возвращено из бегов» 235 120 чел.[1117] Можно поставить под сомнение точность карательной статистики, в т. ч. и неопределенность того, как велся подсчет «возвращенных из бегов» (вошли ли сюда добровольно возвратившиеся?), но тенденции очевидны: побеги были массовым явлением и пошли на убыль только во второй половине 1930-х гг. Эволюционировала и практика борьбы с побегами. За десять лет, прошедших с ввода в действие первых нормативных документов по применению мер уголовного воздействия к бежавшим «кулакам», сложилась система наказаний различных категорий бежавших. В приказе НКВД СССР и Прокуратуры СССР от 9 января 1941 г. «О порядке возбуждения розыска и предания суду лиц, бежавших из трудовых и специальных поселков НКВД» содержалось десять пунктов, регламентировавших карательные процедуры, за каждым из которых стоял десятилетний отрефлексированный опыт применения[1118]. В преамбуле перечислялись подлежавшие и не подлежавшие розыску. К первым относили всех бежавших в возрасте от 16 лет и старше. Особо выделялись «лица, осужденные к лишению свободы с последующим (по отбытии наказания) водворением в трудпоселки и не прибывшие к месту поселения». Вторые включали спецпереселенцев, восстановленных в гражданских правах и выбывших из мест поселения до издания известного постановления ЦИК СССР от 25 января 1935 г., а также дети спецпереселенцев, «выбывших без надлежащего разрешения», на которых распространялось постановление СНК СССР от 22 октября 1938 г. о разрешении детям, достигшим 16-летнего возраста, выезда из трудпоселков (т. е. дети, бежавшие из ссылки до достижения ими на момент бегства 16 лет и в силу различных причин, в т. ч. с ведома властей, не возвращенные в ссылку).

Наказание за побег оставалось неизменным – до трех лет лишения свободы по ст. 82 УК РСФСР с последующим по отбытии срока наказания водворением в спецпоселки. Уголовная ответственность в полном объеме применялась к бежавшим неоднократно и не имевшим на момент задержания ни определенных занятий, ни постоянного места жительства[1119]. Далее особо выделялись три категории бежавших и обнаруженных спецслужбами, которые суду не предавались и обратно в ссылку не водворялись, но ставились органами НКВД на оперативный учет. Это касалось «лиц, бежавших из трудпоселков, если после совершения побега они в течение 3-х лет и выше непрерывно занимаются общественно-полезным трудом и проживают в нережимных местностях»[1120], «бежавших из трудпоселков женщин, если они после побега вышли замуж за лиц, занимающихся общественно-полезным трудом», «лиц, бежавших из трудовых поселков и к моменту обнаружения оказавшихся нетрудоспособными», которых надлежало «отдавать под опеку родственников, проживающих в нережимных местностях», а не «переданных под опеку через органы РКМ [милиции. – С. К.] в принудительном порядке водворять в инвалидные дома по месту обнаружения…» Дети до 16 лет, не имевшие родителей и не принятые под опеку родственников, направлялись в «детские дома общей системы»[1121].

Скрупулезный учет ситуаций, с которыми сталкивались спецорганы, разыскивавшие бежавших из ссылки, свидетельствует о том, что карательная система чутко реагировала на реалии времени. Как и ранее, спецорганы не были заинтересованы в возвращении в ссылку недееспособных лиц (инвалиды и дети-сироты). Со временем исходя из потребностей экономики велся учет бежавшей молодежи, сумевшей к моменту ее обнаружения «осесть» на производстве, стать ударниками и т. д. Чаще всего в такую «льготную» категорию попадали девушки, бежавшие из ссылки однократно в возрасте до 16 лет, вышедшие затем замуж за «вольных» граждан и занимавшиеся «общественно-полезным трудом».

Статус спецпереселенцев, определявшийся через совокупность их прав и обязанностей и подкреплявшийся различными санкциями за отклонение от них, на протяжении десятилетия претерпел определенную эволюцию. В 1930 г., как отмечалось выше, перед правительственными органами (СНК РСФСР) ставилась задача законодательного оформления положения о спецпоселениях и содержавшемся в них населении. Единого нормативного документа не существовало, и правовой вакуум заполнялся своего рода суррогатами в виде региональных положений о спецпоселках. Получив в свое ведение весной– летом 1931 г. систему спецпоселения, ОГПУ предприняло шаг по созданию полноценного действующего документа, который должен был регламентировать положение спецпереселенцев в комендатурах. Результатом такого нормотворчества явилось Временное положение о правах и обязанностях спецпереселенцев, об административных функциях и административных правах поселковой администрации в районах расселения спецпереселенцев. Оно было разработано Отделом по спецпереселенцам ГУЛАГа и утверждено ОГПУ 25 октября 1931 г.[1122] Временный характер данному документу придавало то обстоятельство, что он не получил утверждения обычным порядком в директивных органах. Но это не помешало применять временное положение на практике на протяжении всего десятилетия.

Временное положение весьма подробно регламентировало внутреннюю жизнь спецпоселков. В нем оговаривались общие положения, обязанности и права спецпереселенцев, обязанности и права комендатур, порядок привлечения к ответственности спецпереселенцев за уголовные преступления, осуществление прокурорского надзора, а также регистрация актов гражданского состояния. К положению прилагалась Инструкция о формах привлечения спецпереселенцев к охране порядка в поселках и к выполнению общественных и административных функций.

Инструкция обязывала трудоспособных переселенцев заниматься общественно полезным трудом (при этом выбор места и характера работ оставался за органами ОГПУ), проживать только в поселках и покидать их пределы только с разрешения комендантов, беречь и содержать государственное и общественное имущество, выполнять все постановления и указания официальных органов. Права спецпереселенцев умещались в 11 пунктах. Они уравнивали работавших на производстве с вольнонаемными рабочими в вопросах оплаты труда и снабжения продовольствием и товарами; давали право на полное восстановление во всех гражданских правах через пять лет со дня переселения, на медицинскую и социальную помощь, на прием спецпереселенцев и членов их семей в местные школы, различные курсы на одинаковых условиях с вольнонаемными, на бригадные формы организации труда, ударничество и т. д., на создание культурно-просветительных организаций, на проведение собраний (с санкции комендатуры), на получение и приобретение газет и литературы, издававшихся в СССР, на обмен корреспонденцией, посылками и денежными переводами, на возведение для себя за свой счет жилых домов и приобретение всякого имущества, на передачу через комендатуры своим родственникам и знакомым на воспитание и иждивение детей в возрасте до 14 лет и нетрудоспособных стариков и старух[1123].

Весной 1939 г. НКВД СССР было разработано новое положение, учитывающее реалии истекшего периода[1124]. В нем предусматривался раздел из 15 пунктов, в которых прописывались права и обязанности трудпоселенцев. Перечень обязанностей, среди которых сохранялись две основные – заниматься общественно полезным трудом и не покидать пределы поселка, не претерпел изменений. Характеристики правового положения в новом документе сопровождались отсылками на различные государственные решения. Со ссылкой на ст. 135 Конституции СССР устанавливались избирательные права трудпоселенцев, но далее указывалось, что права выезда из мест поселения трудпоселенцы не имеют. В двух пунктах подтверждались права детей трудпоселенцев на обучение в средних, специальных и высших учебных заведениях и в связи с этим или поступлением на работу право выезда из мест поселения по достижении 16-летнего возраста (также со ссылками на правительственные постановления от 15 декабря 1935 г. и 22 октября 1938 г.). Здесь же подтверждалось право детей и потерявших трудоспособность инвалидов на переход на иждивение родственников или на социальное обеспечение государства (детские дома и дома инвалидов). Специальным пунктом (его не было в положении 1931 г.) оговаривалось право трудпоселенцев, вступавших в брак с нетрудпоселенцами, на снятие с учета и выезд из поселения (с оговоркой, что каждый отдельный случай рассматривается на уровне руководства УНКВД края или области).

Два правовых пункта в 1939 г. были скорректированы. Так, особым примечанием запрещалось создание в трудпоселках ячеек ОСОАВИАХИМ (как содействовавших военизации молодежи). К пункту о праве приобретения имущества, скота, инвентаря делалось примечание о том, что количество скота в индивидуальном пользовании для членов сельхозартелей должно регулироваться Уставом артели[1125].

Эволюция статуса спецпереселенцев на протяжении 1930-х гг. проявлялась в том, что и обязанности, и продекларированные права подвергались весьма жесткой регламентации и обрастали всевозможными директивами, циркулярами, разъяснениями ОГПУ – НКВД до размеров, «гасивших» правовые нормы, которые к тому же произвольно корректировались спецорганами. Ранее уже отмечалось, сколь волюнтаристски менялось законодательство о восстановлении спецпереселенцев в гражданских правах. О грубых нарушениях и уголовных преступлениях, допускавшихся руководством хозяйственных органов в отношении норм оплаты труда и снабжения спецпереселенцев, в документах 1930-х гг. говорилось как о массовых и обыденных явлениях. Помимо этого из заработков спецпереселенцев удерживалось сначала 25, затем 15 и далее до 5 % на содержание аппарата комендатур. Медицинская и социальная помощь спецпереселенцам оказывалась также не в полном объеме, т. к. спецпереселенцы, будучи «лишенцами», не состояли в профсоюзах и, следовательно, не имели соответствующих льгот.

Детей спецпереселенцев, как и детей «лишенцев», до 1936 г. не принимали в техникумы и вузы страны, а после 1936 г. препятствием их обучению стал запрет на проживание в т. н. режимных городах, в которых и находилось большинство средних и высших учебных заведений. Дети до 14 лет и инвалиды могли передаваться на иждивение родственникам, но это было сопряжено с различными процедурными сложностями, в частности существовали ограничения на проживание в ряде местностей. Особенно массивным «частоколом» условий обставлялось право спецпереселенцев на изменение их правового положения при вступлении в брак с вольными гражданами. В циркулярном письме ГУЛАГа, изданном для разъяснения по данному вопросу в августе 1931 г., говорилось, что подобные изменения производятся «каждый раз путем индивидуального подхода к каждому отдельному случаю (в зависимости от поведения спецпереселенца или спецпереселенки, их отношения к труду, выполнения норм и т. п.)»[1126].

Реализация любых прав предполагает наличие механизма предотвращения или исправления допущенных дискриминаций или ущемления в правах. Теоретически спецпереселенцы имели право на обжалование решений администрации комендатур. Временным положением 1931 г. коменданты обязывались «принимать устные и письменные заявления, жалобы и просьбы от спецпереселенцев, на месте разбирать и разрешать их в пределах своей компетенции в кратчайшие сроки. Вопросы же, выходящие за пределы компетенции комендатур, подлежат немедленной передаче в соответствующие инстанции»[1127]. Нетрудно понять, что жалобы на действия сотрудников спецорганов рассматривались их же представителями, только рангом выше, что и предопределяло в большинстве случаев исход разбирательства. Масса заявлений по поводу «неправильной высылки», ущемления в праве на учебу и других действий представителей власти на местах, даже если доходила до адресата (Сталина, Молотова, Калинина и др.), то возвращалась из Центра для исполнения функционерам спецслужб. В 1930-е гг. прокурорский надзор над органами ОГПУ – НКВД был очевидно неэффективным.

Таким образом, применявшийся в отношении спецпереселенцев механизм реализации законодательных и подзаконных актов оказывался таковым, что лишал основную массу репрессированных крестьян даже тех немногочисленных прав, которые были продекларированы. Нормативные документы (директивы, инструкции, циркуляры) ОГПУ – НКВД, изданные для разъяснения правовых актов, были направлены в основном на ограничение возможностей спецпереселенцев воспользоваться теми или иными правами. Поэтому есть все основания для характеристики правового статуса спецпереселенцев как дискриминационного, квазиправового. Нормативные акты «гасили» действия законодательных.

На протяжении 1930-х гг. в ходе нормативного регулирования статуса различных групп и категорий спецпереселенцев внешне однородная масса репрессированного ссыльного крестьянства оказалась весьма сложно иерархизированной. Регулятором дифференциации в интересах власти выступали реализуемые на практике процедуры установления объемов прав, обязанностей и ограничений в отношении тех или иных групп спецпереселенцев. Спецпереселенческая масса делилась по социально-демографическим основаниям на трудоспособных и иждивенцев; на детей, подростков, взрослых и стариков; на глав семей и их членов (с выделением в особую группу молодежи); на восстановленных в правах и «неправовых граждан»; на имевших право выезда из спецпоселений и не имевших такого права и т. д. На пересечении этих параметров в спецпоселках формировались два полюса – молодежь как квазипривилегированная группа и «неправовые» лица (главы семей, уделом которых становилась бессрочная ссылка). Между ними находилась пестрая в социально-демографическом отношении масса спецпереселенцев («ударники труда», иждивенцы, многодетные матери, женщины, вышедшие замуж за «вольных», но проживавшие в силу ряда причин в спецпоселках, и т. д.). Наличие подобной иерархии поддерживалось и культивировалось спецорганами, поскольку позволяло манипулировать групповым и индивидуальным поведением спецпереселенцев.

Численность, дислокация, принудительный труд спецпереселенцев

Крестьянская ссылка как динамичный и эволюционирующий элемент государственной репрессивной системы должна рассматриваться в контексте всей внутренней политики сталинского режима. Отечественный исследователь П.М. Полян первым обратил внимание на то, что на рубеже 1929–1930 гг. соединились идеологии переселенческого дела (ослабление аграрной перенаселенности ряда районов страны за счет освоения необжитых территорий Зауралья) и «ликвидации кулачества как класса» (экспроприация имущества с высылкой крестьянских семей в отдаленные местности). На эти процессы наложилась и такая разновидность принудительных миграций, как «зачистка границ»[1128]. Пионерная роль в разработке планов переселения «социально-опасных элементов» (СОЭ) из пограничных районов страны на внутренние территории, колонизуемые с использованием практики и опыта переселенческих организаций, принадлежала директивным органам РСФСР. 29 января 1929 г. СНК РСФСР обязал Наркомзем республики разработать план добровольного переселения из ряда приграничных округов Ленинградской обл. крестьянских хозяйств, страдавших от малоземелья и безработицы (предусматривалось в ближайшие пять лет переселить в Сибирь почти 50 тыс. чел.). Неординарность данному плану придавала секретная установка о переселении наряду с добровольными переселенцами лиц, признаваемых «социально-опасными». Необходимо было создать механизмы для определения «социально-опасных» лиц и семей и принуждения их переселиться в Сибирь вместе с плановыми переселенцами в «добровольном порядке». Для решения первой задачи в Ленинградской и Западной областях создавались специальные секретные комиссии из представителей земельных органов, НКВД, ОГПУ, прокуратуры и финансовых органов, в обязанности которых входило проведение социальной селекции населения приграничных территорий и выявление СОЭ с последующей отправкой в таежные районы Сибири. «Добровольность» переселения СОЭ призваны были обеспечить меры финансового давления на хозяйства (усиление налогообложения и карательных мер за уклонение от гособязательств). 26 октября 1929 г. СНК РСФСР принял секретное постановление «О переселении социально-опасных элементов населения приграничных районов Ленинградской и Западной областей», санкционировавшее проведение первого в своем роде «добровольно-принудительного» переселения, а по сути – депортации части населения по социально-политическим основаниям в необжитые таежные районы Сибири. Областные комиссии начали работу в конце 1929 г. Их деятельность после провозглашения курса на «ликвидацию кулачества как класса» оказалась излишней. Очевидно, что первая локальная, «скрытая» депортация, закамуфлированная под сельхозпереселение, проводилась осенью – зимой 1929 г. и носила скоординированный характер в масштабах страны.

13 ноября 1929 г. вышло постановление СНК УССР «О переселении социально-опасного элемента из пограничных округов УССР». Согласно аналогичному решению Совнаркома Белоруссии, осенью 1929 г. началась высылка СОЭ из пограничной полосы в таежную зону Западной Сибири[1129]. Поэтому есть все основания вести отсчет принудительных миграций в форме специальных, экстраординарных переселений с прибытия в Западную Сибирь в конце 1929 г. примерно 200 сельских переселенцев из пограничной зоны Белоруссии. За их размещение отвечало Сибирское переселенческое управление[1130].

Внутри самой Сибири на протяжении 1929 г. в ходе хлебозаготовительных кампаний проводились карательные акции по конфискации имущества и высылке из прежних мест проживания (по ст. 61, п. 3 УК РСФСР) почти 2 тыс. крестьянских хозяйств[1131]. Кроме того, с конца 1920-х гг. в аграрных миграциях на восток все более мощным становился поток вынужденных переселенцев-беженцев из числа зажиточных крестьян, стремившихся укрыться от начавшейся массовой коллективизации и стихийного «раскулачивания» в необжитых районах Сибири. Размеры беженства не поддаются точной оценке, поскольку эти перемещения не учитывались переселенческими органами, а карательные службы до начала февраля 1930 г. могли лишь регистрировать маршруты движения крестьянских обозов на отдельных направлениях. Так, в оперсводке ПП ОГПУ по Сибирскому краю от 31 января 1930 г. указывалось: «За последнее время усилилась тяга кулачества в Нарымскую тайгу. За январь месяц через Баксинский район проследовало более 2000 подвод. За последнее время проходит по 200–300 подвод в день»[1132]. Повышенная миграционная активность сельского населения подталкивала сталинское руководство, не дожидаясь выхода ситуации из-под контроля государства, к началу массового «раскулачивания».

Операция по «раскулачиванию», включавшая аресты и расстрелы одной части крестьянства, высылку другой за пределы мест проживания в отдаленные районы и расселение третьей внутри районов своего проживания, проходила в феврале – апреле 1930 г. Особенность ее проведения в Сибирском регионе проявлялась в том, что первая волна депортации вылилась только во внутрикраевое перемещение крестьянских хозяйств из южных районов в северные. Первоначальная директива Центра требовала размещения в Сибири примерно 50 тыс. семей с западных территорий страны. Однако спецорганы региона не только не выполнили данную установку, но и «сорвали» собственно внутрикраевую депортацию: вместо намеченной высылки на Север 30 тыс. семей к апрелю в спецпоселках оказалось «лишь» 16 025 семей «кулаков 2-й категории»[1133]. Между планами и их реальным воплощением были значительные расхождения (табл. 4).

По завершении массовой антикрестьянской операции начальник оперативной группы ОГПУ С.В. Пузицкий представил руководству ведомства справку с данными о масштабах репрессий в деревне по отдельным регионам страны и подсчетами того, как последние отразились на крестьянстве (табл. 5). Собранные чекистами сведения свидетельствовали о том, что «раскулачивание» и депортация части разоренных крестьянских хозяйств привели к обострению, а не к смягчению социальной ситуации в деревне. В крупнейших регионах страны доля депортированных составляла около 1 % от общей численности крестьян. На высылку было отправлено только около трети экспроприированных хозяйств. В конце апреля 1930 г. полпред ОГПУ в Сибири Л.М. Заковский отмечал, что в крае из более чем 76 тыс. «явно кулацких хозяйств» на высылку отправлено 16 тыс. хозяйств, соответственно, на местах осталось около 60 тыс. хозяйств, «экономически разоренных и неустроенных, озлобленных»[1134].

Таблица 4

Предполагавшаяся и фактическая внутрикраевая высылка в Сибири(на конец апреля 1930 г.)*

* ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 103. Л. 66.

Накопление этой «взрывоопасной» массы в деревне делало неизбежным проведение новой, еще более масштабной депортации крестьян в 1931 г. С учетом неудачного опыта массовой высылки в феврале – апреле 1930 г. основные депортационные мероприятия было решено отнести на май – август. При этом не отменялись локальные депортации. Незначительные по своим масштабам, они были призваны оказывать давление на крестьянство в тех районах, где планировалось провести коллективизацию до начала посевной кампании. 11 декабря 1930 г. Западно-Сибирский крайком партии принял решение о «специальных репрессивных мерах против кулачества» в 20 районах края, из которых для ускорения темпов организации новых колхозов предстояло экспроприировать и выслать на Север по 20–50 хозяйств. В январе 1931 г. в ходе локальной депортации из 21 района Западной Сибири в северные комендатуры края было выслано 725 семей, через распределительные пункты прошло 3072 чел. Во время проведения этой операции карательные органы «потеряли» до 10 % намеченных к высылке и включенных в «черные» списки, но сумевших бежать либо накануне высылки, либо по дороге в сборные пункты[1135]. Следующая по времени локальная высылка крестьянства Западной Сибири из ряда районов «сплошной коллективизации» проводилась во второй половине марта 1931 г. и затронула 14 районов преимущественно на юге края. Специально созданная краевая комиссия определила т. н. контрольные цифры по отдельным районам: предполагалось выслать всего около 2,5 тыс. хозяйств. Часть подлежавших высылке хозяйств была «отсеяна» на сборных пунктах (не имевшие в своем составе трудоспособных мужчин, семьи бывших красноармейцев, партизан и т. д.), часть бежала. Чекисты доложили «наверх» о высылке 2252 хозяйств[1136].

Как отмечалось выше, самая массовая, в т. ч. для Западной Сибири, депортация «кулаков» была организована и проведена под руководством ОГПУ весной – летом 1931 г. 18 марта 1931 г. на первом заседании комиссии Политбюро под председательством заместителя председателя СНК СССР А.А. Андреева, исходя из доклада полпреда ОГПУ по Запсибкраю Л.М. Заковского, была утверждена т. н. контрольная цифра внутрикраевой высылки – 40 тыс. «кулацких хозяйств»[1137].

27 апреля 1931 г. Запсибкрайком принял постановление «О ликвидации кулачества как класса», которое 5 мая 1931 г. было оформлено в «советском порядке» уже как официальное («совершенно секретное») постановление крайисполкома под тем же названием[1138]. В директивных документах устанавливались сроки операции (с 10 мая по 10 июня 1931 г.), а также категории подлежавших экспроприации и высылке «кулаков» – «все твердо установленные кулацкие хозяйства и кулаков-одиночек… а также кулаков, проникших в колхозы, совхозы, промпредприятия и советско-кооперативные учреждения…

Выселить всех кулаков, оставленных на работах в промпредприятиях и строительствах [т. н. 3-я категория. – С. К.]»[1139].

Таблица 5

Количество экспроприированных и высланных хозяйствпо отдельным регионам (на конец мая 1930 г.)1*

1* Составлена по: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 267. Л. 18.

2* В скобках указана доля этих хозяйств от общего количества крестьянских хозяйств в регионе.

3* Данные по 37 из 41 округа (прим. в источнике).

4* Данные по 8 из 10 округов (прим. в источнике).

5 июня 1931 г. Заковский направил руководству ОГПУ докладную записку об итогах экспроприации и выселении кулачества по Западно-Сибирскому краю. Это был отчет о проведенной в сельской местности и частично в городах массовой карательной операции против «кулаков»[1140]. Согласно данным докладной записки, операция потребовала почти двухмесячной предварительной подготовки и мобилизации сил для ее проведения – в ней участвовало помимо штатных чекистов еще до 200 чел. из т. н. чекистского запаса. Работавшие в 150 районах края «райпятерки» в каждый сельсовет разослали райуполномоченных. Надзор над ними осуществляли почти 130 уполномоченных из числа «руководящего краевого актива». Существовала двойная проверка, или «фильтрация», подлежавших высылке хозяйств (семей) и одиночек. «Райпятерки» проверяли списки, поступавшие из сельсоветов, и таким образом осуществляли первичный «отсев». Окончательную «фильтрацию» чекисты проводили на сборных пунктах ОГПУ. Эта работа была очень результативной. Как отмечалось Заковским, в 27 районах «райпятерками» было «отсеяно» свыше 2 тыс. хозяйств, при этом в отдельных районах края из-под высылки освобождалось от 30 до 50 % намеченных к высылке хозяйств. В Нижне-Каргатском районе сама «пятерка» спровоцировала «перегибы», в результате по численности «отсеянные» больше чем наполовину превзошли высланных из сельсоветов. Крайком партии решил снять с работы и отдать под суд руководителей района, включая уполномоченного ГПУ.

За время проведения операции на территории края, по данным чекистов, произошло «77 активных случаев антисоветских проявлений», в т. ч. 25 «массовых волынок» (попытки не допустить отправки высылаемых), 20 активистов получили ранения и были избиты, один погиб. Чекисты считали, что эксцессов могло быть значительно больше, если бы не проведенная «профилактическая работа»: с января по май 1931 г. в городах и селах края оказалось «изъято» около 10,5 тыс. чел.

В период высылки в северные (нарымские) комендатуры было депортировано 39 788 хозяйств (170 734 чел.), что составило 3,08 % от общего числа крестьянских хозяйств в регионе. Большую часть депортированных в места нового расселения доставляли под охраной водным путем, караванами по двум маршрутам – по Оби (около 100 тыс. чел.) и Иртышу до впадения в Обь и затем вверх по Оби до ее притоков Васюгана и Кети (свыше 33 тыс. чел.). Остальных отправляли по суше, гужом. При транспортировке не обошлось без «волынок»: «Во время следования каравана кулачества Смоленского района на территории Колпашевского района 17 мая кулачество пыталось обезоружить конвой и вывести караван в Обскую губу… 30 мая кулаки Смоленского же района категорически отказались выгружаться с баржи и следовать к месту выселения… по делу предварительно арестовано 5 человек»[1141].

Докладная записка была подготовлена 5 июня 1931 г., когда еще не в полной мере были ясны масштабы заболеваемости и смертности в дороге и в первые недели расселения крестьян в спецпоселках Нарымского края. Об этом более подробно сообщалось в Докладе о ходе расселения спецпереселенцев по Нарымскому краю, подготовленном 22 июня 1931 г. начальником Комендантского управления ПП ОГПУ И.И. Долгих. В докладе затрагивался вопрос о причинах и размерах смертности в пути следования высланных в Нарымский край, но информация подавалась таким образом, что вся ответственность за человеческие потери ложилась на медиков: «Крайздрав к своей работе, – отмечалось в документе, – отнесся формально [подчеркнуто в документе. – С. К.]. Почти все лекпомы, сопровождавшие караваны, не имели ни грамма медикаментов и по существу превратились в беспомощных свидетелей смертности. Всего во время пути умерло около 500 человек детей и стариков, преимущественно на почве желудочных заболеваний». Далее отмечалось, что уже на новых участках расселения смертность еще более возросла и достигла 1 тыс. чел.[1142]

Сведения о человеческих потерях в ходе перевозок необходимо оценивать критически. Они, согласно более поздним источникам (совещание работников комендатур в октябре 1931 г.), могли отражать потери во время следования только из Томска. Путь в караванах, шедших по Иртышу до среднего течения Оби, занимал вдвое больше времени. По информации представителя особого отдела ОГПУ Юргенса, инспектировавшего летом 1931 г. ряд нарымских комендатур, при размещении в спецпоселки Нижне-Васюганской комендатуры прибывших с «иртышскими» караванами «согласно актов должно быть 20 038 чел., а оказалось 18 657 чел. Прибавили сюда умерших по этой коман[де] – 670 чел., а все же разница большая»[1143]. Учитывая, что почти такой же по численности (более 18 тыс. чел.) была соседняя Средне-Васюганская комендатура, в которую доставили существенно уменьшившуюся в пути группу высланных, можно считать, что потери в ходе караванных перевозок в нарымские комендатуры в целом составляли от 1,5 до 2 тыс. чел. Такие людские потери только в пути следования (1 %) выглядят весьма значительными даже на фоне огромной численности подвергшихся высылке в Нарымский край летом 1931 г. – более 170 тыс. чел.

Следует отметить, что сибирские чекисты в своих отчетах руководству ОГПУ сообщали противоречивые сведения о численности заболевших и умерших спецпереселенцев. Так, в докладной записке руководству ОГПУ от 14 июля 1931 г. Заковский утверждал, что за два месяца с начала операции (10 мая – 10 июля) заболеваемость в среде спецпереселенцев достигла 10–12 %, а смертность – 2,6 % (около 4,5 тыс.)[1144]. Далее он для сравнения указывал, что до революции доля умерших при переселении в таежную местность за два месяца составляла 3,2 %, т. е. больше, чем в ходе высылки и расселения «кулаков»[1145]. Между тем донесения чекистов среднего звена противоречили оптимистичным оценкам полпреда ОГПУ: по данным Томского оперсектора ОГПУ, в Колпашевском р-не только в июле 1931 г. умер 831 спецпереселенец[1146] (6,4 % от общей численности сосредоточенных в районе).

5 февраля 1938 г. в докладной записке об итогах деятельности Отдела труд-поселений в Нарымском крае Долгих оценивал внутри-региональную весенне-летнюю высылку 1931 г. так: «Невиданный в практике колонизации и переселений размер операций по переброске людской массы почти в 200 000 человек осложнялся еще следующими обязательными условиями: а) окончания заброски на Север контингента с их имуществом (натурфондом) в короткий срок высокого стояния весенних вод; б) заброски за это же время продовольственного и прочего снабжения на годовой период времени; в) окончание до наступления зимы жилищного строительства в степени обеспечения переселенной массы людей от холодов.

Все это выдвигало значение летней операции 1931 года на уровень особо сложных и трудных хозяйственно-политических задач.

К характеристике этого периода необходимо отметить следующие моменты.

Разработанный план расселения 200 000 человек на основании имевшегося в краевых организациях картографического материала и материалов об естественных условиях районов расселения оказался несостоятельным по причинам неполноты этих материалов.

Не менее 50 % участков, намеченных для поселений, заселить оказалось невозможным за их непригодностью. Вследствие этого составленный в крае план расселения пришлось перестраивать [по] ходу самой операции.

Речной транспорт не подготовился к проведению такой грандиозной операции с необходимостью завоза людей и груза на боковые реки, не освоенные регулярным плаванием.

Райорганизации районов, куда вселялся контингент, а также хозяйственные организации, коим по договорам передавались спецпереселенцы, оказались не подготовленными к операции и приему контингента.

Несмотря на все это и целый ряд других неполадок, вытекающих из отсутствия опыта в проведении переселений в таких количествах, весь контингент с натурфондом к 20 июня был вывезен с пунктов погрузки на суда в Омске и Томске и к 30 июня операция по переброске контингента была в основном закончена, – люди были завезены в районы.

К 1 сентября 1931 г. весь контингент уже был на точках расселения.

Таким образом, операция по вселению такой массы контингента почти в 200 000 человек была [закончена] в 75 дней.

Весь контингент спецпереселенцев состоял до 60 % из сибирского кулачества и около 40 % кулаков, высланных с Запада.

В числе последних значительное число составляли нетрудоспособные семьи, образовавшиеся главным образом в процессе дополнительной высылки семей, главы которых уже были высланы ранее. При этом оказывалось много случаев поступления в Сибирь семей, главы которых находились в других краях.

Последующее [соединение] глав с семьями потребовало затраты значительных средств, приняло очень затяжной характер и большой трудностью сказалось на работе по хозяйственному устройству нетрудоспособных семей, для которых приходилось организовывать специальные колонии»[1147].

В контексте массовых высылок в стране в целом оценка Долгих депортации в Нарымский край в 1931 г. нуждается в определенной корректировке. Аналогичные и даже превосходившие ее по масштабам депортации имели место при расселении репрессированного крестьянства в Северном крае (230 тыс. чел. в 1930 г.), Уральской области (302 тыс. чел. в 1931 г.), Казахстане (182 тыс. чел. в 1931 г.). Вместе с тем карательные антикрестьянские операции в Западной Сибири имели четко выраженную специфику: на поселении было больше сибирских репрессированных крестьян (87 %), чем депортированных из других краев и областей страны. В перечисленных выше регионах сложилась обратная пропорция: в Казахстане доля депортированных извне достигала 97 %, в Северном крае – 95, в Уральской области – 75 % от общей численности спецпереселенцев[1148].

В середине 1931 г. по завершении основной части карательной операции по депортации крестьянства в районы принудительного расселения начальник 2-го отделения Особого отдела ОГПУ Николаев представил руководству ведомства суммарные сведения о том, в каких размерах и в каких регионах страны оказались размещенными спецпереселенцы двух депортационных волн – 1930 и 1931 гг. (табл. 6).

Таблица 6

Численность спецпереселенцев, высланных в 1930–1931 гг.*

* Составлена по: ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 539. Л. 227.

Приведенные выше сведения не отражают всей картины дислокации спецпоселений на территории страны. Чекисты не включили в них данные о внутрирегиональном переселении в 1930–1931 гг. преимущественно в южных районах страны, т. е. главным образом о «кулаках 3-й категории», расселенных на Украине, Северном Кавказе, Средней Волге, в Средней Азии, Закавказье. С учетом этого совокупная численность высланных из мест проживания и расселенных внутри «своих» регионов в 1930–1931 гг. определялась чекистами в 381 025 семей, или 1 803 392 чел.[1149]

Большая часть историков не подвергла сомнению данные карательной статистики. Единственным скептически отнесшимся к сведениям спецорганов стал известный демограф С. Максудов. В одной из публикаций в 1995 г. он подверг критике подлинность хранящейся в ГА РФ (ф. Р-9479, Р-9414) статистики ГУЛАГа, которую опубликовал, тем самым введя ее в научный оборот, московский историк В.Н. Земсков. На примере данных спецорганов о смертности депортированных по пути в спецпоселки С. Максудов убедительно доказал неточность карательной статистики (явный недоучет)[1150]. Выше мы показали, как высокопоставленные сибирские чекисты И.И. Долгих и Л.М. Заковский явно преуменьшали масштабы смертности депортированных сибиряков летом 1931 г. Сказанное дает основания критически оценивать статистику ОГПУ – НКВД, особенно относящуюся к 1930–1931 гг. Об этом, впрочем, в осторожной форме высказался В.Н. Земсков, полемизируя с С. Максудовым. Он писал: «…централизованный учет в масштабах всей кулацкой ссылки был налажен только к началу 1932 г. Поэтому по более раннему периоду (1930–1931 гг.) мы располагаем только разницей между общим числом крестьян, направленных в 1930–1931 гг. в кулацкую ссылку [1 803 392 чел. – С. К.] и их наличием к началу 1932 г. [1 317 022 чел. – С. К.] (их число уменьшилось примерно на 0,5 млн), не имея сводных сведений о составляющих этой убыли»[1151].

Позиция В.Н. Земскова в отношении достоверности репрессивной статистики оставляет впечатление двойственности. В ней уживается абсолютное доверие к любым цифрам учета спецпереселенцев органами ОГПУ – НКВД с января 1932 г. (с этого момента заработал централизованный аппарат Отдела по спецпереселенцам ГУЛАГ ОГПУ с его отчетно-статистическими формами движения «контингента» спецпоселений) и недоумение по поводу того, как учитывались репрессированные крестьяне на поселении в 1930–1931 гг. Отметим, что в этот период существовал ведомственный учет различных форм и видов движения крестьянского «спецконтингента»: органы ОГПУ вели учет спецпереселенцев по ряду режимных показателей (побеги, преступления и т. п.), медицинские органы фиксировали показатели заболеваемости и смертности в пути и на поселении, комендантские отделы в составе НКВД учитывали расселение и хозяйственное использование труда спецпереселенцев. Низкое качество учета и межведомственные трения (особенно между ОГПУ и НКВД РСФСР) в итоге привели к тому, что первые полтора года существования спецпоселения не имели достаточно документированной статистической базы. Остается довольствоваться теми немногочисленными сведениями, которые собирались органами ОГПУ для своего внутреннего пользования. К ним следует отнести данные о побегах и задержаниях за период с весны 1930 г. до осени 1931 г. (табл. 7).

Необходимо отметить, что сами чекисты указывали на неполноту и нечеткость статистики, получаемой с мест от полпредств. Это дает основание для предположения о качестве репрессивной статистики и последующих лет.

Таблица 7

Динамика побегов и задержания спецпереселенцев в основных регионахих размещения с весны 1930 по сентябрь 1931 г.*

* ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 379. Л. 94.

** Данные за 1930 г.

*** Данные за ноябрь 1930 – март 1931 г.

Представленные в таблице сведения являются далеко не полными и, кроме того, не вполне сопоставимыми. Так, данные по Северному краю отразили статистику бежавших только за 1930 г.[1152] Не имея сведений за 1931 г., работники центрального аппарата ОГПУ механически перенесли цифру предыдущего года на весь период (март 1930 – сентябрь 1931 гг.). Очевиден явный недоучет бежавших из комендатур Уральской обл. По данным чекистов, из Уральской обл. лишь в сентябре 1931 г. бежало 18,5 тыс. чел., в октябре 1931 г. – 9,4 тыс. чел.[1153]

Противоречива и статистика побегов из Сибирского региона. До сентября 1930 г., когда Сибирский край был разделен на Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский, ПП ОГПУ Сибкрая в одних документах указывало 27 932 бежавших[1154], в других – 21 тыс.[1155] Данные же в целом за март 1930 г. – сентябрь 1931 г. (28,5 тыс. чел.) также представляются заниженными в сопоставлении с числом бежавших из нарымских комендатур с июня по декабрь 1931 г. – 16 434 чел., по данным Сиб-ЛАГа[1156]. Следует учесть и то, что с лета 1931 г. началось формирование сети кузбасских комендатур, в которых осенью 1931 г. сосредоточивалось до 100 тыс. чел. и откуда также бежали спецпереселенцы.

Приведенные выше данные о бежавших из отдельных регионов свидетельствуют о несовершенстве карательной статистики побегов в 1930–1931 гг. Официальная численность бежавших в 101 650 чел. может быть увеличена до 200 тыс. чел. (табл. 4).

Еще труднее оценить масштабы смертности в спецпоселках в 1930–1931 гг. Чекисты даже не пытались обобщить данные по стране. По разрозненным сведениям отдельных ПП ОГПУ можно сделать вывод, что доля умерших за март – декабрь 1930 г. колебалась от 7 (Ленинградская обл.) до 9,5 % (Северный край) от общей численности вселенных в спецпоселки[1157]. В период второй массовой депортации (май – сентябрь 1931 г.) смертность также держалась на высоком уровне. В нарымских комендатурах за июнь – декабрь 1931 г. скончалось 18 тыс. чел. (9 % от общей численности)[1158]. В Северном Казахстане в июне – октябре 1931 г. умерло около 12 тыс. чел. (8 % от общей численности)[1159].

Централизованный с 1932 г. учет «кулацкой ссылки» предусматривал несколько рубрик учета убыли спецпереселенцев (бежавшие, умершие, осужденные, освобожденные как «неправильно высланные», переданные на иждивение, восстановленные в правах и «прочие причины»). Этим классификатором следует воспользоваться при анализе структуры убыли среди репрессированных крестьян в 1930–1931 гг. по доступным источникам. Можно предположить, что потери складывались прежде всего из показателей побегов и смертности. Доля умерших достигала 7–9 % от общей численности депортированных в 1930–1931 гг. (1,8 млн чел.), в абсолютных цифрах составляла 126–162 тыс. чел.

Данные о категории лиц, переданных на иждивение родственникам (дети, инвалиды и другие группы нетрудоспособных), также разрозненны. Известно, что весной – летом 1930 г. по специальному разрешению Центра из Северного края было вывезено 35,4 тыс. детей[1160]. По другим регионам сведения отсутствуют. Есть сведения по комендатурам страны о переданных на иждивение детях, стариках и других группах нетрудоспособных во второй половине 1931 г. – 24 тыс. чел.[1161] Тогда же в детские и инвалидные дома было направлено 4,5 тыс. сирот и инвалидов[1162]. Таким образом, даже по этим неполным данным численность различных групп нетрудоспособных, находившихся в 1930–1931 гг. в спецпоселениях, определяется более чем в 64 тыс. чел. Еще одним каналом убыли спецпереселенцев было возвращение или снятие со спецучета лиц, «неправильно высланных». Весной – летом 1930 г. только в Северном крае комиссии выявили 28 тыс. лиц данной категории, на Урале таковых оказалось меньше – 3,3 тыс. чел.[1163] По данным комиссий, занимавшихся рассмотрением заявлений о «неправильной высылке», численность возвращенных или снятых с учета в 1930 г. могла составлять менее 35–40 тыс. чел. Во второй половине 1931 г. комиссии заработали вновь. К ним поступило до 20 тыс. заявлений. До конца 1931 г. было рассмотрено лишь 3,8 тыс. ходатайств и только 1 тыс. чел. добилась положительного результата[1164]. Исходя из сложившейся пропорции, можно предположить, что в 1931 г. комиссии по определению «неправильно высланных» действовали более жестко и спецпоселения могли покинуть не более 5–6 тыс. высланных.

Таким образом, реконструированная на основании документации спецорганов разных уровней динамика убыли спецпереселенцев в 1930–1931 гг. представляется следующей: убыль складывалась в основном за счет бежавших (до 200 тыс. чел.) и умерших (ок. 145 тыс. чел.), далее шли переданные на иждивение родственникам и государству (более 65 тыс. чел.) и «неправильно высланные» (ок. 40 тыс. чел.).

Регулярная статистика погодовой динамики численности и структуры прироста (прибыли) и уменьшения (убыли) спецпереселенцев велась с начала 1932 г. отделом спец(труд)поселений (ОСП) ГУЛАГа. В.Н. Земсков первым из исследователей ввел в научный оборот упомянутую ведомственную статистику в своих публикациях первой половины 1990-х гг.[1165] Полемизируя с точкой зрения С. Максудова о том, что приводимые в источниках сведения о «кулацкой ссылке» «носят крайне приблизительный характер и о положении кулаков не говорят почти ничего», В.Н. Земсков утверждал: «Напротив, эта информация говорит о многом и носит достаточно точный характер… Коменданты спецпоселков отвечали за каждого спецпереселенца и обязаны были в регулярных докладных записках начальству давать точные сведения об их численности, убыли и прибыли и их причинах (рождение, смерть, побег и т. д.)»[1166]. В доводах каждого из полемистов присутствует своя логика. Публикуя ведомственные статистические выкладки, В.Н. Земсков считает данную информацию достоверной прежде всего потому, что это была статистика государственного учреждения, которую никто, кроме ОСП ГУЛАГа, не вел и вести не мог. По мнению В.Н. Земскова, вся вертикаль ОСП была заинтересована показывать реальную статистику, поскольку ее искажение грозило функционерам суровыми санкциями. Данный аргумент весьма сомнителен: ранее мы показали, как Заковский и Долгих значительно преуменьшили показатели смертности среди высланных по пути в спецпоселки летом 1931 г. Тем не менее следует иметь в виду, что перепроверить суммарные подсчеты статистиков ОСП практически невозможно, поскольку не сохранились первичные материалы – донесения и отчеты поселковых и участковых (районных) комендатур, сведения из которых направлялись «наверх». Поэтому данные таблицы, составленной аппаратом ОСП ГУЛАГа в канун войны (табл. 8), нельзя считать абсолютно достоверными, но они являются отражением реальной картины, хотя и специфическим, созданным чекистскими функционерами в своей работе, в которой не могло не быть манипулирования статистикой. Сами же технологии манипуляции требуют специального изучения. Отметим лишь две наиболее очевидные. В классификации признаков прибыли и убыли спецпереселенцев присутствуют графы «прочие причины», в которые попало до трети «спецконтингента». Неясен принцип подсчета численности бежавших, как учитывались люди, совершавшие побеги несколько раз в течение года, что не было редкостью. Неясно, как велся учет детей, рожденных от смешанных браков спецпереселенцев с «вольными» гражданами[1167]. Перечень подобных неясностей можно продолжать. Однако ведомственная статистика дает некоторое представление о тенденциях социально-демографического порядка, характеризующих среду спецпереселенцев, и в данном качестве служит основой для исторической реконструкции. Ниже приводится ведомственная статистика за 1932–1940 гг. с выделением в ней данных по Западной Сибири и расчетом удельного веса регионального показателя в общесоюзных2*.

Долевые показатели комендатур Западной Сибири в общей динамике численности и движения спецпереселенцев позволяют определить место и специфику западносибирского сегмента спецпоселенческой системы. Удельный вес региона в общей численности спецпереселенцев с колебаниями в отдельные годы составлял около 20 %. Для 1933 г. были характерны некоторые особенности. В этот год руководство страны санкционировало проведение крупномасштабной «чистки» страны, которой наряду с «кулаками» подверглись городские маргинальные группы («соцвреды», рецидивисты, нищие, бродяги и т. д.), часть населения пограничных территорий («зачистка» границ) и т. д. Местом расселения этого пестрого «контингента» стали спецпоселки Западной Сибири и Северного Казахстана. Сначала чекисты предполагали направить в эти регионы около 2 млн чел. Затем, во многом благодаря протесту региональных руководителей Западной Сибири и Казахстана, которые считали нереальным размещение и устройство на этих территориях такого числа депортированных, намеченные показатели высылки были значительно уменьшены. В итоге в спецпоселки Западной Сибири в 1933 г. попало около 140 тыс. чел., в т. ч. «новый контингент» (главным образом городские маргиналы) составил около 124 тыс. чел.[1168] «Разбавление» крестьянской ссылки городскими деклассированными элементами (в спецпоселки были направлены и заключенные после «разгрузки» ряда мест заключения) стало причиной экстремальных ситуаций в районах размещения «нового контингента». В 1933–1935 гг. в рубриках «убыль» существенно возросла доля показателей Западной Сибири, в т. ч. бежавших (1933 г. – 23 %, 1934 г. – 33,7, 1935 г. – 32,4 %) и умерших (1933 г. – 17,6 %, 1934 г. – 22,7, 1935 г. – 21,8 %). Адекватным символом очередной массовой депортации стала Назинская трагедия. Из 6 тыс. городских маргиналов, высаженных в конце мая 1933 г. на небольшой речной остров на Оби близ пос. Назино (Александро-Ваховская комендатура), в течение месяца погибло более 2 тыс. чел., были и случаи людоедства[1169].

Специфика региона проявилась и в статистике «убыли» по другим каналам, в частности в высокой доле освобожденных как «неправильно высланных» (1934 г. – 43,2 %, 1935 г. – 35,6, 1936 г. – 28,5 %) и переданных на иждивение детей, стариков и инвалидов (1935 г. – 52,1 %, 1936 г. – 74,2, 1937 г. – 42,5 %). Можно предположить, что большой процент освобожденных из спецпоселков Западной Сибири был связан с пересмотром обстоятельств хаотичной высылки в Нарымский край в 1933 г. Высокая доля иждивенцев, переданных родственникам из комендатур Западной Сибири в 1935–1937 гг., являлась результатом удовлетворения Центром настойчивых требований руководства Западной Сибири освободить спецпоселкн от нетрудоспособных лиц[1170].

Выше удельного веса спецпереселенцев Западной Сибири в общей численности «контингента» был и такой показатель «прибыли», как «возвращенные из бегов» (1934 г. – 28,1 %, 1935 г. – 28,9, 1936 г. – 32,1 %). Начиная с 1935 г. карательная статистика стала выделять два источника возвращенных – задержанные и добровольно возвратившиеся. В Западной Сибири из каждых трех возвращенных двое задерживались, один был добровольно вернувшимся. Столь высокие показатели задержанных и добровольно вернувшихся в поселки региона свидетельствовали не столько о хорошей антипобеговой работе чекистов или о благосостоянии спецпоселков, сколько о специфике проведения депортаций. Высылки 1930–1931 гг. носили преимущественно внутрирегиональный характер – более 2/3 спецпереселенцев составляли крестьяне, депортированные из южных районов Западной Сибири в северные. Отсюда не только высокий процент бежавших, но и значительная доля задержанных и добровольно вернувшихся.

Еще одной особенностью районов расселения спецпереселенцев в Западной Сибири был весьма высокий удельный вес лиц, восстановленных в гражданских правах до принятия Конституции 1936 г. В 1937 г. в комендатурах региона проживало 43 % от численности данной категории в спецпоселках страны[1171]. Это объясняется тем, что северные нарымские комендатуры начиная с 1933 г. являлись предметом особого внимания ГУЛАГа, поскольку правительственным решением с апреля 1933 г. в ведение ОГПУ (затем НКВД СССР) передавались функции не только управления и режима в спецпоселениях Нарыма и Северного Казахстана, но и ведения хозяйственной деятельности и содержания социально-культурной инфраструктуры (школы, детские дома, больницы и т. д.)[1172]. В отличие от большинства других региональных управлений Отдел спец(труд)поселений СибЛАГа (позже – УНКВД Западной Сибири) нес полную ответственность за организацию и поддержание жизнедеятельности в нарымских комендатурах вплоть до содержания детских и инвалидных домов. Начиная с 1935 г. руководство НКВД стремилось освободить свое ведомство от выполнения ряда обременительных и несвойственных ему функций в Нарымском крае. Проводившееся в течение 1936 г. массовое восстановление в правах нарымских спецпереселенцев было тактическим шагом, составной частью действий НКВД по поэтапной передаче в 1937 – начале 1938 г. большинства своих функций (за исключением режимных) советским и хозяйственным организациям на территории Нарымского края.

Комендатуры в Сибири, как и в других районах дислокации спецпоселков, составляли организационную основу спецпоселений на протяжении всего существования крестьянской, а затем и этнической ссылки. Первые комендатуры, созданные весной 1930 г., комплектовались наспех собранными работниками из числа сотрудников милиции, чекистов-запасников, демобилизованных красноармейцев и командиров, работников советских и хозяйственных органов низшего звена и т. д. Комендатуры имели двухуровневую структуру. Низшей единицей являлись поселковые комендатуры. Ими управляли поселковые коменданты, в распоряжении которых находились помощник и несколько вахтеров (позже – стрелки, милиционеры). Структура более высокого уровня была представлена участковой или районной комендатурой, территориальные границы которой после серии реорганизаций в начале 1930-х гг. совпадали с административными границами районов. Аппарат районных комендатур, в котором работали статистики, экономисты, контролировал деятельность специалистов, работавших в комендатурах, – агрономов, медиков, учителей и т. д. Районные комендатуры управлялись и контролировались краевым органом – Отделом спец(труд)поселений, входившим в состав СибЛАГ. Он имел разветвленный аппарат, дававший директивы и следивший за их осуществлением во всех сферах жизнедеятельности спецпоселений в регионе – от сельскохозяйственного до медико-санитарного. Контроль за спецпоселками вели также звенья аппаратов ОГПУ – НКВД. В местах дислокации спецпоселков районные уполномоченные и руководители оперативных секторов обязывались проводить оперативно-розыскную деятельность, создавать агентурно-осведомительную сеть, пресекать «контрреволюционные проявления» в среде спецпереселенцев и т. д.

Работа комендатур была невозможна без взаимодействия с местными партийно-советскими и хозяйственными органами. Коменданты во многом были самостоятельны, в их руках концентрировались властные функции. Это не могло не порождать конфликтов с местной номенклатурой, прежде всего средним районным звеном. Райкомы партии также стремились иметь возможность контролировать и воздействовать на комендантов по партийной линии. Судя по частоте персональных дел и громадной текучести кадров работников комендатур (с лета 1931 до лета 1932 г. при штате нарымских комендатур в 410 чел. было уволено по несоответствию должности 450 чел., против 70 чел. были возбуждены уголовные дела[1173]), коменданты находились под служебным и партийным контролем, однако периодически проводившиеся «чистки» в целом не улучшали качество работы комендантов. По итогам расследования Назинской трагедии летом – осенью 1933 г. к судебной ответственности было привлечено более 20 должностных лиц Александро-Ваховской комендатуры (почти весь вольнонаемный состав – от коменданта до стрелков ВОХР) в основном за «избиение трудпоселенцев, мародерство»[1174]. В течение 1941 г. треть комендантов в комендатурах Новосибирской области, которая до 1944 г. включала и территорию нынешней Томской области, лишилась должностей по причине профессиональной непригодности[1175].

Типичной чертой лагерно-комендатурной системы являлось широкое использование в работе исполнительного аппарата комендатур самих спецпереселенцев. В районном аппарате их было меньше, чем в составе низовых поселковых комендатур. По состоянию штата северных комендатур Западной Сибири на сентябрь 1933 г., среди 367 работников участковых (районных) комендатур насчитывалось 148 спецпереселенцев, среди 604 работников поселковых комендатур – 332 спецпереселенца, т. е. более половины штатных сотрудников[1176]. Спецпереселенцы использовались на низовых технических должностях не только из-за хронической текучести кадров из числа вольнонаемных. Администрация стремилась привлечь к жизнедеятельности спецпоселков молодежь из числа спецпереселенцев, сформировать из их числа т. н. актив для обеспечения внутреннего контроля за поведением массы спецпереселенцев.

Составной частью разработанного аппаратом ГУЛАГ и принятого 25 октября 1931 г. Временного положения о правах и обязанностях спецпереселенцев, об административных функциях и административных правах поселковой администрации в районах расселения спецпереселенцев являлась Инструкция о формах привлечения спецпереселенцев к охране порядка в поселках и к выполнению общественных и административных функций. Она предусматривала организацию т. н. групп содействия комендатуре, которые формировались из среды спецпереселенцев в каждом поселке старшим участковым и участковыми исполнителями. Члены группы содействия выполняли «свои общественные обязанности в свободное время и безвозмездно». Старшие участковые были обязаны вести учет населения своего участка, сообщать коменданту о происшествиях (прежде всего о побегах), доводить до сведения спецпереселенцев распоряжения комендантов и т. д.[1177] Чекисты создавали систему круговой поруки, при которой сами спецпереселенцы несли ответственность за соблюдение режима, недопущение побегов, поиски бежавших и т. д. В частности, за побег членов семьи ответственность нес глава семьи, наказывавшийся арестом на срок до 30 суток. Наряду с системой санкций был запущен и механизм поощрений. Например, за борьбу с побегами активистам из числа спецпереселенцев объявлялась благодарность, а информаторы премировались[1178]. Работа в группах содействия считалась проявлением лояльности спецпереселенцев режиму, как и «ударная» работа на производстве. По сохранившейся в архивах документации Отделов спец(труд)поселений не представляется возможным реконструировать масштабы и эффективность деятельности групп содействия, насажденных чекистами в поселках. Трудно установить их роль в сокращении случаев бегства из комендатур с середины 1930-х гг. Тем не менее нельзя и игнорировать факт существования в спецпоселках низовой администрации, представленной самими спецпереселенцами, на которую ложились функции регулирования жизнедеятельности в спецпоселках. Без этой пограничной группы ссыльных аппарату комендатур численностью около 1200 чел. практически невозможно было управлять почти 300-тысячным населением спецпоселков в Западной Сибири (данные на осень 1933 г.)[1179].

Комендатуры занимались не только административным управлением спецпереселенцами. Они следили за использованием труда спецпереселенцев хозяйственными организациями, а в сферах сельского хозяйства и промыслов напрямую организовывали и руководили деятельностью неуставных артелей. В 1931 г. (после упорядочения механизма применения труда спецпереселенцев) в целом определилась хозяйственная специализация поселков и комендатур. Осенью 1931 г. профиль комендатур выглядел следующим образом: 12 из 15 северных комендатур Западной Сибири имели сельскохозяйственную и промысловую специализацию, три – лесную (лесопромышленную), шесть из 14 южных комендатур Западной Сибири выполняли работы по договору с трестом «Цветметзолото», шесть были приписаны к тресту «Востуголь», одна располагалась на Кузнецкстрое, Томский распредлагерь играл роль пересыльного, транзитного пункта[1180].

С 1931 по 1938 г. в территориальном размещении комендатур Западной Сибири произошли изменения (табл. 9).

На протяжении 1930-х гг. участковые (районные) комендатуры по численности населения делились на три группы: малые (до 5–7 тыс. чел.), средние (от 7 до 15 тыс. чел.) и крупные (свыше 15 тыс. чел.). В начале десятилетия в северных районах региона преобладали средние и крупные, а южнее Томска – малые и средние по численности комендатуры. В 1931–1932 гг. в северной части региона комендатуры размещались преимущественно по притокам среднего течения Оби (Васюган, Парабель, Кеть, Чая). Они имели сельскохозяйственную, кустарно-промысловую и лесозаготовительную специализацию, что подчеркивало колонизационную функцию крестьянской ссылки. Комендатуры, находившиеся на юге Западной Сибири, были приписаны к золотым приискам, имели небольшие размеры, а комендатуры, создававшиеся на новых шахтах Кузбасса и Кузнецкстроя, только начинали формироваться. Однако уже в конце 1932 г. стали заметными изменения в размещении комендатур и численности сосредоточенных в них спецпереселенцев. Произошла передислокация спецпоселков, некоторые комендатуры были расформированы и прекратили свое существование (Кулайская, Кето-Чулымская, Кетская на севере, Ольховская, Терсино-Усинская, Крапивинская, Яйская на юге). Причина этих перемен – крупные просчеты при расселении, отсутствие условий для хозяйственной деятельности. Задуманная колонизация Среднего Приобья потерпела неудачу. Большие группы спецпереселенцев были переброшены из Нарымского края в Кузбасс. К 1938 г. самыми крупными по численности комендатурами становятся кузбасские (Анжерская, Прокопьевская, Кузнецкая), а самыми малочисленными – северные (Александровская, Васюганская, Каргасокская, Ново-Кусковская). Если осенью 1931 г. в северных комендатурах региона размещалось 203 тыс. из 295 тыс. спецпереселенцев Западной Сибири, то к началу 1938 г. – 117 тыс. из 200 тыс. чел. Численность южных (кузбасских) комендатур стабильно составляла 80–90 тыс. чел. Руководство Отдела трудпоселений УНКВД Новосибирской обл. объясняло почти двукратное уменьшение спецпереселенцев на севере края следующими причинами: «…а) передача части контингента в связи с выделением из Запсибкрая Омской области и Красноярского края; б) переброска значительного количества трудпоселенцев на работу в промышленность Кузбасса; возвращение с мест расселения как неправильно выселенных, передача на иждивение и другие причины; побеги с мест расселения»[1181].

Изменение дислокации комендатур в регионе было продиктовано новой стратегией применения принудительного труда спецпереселенцев. В начальный период осуществления депортаций с крестьянской ссылкой связывались задачи колонизационного освоения необжитых, труднодоступных территорий, имевших богатые природные ресурсы. Создание здесь спецпоселений помогало решить сразу две проблемы – режимно-охранительную (из таких мест трудно было бежать) и экономическую (в местах нового освоения принудительно закреплялся контингент постоянных работников). Чекисты, ставшие хозяйственниками «по совместительству», не без основания полагали, что крестьянские семьи являются наиболее мобильным и способным адаптироваться к условиям колонизации трудовым ресурсом, пригодным для организации и развития всего спектра сельскохозяйственных, промысловых и лесозаготовительных работ. Но верная в своей основе стратегическая посылка привела к противоположным результатам. До середины 1930-х гг. карательная система несла в Нарымском крае чистые убытки. Огромные по тем временам вложения (свыше 100 млн руб.) в создание практически на голом месте производственной и социально-культурной инфраструктуры в таежно-болотистой зоне изначально можно было отнести к безвозвратным. Достаточно сказать, что самая крупная расходная статья включала административно-управленческие расходы на содержание и функционирование аппаратов комендатур (четверть от суммы безвозвратных затрат). Из выданных спецпереселенцам возвратных средств (ссуд) на 35 млн руб. к 1938 г. было погашено едва 10,7 млн руб. Еще 10 млн руб. чекистам удалось списать по постановлениям правительства. Остаток ссудной задолженности спецпереселенцев Нарыма государству к 1938 г. (14,3 млн руб.) превышал стоимость всех товаров и продуктов заготовок (12,6 млн руб.), имевшихся на тот момент на балансе Отдела трудпоселений УНКВД Новосибирской обл.[1182]

Таблица 9

дислокация комендатур и численность спецпереселенцев в них(1931–1938 гг.), чел.1*

Окончание табл. 9

1* Составлена по: ГАНО. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 156. Л. 84–85; Ф. Р-574. Оп. 2. Д. 6. Л. 26; Ф. Р-1353. Оп. 3. Д. 67. Л. 11.

2* После 1933 г. – Александровская комендатура.

3* На декабрь 1932 г. – Каргасокская комендатура.

4* На 1938 г. – Васюганская комендатура.

5* На 1938 г. – Каргасокская комендатура.

6* На декабрь 1932 г. возможен учет поселков в составе Парабельской комендатуры.

7* На декабрь 1932 г. возможен учет поселков в составе Чаинской комендатуры.

8* На декабрь 1932 г. – Чаинская комендатура.

9* После 1932 г. – Колыванская комендатура.

10* На декабрь 1932 г. возможен учет поселков в составе Кузнецкой комендатуры.

Для работы в сферах сельского хозяйства и промыслов были созданы т. н. неуставные артели, мало чем отличавшиеся по деятельности от уставных, но имевшие не «выборное», а представляемое комендантом руководство, режимные ограничения и отчислявшие из заработков средства на содержание аппарата комендатур. В литературе новейшего времени (работы В.Я. Шашкова, Н.А. Ивницкого и др.)[1183] отмечается:

«…большинство неуставных артелей добивались более высоких производственных результатов, чем соседние местные колхозы. В этом сказались хозяйственные навыки и мастерство бывших кулаков и зажиточных крестьян, а не трудовое перевоспитание, как это утверждалось в советской историографии…»[1184] В действительности же высокая результативность хозяйственной деятельности спецпереселенцев имела более сложную природу, чем представляется некоторым исследователям. Спецпереселенцы, сосредоточенные в Нарыме и других местах ссылки, не очень отличались по хозяйственным навыкам и мастерству от крестьян-старожилов. Но у них была повышенная мотивация к труду (в противном случае им грозила голодная смерть). Кроме того, от количества и качества труда («ударничество») зависели и перспективы восстановления их в гражданских правах. Следует также учитывать, что у местных колхозов не было мощного административного ресурса в виде карательных органов, заинтересованных в получении от государства дополнительных финансовых и материальных средств для вложения в экономику спецпоселений и способных получить требуемые средства. Помимо этого руководство ОГПУ – НКВД с 1933 по 1937 г. регулярно добивалось правительственных решений о льготном финансировании неуставных артелей, списании с них задолженностей, отсрочке ряда госпоставок и платежей. Наконец, отделы спец(труд)поселений вели самостоятельную ведомственную отчетность, не подконтрольную государственным, в частности финансовым, органам, что давало широкие возможности для манипулирования статистикой. Иначе говоря, неуставные артели существенно отличались от колхозов по условиям ведения хозяйственной деятельности, а спецпереселенцы от колхозников – по мотивации трудовой деятельности. Эти условия хозяйствования и мотивация труда были искаженными, деформированными самой природой принудительного труда. Впрочем, и спецпереселенцы, и колхозники являлись социальными жертвами двух разновидностей сталинской политики раскрестьянивания – принудительной и «добровольной», генетически близких друг другу. Не случайно, когда в 1938 г. карательные органы передали советским и хозяйственным органам Нарыма неуставные артели, последние оказались задавленными повинностями наравне с местными колхозами.

Крестьянские семьи на спецпоселении

Чрезвычайная обстановка в деревне накануне и в начале «Великого перелома» радикально и очень негативно отразилась на состоянии традиционных институтов семьи и брака. На семейно-брачных отношениях в деревне сказывались прямые и опосредованные конфликты единоличного крестьянства с властью. Нарастала наметившаяся еще в первые послереволюционные годы тенденция уменьшения состава семьи в связи с разделом хозяйств. Это была реакция деревни на усиление налогово-податного и репрессивного нажима государства на средние и зажиточные группы крестьянства: с 1916 по 1927 г. численность сельской семьи в Сибири уменьшилась в среднем с 6,0 до 5,5 душ[1185].

С осени 1929 г. зажиточные крестьяне, не дожидаясь конфискации имущества и высылки, стали самоликвидироваться. Масштабы этого стихийного явления не поддаются точной оценке. Однако оно вызвало озабоченность сталинского режима и принятие специальных постановлений (о воспрещении самовольного переселения «кулацких хозяйств» и распродажи ими своего имущества; об уголовной ответственности за забой скота; «о досрочном взыскании ссуд с кулацких и зажиточных хозяйств» и т. д.)[1186]. Вслед за самоликвидацией хозяйств началось бегство крестьянских семей либо в города, либо в отдаленные местности. Неслучайно в начале 1930 г. органами ОГПУ по Сибкраю отмечалось стихийное переселение крестьян в труднодоступные таежные районы. Например, только за две недели (с 15 по 31 января) через Баксинский район в тайгу проследовало до 2 тыс. подвод[1187]. Согласно официальной статистике сибирских краевых органов, в первой половине 1930 г. среди «фактически раскулаченных хозяйств» насчитывалось около 7 % «самоликвидировавшихся», более 10 % «выявленных кулацких хозяйств» из мест прежнего проживания бежали целыми семьями либо у них скрылись главы семей[1188].

С конца 1929 г. проблема разъединения и воссоединения крестьянских семей стала одной из значимых как в реализации государственной репрессивной политики, так и в стратегии и тактике ответного поведения крестьян. К разъединению семей и беженству крестьян методично принуждало государство. В этом направлении оно начало действовать во время хлебозаготовительной кампании 1929/30 г., тогда были арестованы и осуждены многие главы крестьянских семей. С осени 1929 г. до начала января 1930 г. только в рамках этой кампании в Сибири было осуждено 5,8 тыс. чел., в т. ч. около 2 тыс. чел. приговорено к высылке, остальные – к лишению свободы[1189].

Однако эти меры не идут в сравнение с репрессиями, обрушившимися на деревню после вступления в действие секретных партийно-государственных директив «о ликвидации кулацких хозяйств», принятых в конце января – начале февраля 1930 г. Наиболее жестоким репрессиям (арест, заключение в тюрьмы и лагеря, расстрел) подвергся «контрреволюционный кулацкий актив», или «кулаки 1-й категории». Так, по неполным итоговым сведениям о репрессированных «тройками» ОГПУ за 1930 г., только в Западной Сибири через чрезвычайные органы прошли 16,5 тыс. чел., главным образом по «кулацким» делам[1190]. Н.Я. Гущин приводит данные о том, что к лету 1930 г. в регионе «было репрессировано около 10,5 тыс. кулаков, отнесенных к первой категории»[1191]. Исходя из этих данных, можно заключить, что репрессивный механизм разъединил не менее 15 % крестьянских («кулацких») семей.

Столь массовое изъятие глав семей обещало осложнить операцию по высылке остальных членов семей. Однако в своем приказе № 44/21 от 2 февраля 1930 г. «О мероприятиях по ликвидации кулачества как класса» ОГПУ требовало при высылке семей арестованных лишь учитывать «наличие в семье трудоспособных»[1192].

То, что объектом репрессий неизбежно становилось не абстрактное «кулачество как класс», а семья как таковая, объединявшая представителей нескольких поколений, активисты «раскулачивания» поняли уже в ходе самой кампании. Об этом свидетельствует перечень вопросов, заданных 27 января 1930 г. Р.И. Эйхе на общем собрании актива Новосибирской организации ВКП(б): «Кулаки должны высылаться с семьями или без семей?», «Что будут делать с детьми и вообще с семьей кулака?», «После отобрания средств у кулака может ли у кулака и его детей наступить и когда отмирание кулацкой идеологии?», «Если сейчас или в дальнейшем мы выслали кулака – главу семьи, а члены семейств остаются на месте, то они также могут быть вредителями?», «Как быть с детьми кулаков, которые учатся в школах?», «А как быть с родственниками кулаков, иногда середняками и даже в отдельных случаях бедняками, которые, конечно, сочувственно отнесутся к экспроприации кулака?», «Как быть с молодежью кулацких семей в случае высылки хозяина дома?»[1193].

Учитывая, что собрание состоялось за несколько дней до утверждения официальных директивных указаний о порядке «раскулачивания», можно сделать вывод о высокой степени готовности сибирского партактива к самым жестким репрессивным действиям по отношению не только к «кулакам» – главам семей, но и к их детям и родственникам. Нетерпимость и подозрительность ко всему «кулацкому», нашедшие отражение в заданных вопросах, безусловно, стали основой для «перегибов» в процессе массовой высылки. Характерно, что чем подробнее был перечень признаков высылаемых или расселяемых в пределах районов их проживания, тем больше его игнорировали на местах. Так, если инструкция не допускала высылку семей бывших партизан и красноармейцев, то местные функционеры оставляли самих глав семей, но высылали членов их семей, могли не тронуть жен красноармейцев, находившихся на действительной военной службе, но подвести под высылку их родителей и т. д.

Директивой Сибкрайисполкома от 1 марта 1930 г. определялся круг хозяйств, подлежавших высылке в отдаленные районы, но в силу разных причин временно оставляемых в местах проживания. В перечне категорий указывались семьи, не имевшие в своем составе трудоспособных, состоявшие из стариков, больных, детей, «женщин в последнем периоде беременности»[1194]. Даже беглая проверка мотивов высылки, производившаяся в феврале – марте 1930 г. на сборных пунктах, выявляла типичные случаи местного произвола. В Исилькульском районе Омского округа работники сборного пункта вернули обратно 84 семьи. «Из с. Васютино была выслана семья Тараненко без главы семьи (глава отбывает наказание в ИТД за распродажу имущества) в числе 5 чел.: мать и 4 детей, последние от 1 г. до 7 лет.

Из того же села направлена семья в 5 чел.: старик, старуха, сноха беременная на 7 мес. беременности и 3 детей от 2 до 6 лет. <…>

Из Ново-Омского района была выслана кулачка, муж которой отбывает наказание в ИТД, с 4 детьми от 11 лет и младше, 2 обморозили руки и ноги, грудной ребенок умер.

Случаи смерти грудных детей имелись в Омском районе и Полтавском, в последнем случае ребенок удушен в тулупе матерью»[1195].

Несмотря на интенсивную «фильтрацию» на сборных пунктах, полпред ОГПУ по Сибкраю Л.М. Заковский признавал слабую эффективность принимавшихся действий, при этом он ссылался на такие данные: «11 марта с. г. в 11 час. 47 мин. прибыл эшелон из г. Барнаула. Состав эшелона: 140 хозяйств, общее количество людей 1162 чел., из коих мужчин 256 чел., из коих стариков 85, женщин 330, из коих женщин с грудными детьми 103 и беременных 17, молодняка вместе с детьми из общего количества 576.

12 марта с. г. в 9 час. 45 мин. прибыл эшелон из Рубцовского окр. в составе 200 хозяйств, общее количество людей 1123, из коих мужчин 283, из них 86 стариков, женщин 309, из них с грудными детьми 80 и беременных 17. Молодняка до 16 лет и детей 531 чел.»[1196]

О типичности описанной Заковским ситуации свидетельствуют и общие показатели половозрастного состава семей, высланных на север Сибири в феврале – марте 1930 г.: прибыло 16 025 семей в составе 82 922 чел. (в среднем ок. 5 чел. на семью); в т. ч. 23 381 женщина (28,2 %); 38 276 детей и подростков до 18 лет (46,2 %)[1197].

В приведенных выше данных есть два бесспорных доказательства того, что в ссылку отправлялись преимущественно разделенные семьи: их средний размер (5,0), согласно налоговой статистике 1927/28 г., существенно уступал середняцким (5,88) и «кулацким» (8,49)[1198], в составе семей ощутимым был разрыв между долями взрослых мужчин и женщин.

Произвол властей всех уровней породил хаос в деревне. Крестьяне пытались искать средства самозащиты от этого произвола. По сводкам ОГПУ, на начальной стадии «раскулачивания» наиболее распространенными способами самозащиты являлись: подача заявлений женами «кулаков» о разводе с целью избежать высылки, раздача детей и подростков либо родственникам, либо в «приемыши» знакомым, использование связей с работниками низового советского аппарата с целью получения фиктивных документов, организация активных и пассивных форм противодействия односельчан высылкам «кулацких» семей, массовое бегство накануне и в ходе самой высылки и т. д.

Весной – летом 1930 г. в Сибири, где преобладало т. н. внутрикраевое переселение репрессированных крестьян, главным образом из южных и западных районов в северные и восточные, масштабы бегства из спецпоселков в прежние места жительства стали предметом обеспокоенности карательных органов. Начальник СКАУ Скрипко в докладной записке в НКВД, подготовленной в начале июля 1930 г., ситуацию с побегами и тактику поведения бежавших характеризовал так: «…с наступлением весны кулачество с семьями целыми партиями бежит к прежнему местожительству. Бежавшее с мест поселения кулачество в большинстве случаев скрывается, направляя в места прежнего жительства только свои семьи в надежде на то, что их жен и детей водворять без главы семьи на место поселения не будут, а в будущем и в отношении их самих будет отменена ссылка. Некоторые кулаки идут “на разводы” с женами, которые тотчас же вступают в брак с батраками и бедняками. <…> В Ачинском, Красноярском, Омском и др. округах края были случаи при попытках ареста вернувшихся с ссылки кулаков органами ОГПУ, милиции организованного выступления крестьян всех социальных прослоек… а в иных случаях даже имели место категорические протесты против возвращения кулаков в ссылку, а в особенности жен и детей»[1199].

Уже летом – осенью 1930 г. карательные органы отмечали массовое стремление репрессированных крестьян к прямому или косвенному («в обход») разделению семей (разнообразные попытки оставить несовершеннолетних детей, престарелых, иждивенцев на попечении родственников, выйти замуж и жениться на «вольных»). Органы, чтобы не допустить «распыления» (термин из карательной лексики) семей спецпереселенцев; совершенствовали карательные процедуры. Так, на запрос руководства НКВД в прокуратуру РСФСР о том, как поступать с ходатайствами от членов семей «кулаков», в которых они просят разрешить несовершеннолетним детям не следовать с родителями в ссылку или передать иждивенцев на попечение родственников и т. д., заместитель прокурора Герасимов 10 ноября 1930 г. дал следующее разъяснение: «1. Вам должно быть известно, что раскулачиванию и ссылке подвергалось кулацкое хозяйство (двор), а не только его глава. 2. Никаких “добровольно следовавших” в ссылку несовершеннолетних и совершеннолетних членов семьи, таким образом, быть не может. 3. Общее мнение по вопросу возвращения из ссылки (место поселения) кулаков 2-й категории общеизвестно и в подтверждении не нуждается <…> 4. Замужество и женитьбы не возбраняются. Необходимо только следить за тем, чтобы это не превратилось в обход и члены кулацких хозяйств не возвращались таким образом на родину»[1200].

Соединение разъединенных семей самой же карательной системой зачастую диктовалось, безусловно, не соображениями гуманности, а практической целесообразностью. Оставшиеся без глав семьи оказывались крайне уязвимыми в экстремальных условиях спецпоселения, и это их состояние нередко было причиной побегов. Впервые вопрос о фактическом смягчении репрессий для арестованных мужчин был поставлен руководством ОГПУ летом 1930 г. 4 июля 1930 г. ОГПУ направило своим органам на места следующую директиву: «По сообщению ПП ДВК во всех эшелонах кулаков обнаружено значительное количество нетрудоспособных семей, главы которых остались на местах, арестованные органами ОГПУ. Нетрудоспособные семьи поставлены в тяжелые условия <…> предлагается: немедленно под конвоем направить в ДВК, вслед высланным семьям, всех трудоспособных мужчин, приговоренных тройками к заключению в лагерь до 5 лет включительно»[1201].

Соединение семей

Весной 1931 г., осуществляя подготовку новой депортации крестьянства, еще более массированной, чем предыдущая, руководство ОГПУ не могло не учитывать осложнявшего акцию значительного количества неполных, разъединенных семей. ОГПУ инициировало и внесло в законодательный орган страны предложение, определявшее судьбу «кулаков и других нетрудовых элементов» по окончании отбывания ими сроков заключения в лагерях или ссылки. 3 марта 1931 г. Президиум ЦИК СССР своим постановлением предоставил ОГПУ право «кулаков, хозяйство которых ликвидировано и семьи высланы, направлять по месту жительства их семей»[1202], т. е. на спецпоселение.

Следующий шаг карательных органов в том же направлении был связан с выработкой нормативных документов (циркуляры, директивные письма), в которых прописывались процедуры замены срока наказания для заключенных «кулаков», чьи семьи были высланы на Север, высылкой к семьям в спецпоселки. В преамбуле секретного циркуляра Западно-Сибирской краевой прокуратуры и краевого суда от 8 августа 1931 г. отмечалось: «В целях создания необходимых условий к быстрейшему сельскохозяйственному освоению спецпереселенцами северных районов расселения, а, следовательно, и хозустройству их, директивными органами [внесено] предложение в кратчайший срок направить на север определенные контингенты кулаков, как имеющих на севере семьи для воссоединения с последними…»[1203]

Согласно циркуляру, во всех местах заключения, где по приговорам судов отбывали наказание осужденные на срок не свыше трех лет семейные «кулаки» (а также подследственные заключенные), создавались оперативные «тройки» для составления списков лиц, попадавших в указанную категорию. Заключенные, которым лишение свободы заменялось ссылкой на поселение для воссоединения с семьей, направлялись под конвоем в распределитель СибЛАГа с последующей отправкой в комендатуру[1204].

Во исполнение циркуляра Наркомюста заместитель председателя ОГПУ Ягода 21 октября 1931 г. направил в полпредства ведомственную директиву, в которой давал разъяснение, что «соединение семей спецпереселенцев с их главами должно производиться исключительно путем направления глав к их семьям, а не наоборот»[1205]. Очередной директивой от 20 ноября 1931 г. ОГПУ распространило принятый для заключенных порядок и на глав семей, отбывавших ссылку по приговорам органов ОГПУ. В документе говорилось: «…1) Ходатайства ссыльных глав семей о соединении их с семьями, высланными в порядке спецпереселения, удовлетворять. <…> 4) Соединение проводить внутри края, а также с семьями, находящимися вне данного края, причем, как правило, главы должны быть направлены к семьям, а не наоборот»[1206].

«Правовое» положение упомянутой группы «кулаков», досрочно освобожденных из лагерей, устанавливалось директивой ГУЛАГа от 28 февраля 1932 г.: «Кулаки… включаются в состав спецпереселенцев и полностью подпадают под действие положения о спецпереселенцах (в отношении сроков пребывания в спецпоселении, лишения прав гражданства и пр.).

При систематическом нарушении установленного в спецпоселках режима и пр[очих] преступлениях, дела на указанных лиц, досрочно освобождаемых из лагерей ОГПУ на поселение, подлежат пересмотру на предмет перевода обратно в соответствующие Исправ[ительно]-труд[овые] лагеря»[1207].

Между тем верхний предел срока заключения (не свыше трех лет), принятый директивными органами в 1931 г. для переводимых из лагерей в спецпоселки глав семей, не давал ожидаемого эффекта, поскольку среди почти 100 тыс. чел., осужденных в 1930 г. органами ОГПУ («тройками») во внесудебном порядке, значительную часть составляли осужденные на более длительные сроки[1208]. Поэтому во изменение своей директивы от 21 октября 1931 г. заместитель председателя ОГПУ Ягода приказом от 9 февраля 1933 г. предписывал «заключенных, находящихся в исправительно-трудовых лагерях ОГПУ, соединять с их семьями, высланными в порядке спецпереселения в спецпоселки – независимо от срока, статьи и осуждения и времени отбытия срока в лагерях ОГПУ»[1209].

В 1933 г. для части семей спецпереселенцев неожиданно открылась возможность изменения участи семей, главы которых освобождались из лагерей за «ударный труд», получали право выехать из поселения. 23 ноября 1933 г. был издан циркуляр ОГПУ, согласно которому «освобождению из специальных [и трудовых] поселков подлежат члены семей (жена, дети, отец, мать) досрочно освобожденных из исправтрудлагерей ОГПУ заключенных-ударников, если данные члены семьи[,] до отбывания меры соц[иальной] защиты главой семьи, находились на иждивении последнего», поскольку досрочно освобожденный заключенный-ударник получал право свободного проживания по всей территории СССР[1210]. Данный циркуляр являлся едва ли не единичным документом, в котором срабатывала правовая логика в отношении репрессированных крестьян: если в 1930 г. был принят порядок, при котором в случае ареста и осуждения главы семьи как «кулака» по «1-й категории» вся семья отправлялась на поселение, то освобождение осужденного из мест заключения логично влекло за собой освобождение семьи из спецпоселения. Однако подобная норма просуществовала недолго. После известного постановления ЦИК СССР от 25 января 1935 г. о запрещении спецпереселенцам, восстановленным в гражданских правах, выезжать из мест поселения, руководство НКВД тотчас отменило действие циркуляра ОГПУ от 23 ноября 1933 г. и потребовало «всех заключенных, освобождаемых из лагерей, имеющих семьи в трудпоселках, направлять в последние на соединение с семьями, независимо от того, являются ли они ударниками, или нет»[1211].

Как видим, нормативные документы эволюционировали в сторону ужесточения процедур воссоединения семей на поселении и были направлены (исключением является циркуляр 1933 г.) на закрепление семей в ссылке. Переброска заключенных из лагерей к семьям являлась частью долговременной стратегии спецорганов, стремившихся создать «коридор» между лагерями и спецпоселениями, чтобы «спецконтингент» накрепко «оседал» в колонизуемых регионах.

В преамбуле циркуляра Западно-Сибирской краевой прокуратуры и краевого суда от 8 августа 1931 г. подчеркивался прагматический аспект воссоединения семей: «В период осуществления мероприятий по выселению кулачества из районов сплошной коллективизации в ряде случаев высылались на север семьи, главы которых отбывали наказание по приговорам судов или находились в местах заключения как подследственные. Такие семьи, обремененные малолетними детьми и стариками, не имея в своем составе трудоспособных членов, лишены возможности хозяйственно себя устроить и, в силу этого, должны стать неизбежно иждивенцами государства»[1212]. Если в 1930 г. чекисты, производившие аресты «кулаков 1-й категории», не особенно задумывались о последствиях разъединения семей, то с весны– лета 1931 г., когда после расформирования НКВД РСФСР в ведение ОГПУ перешло управление спецпоселениями, они стали считать воссоединение семей одним из важнейших условий стабилизации положения в местах расселения «контингента». Сделать такой вывод их заставила сама жизнь. Например, в конце июля – начале августа 1931 г. вспыхнуло стихийное восстание в поселках Парбигской комендатуры (Чаинский р-н Западной Сибири), причинами которого были, по заключению местных партийных органов, массовый голод, заболевания и высокая смертность, особенно среди детей и стариков. Среди требований спецпереселенцев к органам власти было следующее: «3. Женщины требуют своих мужей… указывая, что без мужей они не в силах себе строит[ь] избу, корчевать, пахать и т. д. и что при наступлении зимы они погибнут, т. к. им никто не помогает»[1213].

В августе 1931 г. в Нарымский край инспектировать расположенные здесь спецпоселки прибыл сотрудник Особого отдела ОГПУ Юргенс. Он регулярно посылал своему руководству доклады о положении в поселках. Чекист сделал несколько рекомендаций, среди которых была следующая: «Мне ряд женщин заявили, что их мужья в Средней Азии в ссылке. Было бы неплохо освободить кулаков, коим остается 1–2 [года] сидеть – из домзаков. Бежать им будет нечего, тем более, если с семьями соединятся, а помощь от них здесь будет большая. Основная тяжесть на всех работах – малый процент трудоспособных мужчин»[1214].

Проблема соединения семей путем перемещения их глав из мест заключения в спецпоселки осенью 1931 г. осознавалась как одна из приоритетных не только чекистами, но и функционерами других государственных структур, связанных с развитием системы принудительного труда. Член ЦКК ВКП(б) М.К. Муранов, возглавлявший правительственную комиссию по обследованию комендатур Западной Сибири, выступая 1 октября 1931 г. на совещании в Новосибирске, заявил: «Надо настаивать на том, чтобы освободить из тюрьмы людей, хотя бы и на очень большой срок посаженных в тюрьму или концентрационный лагерь, но не за большие преступления, которые не являются опасными преступниками…»[1215]

Состояние доступной исследователям репрессивной статистики не позволяет достаточно точно определить количество разъединенных семей в 1930–1931 гг. При подсчетах мы можем исходить лишь из обобщенных демографических параметров состава высланных крестьян. Так, по данным ПП ОГПУ Сибирского края на конец апреля 1930 г., среди высланных на Север 16 025 семей (82 922 чел.) доли мужчин и женщин в возрасте старше 18 лет составляли соответственно 25,6 и 28,2 %[1216]. Разрыв в 2,6 % свидетельствует о действии экстраординарных факторов (арест, а также бегство части мужчин – глав семей). Общедемографических данных о высланных в мае – июне 1931 г. из южных в северные районы Западной Сибири нет, но сохранились сведения о составе спецпереселенцев нарымских комендатур на 1 июня 1932 г. Согласно этой статистике, взрослые мужчины и женщины составляли соответственно 25,7 и 28,3 % (разрыв в 2,6 %)[1217]. Более адекватно острый дефицит мужчин в составе спецпереселенческих семей в указанных комендатурах летом 1932 г. отражает наличие в спецпоселках мужчин трудоспособного возраста (от 16 до 59 лет): на 48 788 семей приходилось лишь 36 936 трудоспособных мужчин, или менее 8 чел. на каждые десять семей[1218]. Если учитывать, что средний возраст глав семей составлял 20 лет и более, то количество семей без своих глав окажется еще более значительным. Острота ситуации, сложившейся в северных нарымских спецпоселках весной 1932 г., нашла отражение в постановлении Запсибкрайкома ВКП(б) от 15 апреля 1932 г. «О хозяйственном устройстве спецпереселенцев», в котором, в частности, отмечалось: «19. Поручить СибЛАГу не позже 1.07.1932 г. разработать вопрос о переселении многосемейных женщин, не имеющих трудоспособных мужчин, в более южные комендатуры…»[1219]

Статистика не дает возможности точно установить в составе попавших под вторичное переселение из северных нарымских комендатур в южные комендатуры Западной Сибири (Кузбасс, Алтай) долю «обезглавленных» семей, но общие масштабы предпринятых весной – осенью 1932 г. перебросок с севера на юг региона были впечатляющими: с 1 марта по 1 октября из Нарымского края убыло 33,5 тыс. спецпереселенцев, или ок. 18 % от их общей численности[1220]. И если переброска 2 тыс. семей, имевших в своем составе трудоспособных мужчин, которые были направлены на угольные шахты Кузбасса, носила характер экономической целесообразности (при среднем размере крестьянской семьи в 5 чел. доля данной группы составит около 10 тыс. чел.), то передислокация других неполных семей была вынужденной, таким образом репрессивная система исправляла собственные просчеты.

Прямым демографическим следствием того, что соединение семей под контролем карательных органов, начатое в 1932 г. и продолженное в последующие годы, состоялось, был рост рождаемости: в 1935 г. в нарымских комендатурах родилось 3110 детей. В том же году впервые с начала массовой депортации уровень рождаемости среди спецпереселенцев превысил показатели смертности[1221]. Безусловно, частично увеличение рождаемости следует отнести за счет вновь вступившей в брак молодежи, но столь же очевидно и действие фактора соединившихся на поселении семей.

Большой террор во многом определил новый всплеск репрессивного разъединения спецпереселенческих семей (арест глав семей по ст. 58 УК РСФСР). «Изъятия» из спецпоселков мужского населения как участников мифических «повстанческих» и прочих «организаций» если не по своим масштабам, то технологически воспроизводили массовые карательные операции в деревне в 1930–1931 гг. Для сибирских чекистов и региональной партноменклатуры концентрация в регионе спецпоселений давала возможность выгодно разыграть «кулацкую» карту. Еще до утверждения Политбюро «лимитов на расстрел» руководство Западной Сибири, объявив о раскрытии разветвленной «контрреволюционной повстанческой организации среди высланного кулачества», добилось разрешения на создание в регионе «троек» на несколько недель раньше, чем в целом по стране[1222].

За этим последовали массовые репрессии. Так, согласно карательной статистике, с 1935 по 1940 г. в спецпоселках Западной Сибири осуждению подверглось 6618 чел., из них 3776 чел., или 57 %, были осуждены в 1937–1938 гг.[1223] Следовательно, если исходить из того, что аресты почти целиком затронули глав семей – мужчин, а в спецпоселках Западной Сибири размещалось 50,5 тыс. семей, то очевиден вывод: «Большой террор» разъединил 7,5 % семей спецпереселенцев. С учетом же жестокости в проведении т. н. кулацкой операции, в ходе которой примерно половина осужденных была расстреляна, каждая вторая из упомянутых выше семей потеряла главу семьи навсегда.

Дети

В ходе массовых депортаций наиболее социально уязвимыми оказались иждивенцы, в частности дети и старики, а также инвалиды всех возрастов. При проведении зимней высылки 1930 г. сначала отсутствовали какие-либо документы, регулировавшие высылку детей всех возрастов. На начальном этапе акции в статистических сводках о ходе депортации определялся возрастной ценз – 18 лет – для отделения детей от группы взрослых. При высылке 1931 г. таким рубежом считались 16 лет, с этой отметки начинался и отсчет трудоспособного возраста. Кроме того, при учете выделялись категории детей (до 12 лет) и подростков (от 12 до 16 лет)[1224].

Фактор внезапности как один из элементов карательной антикрестьянской операции не позволял высылаемым деревенским жителям устраивать иждивенцев у родственников. Все происходило стихийно, «самотеком»; бродяжничество становилось заметным явлением. 22 февраля 1930 г. председатель СНК РСФСР С. И. Сырцов разослал местным органам власти директиву, в которой «во избежание добавочных эксцессов бродяжничества» требовал сообщить о «проводимых и намечаемых мерах [в] отношении детей кулаков[,] попавших в положение беспризорности»[1225]. 27 февраля 1930 г. зам. председателя СНК Д. З. Лебедь запрашивал о том, практикуются ли такие меры, как их патронирование, усыновление, передача на иждивение в колхозы и т. д.[1226]

Высокая детская заболеваемость и смертность при перевозке и расселении в зимних и суровых климатических условиях необжитых северных регионов (Северный край, Урал, Сибирь) вынудили репрессивные органы обратиться к партийно-государственному руководству за разрешением возвращать детей из мест поселения. 20 апреля 1930 г. за подписью Ягоды вышла директива, разрешавшая отправку на родину детей в возрасте до 14 лет. Однако днем позже поступила новая директива, в которой возрастной критерий для вывоза детей был снижен до десяти лет[1227]. Причина проявления подобного, по словам В.П. Данилова, «проблеска человечности, продержавшегося недолго»[1228], напрямую связана с личными впечатлениями побывавшего весной 1930 г. в Северном крае в качестве представителя комиссии ЦК наркома внутренних дел РСФСР В.Н. Толмачева. В «личном» письме от 16 апреля 1930 г. на имя заместителя председателя СНК РСФСР Д.З. Лебедя он со ссылкой на данные местных органов приводил следующие цифры: «Общий процент заболеваемости среди детей – 85. Смертность среди детей к общему числу детей – 7–8 %. Смертность среди детей к числу болевших детей – от 25 % (по Арх[ангельскому] округу), до 45 % (по г. Арх[ангельс]ку). Причем болеют и мрут младшие возраста… Все это говорит за то, что через две-три недели мы будем очевидцами еще более обостренных явлений, если не предпринять каких-то решительных мер»[1229].

Сложнее и драматичнее было восприятие крестьянской трагедии теми, кто сталкивался с нею ежедневно. Вот отрывок из доклада в Омский окрздравотдел 31 мая 1930 г. одного из медиков, работавшего во вновь созданной в глубине Васюганских болот Кулайской комендатуре: «…страдают все возрасты, дети и взрослые, дети опухают и помирают от недоедания. 75 % населения имеют вид тела истощенного, землистого цвета. <…> Видя на глазах такую мучительную картину – голода и голодной смерти, я в особенности прошу дать ответа, какие приняты меры… В медикаментах недостатка не ощущается, но применение всей лечебной цели совершенно безрезультатно при отсутствии питания. А посему, считая недостатком со стороны медицины и нашей политики мучение детей полуголодной смертью, и на все вышеизложенное [прошу] дать те или иные указания»[1230]. Указания же, да и то противоречивые, поступали прежде всего от карательных органов.

Вывоз детей из спецпоселений действительно состоялся. Обобщающие данные об этом отсутствуют, известно лишь, что в 1930 г. из Северного края было вывезено 35 400 детей[1231]. Однако с детьми, оказавшимися в спецпоселках, была связана только часть проблемы. 29 апреля руководство ОГПУ распространило рекомендацию местным органам о том, как поступать с бежавшими из мест ссылки семьями с детьми. Взрослых членов семьи надлежало отправлять обратно, детей же в возрасте до 15 лет «можно обратно не высылать[,] при согласии родителей оставлять желающим родственникам»[1232]. Очевидно, что спецорганы дифференцированно подходили к детям, вывозимым с разрешения официальных органов, и бежавшим из спецпоселков со своими родителями. Кажется неожиданным, что для возвращаемых детей ценз составлял десять лет, а для бежавших 15 лет, т. е. существенно выше. Это было продиктовано, скорее всего, прагматическими соображениями: возврат на поселение и дальнейшее содержание возрастной группы от 11 лет и старше на положении иждивенцев в спецпоселках требовали дополнительных расходов. В дальнейшем возникла необходимость формализовать шедшую ранее стихийно отправку детей на попечение родственникам. 21 мая 1930 г. заместитель председателя ОГПУ С.А. Мессинг направил полпредствам телеграмму, в которой во избежание отказа родственников брать на воспитание прибывавших из ссылки детей чекистам предписывалось «впредь детей кулаков возвращать только при наличии соответствующей гарантии родственников[,] знакомых[,] берущих детей[,] предоставлять детям приют [и] воспитание»[1233].

На рубеже 1930–1931 гг. чекисты столкнулись с еще одной, не характерной для своей деятельности ситуацией вокруг детей и молодежи спецпереселенцев. 1 января 1931 г. полпред ОГПУ по Запсибкраю Л.М. Заковский направил своему руководству письмо, в котором сообщал: «Нам поступило из Томского распределителя спецпереселенцев, высланных в ноябре 1930 г. из УССР 333 заявления молодежи, отказывающейся от своих родителей и желающих [так в документе. – С. К.] жить самостоятельно. Среди заявителей преобладает возраст от 18 до 22 лет, но имеются и заявления от 10–12–14–15-летних, причем часть заявителей просят возвратить их на Украину.

Просим разъяснить, какие именно меры реализации предпринимать для этих заявлений»[1234].

Поскольку речь шла не о единичных случаях, а о массовом поведении двух возрастных групп (подростки и молодежь), аппарат Особого отдела ОГПУ подготовил соответствующее разъяснение. Чекисты полагали, что стремление молодежи порвать со старшим поколением «кулаков» следует поощрять путем предоставления ей некоторых льгот: «Отдельным лицам из кулацкой молодежи в возрасте от 16 до 22-х лет включительно, подавшим заявления об отказе от своих родителей, после тщательной проверки и установления их лояльного отношения к Соввласти, – можно разрешить оставлять спецпоселки и свободно проживать в пределах того края, куда они были вселены»[1235]. Однако на подготовленном проекте директивы помощник начальника СОУ ОГПУ Ольский начертал: «Обождать до утверж[дения] общ[его] положения о кул[ацких] поселках». 20 января 1931 г. эта рекомендация и была направлена Заковскому[1236].

Проводившаяся весной – летом 1931 г. массовая депортация крестьянских семей вновь обострила «детскую проблему». Возобновилась действовавшая в 1930 г. практика передачи детей спецпереселенцев, не достигших 14 лет, на воспитание родственникам. Однако в конце 1931 г. появился циркуляр ГУЛАГ, фактически сводивший на нет подобную процедуру. В нем говорилось: «В первое время расселения спецпереселенцев, вследствие невозможности сразу поставить семьи спецпереселенцев в нормальные условия жизни, ОГПУ считало возможным, ввиду большой детской смертности и трудности содержания нетрудоспособных, передавать на иждивение и воспитание родственников детей до 14 лет, а также стариков свыше 60 лет.

В данный момент, ввиду улучшения положения с устройством с[пец]п[ереселенцев] директивы ОГПУ… отменяются. В дальнейшем предлагается массовой передачи детей и стариков не производить, допуская такую передачу только в исключительных случаях (вследствие многосемейности, круглого сиротства и т. д.)…»[1237]

По данным карательной статистики, с лета и до конца 1931 г. из спецпоселков страны было передано на иждивение родственникам 12 965 детей, в т. ч. из уральских – 7266, из западносибирских – 2021 чел.[1238] Отметим, однако, что передачу детей из комендатур вряд ли можно считать массовой (детей до 12 лет в нарымских комендатурах СибЛАГ на тот момент насчитывалось свыше 70 тыс., следовательно, на иждивение чекисты передали ок. 3 % детей, примерно такой же была доля детей, умерших в нарымских спецпоселках в течение следующего лета 1932 г.)[1239].

Чтобы оградить себя от «детской проблемы», чекисты планировали применение превентивных мер. В инструкции по производству высылки «кулаков», разработанной весной 1932 г., отдельным пунктом указывалось: «При производстве выселения предлагается оказывать широкое содействие оставлению детей выселяемых (до 14-ти летнего возраста) у родственников или знакомых»[1240]. С принятием известного постановления ЦИК СССР от 25 января 1935 г. о запрещении восстановленным в гражданских правах спецпереселенцам выезжать из мест поселения, руководство ГУЛАГа своим распоряжением от 8 апреля 1935 г. также ужесточило существовавшую процедуру передачи иждивенцев родственникам и знакомым. Категорически запрещалось передавать на иждивение родственникам членов семьи или семью, не имевшую в своем составе ни одного трудоспособного, если кто-либо из ее членов уже бежал из ссылки и находился в розыске[1241]. Таким образом спецорганы пытались пресечь возможность воссоединения семей на свободе, вне спецпоселений, а также предотвратить побеги взрослых членов семьи.

Более драматично складывались судьбы тех иждивенцев (дети-сироты, инвалиды и старики), которые не имели родственников, готовых принять их в свои семьи, и оказывались на социальном обеспечении государства. Карательные органы выработали дифференцированный подход к этой группе, основанный на критерии трудоспособности. Циркулярным письмом ГУЛАГа от 10 июля 1932 г. начальникам отделов и инспекций по спецпереселенцам предлагалось:

«1. Максимально ускорить передачу всех абсолютно неспособных к труду спецпереселенцев: инвалидов-одиночек I категории – в инвалидные дома, а круглых сирот в возрасте до 12 лет – в детдома по линии собеса и НКздрава и НКпроса…

2. Возложить все дело трудового устройства остальных семей спецпереселенцев, не имеющих в своем составе полноценной рабочей силы, на отделы и инспекции по спецпереселенцам. <…>

3. Трудоустройству подлежат: а) семьи, не имеющие в своем составе трудоспособных (взрослый при малолетних детях); б) инвалиды II и III категорий; в) старики-одиночки, способные к какому-либо труду и г) круглые сироты старше 12 лет.

4. Отделам и инспекциям по спецпереселенцам в кратчайший срок надлежит: а) организовать специальные колонии-поселки для указанных в п. 3 категорий спецпереселенцев; б) развернуть в колониях ряд посильных для этой категории производств – предметов широкого потребления…»[1242]

2 ноября 1933 г. ГУЛАГ выпустил специальную директиву об устройстве детей-сирот, в преамбуле которой отмечалось: «…в ряде спецпоселков находится значительное число детей различного возраста – сирот, беспризорных, больных и т. п.

Эти дети, не имея родителей, а следовательно и постоянных жилищ, влачат полуголодное существование, подвержены всякого рода заболеваниям, которые в большинстве случаев приводят их к гибели.

Как правило, эти дети не заняты ни на каких, даже легких, работах, что развивает среди них нищенство и тенденции к тунеядству. В дальнейшем такое положение не может быть допущено…»[1243]

Детей, не имеющих родителей, предписывалось размещать в детских домах гражданских организаций либо специально организуемых при спецколониях. Предусматривалась организация детдомов при наиболее крепких неуставных артелях. Средства, необходимые для организации детдомов для детей-сирот из числа спецпереселенцев, надлежало изыскивать «у деткомиссий, исполкомов и хозорганов, использующих труд спецпереселенцев»[1244].

Систематизированный учет детей-сирот и инвалидов ОГПУ начало вести после перехода под его управление системы спецпоселений. Имелись сведения о группах выявленных и устроенных сирот на конец 1931 г. Было выявлено всего 4453 сироты, основными регионами их концентрации являлись Казахстан (1536 чел.), Северный край (909 чел.), Урал (909 чел.), Сибирь (805 чел.). Поскольку в тот момент ясли и детские дома закрытого типа только начинали создаваться, то доля устроенных сирот не достигала и половины от численности выявленных (2007 чел.)[1245].

Последующие два года (1933–1934) сопровождались высокой смертностью в спецпоселках, поэтому резко увеличилось число сирот, переданных в детские дома. В нарымских комендатурах, по данным на 1 ноября 1933 г., функционировало 20 вновь организованных детских домов, в которых размещалось 2156 детей. Масштабы сиротства как выражения демографической катастрофы можно представить, если соотнести этот показатель с численностью детей, обучавшихся в 246 школах I ступени в комендатурах Нарыма, – 24 387 чел.[1246] Драматизм ситуации проявлялся и в том, что комендантам спецпоселков давалась жесткая установка направлять в детские дома только круглых сирот. Из семей, в которых имелся хотя бы один взрослый, даже и нетрудоспособный, дети на обеспечение государства не принимались, что усугубляло нищенство, бродяжничество и смертность на поселении.

Отдельно велся учет сирот до четырехлетнего возраста, для устройства которых в нарымских комендатурах было создано пять домов ребенка на 415 мест. В начале 1938 г. руководство ОТП Новосибирской обл. (куда до 1944 г. входили районы Нарымского окр.) отмечало: «В последующее время часть детей была передана в постоянные ясли, переростки передавались в детдома или артелям…»[1247] Оно также указывало, что в нарымских комендатурах с 1931 г. было организовано 16 детдомов, в которых находилось 3300 детей. При детдомах создавались подсобные хозяйства с посевными площадями, скотом, инвентарем. Таким образом чекисты пытались решить проблемы снабжения продовольствием и воспитания: «В этих детдомах воспитанники, кроме общего образования, получали теоретические и практические знания по сельскому хозяйству, дабы в дальнейшем дать им направление о сельскохозяйственной деятельности»[1248].

Реальное положение детей в детских домах Нарымского округа, нашедшее отражение в документации местных органов 1930-х гг., было крайне тяжелым и без перспектив к улучшению. До середины десятилетия основные усилия чекистских органов были направлены на создание материально-технической базы (инфраструктуры) и продовольственного снабжения срочно организованных 20 детских домов. Внутренняя ситуация в детдомах оказалась предметом рассмотрения местных органов власти в 1936 г., накануне и в период передачи учреждений из ведения СибЛАГ в отделы народного образования. Массовое инспектирование детских домов Нарымского округа сделало предметом гласности (в номенклатурных кругах) ряд острейших проблем, накапливавшихся годами и ставших уже хроническими. Первая из них состояла в том, что детдома по-прежнему, как и в начале 1930-х гг., были перегружены детьми. При вместимости 3 тыс. чел. в жилых помещениях детдомов содержалось 3300 детей[1249]. Дети продолжали поступать по направлениям из комендатур и детских приемников. Численность принятых и «выпущенных» из детдомов совпадала. Приходилось принимать экстренные меры. В первую очередь был ограничен прием т. н. полусирот (прежде всего детей бежавших родителей). Для уже содержавшихся детей этой группы форсировались розыск родителей и поиск родственников. Весной 1937 г. планировалось отправить из детских домов по выявленным адресам ок. 300 детей[1250]. Кроме того, активизировалось применение процедуры патронирования – передачи детей-сирот на воспитание в другие семьи спецпереселенцев, а фактически на иждивение в неуставные артели. Патронирование детей начиналось с 14 лет; оказавшиеся в группе от 14 до 18 лет именовались в документах «переростками». Для «трудных» подростков передача подростков-сирот на патронирование, которой руководила администрация детдомов, из средства регулирования состава воспитанников становилась неприкрытой угрозой наказания. По информации чекистов, бывший заведующий Новиковским детдомом Гольц помимо физического наказания детей практиковал «запугивание детей передачей их в артели… в силу чего имеет место боязнь детей патронирования в артели»[1251].

Численность «переростков» год от года значительно возрастала: в 1936 г. их насчитывалось 243 чел., в 1937 г. – 480 чел. В постановлении Президиума Запсибкрайисполкома «О мероприятиях по детдомам Нарымского округа» от 7 мая 1937 г. окрисполком обязывался «провести трудоустройство переростков в колхозы, на предприятия и в учреждения Нарымского округа»[1252]. По данным окрОНО, к осени «было трудоустроено 139 воспитанников, отмечается нежелание ряда хозяйственников трудоустроить воспитанников, например, председатель окрпотребсоюза Исправников заявил, что ребята из детских домов будут воровать»[1253].

Воспитательная работа с детьми находилась, по оценкам работников образования, на низком уровне. В докладной записке Нарымскому окрисполкому от 27 марта 1937 г. инспектор крайОНО Токарева сообщала: «…исключительно слабы воспитатели»[1254]. В материалах обследования детских домов округа, проводившегося летом 1937 г., отмечалось, что «часть воспитателей (40 %) остаются все еще с низким уровнем образовательного ценза и развития»[1255]. Даже широко насаждавшееся после 1935 г. пионерское движение из-за формализма воспитателей и вожатых превратилось из средства консолидации воспитанников в инструмент их раскола. Токарева писала: «Пионерские комнаты есть во всех д/домах, но они как правило находятся под замком и используются только пионерами для проведения отрядных и звеньевых сборов. Доступ остальным воспитанникам не всегда возможен и очень ограничен. Такая неумелая постановка работы вожатыми в ряде домов привела к антагонизму [так в документе. – С. К.] между пионерами и не пионерами. В Тоинском доме группа ребят произвели [так в документе. – С. К.] выстрел в пионерскую комнату»[1256]. Одобрение проверяющих вызвало проявление бдительности воспитанников: «В Бакчарском детском доме сами дети пионеры дали отпор и потребовали увольнения уборщицы, которая непочтительно отнеслась к бюсту тов. СТАЛИНА»[1257].

Медико-санитарное состояние и снабжение детских домов продовольствием и инвентарем оценивалось комиссиями как «чрезвычайно плохое». Одни заразные заболевания сменялись другими, едва было доложено о прекращении эпидемии чесотки, как началась массовая вспышка трахомы. Заболевших оказалось настолько много, что осенью 1936 г. пришлось экстренно перепрофилировать Новоселовский детдом, разместив в нем 175 больных детей из других детдомов, и передать его крайздравотделу, т. к. на весь Нарымский округ имелся всего один врач по глазным болезням[1258].

После передачи детских домов из спецорганов в ведение край-ОНО выяснилось, что некоторые из них находятся в ужасающем состоянии. Учитывая это, краевые органы начали рассматривать вопрос о переводе части детдомов из Нарымского округа в центральные и южные районы Западной Сибири. 3 января 1937 г. крайисполком дал задание Нарымскому окрисполкому «представить список этих детских домов»[1259]. Тем более неожиданным оказалось постановление крайисполкома от 7 мая 1937 г., гласившее: «1. Считать неправильным решение Нарымского окрисполкома о вывозе детдомов из Нарымского округа». В постановлении обосновывалась другая тактика – за счет централизованных средств в сжатые сроки построить в окружном центре пос. Колпашево детдом, в который в дальнейшем переводить детей из ликвидируемых из-за кризисного состояния детдомов[1260].

Инвалиды

Проблема социального устройства и обеспечения нетрудоспособных спецпереселенцев остро встала с самого начала создания комендатур. Руководство последних обязывалось провести регистрацию этой части «контингента», разделив ее на ряд категорий: дети – круглые сироты до четырех лет и от четырех до 14 лет; инвалиды-одиночки от 14 до 60 лет; инвалиды, старики-одиночки от 60 лет и старше; прочие старики-одиночки от 60 лет и старше; семейные инвалиды, не имеющие трудоспособных членов семьи; вдовы и вдовцы, обремененные малолетними детьми. К каждой из указанных категорий применялись определенные разрешительные меры. Так, по данным СибЛАГа, с лета 1931 г. по лето 1932 г. в северных комендатурах разрешалось передавать на иждивение родственникам лиц всех перечисленных выше категорий (в течение года было передано ок. 10 тыс. чел., из них 3168 детей и 6274 старика и инвалида)[1261]. Для иждивенцев, не имевших родственников, создавались дома ребенка и детские дома, а также дома инвалидов.

Первоначально инвалидов из числа спецпереселенцев предполагалось размещать в уже существующих инвалидных домах. Однако в течение второй половины 1931 г. Запсибкрайсобес принял только 15 чел. Получив ассигнования на развертывание специальных инвалидных домов, крайсобес проявлял и в дальнейшем, по мнению руководства СибЛАГа, «ничем не поправимую медленность», и только с весны 1932 г. началась переброска 200 инвалидов из северных комендатур в пос. Ключи (40 км от Новосибирска), где в десяти крестьянских избах был развернут первый из такого рода домов[1262]. Однако остроты проблемы это не снимало, поскольку, согласно данным на май 1932 г., в северных комендатурах числилось 5,3 тыс. инвалидов. Крайсобес, получив распоряжение экстренно организовать дома инвалидов на 1,5 тыс. чел. в Кожевниковском р-не с центром в с. Татьяновка, продолжал проявлять «крайне пассивное отношение». СибЛАГ взял на себя организационно-финансовые функции по развертыванию в Кожевниковском районе краевого дома инвалидов-спецпереселенцев. Организационный период (лето – осень 1932 г.) сопровождался тяжелыми жилищными условиями и постоянными перебоями в снабжении продовольствием и предметами первой необходимости.

Предполагалось, что строительство краевого дома инвалидов и хозяйственные работы в нем будут вести трудоспособные инвалиды. Происшедшее далее красноречиво описано в обзоре работы краевого дома инвалидов за сентябрь 1932 г.: «Все прибывшие инвалиды-спецпереселенцы размещались в 7 деревнях, расположенных на 15-километровом радиусе и к работе последних было очень не удобно привлекать. Кроме этого, разъяснительной и вербовочной работы никакой абсолютно не велось, вследствие чего спецпереселенцы почувствовали безвластье и, естественно, что здоровые, способные работать[,] пошли на работы по колхозам, [к] единоличным крестьянам и, подработав денег на дорогу, бросились бежать в места прежнего жительства, что приняло почти массовый характер…»[1263] Из 127 инвалидов, прибывших в Татьяновку в июле 1932 г., вскоре сбежало 40 чел. За декабрь 1932 г. из краевого дома инвалидов сбежало 73 чел.[1264]

Положение инвалидов-спецпереселенцев не изменилось радикально и позднее, когда дом инвалидов прошел стадию становления. Со временем краевой (а с осени 1937 г. областной) дом инвалидов (ОДИ) начал принимать инвалидов из т. н. правового населения. Если судить по результатам обследования ОДИ в начале 1938 г., то с санкции «сверху» началась «чистка» учреждения от спецпереселенцев. Основанием к этому послужило заявление заведующего облсобесом о «выводе из ОДИ 600 человек совершенно здоровых спецпереселенцев (кулаков), направив их в соответствующие поселковые комендатуры по мотивам того, что они не подходят под контингент[,] имеющий право на гособеспечение[,] и во-вторых – неправильно и социально опасно содержать, тем более даже не инвалидов[,] спецпереселенцев с инвалидами труда, инвалидами империалистической войны или инвалидами гражданской войны…»[1265] Приведенная же в акте обследования ОДИ от 14 февраля 1938 г. статистика «состава контингента» давала совсем иную картину: «здоровых спецпереселенцев» насчитывалось 214 чел., «инвалидов спецпереселенцев» – 248 чел. Отдельно учитывались дети инвалидов, привезенные вместе с родителями из комендатур, – ок. 200 чел.[1266] Таким образом, численность «здоровых спецпереселенцев» (600 чел.) была явно завышенной, в нее были включены все три группы, поступавшие по направлениям из комендатур: инвалиды, «здоровые» и их дети. Присутствие «трудоспособных спецпереселенцев» комиссия объясняла наличием при ОДИ большого подсобного хозяйства (более 500 га посевных площадей, 645 голов скота, 18 мастерских и т. д.), для поддержания и развития которого требовались значительные трудозатраты. Выполняя политическую «установку», комиссия согласилась изъять из ОДИ «4130 человек спецпереселенцев, переправив [их] в комендатуру, тем самым представить возможность разместить в освободившемся месте инвалидов», а 200 оставить «для обслуживания инвалидов и хозяйства»[1267]. Фактически по отношению к инвалидам-спецпереселенцам применялась дискриминация: среди них, во-первых, были инвалиды, получившие увечья в процессе труда, в т. ч. и во время работы на поселении, а также в ходе империалистической и гражданской войн, а потому имевшие полное право на государственное обеспечение; во-вторых, оставшиеся 200 чел. обрекались на более интенсивную эксплуатацию для обслуживания инвалидов из «правового» населения. Инцидент с разгрузкой ОДИ от инвалидов-спецпереселенцев в начале 1938 г. вполне соотносится с описанной выше ситуацией, сложившейся весной 1937 г. вокруг принятия решения о том, следует ли часть находившихся в кризисном состоянии детских домов из нарымских комендатур размещать в южной и центральной частях Западной Сибири среди «правового» населения. Эпоха Большого террора способствовала укреплению атмосферы всеобщей подозрительности и вражды к спецпереселенцам, переносившейся даже на такие социально незащищенные группы, как сироты и инвалиды.

Спецорганы лишь дважды целенаправленно выводили из северных спецпоселений Западной Сибири нетрудоспособных лиц – во второй половине 1931 г. – начале 1932 г. [из нарымских комендатур было передано на иждивение родственникам (фактически эвакуировано) до 10 тыс. чел., среди которых треть составили дети] и в 1935 – начале 1936 г. Поскольку масштабная передача иждивенцев из комендатур на попечение родственников запрещалась директивой ГУЛАГа от 29 декабря 1931 г., руководство СибЛАГа по согласованию с крайкомом партии приняло решение освобождать из комендатур мелкие группы иждивенцев. Акция готовилась с максимально возможной секретностью. Директива Отдела трудпоселений СибЛАГа от 1 января 1935 г. рассылалась с пометой «только лично коменданту» и указанием ознакомить с ее содержанием только коменданта и его помощника[1268]. Для иллюстрации отношения управленческих органов к иждивенцам как к балласту приведем фрагмент документа. В преамбуле директивы отмечалось, что в комендатурах Нарымского окр. имеется 6250 чел. «нетрудоспособных женщин, обремененных детьми, стариков, инвалидов, не могущих быть освоенными, с точки зрения втягивания их в сельское хозяйство или в промышленность <…> Учитывая, что в ближайший год-два будет передача контингента [спецпереселенцев] частично, а возможно полностью в органы Советской власти, – мы неизбежно столкнемся с таким положением, что эти люди, не могущие быть в какой-либо мере приспособленными к труду, окажутся в совершенно критическом положении, т. к. органы не будут иметь той возможности по прокармливанию и вообще обеспечению их, какую имеем сейчас мы.

Учитывая это[,] Краевой Комитет Партии решил всю эту массу, так называемый “балласт”, ни к чему не способный, рассосать двумя путями:

1. Путем выявления родственников стариков и инвалидов (братьев, сестер и др.), списаться с ними и передавать им на иждивение.

2. Женщин, обремененных детьми, больных, стариков, инвалидов, не имеющих родственников дальних или близких… нужно освобождать.

<…> Одно[й] из обязательных задач ставлю перед Вами следующее: ни в коем случае после решения вопроса об освобождении нельзя освобождать всех сразу, освобождение должно идти мелкими партиями по две-три семьи. Это важно потому, чтобы нам не наводнить районы Западной Сибири и магистраль сразу большим количеством освобожденных[,] не способных к труду…

Предупреждаю, ту часть нетрудоспособных, которую можно рассосать по артелям в качестве сторожей, мастеров или инструкторов, – не нужно представлять к освобождению.

Ни в коем случае не допускайте формального понимания решения Краевого Комитета Партии в том смысле, что раз он старик, нетрудоспособный или обремененный детьми, то обязательно должен быть освобожден.

Нужно приложить побольше усилий к тому, чтобы часть людей рассосать внутри артелей. Однако, не навязывая им большого количества нетрудоспособных, чтобы не создать тем самым балласт и обременение артелей»[1269].

Директива поступила в комендатуры Нарымского округа в середине января, но ее исполнение было существенно скорректировано принятым ЦИК СССР 25 января 1935 г. постановлением, лишавшим права выезда из комендатур даже лиц, восстановленных в правах.

Часть иждивенцев оказалась также «невыездной». В течение 1935 г. из всех северных и южных комендатур Западной Сибири было передано на иждивение 4759 чел., что составило более половины от общесоюзной численности (9137 чел.)[1270]. Однако острота содержания в северных комендатурах значительного числа нетрудоспособных нашла отражение в принятом 17 января 1936 г. партийно-правительственном постановлении о перспективах развития северных районов Западной Сибири: по настоянию регионального руководства в него был включен пункт, разрешавший органам прокуратуры и НКВД края «освобождать из трудпоселков нетрудоспособных стариков и старух, не имеющих детей и родственников в трудпоселках, с выездом их к месту жительства родственников, берущих на иждивение (за исключением Москвы и Ленинграда)»[1271]. Получение столь высокой санкции позволило в 1936 г. передать на иждивение родственникам из нарымских комендатур 6286 чел., что составляло 3/4 от общесоюзного показателя (8471 чел.)[1272]. Таким образом, в 1935–1936 гг. комендатуры Западной Сибири избавились от человеческого «балласта» (по терминологии спецорганов) численностью около 11 тыс. Прагматический аспект данной акции очевиден: отправка из спецпоселений части иждивенцев обусловила снижение показателей побегов и смертности. Если в 1934 г. из спецпоселков региона бежало 29 567 чел., то в 1936 г. – 5856, умерло соответственно 9082 и 3570 чел.[1273] Однако за пределами репрессивной статистики остался вопрос об уровне смертности среди нетрудоспособных после передачи их на иждивение.

Молодежь

В условиях спецпоселений, где карательные органы проводили дифференцированную политику по отношению к различным категориям и группам, выделяемым по социально-демографическим показателям, молодежь оказывалась на положении квазипривилегированной возрастной группы. «Молодежная» линия в деятельности спецорганов заключалась во внесении или стимулировании раскола между молодежью и средней и старшей возрастными группами «кулаков». В директивных документах 1930-х гг. данная установка обрела характер стереотипного выражения – «отрыв молодежи спецпереселенцев от контрреволюционной части кулачества» (именно такая формулировка, использованная в решениях комиссии Андреева от 7 августа 1931 г., стала расхожей)[1274]. Для достижения «скорейшего отрыва молодежь») комиссия Андреева рекомендовала:

«а) создавать особые молодежные бригады на производстве; б) вовлекать молодежь на производстве и в сел[ьском] хозяйстве в трудовое соревнование; в) прикреплять к молодежным бригадам политруков в целях вовлечения молодежи в политпросветительную работу; г) разрешить досрочное освобождение молодежи из спец. поселков за ударную работу и перевыполнение производственных заданий; д) ввести первоочередное снабжение молодежи литературой; е) организовать среди молодежи кружки по получению и повышению квалификации, спортивные и другие»[1275].

В июле 1931 г. ГУЛАГ подготовил «Временную инструкцию по ведению культурно-воспитательной работы среди молодежи-спецпереселенцев». В ней, в частности, указывалось: «Наряду с высланными главами семейств – кулаками в числе высланных оказалась и молодежь, которая во всех отношениях должна быть поставлена в особо благоприятные условия, дающие возможность через систему культурно-воспитательной работы изолировать ее (молодежь) от вредного влияния кулачества… Культурно-воспитательная работа среди молодежи из спецпереселенцев… ставит своей целью через политическое воспитание, трудовое соревнование и ударничество, общеобразовательную и профессионально-техническую подготовку прививать ей (молодежи) коллективные трудовые навыки и задатки советской общественности с тем, чтобы уже в ближайшем будущем молодежь окончательно и бесповоротно порвала всякую связь с кулачеством, его эксплуататорской и собственнической идеологией и путем участия в коллективных формах труда на фронте социалистического строительства завоевала себе возможность стать равноправными членами советского общества». В качестве задач воспитательной работы указывались: ликвидация малограмотности и неграмотности; вовлечение молодежи в трудовое соревнование под лозунгом «Подлинное ударничество сокращает сроки к возвращению в число равноправных членов общества»; содействие организации молодежных бригад на производстве и развитие форм поощрения «вплоть до аннулирования всяких отчислений от заработка»; выдвижение молодежного актива для работы в системе кооперации и социально-культурных учреждениях спецпоселков и т. д.[1276]

В документах, адресовавшихся аппаратам комендатур, работники ГУЛАГ акцентировали внимание на необходимости развития «организационных форм отрыва детей и молодежи от родителей». С этой целью рекомендовалось помещать детей в ясли и на детплощадки, ввести обучение детей в школах II ступени в крупных поселках с организацией при школах интернатов, поощрять переселение молодежи в отдельные общежития. В частности, предусматривалось «оказание помощи к переходу в другие условия жилья (при необходимости и возможности с переменой и поселка) тем старшим подросткам, которые из-за политических взглядов не могут ужиться со своими родителями»[1277].

В директивном письме, разосланном СибЛАГом по северным комендатурам в ноябре 1933 г., комендантам совместно с аппаратами местных РК ВЛКСМ ставилась задача «закрепить и начать дальнейшее углубление имеющихся процессов внутри трудпереселенческого сектора, выражающееся в расслоении интересов молодежи и стариков, построив эту работу под углом производственного и идеологического перевоспитания молодежи… Из числа более лояльной, окончательно порвавшей со старым наследием и восстановленной [в правах] молодежи создайте крепкий актив молодежи вокруг изб-читален, клубов, библиотек, организуйте с ними постоянную работу, собрания, совещания, смело выдвигайте ее на руководящие работы трудпоселков, артелей и организуйте за счет их на разные курсовые мероприятия по повышению квалификации, подготовки и переподготовки на разные руководящие работы спецпоселка, артели»[1278].

Явное противоречие между установкой на углубление раскола между младшими и старшими поколениями в спецпоселках и тем, что детям и подросткам был закрыт прием в пионерские и комсомольские организации, стало устраняться лишь с выходом постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 декабря 1935 г. «О школах в трудпоселках», которым фактически санкционировалось создание пионерских организаций в школах спецпоселков, а также партийно-правительственного постановления от 17 января 1936 г., один из пунктов которого разрешал прием в ряды комсомольцев «отдельных юношей и девушек» из числа детей трудпоселенцев[1279]. О том, что прием в комсомол молодежи спецпоселков осуществлялся как некое сверхпоощрение, свидетельствует докладная записка парабельского участкового коменданта от 30 мая 1936 г. о работе с молодежью (в тот момент в комендатуре насчитывалось 1694 чел. в возрасте от 16 до 26 лет). В документе говорилось: «В комсомол готовятся 6 человек. Принят в кандидаты ВЛКСМ – 1 (Князев Г.К.), но пока не утвержден Крайкомом… Организовано пионеротрядов 2, при Новиковском д/доме из 34-х человек, при Парабельской школе 32 чел…тяга в пионеры у детей тр[уд]поселенцев огромная»[1280]. Доклад примечателен тем, что помимо статистических данных содержит и сведения о молодежном быте и повседневных условиях спецпоселков. Из 1694 чел. в гражданских правах был восстановлен 521 чел. «Восстановленную молодежь, – писал парабельский комендант, – мы выдвигаем на руководящие посты – бригадирами, звeноводами, конюхами, а также и в наши учреждения: д/дома, ясли, красные уголки и т. д. <…> Работа музкружков заключается в следующем: кружок состоит из 6–10 чел. Преобладающие инструменты: балалайки, гитары, мандолины, разучивают музыкальные вещи чисто народного жанра – танцы, классическую музыку не изучают, т. к. нет музыкально-грамотных руководителей. Оркестр вполне удовлетворяет запросы населения поселка… В красных уголках проходят довольно часто вечера с постановками пьес, после которых открывается самодеятельность – игры, танцы, пляски»[1281].

Комиссии, периодически проверявшие состояние спецпоселков, обращали особое внимание на бытовые и поведенческие детали, которые подчеркивали элементы «нормальной» жизни. Работники крайздравотдела, обследовавшие три северные комендатуры (Галкинскую, Тоинскую и Шерстобитовскую), в докладе наркому здравоохранения от 11 июля 1932 г. отмечали: «В этих спецпоселках бросается в глаза обычная нормальная деревенская жизнь (лай собак, пение петухов, игра на гармошке, хороводы, песни и пляски молодежи)»[1282].

Приветствуя раскол между поколениями, чекисты понимали, что он может быть искусственным, тактикой спецперессленцев. На этот счет существовало даже циркулярное разъяснение ГУЛАГа от 13 ноября 1931 г. В нем говорилось: «Среди молодежи намечается определенная группа лиц, открыто заявляющих о своем разрыве с родными, и что они не виноваты в том, что они дети кулаков, и этим пытаются подчеркнуть свой отход от родителей. Во всей разъяснительной работе среди молодежи необходимо разъяснять, что при оценке ее настроений будут исходить не из ее “словесных” заявлений, а из ее поведения и качества работы в течение ближайших лет»[1283]. Оценивая «поведение и качество работы» молодежи, чекисты помимо прочего учитывали, в частности, степень ее вовлеченности в деятельность групп содействия по предотвращению побегов. Для борьбы с побегами из мест поселения циркуляр ГУЛАГ от 17 августа 1931 г. предписывал комендантам «привлечь к активной борьбе с побегами молодежь, порвавшую связь с контрреволюционной частью кулачества и проявившую себя с положительной стороны»[1284]. Работу молодежи в группах содействия чекисты стимулировали материально (премирование отличившихся) и морально (такого рода проявление лояльности коменданты особо учитывали при восстановлении спецпереселенцев в гражданских правах).

В ходе массовой кампании по досрочному восстановлению спецпереселенцев в гражданских правах, проводившейся летом 1936 г., от комендантов требовались «политическая, производственная и общественная характеристики» спецпереселенцев. Параметры производственной и хозяйственной деятельности прописывались достаточно стандартно (кадровый рабочий, ударник производства, имеет хозяйство, «прочно осевшее на месте при комендатуре», «есть полная перспектива на оседание здесь», «вполне настроен на оседание здесь» и т. д.). Общественная характеристика фиксировала преимущественно две позиции – активное участие в проведении массовых хозяйственно-политических кампаний и в группе содействия по борьбе с побегами. В списке, представленном в августе 1936 г. Парабельской участковой комендатурой для восстановления в правах, среди 67 чел. примерно треть составляли 25–30-летние, т. е. те, кто попал на поселение в 20–25 лет. Почти во всех характеристиках представителей этой категории встречаются формулировки типа «активный член группы содействия. Благодаря его инициативе имелись неоднократные случаи задержания бегунов»; «как старший поселка вел борьбу с побегами»; «ведет активную борьбу с побегами, в последнем имеет достижения»[1285]. И напротив, в более старших возрастных группах подобные формулировки встречаются крайне редко, что свидетельствует о достижении спецорганами одной из основных режимных установок – добиваться контроля над ситуацией в спецпоселках, активно используя для этого «проверенную» молодежь.

Естественную тягу молодежи к получению образования и надежной профессии, как правило не связанной с физическим трудом, чекисты не без успеха использовали в целях укрепления производственной и социально-культурной инфраструктуры спецпоселений. В целях решения кадровой проблемы для работы в режимных поселках «по партийной, комсомольской и профсоюзной линиям» периодически проводились мобилизации работников сфер образования, здравоохранения и культуры. Однако таким образом удавалось укомплектовать, да и то не полностью, учреждения управленческого и частично среднего звена. Учреждения низшей ступени заполнялись образованной частью спецпереселенцев, преимущественно молодежью.

1 сентября 1934 г. ГУЛАГ и Наркомпрос РСФСР разослали в отделы народного образования и трудпоселений письмо о необходимости координации действий, предпринимаемых для устранения дефицита работников образования и культуры в спецпоселках (учителя, воспитатели детдомов/детсадов, ликбезники и др.). К 1 октября предлагалось «произвести отбор кандидатов для направления на спецкурсы наробраза из числа спецпереселенческого актива – ударников, зарекомендовавших себя на производстве, поселкового актива». Указывалось также, что все спецпереселенцы, «командированные на учебу, по окончании курсов должны быть направлены на работу в поселки, откуда были выдвинуты». Для «выдвиженцев» предусматривался и такой важнейший стимул, как досрочное восстановление в гражданских правах[1286].

После принятия постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 декабря 1935 г. «О школах в трудпоселках» дети спецпереселенцев получили доступ в техникумы и вузы. По данным Отдела трудпоселений УНКВД Запсибкрая, на октябрь 1936 г. 300 детей обучались в средних специальных учебных заведениях, 20 выпускников средних школ были приняты в недавно открывшийся Новосибирский сельскохозяйственный институт. Учебная специализация спецпереселенческой молодежи жестко привязывалась к профилю хозяйственной деятельности комендатур и потребностям социально-культурной инфраструктуры. Существовал перечень учебных заведений, куда в 1930-е гг. могли поступать выпускники школ спецпоселков. Будущие специалисты среднего звена обучались в открытых в административном центре Нарымского округа (с. Колпашево) педагогическом и медицинском училищах, сельскохозяйственные кадры – в Новосибирске, медики, учителя и инженеры – преимущественно в Томске, реже – на Алтае, но все в пределах Западной Сибири.

Спецорганы предпринимали меры для того, чтобы выезд из спецпоселков молодежи для сдачи испытательных экзаменов в техникумы и вузы не превращался в канал бегства. Об этом свидетельствует содержание справок, выдававшихся на этот случай, например «Справка Пудинской участковой комендатуры от 23 нюня 1938 г. Выдана настоящая Алешиной Александре Максимовне, рождения 1921 г…в том, что она следует в гор. Томск в электротехникум для испытания согласно ее заявления и полученного ответа о выезде. Настоящая справка действительна на период испытаний и при условии приема в техникум предъявляется для получения вида на жительство. После испытания Алешина обязана известить о своем местонахождении через учебное заведение Пудинскую участковую комендатуру к 1/IХ-38 г.». Сама Алешина по приезде в Томск обязывалась встать на учет в Томской участковой комендатуре[1287].

Желавшие выехать на учебу молодые люди подвергались «фильтрации» со стороны спецорганов, в результате чего некоторые становились «невыездными». Прием в техникумы или училища мог быть сорван посылкой из комендатур «волчьих» характеристик типа «Директору Барнаульского педучилища… ставлю Вас в известность, что Жебров А.В. и Ефимович В.Д. как родители, а так же и сами настроены враждебно к Сов[етской] власти и так же в поселке занимались разложением среди молодежи и надсмешкой над той молодежью[,] которая участвовала в общественных кружках, что считаю нецелесообразно допускать для обучения в Вашем педучилище, так как тоже будут заниматься разложением среди учащихся Вашего педучилища. Уч[астковый] комендант Беликов. 23/VIII–37 г.»[1288] Вполне понятно, что эти подростки в педучилище приняты не были.

Выезд на учебу за пределы того края (области), где находились комендатуры, не допускался. 20 июня 1938 г. ученицы седьмого и девятого классов В. Балахнина и Е. Антонова, чьи родители отбывали спецпоселение в Тулинском совхозе № 2 НКВД в пригороде Новосибирска, направили письмо «любимому вождю всего народа И.В. Сталину». Они писали: «Мы, ученицы, желаем быть садоводами, но к дальнейшему продолжению своего образования не имеем средств, так как наши родители спецпереселенцы и уже больные. Они[,] за неимением средств, отказываются нас учить. Мы так же на равне с другими людьми нашей замечательной счастливой родины желаем быть полезными в деле социалистического строительства. Мы желаем быть пока в учениках у какого-нибудь садовода, где бы мы могли научиться садоводству и получить стипендию для существования». Письмо школьниц вернулось на рассмотрение в Новосибирск. В октябре руководство Отдела мест заключения (ОМЗ) УНКВД дало указание коменданту Тулинской комендатуры: «Разъясните, что учиться можно только в пределах нашей области»[1289]. В декабре 1938 г. Валентина Балахнина поступила на курсы бухгалтеров Новосибирской областной конторы Промбанка.

Не все молодые люди вели себя как пассивные просители. Василий Мелузов, отбывавший ссылку с родителями в Колыванской комендатуре, по окончании седьмого класса (неполная средняя школа) с лета 1939 по лето 1940 г. боролся за свое право на продолжение образования. Компрометировавшим его фактом был только побег в 13-летнем возрасте, из которого он вернулся через несколько месяцев. 23 июля 1939 г. Василий направил письмо участковому коменданту, которое здесь приводится в сокращении: «Тов. Комендант, я Вас спрошу об одном, а именно о том, что имеем ли мы право на дальнейшее образование, то есть на право учиться в техникумах Новосибирской области, хотя бы в г. Томске?

Я проживаю в Сельбинской пос[елковой] комендатуре, окончил Березовскую н[еполную] с[реднюю] школу в 1939 г., 15 июня. Мне очень хотелось быть связистом, и я подал заявление в Новосибирский техникум связи, через комендатуру, конечно. Мне из комендатуры документы вернули обратно. Но 25 июля я послал заявление в Томский лесотехнический техникум, тоже через комендатуру, но вот уже прошел месяц, а мне нет никакого извещения!

К 10 августа я должен явиться на испытания, но, по-видимому, Вы мои документы с целью задержали, чтобы больше не получать образования. Но ведь статья 121-я Конституции (Основного закона) СССР говорит прямо, что граждане СССР имеют право на образование. Для проживающих в ко[мендату]ре выходит не так! Быть может, я чего недопонимаю, так разъясните мне. И еще в мае месяце я посылал Вам письмо, а так же, когда посылал документы, то просил Вас ответить, но Вы ничего не сообщили. Это тоже не к лицу советскому работнику, работающему на ответственном посту! Надежда Константиновна Крупская не столько писем получала, да на все, на все письма отвечала…»[1290] 19 августа В. Мелузов был вызван в поселковую комендатуру, где его ознакомили с решением: «Ваше заявление по вопросу выезда в г. Томск [для] поступления на учебу в лесотехнический техникум – рассмотрено[,] и решено в разрешении выезда отказать. Все документы получены обратно». Поскольку от заявителя требовалась расписка о получении возвращенных ему документов (свидетельство об окончании семилетки и др.), то он, видимо вполне осознанно, написал: «Получил сполна»[1291].

Поведение

Поведение спецпереселенцев в местах нового их расселения зависело от многих объективных и субъективных факторов. Среди них центральное место занимала политика органов власти в конкретных формах ее реализации на практике, она обусловливала реакцию спецпереселенцев на действия власти, степень адаптации к новым условиям среды. Существовали факторы, определявшие и корректировавшие динамику взаимодействия спецпереселенцев с местным, коренным населением. Был также круг факторов, от которых зависели поведенческие отношения внутри самой спецпереселенческой массы.

В свою очередь, государственная политика в данной сфере на протяжении 1930-х гг. формировалась и эволюционировала под воздействием как долгосрочных, так и краткосрочных условий и причин. К числу первых следует отнести императивы социального, экономического и геополитического характера. Крестьянский («кулацкий») вопрос в переходную нэповскую эпоху имел прежде всего социальное (проблема союзников и противников большевистского режима) и экономическое (взаимоотношение секторов экономики) значение. Вплоть до конца 1920-х гг. положение и социальные перспективы зажиточного крестьянства не представлялись в глазах властей угрожающими, допускалось его участие в массовых непроизводственных кооперативных организациях. Ситуация резко изменилась в 1928 г., когда кризис хлебозаготовок из разряда экономического явления получил социальную квалификацию «кулацкой хлебной стачки». Далее началась эскалация методов внеэкономического воздействия на верхи крестьянства – вначале в виде усиления мер налогового и административного характера, затем в форме прямых репрессий (арестов и высылок с конфискацией имущества). «Ликвидация кулачества как класса» превратилась в важнейший социальный императив сталинского режима с колоссальным мобилизационным потенциалом.

«Ликвидация кулачества» имела под собой и очевидный экономический подтекст. Поначалу она приобрела сиюминутный конфискационный характер: предполагалось, что полученные в ходе экспроприации «кулацких» хозяйств имущество и ценности станут составной частью создаваемых коллективных хозяйств. Однако экономический эффект от конфискационных мероприятий оказался значительно меньше ожидавшегося – отчасти из-за экономического сопротивления «кулаков» по «самоликвидации» своих хозяйств, отчасти из-за мародерства и «самоснабжения» конфискованным имуществом низового сельского аппарата и бедноты. И только в ходе подготовки и проведения самой массовой карательной операции в деревне режим приступил к проработке вопроса о направлениях и формах использования принудительного труда репрессированного крестьянства. Данный аспект возник на пересечении логики проведения государственных репрессий и экономической целесообразности (утилизации трудового потенциала репрессированных) и прошел две фазы в процессе своей эволюции. Вплоть до начала 1931 г. (создание комиссии Политбюро под руководством А.А. Андреева) экономическая составляющая играла в формировании спецпоселений вспомогательную функцию в сравнении с карательно-изоляционной (выслать, расселить и затем «трудоиспользовать»). Высылка 1931 г. осуществлялась уже как часть государственной программы принудительных миграций с четкой производственно-экономической дислокацией комендатур не только в труднодоступных колонизуемых территориях, но и там, где реализовывались стратегические планы модернизации страны (Хибины, Урал, Кузбасс и т. д.).

Третьей составляющей государственной политики принудительных миграций 1930-х гг. выступал геополитический императив. Частью мероприятий по укреплению обороноспособности границ являлась «зачистка» пограничных территорий (и, шире, приграничных районов) от «неблагонадежных» «социально-опасных элементов». Первыми в ряду ставших впоследствии плановыми и массовыми принудительных миграций из приграничных регионов были переселения в глубь страны (в Сибирь) «социально-опасных элементов» осенью 1929 г. из районов Украины, Белоруссии и Северо-Запада РСФСР. Предусматривалось значительное по масштабам (несколько тысяч семей) «добровольное» переселение «неблагонадежных» групп населения, куда, наряду с имевшими родственников за границей и контрабандистами, зачислялись и «кулацкие» элементы. Начавшееся перемещение из западных в восточные районы страны коснулось к моменту массового «раскулачивания» нескольких сотен семей. В последующие годы территориальные «зачистки» носили смешанный характер, когда объектами репрессий становились как отдельные социальные («кулаки», «бывшие» и т. д.), так и этнические (поляки, немцы, корейцы и др.) группы.

В контексте стратегических установок сталинского режима феномен спецпоселений и системы принудительного труда являлся производным от перманентных «чисток», которые можно трактовать как выявление, ограничение и изоляцию слоев, групп и индивидов, признававшихся режимом потенциально или реально опасными для его существования. Принудительные миграции – не что иное, как технологически осуществляемые спецслужбами с опорой на другие государственные и общественные структуры операции по перемещению «вычищенных» из стратегических местностей (крупные города, приграничные территории и т. д.) в отдаленные территории с установлением для репрессированных особых режимных правил и ограничений, предусматривавших исполнение государственных трудовых повинностей. В 1930 г. депортация выполняла функцию «зачистки» от «кулаков» территорий «сплошной коллективизации». В 1931–1932 гг. высылка крестьян мотивировалась «очисткой» от «кулаков» колхозов и промышленных предприятий. Высылка 1933 г. выполняла задачи отселения от границ «неблагонадежных» элементов, «очистки» городов от маргинальных элементов после введения паспортной системы. Государственная политика в данном аспекте носила стабильный и предсказуемый характер: путем принудительных миграций страна делилась на «чистые», маргинальные и промежуточные территории. Отнюдь не случайно, что к моменту Большого террора спецорганы (НКВД) осуществляли не только специальные (репрессивные), но и плановые, добровольные переселения: в структуре НКВД в 1937–1939 гг. существовал переселенческий отдел, перенявший функции Всесоюзного переселенческого комитета.

Органы власти и управления не только определяли масштабы и направления принудительных миграций, но и стремились к установлению максимально полного и эффективного контроля и управляемости «контингентов» спецпереселенцев. Важным направлением повседневной практики стало выстраивание механизмов, определявших взаимодействие местных жителей и спецпереселенцев. Существование ограничительных и изоляционных процедур для проживавших в спецпоселках только отчасти решало проблему подконтрольности связей коренных жителей с пришлыми. Спектр взаимоотношений был самым широким – от конфликтных до дружеских. На характер взаимоотношений «вольного» населения со спецпереселенцами влияли такие факторы, как организационная сторона расселения (регулирование пользования освоенными земельными, лесными и водными ресурсами), снабжение спецпереселенцев продуктами и предметами первой необходимости (недостаток снабжения вызывал бродяжничество, воровство у местного населения и т. д.), этнокультурная совместимость (высокая у переселенцев из южных районов Сибири и низкая у переселенцев с Кавказа или изСредней Азии).

Не отличалась полной однородностью и сама масса спецпереселенцев. Несмотря на то, что социально-демографической доминантой выступала крестьянская семья, существовали различные ее варианты. Складывались устойчивые группы семей, сохранявшие сложившиеся родственные и поселенческие связи, чему способствовали компактность высылки из определенных территорий (сельсовета, района) и столь же компактное расселение данных семей в спецпоселках. Действовали в ряде случаев и этноконфессиональные связи и отношения (высылки немцев-меннонитов, украинцев, башкир и др.). Этнокультурные взаимоотношения на спецпоселении также имели широкий диапазон проявлений – от неприязни до конфликтов. Цель настоящего раздела состоит в реконструкции групповых и индивидуальных поведенческих реакций на репрессивные действия власти и те перспективы и возможности, которые им предоставляла повседневная жизнедеятельность на спецпоселении.

Выше приводилось достаточно эмпирических данных о том, какой характер носила государственная политика по отношению к спецпереселенцам, в каком направлении она эволюционировала, насколько значительным оказывался разрыв между директивными документами и реальной практикой их воплощения. Реакция спецпереселенческой массы на действия органов власти отражала широкий спектр поведенческих позиций – от полной апатии и покорности до активных форм протеста. Спецорганы, которые были обязаны фиксировать настроения и действия репрессированных крестьян, безусловно обращали первоочередное внимание на наиболее заметные поведенческие реакции спецпереселенцев – положительного (темпы обустройства на новых территориях, активность на производстве и т. д.) и отрицательного (неповиновение, побеги и т. д.) характера.

В документах редки интегральные характеристики жизненных ориентаций спецпереселенцев (в расчет не следует брать бюрократические отписки обобщающего характера, направлявшиеся «наверх»). Тем больший интерес представляют оценки чекистов, основанные на собственном и длительном взаимодействии со средой спецпереселенцев. К числу таковых, безусловно, следует отнести суждения И.И. Долгих, который возглавлял с 1931 по 1938 г. отдел спец(труд)поселений СибЛАГ. В одной из своих многочисленных докладных записок, направленной в Запсибкрайисполком весной 1932 г., чекист писал: «В части степени освоенности спецпереселенцев на новых местах расселения будет приблизительно правильным разбить спецпереселенцев на такие группы: группа твердо осевших, серьезно собирающихся заниматься посевами составляет 40 %, 20 % спецпереселенцев не примирились со своим положением и составляют группу, непримиримо враждебную всем нашим мероприятиям, группа колеблющихся составляет 20–25 %. Среди нее, однако, уже пробита брешь недоверчивости и колебания, она, приступив к севу, очевидно, сольется с первой группой твердо осевших спецпереселенцев, остальные (20–15 %) составляют нетрудоспособную часть, главным образом старики и дети, надеющиеся на восстановление. Эту группу надо поскорее передать в собес, на иждивение родственникам и ускорить рассмотрение их заявлений о восстановлении»[1292]. 5 февраля 1938 г. в докладной записке о передаче хозяйственных функций отдела трудпоселений СибЛАГ в ведение государственных органов накануне перевода неуставных сельхозартелей на положение уставных динамику отношения спецпереселенцев к производственному кооперированию (а фактически к мероприятиям власти) Долгих ретроспективно оценивал так: «Кооперирование трудпоселенцев прошло сквозь этап ожесточенной борьбы и саботажа со стороны значительной части контингента, переходившей в отдельных случаях в открытое сопротивление (Галкинское восстание)[1293].

В отношении особо злостных противников кооперирования были приняты меры к их изоляции, а также переселения в отдаленные комендатуры – Александровскую и Васюганскую.

Положительное значение в деле кооперирования имело досрочное восстановление в правах трудпоселенцев, показавших в условиях общественного труда наличие трудовых навыков и сознательное отношение к коллективному труду.

К фактам, отрицательно влиявшим на кооперирование, необходимо отнести обстоятельство, что среди трудпоселенцев имелась уверенность возвращения в прежние места расселения по окончании 3–5 лет нахождения в трудпоселках. Эта уверенность рассеялась только по прошествии значительного времени, после чего труд-поселенцы активно стали заниматься своим хозяйством и вступать в артели. Таким образом, сочетание административного воздействия к особо злостным противникам коллективного труда с политико-просветительной работой среди контингента и особенно молодежи, неуклонно давало положительные результаты»[1294]. Долгих привел цифры, отразившие динамику кооперирования спецпереселенцев (процент «охваченных» по отношению к населению, занятому в сфере сельского хозяйства в комендатурах): 1932 г. – 38,0 %, 1933 – 55, 1934 – 67, 1935 – 80, 1936 – 85,4, 1937 г. – 86,8 %[1295].

Характеристики поведения спецпереселенцев, дававшиеся Долгих, заслуживают внимания как своего рода экспертные оценки, хотя им нельзя безусловно доверять. Чекисты работали в рамках достаточно жестких директивных установок. Согласно центральной, спецпереселенцев следовало разделять на три категории: лояльные – колеблющиеся – враги. Индикатором лояльности спецпереселенцев к власти становилось их восстановление в гражданских (избирательных) правах. Долгих сообщал, что до принятия Конституции 1936 г. в комендатурах Западной Сибири в правах было восстановлено 11 916 хозяйств (семей), в которых состояло 57 088 чел.[1296] Поскольку на начало 1938 г. в 510 поселках региона проживало 50 596 семей (200 782 чел.), то доля восстановленных в правах составила около 23 % расселенных семей и 28 % от общей численности спецпереселенцев[1297] (несовпадение данного показателя по семьям и людям обусловлено наличием на поселениях некоторого числа т. н. одиночек, бессемейных, а также тем, что часть молодежи восстанавливалась в правах индивидуально и это не влекло за собой автоматического восстановления в правах их родителей). Таким образом, политической благонадежностью в оценках чекистов обладала примерно четверть от общей численности спецпереселенцев. Среди этой категории более узкую и привилегированную группу составляли те, кого относили к ударникам на производстве. Таковых в 1937 г. насчитывалось около 9 тыс. чел. С учетом доли трудоспособного населения (по данным 1932 г., примерно в 50 % от общей численности) ударники составляли до 9 % от численности данной группы[1298]. Отмеченное не противоречит приводимым Долгих весной 1932 г. сведениям о том, что группа «твердо осевших» спецпереселенцев равняется примерно 40 %. Чекист исходил из процента кооперирования спецпереселенцев (38) на этот период времени. Нет оснований считать эти данные не отражавшими реальное поведение репрессированных крестьян, поскольку до конца 1931 г. сами директивные органы с осторожностью воспринимали распространение формы производственного кооперирования на хозяйственную деятельность высланных «кулаков». Осенью 1932 г. в переписке с краевым земельным управлением Долгих утверждал, что не следует форсировать втягивание спецпереселенцев в неуставные артели, допуская сохранение в комендатурах индивидуальных хозяйств[1299].

Последующий быстрый рост кооперирования среди спецпереселенцев (в 1937 г. цифра достигла почти 87 %) свидетельствует прежде всего о том, что репрессированные крестьяне приняли продиктованные им государством принципы и условия хозяйствования. Но процент кооперирования в комендатурах сельскохозяйственного профиля значительно отличался от показателя в целом в советской колхозной деревне (93 % на 1937 г.). В спецпоселках сохранялся слой крестьян, занимавшихся неземледельческими промыслами, извозом, как и примерно такая же часть местного старожильческого населения. В этом состояла региональная специфика традиционной структуры занятости сельского населения северной части Западной Сибири, не связанная с «непримиримостью» к советской власти.

Долю «непримиримо враждебных» к власти спецпереселенцев, которая на 1932 г., по данным Долгих, составляла 20 %, по сохранившимся источникам статистически определить практически невозможно. Если механически зачислять в данную категорию всех бежавших из спецпоселков, то за 1932–1940 гг. на поселение в комендатуры Западной Сибири прибыло 555 728 чел., из них бежало 148 747 чел., или почти 27 %[1300]. Побеги действительно являлись протестной формой, но формой пассивной, поскольку в значительной части носили вынужденный характер (бытовая неустроенность, голод, болезни и т. д.). Стереотип «непримиримых» более применим к группе спецпереселенцев, осужденных за различные проступки и преступления. Статистика по данной группе велась ГУЛАГом только с 1935 г. За истекшие шесть лет (1935–1940 гг.) численность осужденных спецпереселенцев в Западной Сибири составила 6618 чел.[1301], однако большинство (3776 чел.) из них было репрессировано органами НКВД в годы «Большого террора» по сфальсифицированным приговорам. Отсюда следует, что доля тех спецпереселенцев, кого власть низвела до положения уголовных преступников и своих политических врагов, в конце 1930-х гг. была крайне незначительной. Постепенное «размывание», а затем и практическое исчезновение на протяжении 1930-х гг. «непримиримо враждебных» к власти спецпереселенцев отнюдь не означало, что они «затаились». Рост же удельного веса кооперированных среди спецпереселенцев не свидетельствовал о «перековке» крестьян. Основная их масса стремилась приспособиться к условиям и режиму спецпоселения. Статистика свидетельствует, что процесс адаптации длился около пяти лет и пришелся на 1935–1936 гг. (рождаемость превысила смертность, по численности возвращенные и возвратившиеся возобладали над бежавшими). Относительно стабильными стали формы и направления хозяйственной деятельности в комендатурах. Спецпереселенцы в массе приняли основное требование власти и хозяйственно «осели» в местах своего принудительного размещения. Именно труд, а не противостояние или сотрудничество с органами власти стал доминантой в поведении спецпереселенцев на протяжении 1930-х гг.

Взаимоотношения спецпереселенцев и местного населения в районах дислокации комендатур были различными: от приязни и помощи до враждебности старожилов к «кулакам». Долгих в докладе Запсибкрайисполкома от 25 февраля 1931 г. оценивал направленность и последствия создания спецпереселенческой административно-хозяйственной «автаркии» в Нарымском крае так: «Наплыв спецпереселенцев произвел сдвиг и в самом населении. С одной стороны, мы имеем случаи сочувствия, с другой – ярко выраженного недовольства, в особенности в местах размещения семей, поселяемых у старожильческого населения. Теснота, грязь, антисанитария, скудность и ограниченность продовольствия, бедствующее положение семей вынуждало наиболее сердобольных делиться своим, а других – отказывать во всем, вплоть до выселения из дома, отказа в варке пищи и т. п. Одновременно в ряде комендатур (особенно [в] Шерстобитово, Чае) местное “кержатское” население, жившее изолированно ряд десятилетий и сохраняющее до сих пор старообрядческие традиции, снимается с мест (из боязни осквернения) и движется далее на север, образуя свои заимки и поселки. В общем освоение севера через спецпереселенцев вызывает не только хозяйственные изменения, но и производит частичное оттеснение и структурные сдвиги среди коренного населения»[1302].

Столь же остро стоял вопрос о вторжении комендатур в существовавший веками традиционный уклад жизни малых народностей Севера. По признанию местных властей, при массовом вселении спецпереселенцев началась перекочевка коренных жителей края с обжитых мест. В марте 1932 г. Западно-Сибирский Комитет Севера представил в Центр докладную записку «О положении туземного населения в северных районах Нарымского края в связи с вселением в эти районы спецпереселенцев». В документе приводились факты нарушения прав и интересов коренных народностей[1303]. Ситуация усугубилась летом 1933 г. в связи с вселением на Нарымский Север новых «спец-контингентов» – преимущественно городских маргиналов, которых «вычищали» из городов, и жителей пограничных районов. Нарымскому окружкому партии было поручено выступить в роли надведомственного регулятора взаимоотношений между коренными жителями и спецпереселенцами. Хозяйственные органы совместно с аппаратом СибЛАГ обязывались сбалансировать интересы обеих категорий населения, в частности в сфере пользования рыбопромысловыми и сенокосными угодьями, ягодными и кедровыми урманами и т. д. Было решено оказать материальную помощь тем селькупским хозяйствам, которые желали переселиться в национальный Тымский район[1304].

Секретарь Нарымского окружкома партии К.И. Левиц в информации крайкому от 1 ноября 1933 г., приводя многочисленные факты нарушения условий хозяйствования «туземцев» действиями спецпереселенцев, вполне правомерно ставил вопрос об ответственности руководства СибЛАГа и подчиненного аппарата комендатур за происходившее. Левиц также отмечал, что в «ряде мест поселковые коменданты настроены явно шовинистически и проявляют великодержавный шовинизм на практике. Например, бывший пом[ощник] коменданта Нюрольской комендатуры Иванов неоднократно в присутствии туземцев заявлял, что “нечего няньчиться с туземцами, национальная политика Советской власти направлена на уравнение в правах всех национальностей Союза, что мы видим из того, что у нас в комендатуре имеются поселенцы различных национальностей, так и туземцев не нужно выделять в какую-то особую льготную группу”. А комендант той же комендатуры Люберцев выступил на съезде уполномоченных Нюрольского с/совета, заявил: “Трудпереселенцы такие же люди, и туземцы должны с ними рука об руку пойти на строительство нового социалистического хозяйства”»[1305]. Партийный руководитель был обеспокоен и бытовым «сращиванием» переселенцев с «туземцами»: «Остяк Сигильетов Василий, женившись на трудпереселенке, явился в тузсовет и потребовал выдачи для себя и своей жены справки на предмет выезда из района к месту прежнего жительства своей жены в Бийский район Запсибкрая»[1306]. Таким образом, Левиц, будучи истинным аппаратчиком, пытался лавировать в конфликтной ситуации: защищая «туземное население» и от «искривлений национальной политики» комендантами, и от «кулацкого идеологического влияния», он при этом заботился и о выполнении директивы о колонизации Севера силами репрессированного крестьянства. Функционер осознавал, что сложившуюся на практике чересполосицу спецпоселков и юрт «туземцев» нельзя устранить без издержек, и выходом из положения считал удаление немногочисленных переселенцев из Тымского национального района[1307].

Первые годы существования спецпоселений взаимоотношения спецпереселенцев с местными жителями отмечены особо острыми конфликтами. Бытовая и хозяйственная неустроенность, массовое бегство влекли за собой нищенство, бродяжничество, воровство имущества старожилов и т. д. Спецорганы активно использовали недовольство местных жителей, направляя его в русло борьбы с побегами крестьян из мест нового расселения. В циркулярном письме ГУЛАГ от 17 августа 1931 г. привлечение «окружающего вольного населения» называлось одним из важнейших условий успешных противопобеговых мероприятий. Чекистам, работавшим в комендатурах, рекомендовалось «организовать активные группы содействия из партийцев, комсомольцев и советского актива для задержания беглецов и оказания вооруженной поддержки в нужных случаях». В письме предлагалось применять метод кнута и пряника: с одной стороны, «привлекать к ответственности вольных граждан, оказывающих активное содействие беглецам и их укрывателям», с другой – «премировать деньгами информаторов и вольное население из сумм, отпускаемых на оперативные расходы»[1308].

Иногда деятельность противопобеговых групп, составленных из местных активистов, вырождалась в бандитизм, о чем свидетельствуют материалы расследования преступлений «боевой группы» активистов дер. Тунгусово Кривошеинского района, соседнего с Чаинским. В Парбигской комендатуре летом 1931 г. в момент восстания спецпереселенцев была создана группа «для самоохраны деревни и колхоза от грабежа и задержания на случай могущего быть бегства кулачества с территории Чаинского р-на»[1309]. Возглавив «группу» из 20 чел., председатель сельсовета Билибин и секретарь партячейки Захожий открыли настоящую охоту на людей, жертвами которой становились не только бежавшие спецпереселенцы, но и те, кто проезжал по проходившему мимо деревни тракту. Как указывалось в расследовании ОГПУ, «группой за период с 1-го августа по 15 сентября с/г убито до 15 человек. Отбираемые вещи у убитых и проезжающих граждан (родственников спецпереселенцев) лучшего качества делились между участниками убийств и грабежей, а низкого качества сдавались в сельпо для распределения среди колхозов, объединенных сельсоветом[,] и тарифицированного населения»[1310]. Районный уполномоченный ОГПУ Станкевич, сделавший заключение о привлечении членов «боевой группы» к уголовной ответственности по ст. 59 п. 3 УК РСФСР, назвал последних «группой красных бандитов»[1311].

Фактов самочинной расправы местных активистов со спецпереселенцами было немало, но гласности предавались лишь отдельные из них в тех случаях, когда у аппарата комендатур возникали трения с местными органами. 22 ноября 1933 г. инспектор СибЛАГа С.П. Носенко, обследовавший условия труда спецпереселенцев, переданных в леспромхозы, докладывал, что в одном из леспромхозов Нарымского округа «профуполномоченный, десятник и зав. базой за хищение картофеля с огорода 10.09 стреляли из ружей в рабочих, привязывали к столбу, били, а выведенного из барака в поле рабочего Иванова настолько избили, что тот умер 11.09»[1312].

Органы власти поддерживали и культивировали недоверие местных жителей к спецпереселенцам не только в быту, но и в производственной сфере, даже если условия хозяйствования требовали взаимодействия между неуставными и обычными сельхозартелями. В 1937 г. широкую огласку получило слияние двух колхозов Пихтовского р-на с двумя неуставными артелями Пихтовской комендатуры. Как показало расследование крайкома партии, в этом слиянии были заинтересованы и колхозники, и спецпереселенцы. Колхозы имели благоприятные условия хозяйствования (пахотные земли, сенокосные угодья и т. д.), но испытывали острейший дефицит в рабочей и тягловой силе. В неуставных артелях, по характеристике секретаря райкома партии Сумцева, «было много рабочих рук, было тягло, но они находились в такой местности, где совершенно не было условий вести хозяйство. Эти артели работали хорошо, являлись передовыми по выполнению многих кампаний и многие из трудпереселенцев (кулаков) были досрочно восстановлены в правах»[1313]. Слияние произошло в начале 1937 г., спецпереселенцы перевезли постройки и хозяйство из спецпоселков в колхозы. Однако вскоре началась эпоха «Большого террора» и данная акция получила совсем иную интерпретацию. Краевой прокурор И.И. Барков в сентябре 1937 г. обвинил руководство района в том, что оно встало «на путь контрреволюционной бухаринской программы мирного врастания кулака в социализм и сделало это в прямую угоду кулацким элементам». Прокурор потребовал «немедленно очистить колхозы “Красный колос” и “2-я пятилетка” от кулацкого элемента, водворить кулаков в участковую комендатуру под охрану и контроль коменданта» а также «привлечь виновных в слиянии кулацких артелей с уставными колхозами к судебной ответственности»[1314]. Очевидно, в этом случае экономическая целесообразность была принесена в жертву изменявшейся политической конъюнктуре (репрессированным руководителям крайземуправления задним числом инкриминировали этот как нельзя кстати подвернувшийся эпизод). Пострадавшей стороной стали 80 спецпереселенческих семей, вновь отселенных в спецпоселки[1315].

Документы официального делопроизводства почти не сохранили сведений о структурах самоорганизации в среде спецпереселенцев. Таких структур не могло не быть, хотя они видоизменялись в новых условиях выживания. Выше уже отмечались роль и значение семейных связей. Столь жe важное значение играли родственные и поселенческие, земляческие отношения, сохранению и воспроизводству которых способствовали семейный принцип высылки, а также отправка в ссылку групп семей из одного селения, сельсовета, района. Крестьянская взаимопомощь несомненно облегчала лишения на начальном этапе формирования спецпоселений. Без этого невозможны были ни строительство жилищ, ни трудовая деятельность, ни поддержка нетрудоспособных, ни организация побегов. Вот почему органы власти подходили к данному вопросу прагматично, используя родственные или земляческие связи для минимизации последствий собственных просчетов. Примечателен фрагмент из выступления Р.И. Эйхе 1 октября 1931 г. на совещании в Новосибирске по вопросу об устройстве спецпереселенцев. «Я думаю, – говорил Эйхе, – что на северных окраинах огромное значение кроме еды имеет вопрос одежды. И я боюсь, что в этой части мы находимся в наиболее беспомощном состоянии. Пимов и полушубков у нас нет. И вот здесь товарищи предлагают дать возможность самому спецпереселенцу мобилизовать те ресурсы и одежды, которые спрятаны у знакомых и родственников или которые, может быть, им просто хочет дать знакомый. <…> Это надо всячески поощрять». При этом Эйхе добавил далее, что у задачи есть и вторая половина – «борьба с волокитой, возможной в комендатурах и попытками всяких злоупотреблений задержать, прикарманить, не отдать по прямому назначению и т. д.»[1316]

Предпринимая попытки ослабить или ограничить родственные и земляческие связи ссыльных, карательные органы убеждались в невозможности обойтись без них. Ссылку с малой родиной связывали не только материальная помощь, которую спецпереселенцы получали из мест прежнего проживания, но возможность для власти «разгрузить» спецпоселения от нетрудоспособных, направлявшихся на иждивение родственникам или знакомым. Бежавшие из ссылки нередко укрывались у ближних и дальних родственников. Масштабность побегов, особенно значительная в первой половине 1930-х гг., являлась свидетельством не только недовольства и сопротивления крестьян репрессивным действиям, нежелания мириться с этим, но и наличия реальных возможностей укрыться от государственного розыска, получать помощь и поддержку от окружающих, вплоть до низовых органов власти.

Показателем сохранения земляческих связей может служить атмосфера ожидания, вызванная принятием Конституции 1936 г. и надеждами на перемены в положении спецпереселенцев. Исполняющий обязанности председателя Омского облисполкома Евстигнеев в письме районным руководителям от 11 декабря 1937 г. констатировал участившиеся «случаи возбуждения ходатайств колхозами, сельсоветами и райЗО о возвращении из трудпоселения ранее сосланных кулаков. Решения президиумов сельсоветов и общих собраний колхозов высылаются непосредственно трудпоселенцам… подобные ходатайства о возвращении кулаков из трудпоселения деморализуют работу органов НКВД, ведут к нарушению трудовой дисциплины, порождают побеги трудпоселенцев с мест поселения и подрывают экономическую мощь неуставных с/х артелей.

Облисполком предлагает разъяснить председателям сельсоветов и колхозов о вредности подобных ходатайств, так как по постановлению Правительства от 25 января 1935 г. лица, восстановленные в избирательных правах[,] не имеют права выезда из трудпоселения»[1317].

В приведенном выше бюрократическом документе нашла отражение амбивалентность массового сознания эпохи Большого террора, которая допускала проведение государственных репрессий и ожидание восстановления справедливости по отношению к «неправильно высланным» в начале 1930-х гг. Примечательна и избранная для этого тактика. Апелляция к власти была сформулирована на языке власти: если некогда сельсоветы своими решениями придавали государственному насилию легитимность, то теперь они пытались использовать полномочия низовых местных органов для легитимации возвращения крестьян из ссылки.

Наряду с родственными и земляческими связями определенную роль в консолидации спецпереселенцев играл этнический фактор. При расселении высланных из западных и южных регионов страны власти придерживались территориально-этнического принципа, поэтому в комендатурах возникали отдельные поселки с отчетливо выраженным национальным обликом – Нейгалыштадт, Курулдай, Хакасе, Башкирский, Львовка, Татарск, Новохерсонка и др. По сведениям, поступившим из 14 комендатур Западной Сибири (половина имевшихся) в ноябре 1931 г. в СибЛАГ, в поселках было «выявлено 19 народностей с общим количеством 18 940 человек, из которых детей школьного возраста – 2579 и неграмотных взрослых – 2455 человек»[1318]. В справке ГУЛАГ (январь 1932 г.) о школьном обучении детей спецпереселенцев, выселенных из национальных республик, сообщалось, что организация обучения на родном языке осуществлялась главным образом «по линии организации национальных групп в общих школах» (всего в спецпоселках ГУЛАГ было 562 школы)[1319]. В последующие годы из-за нехватки педагогических кадров и дефицита учебников, а также миграционных процессов внутри спецпоселений деятельность национальных групп в общеобразовательных школах сошла на нет. Несмотря на это, национальная самоидентификация выполняла свою позитивную консолидирующую функцию в деле адаптации этнических спецпереселенцев к условиям сибирских поселений.

Практически не сохранилось документальных свидетельств о значении конфессионального фактора в процессе выживания спецпереселенцев. Карательные органы осуществляли при высылке «фильтрацию», которая имела целью не допустить отправку с крестьянскими семьями священнослужителей. Для изоляции священнослужителей подвергали либо аресту, либо административной ссылке, но вне спецпоселений. Спецорганы не без оснований полагали, что «перевоспитание кулаков» несовместно с присутствием и деятельностью на поселении священнослужителей. Они предпринимали организационные усилия для развертывания антирелигиозной работы среди высланных детей и молодежи. В перечень пяти официально разрешенных к организации в поселках групп содействия добровольным обществам входил Союз воинствующих безбожников[1320]. В местах нового расселения верующие не имели возможности сохранять традиционные формы религиозной жизни, т. к. в начале 1930-х гг. здесь в крупных населенных пунктах (села, районные центры) повсеместно были ликвидированы культовые здания. На территории громадного Нарымского округа уцелела лишь православная церковь в рабочем поселке Тогур близ Колпашево. Однако ввиду жесткого комендатурного режима для верующих спецпереселенцев путь туда был закрыт.

В условиях спецпоселения религиозную организацию жизнедеятельности могли сохранять только компактно депортированные и также компактно расселенные представители «малых» конфессий, т. н. сектанты. Первыми представителями этой категории в Сибири оказались высланные в 1931 г. немецкие колонисты-меннониты.

В мае 1935 г. на спецпоселение в Нарымский округ было направлено «46 семей единоличников-сектантов, саботирующих выполнение гособязательств, численностью в 163 чел.» из с. Плешково Бийского р-на. В июне 1935 г. туда же из Маршанского района Воронежской области было депортировано 14 семей «молчальников»[1321].

Став спецпереселенцами, крестьяне, понеся громадные потери, выжили в комендатурах благодаря прежде всего сохранению традиционных форм самоорганизации. И хотя одни функциональные черты крестьянского хозяйства (экономическая самостоятельность) были утрачены, а другие (трудовая этика, мотивация деятельности) оказались серьезно деформированы, доминантой жизнедеятельности осталась семья. Семья являлась для власти объектом манипулирования, для крестьян же была средством и смыслом существования. Не случайно в качестве основной единицы учета в комендатурах была принята семья/хозяйство.

Материалы личных дел спецпереселенцев достаточно определенно свидетельствуют о нестабильности репрессированных крестьянских семей на спецпоселении на протяжении всего десятилетия. Основным источником разъединения и фактического ослабления вплоть до разрушения традиционно устойчивых крестьянских семей выступала политика властей. Репрессии в отношении глав семей, целенаправленные действия, имевшие целью оторвать молодежь от старшего поколения, фактическое провоцирование детей к отказу от своих родителей ставили большие, средние и даже малые крестьянские семьи на грань выживания. Стремлению властей не допустить «распыления» крестьянской ссылки спецпереселенцы отвечали неповиновением, которое выражалось в разных формах: они шли на раздел семей, заключали фиктивные браки, совершали побеги и т. д. В этой неравной борьбе потери несли обе стороны: государство не получало желаемой стабильности крестьянских хозяйств и их «прочного оседания» в комендатурах, уменьшались размеры семей спецпереселенцев, типичными становились неполные семьи. Важно, что росло число одиночек-бессемейных: если в 1930 г. средняя семья, отправленная на спецпоселение, насчитывала 5 чел., то в 1938 г. аналогичный показатель составлял уже 4 чел.[1322] Подобное снижение за столь малый отрезок времени сопоставимо лишь с эпохой войн и революций (1914–1921 гг.).

Правомерен вопрос, являлось ли репрессированное крестьянство (спецпереселенцы) консолидированным социумом со своим специфическим самосознанием, системой ценностей и групповым повелением? Ответ на него лежит в реконструкции облика и поведения крестьянства на «входе» в систему спецпоселений и в канун войны, т. е. спустя десять лет. Безусловно, в момент массовой депортации подавляющая часть высланных ассоциировала себя с крестьянством (но не с кулачеством), таковым продолжала оставаться в психологическом и поведенческом отношении и в период пребывания на спецпоселении. Этому способствовало как сохранение социально-демографической основы жизнедеятельности (крестьянская семья оставалась единицей «спецучета»), так и традиционной сферы занятости для значительной массы спецпереселенцев (земледелие, животноводство, лесозаготовки, промыслы, извоз и т. д.). Хотя в течение 1930-х гг. большая часть спецпереселенцев оказалась занятой в сферах индустрии (промышленность, строительство, транспорт), но и в этом случае спецпереселенцы использовались на производстве в значительной мере как неквалифицированная рабочая сила, занятая тяжелым физическим трудом, сохраняя в непроизводственной сфере традиционные черты жизнедеятельности (спецпереселенческие семьи на стройках, приисках, леспромхозах наделялись земельными участками для ведения подсобного хозяйства), консервируясь тем самым в пограничном положении полурабочих-полукрестьян. Тем более крестьянский характер поведения и деятельности сохранялся в среде спецпереселенцев, объединенных в неуставные сельскохозяйственные и кустарно-промысловые артели, в которых характер труда, за исключением специфических черт его организации, практически не отличался от труда колхозников. Вместе с тем нельзя не видеть и условий и факторов, действовавших в направлении раскрестьянивания «по-социалистически». Крестьянство не только утратило в ходе «раскулачивания» свое имущество и собственность, но вместе с ними и свободу передвижения, выбора места и рода деятельности. Государство вторглось даже в крестьянскую структуру семейно-брачных, межпоколенческих отношений, серьезно деформировав их. Культивируя фаворитизм молодежи, выстраивая для нее систему льгот и привилегий (обладавших ценностью только в системе спецпоселений), власти создавали уродливую иерархию отношений внутри семьи, в которой глава (отец) оказывался в своем социальном статусе зачастую ниже детей, получавших возможность образовательного и должностного роста внутри спецпоселений, а также выезда из них. Государственный патернализм породил такие гротескные формы, как стремление некоторых родителей сдать или подбросить своих детей в детские дома. С той же целью родители, сбегая из спецпоселков, оставляли в них малолетних детей (родители объявлялись в розыск, а дети направлялись в детские учреждения и попадали в категорию «полусирот»).

Следует, однако, отметить, что спецпереселенцы-крестьяне, теряя одни черты и приобретая другие, имели признаки социума. Данный социум создавался искусственно, поддерживался принудительно режимными средствами, но, однажды возникнув, он, эволюционируя, просуществовал четверть века – продолжительность одного демографического поколения. За этот период ушла из жизни значительная часть высланных в начале 1930-х гг. глав семей, достигли совершеннолетия и создали свои семьи дети «кулаков», рождались и умирали внуки и дети спецпереселенцев. Семья оставалась на спецпоселении не только формальной единицей «спецучета». Сохранилась ее роль и значение как самоорганизующейся основы. Полученные нами среднестатистические данные на основе выборочного исследования 533 личных дел глав семей крестьян-спецпереселенцев, хранящихся в Информационном центре УВД Томской обл., свидетельствуют об этом: за время пребывания на поселении (1930 – начало 1950-х гг.) на одну семью в среднем приходилось 0,9 родившихся, а убывших – 0,57 чел. (в т. ч. 0,46 умерших и 0,09 бежавших); прирост составил 0,32 чел. В течение более чем 20-летнего периода эти показатели можно оценивать как свидетельство выживаемости спецпереселенцев-крестьян, цену которой в художественной форме прекрасно выразил Александр Галич:

Значит, так… на Урале

В предрассветную темь,

Нас еще на вокзале

Оглушила метель,

И стояли пришельцы —

Барахлишко сгрузив,

Кулаки да лишенцы —

Самый первый призыв!

Значит, так… на Урале

Холода – не пустяк,

Города вымирали

Как один – под иссяк!

Нежно пальцы на горле

Им сводила зима,

Но деревни не мерли,

А сходили с ума![1323]

Заключение

Проведенное исследование позволило эмпирически подтвердить, что в условиях сталинского общества происходило не упрощение социальной структуры (что характерно для моделей тоталитарного общества), а активное и целенаправленное переструктурирование всех общественных элементов – как «старых», традиционных, так и «новых», возникших в ходе модернизации. Целью же и итогом этого масштабного социального эксперимента явилось создание не прогрессивной классовой (по канонам марксистского обществознания), а квазиклассовой, по сути сословной структуры. Насаждавшаяся «сверху» искусственная маргинализация стала частью новой социальной политики сталинского режима. Государство в полной мере использовало объективно обусловленную переходным периодом повышенную социальную мобильность (сверху вниз и снизу вверх), при этом оно активно вмешивалось в процессы социальных перемещений – определяло их сроки, формы и масштабы. Далеко не всегда ожидавшийся и реальный результаты совпадали. Это показала еще Гражданская война, когда «Красный террор» принимал порой неконтролируемые формы и масштабы. Так, при проведении «раскулачивания» процесс приобрел совсем незапланированные широту и (отчасти) направленность. Однако социальные издержки и последствия социального переструктурирования для режима всегда были второстепенными, более важными оказывались цели, суть которых состояла в укреплении контроля и власти над обществом. Нельзя не увидеть, что в ходе социальных перемещений власть делала ставку не на положительный, а на отрицательный отбор. Дискриминации и репрессии обрекали саму формировавшуюся номенклатуру (и ее элиту) на ухудшение человеческого «наполнителя»: профессионализм управленцев и руководителей снижался. Массовая, протекавшая в самых разных формах антиинтеллигентская кампания привела к «вымыванию» и без того обескровленной потерями в войнах и в ходе эмиграции отечественной интеллигенции. Борьба «красной» профессуры и студенчества против «старых» преподавательских кадров привела к снижению качества преподавания и подготовки студентов. Она сказалась и на других областях интеллектуального труда. Крестьянство в процессе коллективизации и «раскулачивания» подверглось, вероятно, самой жестокой маргинализации, после чего процесс раскрестьянивания приобрел необратимый характер. Отрицательный социальный отбор коснулся даже квазиправящего класса – рабочих. Правда, здесь он проходил в специфической форме. Нельзя не заметить, что массированное выдвижение рабочих в сферы управления носило отчасти декоративный характер, призванный затемнить процессы формирования номенклатуры как нового бюрократического сословия. Но при этом рабочие как социальная группа лишались наиболее политически, культурно и социально активных элементов, т. е. замедлялись консолидация и рост самосознания этой группы. Кроме того, внутри самого рабочего класса одни группы (стахановцы) получали мощную поддержку власти, другие же (вчерашние крестьяне, выходцы из «социально-чуждых» слоев) в полной мере испытывали дискриминационные или ограничительные меры.

Глубоко маргинальным советское общество следует считать потому, что у репрессий были не только жертвы, но и исполнители. Нельзя не признать, что в сталинском обществе сопричастны репрессиям стали многие группы и слои общества. Так, в выявлении и учете «лишенцев» участвовали многие общественные организации – профсоюзы, домовые комитеты и т. д., в осуществлении «раскулачивания» – низы сельского населения. Для обеспечения «вымывания» старой интеллигенции самозабвенно «трудились» молодые поколения студентов и преподавателей вузов. Наконец, нельзя забывать, что непосредственно в карательном аппарате и различных его инфраструктурных звеньях работали несколько сотен тысяч человек, заинтересованных в перманентности репрессий и дискриминаций. Все это и приводило к созданию по-своему стройной, но уродливой, с точки зрения перспектив развития, социальной структуры. Стойкость и воспроизводимость этой системы подтверждается тем, что даже после демонтажа наиболее одиозных звеньев карательной машины (ликвидация лагерей, спецпоселений, ограничений в избирательных и других гражданских правах) наше общество и в начале XXI в. остается не органичным, а во многом искусственным, построенным по вертикали и степени близости к государству и зависимости от него. Достаточно посмотреть, в каких формах и какими методами идет возрождение некоторых элементов «старосословной» структуры, в частности казачества или дворянства. Оно выражается зачастую в простом «приписывании» к тому или иному сословию и приобретает откровенно искусственные и политизированные формы. И если маргинальность – это болезнь российского общества, имеющая глубокие корни, то тем более следует направить усилия на их изучение и анализ.

Приложения

Приложение I

Таблица 1

Изменения в занятиях городских «лишенцев» в 1911–1914 гг.

(до начала Первой мировой войны) по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

Занятия «лишенцев» в 1911–1914 гг.:

1. Учеба.

2. Служба в гос. учреждениях.

3. Служба в карательных органах.

4. Торговля и предпринимательство.

5. Работа по найму.

6. Служба в царской армии.

7. Хлеборобство.

8. Работа при церкви.

9. Безработица.

10. Домашнее хозяйство.

11. Кустарный труд.

12. Работа на заводах.

13. Единоличный труд.

14. Ссылка, отбывание наказания.

15. Частная практика.

16. Иное.

* В следующих таблицах вместо «в последующий период занимались прежним занятием» сокращено до «занимались прежним занятием».

Таблица 2

Изменения в занятиях городских «лишенцев» во время Первой мировой войны по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия «лишенцев» в годы Первой мировой войны:

1. Учеба.

2. Служба в гос. учреждениях.

3. Служба в карательных органах.

4. Торговля и предпринимательство.

5. Работа по найму.

6. Служба в царской армии.

7. Хлеборобство.

8. Работа при церкви.

9. Безработица.

10. Домашнее хозяйство.

11. Кустарный труд.

12. Работа на заводах.

13. Единоличный труд.

14. Ссылка, отбывание наказания.

15. Частная практика.

16. Иное.

Таблица 3

Изменения в занятиях городских «лишенцев» во время Февральской революции по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

1. Учеба.

2. Служба в гос. учреждениях.

3. Служба в карательных органах.

4. Торговля и предпринимательство.

5. Работа по найму.

6. Служба в армии.

7. Хлеборобство.

8. Служба при церкви.

9. Безработица.

10. Домашнее хозяйство.

11. Кустарный труд.

12. Работа на заводах.

13. Единоличный труд.

14. Работа в учреждениях Временного правительства.

15. Частная практика.

16. Иное.

Таблица 4

Изменения в занятиях городских «лишенцев» после Октябрьской революции до 1918 г. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия после Октябрьской революции:

1. Учеба.

2. Служба в гос. учреждениях.

3. Служба в карательных органах.

4. Торговля и предпринимательство.

5. Работа по найму.

6. Служба в армии.

7. Хлеборобство.

8. Служба при церкви.

9. Безработица.

10. Домашнее хозяйство.

11. Кустарный труд.

12. Работа на заводах.

13. Единоличный труд.

14. Работа в учреждениях Временного правительства.

15. Частная практика.

16. Иное.

Таблица 5

Изменения в занятиях городских «лишенцев» в 1919 г. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

1. Учеба.

2. Торговля и предпринимательство.

3. Работа по найму.

4. Хлеборобство.

5. Работа при церкви.

6. Безработица.

7. Домашнее хозяйство.

8. Кустарный труд.

9. Работа на заводах.

10. Единоличный труд.

11. Служба в белых армиях.

12. Служба в милиции у Колчака.

13. Гражданская служба на стороне белых.

14. Служба в Красной армии.

15. Работа в сов. учреждениях.

16. Участие в партизанских движениях.

17. Частная практика.

18. Иное.

Таблица 6

Изменения в занятиях городских «лишенцев» в 1920 г. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия в 1920 г.:

1. Учеба.

2. Торговля и предпринимательство.

3. Работа по найму.

4. Хлеборобство.

5. Работа при церкви.

6. Безработица.

7. Домашнее хозяйство.

8. Кустарный труд.

9. Работа на заводах.

10. Единоличный труд.

11. Служба в белых армиях.

12. Служба в милиции у Колчака.

13. Гражданская служба на стороне белых.

14. Служба в Красной армии.

15. Работа в сов. учреждениях.

16. Участие в партизанских движениях.

17. Эмиграция за границу.

18. Отбывание наказаний.

19. Частная практика.

20. Иное.

Таблица 7

Изменения в занятиях городских «лишенцев» в 1921 г. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия в 1921 г.:

1. Учеба.

2. Торговля и предпринимательство.

3. Работа по найму.

4. Хлеборобство.

5. Работа при церкви.

6. Безработица.

7. Домашнее хозяйство.

8. Кустарный труд.

9. Работа на заводах.

10. Единоличный труд.

11. Служба в белых армиях.

12. Служба в Красной армии.

13. Работа в сов. учреждениях.

14. Эмиграция за границу.

15. Отбывание наказания.

16. Частная практика.

17. Иное.

Таблица 8

Изменения в занятиях городских «лишенцев» в 1922 г. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

Занятия в 1922 г.

1. Учеба.

2. Торговля и предпринимательство.

3. Работа по найму.

4. Хлеборобство.

5. Работа при церкви.

6. Безработица.

7. Домашнее хозяйство.

8. Кустарный труд.

9. Работа на заводах.

10. Единоличный труд.

11. Служба в Красной армии.

12. Работа в сов. учреждениях.

13. Административная ссылка.

14. Отбывание наказания.

15. Частная практика.

16. Иное.

Таблица 9

Изменения в занятиях городских «лишенцев» в 1923–1924 гг. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия в 1923–1924 гг.:

1. Учеба.

2. Торговля и предпринимательство.

3. Работа по найму.

4. Хлеборобство.

5. Работа при церкви.

6. Безработица.

7. Домашнее хозяйство.

8. Кустарный труд.

9. Работа на заводах.

10. Единоличный труд.

11. Служба в Красной армии.

12. Работа в сов. учреждениях.

13. Административная ссылка.

14. Отбывание наказаний в тюрьмах.

15. Частная практика.

16. Иное.

Таблица 10

Изменения в занятиях городских «лишенцев» в 1925–1926 гг. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

*Занятия в 1925–1926 гг.:

1. Учеба.

2. Торговля и предпринимательство.

3. Работа по найму.

4. Хлеборобство.

5. Работа при церкви.

6. Безработица.

7. Домашнее хозяйство.

8. Кустарный труд.

9. Работа на заводах.

10. Единоличный труд.

11. Служба в Красной армии.

12. Работа в сов. учреждениях.

13. Административная ссылка.

14. Отбывание наказаний в тюрьмах.

15. Частная практика.

16. Иное.

Таблица 11

Изменения в занятиях городских «лишенцев» в 1927–1928 гг. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия в 1927–1928 гг.:

1. Учеба.

2. Торговля и предпринимательство.

3. Работа по найму.

4. Хлеборобство.

5. Работа при церкви.

6. Безработица.

7. Домашнее хозяйство.

8. Кустарный труд.

9. Работа на заводах.

10. Единоличный труд.

11. Служба в Красной армии.

12. Работа в сов. учреждениях.

13. Административная ссылка.

14. Отбывание наказания в тюрьмах.

15. Частная практика.

16. Иное.

Таблица 12

Изменения в занятиях городских «лишенцев» в 1929–1930 гг. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия в 1929–1930 гг.:

1. Учеба.

2. Торговля и предпринимательство.

3. Работа по найму.

4. Хлеборобство.

5. Работа при церкви.

6. Безработица.

7. Домашнее хозяйство.

8. Кустарный труд.

9. Работа на заводах.

10. Единоличный труд.

11. Служба в Красной армии.

12. Работа в сов. учреждениях.

13. Административная ссылка.

14. Отбывание наказаний в тюрьмах.

15. Частная практика.

16. Иное.

Таблица 13

Изменения в занятиях городских «лишенцев» в 1931–1933 гг. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* 3анятия в 1931–1933 гг.:

1. Учеба.

2. Торговля и предпринимательство.

3. Работа по найму.

4. Хлеборобство.

5. Работа при церкви.

6. Безработица.

7. Домашнее хозяйство.

8. Кустарный труд.

9. Работа на заводах.

10. Единоличный труд.

11. Служба в Красной армии.

12. Работа в сов. учреждениях.

13. Административная ссылка.

14. Отбывание наказания в тюрьмах.

15. Частная практика.

16. Иное.

Таблица 14

Изменения в занятиях городских «лишенцев» в 1934–1936 гг. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия в 1934–1936 гг.:

1. Работа по найму.

2. Безработица.

3. Кустарный труд.

4. Работа на заводах.

5. Единоличный труд.

6. Служба в Красной армии.

7. Работа в сов. учреждениях.

8. Административная ссылка.

9. Отбывание наказания.

Приложение II

Таблица 1

Изменения в занятиях сельских «лишенцев» в 1911–1914 гг. (до начала Первой мировой войны) по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия в годы Первой мировой войны:

1. Служба в карательных органах.

2. Торговля и предпринимательство.

3. Работа по найму.

4. Служба в царской армии.

5. Хлеборобство.

6. Исполнение религиозных обязанностей.

7. Кустарный труд.

8. Работа на заводах.

9. Единоличный труд.

Таблица 2

Изменения в занятиях сельских «лишенцев» в годы Гражданской войны по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия в годы революций и Гражданской войны:

1. Учеба.

2. Торговля.

3. Работа по найму.

4. Хлеборобство.

5. Исполнение религиозных обязанностей.

6. Домашнее хозяйство.

7. Кустарный труд.

8. Единоличный труд.

9. Служба в белых армиях.

10. Служба в Красной армии.

11. Работа в сов. учреждениях.

12. Участие в партизанском движении.

13. Участие в бандформированиях.

Таблица 3

Изменения в занятиях сельских «лишенцев» в годы нэпа по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия в годы нэпа:

1. Учеба.

2. Торговля.

3. Работа по найму.

4. Хлеборобство.

5. Исполнение религиозных обязанностей.

6. Кустарный труд.

7. Работа на заводах.

8. Единоличный труд.

9. Служба в Красной армии.

10. Работа в сов. учреждениях.

Таблица 4

Изменения в занятиях сельских «лишенцев» в 1930 г. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

Занятия в 1930 г.:

1. Работа по найму.

2. Кустарный труд.

3. Работа на заводах.

4. Единоличный труд.

5. Служба в Красной армии.

6. Работа в сов. учреждениях.

7. Отбывание наказания в ИТК, тюрьмах.

8. Спецпоселение, высылка.

9. Скрылся, сбежал от раскулачивания.

10. Работа в колхозе.

11. Болезнь, инвалидность, нетрудоспособность.

12. Безработица.

13. Иждивение.

14. Тылоополчение.

15. Смерть.

16. Нет сведений.

Таблица 5

Изменения в занятиях сельских «лишенцев» в 1931–1936 гг. по сравнению с предыдущим периодом (чел.)

* Занятия в 1932–1936 гг.:

1. Работа по найму.

2. Кустарный труд.

3. Работа на заводах.

4. Единоличный труд.

5. Служба в Красной армии.

6. Отбывание наказания в ИТК, тюрьмах.

7. Спецпоселение, высылка.

8. Скрылся, сбежал от раскулачивания.

9. Работа в колхозе.

10. Болезнь, инвалидность, нетрудоспособность.

11. Безработица.

12. Тылоополчение.

13. Смерть.

14. Нет сведений.

Приложение III

Приложение III

Изменение численности спецпереселенцев с 1932 по 1941 г. (по состоянию на 1 января каждого года)

Изменение численности прибывших и убывших спецпереселенцев с 1932 по 1940 г.

Изменение численности родившихся и умерших на спецпереселении с 1932 по 1940 г.

Изменение численности бежавших и возвращенных спецпереселенцев с 1932 по 1940 г.

Список сокращений

АМС – Агрометеорологическая сеть

АП РФ – Архив Президента Российской Федерации

ВАИ – Всероссийская (Всесоюзная) ассоциация инженеров

ВАРНИТСО – Всесоюзная ассоциация работников науки и техники для содействия социалистическому строительству

ВКП(б) – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

ВЛКСМ – Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи

ВМБИТ – Всесоюзное межсекционное бюро инженеров и техников

ВМН – высшая мера наказания

ВОХР – военизированная охрана

ВСНХ (СССР, РСФСР) – Высший совет народного хозяйства

ВТУЗ – Высшее техническое учебное заведение

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет

ВЦСПС – Всероссийский (Всесоюзный) центральный совет профессиональных союзов

ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия

ГАНО – Государственный архив Новосибирской области

ГА РФ – Государственный архив Российской Федерации

ГИК – Губернский исполнительный комитет Советов

горКК – РКИ – городская контрольная (партийная) комиссия / рабоче-крестьянская инспекция

ГСНХ – губернский (городской) Совет народного хозяйства

губ. – губерния

ГУЛАГ – Главное управление исправительно-трудовых лагерей ОГПУ – НКВД

д. – деревня

ДВК – Дальне-Восточный край

ДВР – Дальне-Восточная Республика

ж. д. – железная дорога

з-д – завод

ИТД – исправительно-трудовые дома

ИТР – инженерно-технические работники

ИТС – инженерно-технические секции

ИНФО – Информационный отдел ОГПУ

ИЦ – Информационный центр

ИЦ УВД НСО – Информационный центр Управления внутренних дел Новосибирской области

ИЦ УВД ТО – Информационный центр Управления внутренних дел Томской области

КЗОТ – Кодекс законов о труде

КК – контрольная комиссия

КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза

л/д – личное дело

ЛТО – линейно-транспортный отдел ГПУ – ОГПУ

МОПР – Международная организация помощи борцам революции

Наркомат – Народный комиссариат

Наркомзем – Народный комиссариат земледелия

Наркомпрос – Народный комиссариат просвещения

Наркомпочтель – Народный комиссариат почт и телеграфов

Наркомторг – Народный комиссариат торговли

Наркомфин – Народный комиссариат финансов

НК РКИ – Народный комиссариат рабоче-крестьянской (РСФСР, инспекции СССР)

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел РСФСР (СССР)

НКТ (Наркомтруд) – Народный комиссариат труда

НСО – Новосибирская область

ОВК – Общество взаимного кредитования

ОГПУ, ГПУ – Объединенное государственное политическое управление при СНК СССР

ок. – около

ОМЗ – Отдел мест заключения

ОМХ – отдел местного хозяйства

ОО ОГПУ – Особый отдел ОГПУ

окр. – округ

окрЗУ – окружное земельное управление

окрфинотдел – окружной финансовый отдел

ОСОАВИАХИМ – Общество содействия обороне, авиации и химическому строительству

ОСП – Отдел спец(труд)поселений ГУЛАГ

ОЦР – Отдел центральной регистрации

п. – пункт

ПБ – Политбюро ЦК РКП(б)

ПК – подготовительная комиссия правительства

ПКК – Политический Красный Крест

ПП (ОГПУ) – Полномочное представительство (полпредство) ОГПУ

пр. – прочее

ППЗ – помощь политическим заключенным

ПСР – Партия социалистов-революционеров

р-н – район

райЗО – районный земельный отдел

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

РГАЭ – Российский государственный архив экономики

РИК – районный исполнительный комитет

РК – районный комитет партии

РКИ – рабоче-крестьянская инспекция

РККА – Рабоче-крестьянская красная армия

РКП(б) – Российская коммунистическая партия (большевиков)

РПУ – районное (Сибирское) переселенческое управление

РСДРП – Российская социал-демократическая рабочая партия

РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

СЗ СССР – Собрание законов и распоряжений рабоче-крестьянского правительства СССР

Сиббюро ВЦСПС – Сибирское бюро ВЦСПС

Сиббюро ЦК РКП(б) – Сибирское бюро Центрального Комитета ВКП(б)

СибОНО – Сибирский отдел народного образования

СибКИК – Cибирский краевой исполнительный комитет

СибКК [ВКП(б), – Сибирская контрольная комиссия РКП(б)]

Сибкрайком – Сибирский краевой комитет партии

Сибкрайсовпроф – Сибирский краевой совет профессиональных союзов

СибЛАГ – Сибирское управление исправительно-трудовых лагерей

Сибплан – Сибирская (краевая) плановая комиссия

Сибпромбюро – Сибирское промышленное бюро ВСНХ

Сибревком – Сибирский революционный комитет

Сибсовнархоз, СибСНХ – Сибирский краевой совет народного хозяйства

Сибтруд – Сибирский (краевой) отдел труда

СКАО – Сибирский краевой административный отдел

СККОВ – сельский комитет крестьянской общественной взаимопомощи

СНК (Совнарком) – Совет народных комиссаров СССР (РСФСР)

СО – Секретный отдел ГПУ – ОГПУ

СО ПП ГПУ – Секретный отдел полномочного представительства ГПУ

СОУ ОГПУ – Секретно-оперативное управление ОГПУ

СОЭ – социально-опасные элементы

ССП – сионистско-социалистическая партия

ст. – статья

СТО – Совет труда и обороны при СЕЖ СССР

СУ РСФСР – Собрание узаконений РСФСР

с/х – сельскохозяйственный (ая)

т. к. – так как

т. н. – так называемый(ая)

ТО – Томская область

ТЦ ДНИ – Томский центр хранения документации новейшей истории

т. ч. – в том числе

УВД – Управление внутренних дел

УК – Уголовный кодекс

УНКВД – Управление народного комиссариата внутренних дел

УНШ – Управление новых шахт

ЦА ФСБ – Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации

ЦГО – Центральный горный округ

ЦДНИТО – Центр документации новейшей истории Томской области

Центросоюз – Центральный союз потребительских обществ СССР

ЦИК СССР – Центральный исполнительный комитет СССР

ЦК ВКП(б) – Центральный комитет Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)

ЦКК – Центральная контрольная комиссия

ЦКЧ, ЦКЧСА – Центральная комиссия по «чистке» соваппарата

ЦХАФАК – Центр хранения архивного фонда Алтайского края

ЦХИДНИКК – Центр хранения и использования документации новейшей истории Красноярского края

ЧК – Чрезвычайная Комиссия

Примечания

1

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 37. С. 104–105.

2

Владимирский М. Организация советской власти на местах. М., 1920; Бродович С.М. Советское избирательное право. Л., 1925; Гурвич Г.С. Основы советской Конституции. М., 1929; Стучка П.И. Учение о советском государстве и его Конституции СССР и РСФСР. Л., 1929; и др.

3

Киселев А. Как избирать в Советы. М., 1927; Яковлев Я. Классовая борьба в деревне в связи с перевыборами в Советы. М., 1927; Каврайский Б., Хамармер И. Уроки классовой борьбы: Итоги выборов Советов Сибири. 1928–1929 гг. Новосибирск, 1929; Зайцев П. Кого и почему советская власть лишает избирательных прав. М., 1930; и др.

4

Филимонов В.Г. Первая советская Конституция. М., 1960; Лепешкин А.И. Советы – власть трудящихся. 1917–1936 гг. М., 1966; Портнов В.П., Славин М.М. Этапы развития советской Конституции. М., 1982; Чистяков О.И. Конституция РСФСР 1918 г. М., 1984.

5

Трифонов И.Я. Классы и классовая борьба в начале нэпа (1921–1925 гг.). Л., 1969; Архипов В.А., Морозов Л.Ф. Борьба против капиталистических элементов в промышленности и торговле. 20-е – начало 30-х гг. М., 1978.

6

См., напр.: Боженко Л.И. Соотношение классовых групп и классовая борьба в сибирской деревне. Томск, 1969; Гущин Н.Я., Ильиных В.А. Классовая борьба в сибирской деревне (1920-е – середина 1930-х гг.). Новосибирск, 1987; Андреев В.П. Руководство Коммунистической партией городскими советами РСФСР (1926–1937). Томск, 1990; и др.

7

Добкин А.И. Лишенцы. 1918–1936 гг. // Звенья: Ист. альманах. М.; СПб., 1992. Вып. 2. С. 600–628.

8

Славко Т.И. Кулацкая ссылка на Урале. 1930–1936 гг. М., 1995; Кириллов В.М. История репрессий на Урале. 1920-е – начало 1950-х гг. (на материалах Нижне-Тагильского района): автореф. дис… д-ра ист. наук. Екатеринбург, 1996; Красильников С.А. На изломах социальной структуры: Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917-й – конец 1930-х гг.). Новосибирск, 1998.

9

Социальный портрет лишенца (на материалах Урала): сб. документов. Екатеринбург, 1996.

10

История репрессий на Урале: Идеология, политика, практика (1917– 1980-е гг.). Нижний Тагил, 1997. С. 86–135.

11

Тихонов В.И., Тяжельникова В.С., Юшин И.Ф. Лишение избирательных прав в Москве в 1920–1930-е гг.: Новые архивные материалы и методы обработки. М., 1998.

12

См.: Валуев Д.В. Социальные дискриминации в политике советской власти: возможности и перспективы исследования // История сталинизма: репрессированная российская провинция. Мат-лы межд. научн. конф. Смоленск, 9–11 октября 2009 г. М., 2011. С. 529–537; Бахтин В.В. Лишение избирательных прав (на материалах Воронежской области) // Там же. С. 538–545; Морозова Н.М. Лишение избирательных прав на территории Мордовии в 1918–1936 гг.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Саранск, 2005.

13

Смирнова Т.М. Бывшие люди Советской России. Стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. М., 2003; Саламатова М.С. Адаптация «лишенцев» в советском обществе // История сталинизма: репрессированная российская провинция. Мат-лы межд. науч. конф. Смоленск, 9–11 октября 2009 г. М., 2011. С. 563–570. Она же. Выборы в Советской России: законодательство и практика реализации (1918–1936 гг.) Новосибирск, 2016.

14

Kimerling E. Civil Rights and Social Policy in Soviet Russia. 1918–1936 // The Russian Review. 1982. January.

15

Фицпатрик Ш. Классы и проблемы классовой принадлежности в Советской России в 20-е гг. // Вопросы истории. 1990. № 8; Fitzpatrick S. Ascribing Class: the Construction of Social Identity in Soviet Russia // Journal of Modern History. 1993. № 4.

16

Alexopoulos G. Right and Passage: Marking Outcasts and Marking Citizens in Soviet Russia, 1926–1936: Ph.D. diss. Chicago, 1996.

17

Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford, 1999.

18

История Сибири. Л., 1968. Т. 4.

19

Корягина Т. Арендная политика западносибирских совнархозов в первые годы восстановительного периода (1921–1923) // Вопросы истории Сибири. 1965. Вып. 2.

20

Московский А.С., Исупов В.А. Формирование городского населения Сибири. 1926–1939. Новосибирск, 1986.

21

Хорькова Е. История предпринимательства и мещанства в России. М., 1998.

22

Тихонов В.И., Тяжельникова В.С., Юшин И.Ф. Лишение избирательных прав…; Саламатова М.С. Лишенные избирательных прав в Новосибирске в 1927–1936 // Корни травы. М., 1996.

23

Демчик Е.В. Частный капитал на Алтае в 20-е годы // Предпринимательство на Алтае. XVII век – 1920-е годы. Барнаул, 1993; Килин А. Частное торговое предпринимательство на Урале в годы нэпа. Екатеринбург, 1994; Лютов Л. Частная промышленность в годы нэпа. Саратов, 1994; Ильиных В.А. Коммерция на хлебном фронте. Государственное регулирование хлебного рынка в условиях нэпа (1921–1927). Новосибирск, 1992; Он же. «Масляная война» 1923–1928 гг. в Сибири. Новосибирск, 1996; Винокуров М., Суходолов А. Золотопромышленность Сибири // ЭКО. 1996. № 5; Они же. Экономика Сибири. 1900–1928. Новосибирск, 1996.

24

Демчик Е.В. Частный капитал в городах Сибири в 1920-е годы: От возрождения к ликвидации. Барнаул, 1998. Она же. Частный капитал Сибири в 20-е годы XX века: учебное пособие. Барнаул, 2005.

25

Kimerling E. Civil Rights; Фитцпатрик Ш. Классы и проблемы классовой принадлежности; Fitzpatrick S. Ascribing Class…

26

Fitzpatrick S. New Perspectives on the Civil War // Party, State and Society in the Russian Civil War. Bloomington, 1985.

27

Ball A. Russia’s Last Capitalists // The Nepmen 1921–1929. Berkeley, 1987.

28

Ibid.

29

В последнее время все чаще обращается внимание на необходимость изучения профессиональных групп интеллигенции как сообщества лиц интеллектуального труда с определенными качественными характеристиками, своей системой ценностей, профессионально-этическими представлениями и т. д. Например, появились работы, в которых рассматриваются вопросы технократического мировоззрения российского инженерства, корпоративность как форма сохранения технической культуры, реалии повседневной жизни как старой, так и новой (советской) генерации инженеров и т. п. Предпринимаются попытки анализа социального статуса инженеров – в дореволюционной России, в советском обществе 1920–1930-х гг. См., напр.: Чебоксарова Т.Г. Производственная повседневность технической интеллигенции Западной Сибири в годы нэпа: автореф. дис… канд. ист. наук. Омск, 2007; Пыстина Л.И. К вопросу о технократических взглядах российских инженеров в 1920-е гг. // Общество. Интеллигенция. Репрессии. Новосибирск, 2009. С. 87–99; Штернберг С. Инженеры Сталина. Жизнь между техникой и террором в 1930-е гг. М., 2011.

30

Западная историография проблемы «чисток» в СССР имеет длительную традицию. Она различается по подходам, в частности к разработке теории «чисток». Большинство западных историков подчеркивает связь между «чистками» на рубеже 1920–1930-х гг. и процессом становления сталинского режима. При этом одни склонны рассматривать «чистки» широко, в общем контексте – как весь спектр репрессивной политики (политики террора). Другие, в частности основоположники и последователи концепции тоталитаризма, – как средство укрепления личной власти Сталина. З. Бжезинский вообще охарактеризовал политический строй в СССР как «перманентную чистку». По его мнению, иррациональные по сути, «чистки» все же носили функцию превентивной защиты режима. Ш. Фицпатрик связывает «чистки» с политической борьбой между сталинской и бухаринской группами, но прежде всего с растущим аппетитом на власть формирующейся новой элиты (главным образом выдвиженцы). Общепризнанными являются представления о слабости социальных связей в послереволюционном российском обществе, разрушении традиционной социальной структуры, преобладании процессов маргинализации и деклассирования, интенсивной социальной мобильности широких слоев населения, а также активном вмешательстве власти в регулирование социальных процессов.

31

Беседа с Б.А. Бабиной // Минувшее: Ист. альманах. М., 1990. Вып. 2; Янсен М. Е.М. Тимофеев и другие члены ЦК ПСР после процесса 1922 г. // Там же. М., 1989. Вып. 7; В борьбе за политрежим // Звенья: Ист. альманах. 1991. Вып. 1.

32

Красильников С.А. Высылка и ссылка интеллигенции как элемент советской карательной политики (1920–1930-х гг.) // Дискриминация интеллигенции в послереволюционной Сибири (1920–1930 гг.). Новосибирск, 1994; Главацкий М.Е. «Философский пароход»: год 1922-й: Историографические этюды. Екатеринбург, 2002; Толерантность и власть: Судьбы российской интеллигенции: Тез. докл. междунар. конф., посвящ. 80-летию «философского парохода». Пермь, 2002.

33

Попов В.П. Государственный террор в Советской России в 1920–1940 гг. // Отеч. архивы. 1992. № 2.

34

Волкогонов Д.А. Ссылка и депортация // Троцкий: Политический портрет. М., 1992. Кн. 2; Дмитрий Дмитриевич Донской / Сост., автор введения и комментариев Я.А. Яковлев. Томск, 2000.

35

Политические репрессии в России. XX век: Материалы регион. науч. конф. Сыктывкар, 2001.

36

«Дорогая Екатерина Павловна…» Письма женщин и детей. Письма в их защиту. 1920–1936 / Сост. Л. Должанская, И. Осипова. СПб., 2005; Изгнанники в своей стране. Письма из советской ссылки 1920–1930-х годов / Сост. О.Л. Милова. М., 2008; Заклейменные властью: Анкеты, письма, заявления политзаключенных в Московский Политический Красный Крест и Помощь политзаключенным, во ВЦИК, ВЧК – ОГПУ – НКВД. URL: http://pkk.memo. ru/ (дата обращения: 17.11.2016).

37

Красильников С.А. Ссылка в 1920-е годы // Минувшее. М.; СПб., 1997. Вып. 21; Он же. Послереволюционная ссылка по документам отечественных и зарубежных архивов // Маргиналы в советском обществе 1920–1930-х годов: Историография, источники. Новосибирск, 2001; Пинкин В.И. Административная ссылка в Сибири и органы местного управления в 1920-е годы // Проблемы истории местного управления Сибири XVI–XX веков: Мат-лы III регион. науч. конф. Новосибирск, 1998; Он же. Культурная миссия ссыльных-«политиков» в провинции в 20-е гг.: инерция традиции // Сибирская провинция и центр: Культурное взаимодействие в XX веке. Новосибирск, 1997.

38

По численности заключенные стали преобладать над спецпереселенцами только с середины 1930-х гг.

39

Данилов В.П., Ивницкий Н.А. О деревне накануне и в ходе сплошной коллективизации // Документы свидетельствуют: Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. 1927–1932 гг. М., 1989; Данилов В., Ильин А., Тепцов Н. Коллективизация: как это было // Урок дает история. М., 1989.

40

Из истории раскулачивания в Карелии. 1930–1931. Петрозаводск, 1991; Раскулаченные спецпереселенцы на Урале. 1930–1936. Екатеринбург, 1993; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931. Новосибирск, 1992; Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. Новосибирск, 1993; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. Новосибирск, 1994; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1939–1945. Новосибирск, 1996.

41

Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы: В 5 т. 1927–1939. Т. 1: Май 1927 – ноябрь 1929. М., 1999; Т. 2: Ноябрь 1929 – декабрь 1930. М., 2000; Т. 3: 1931–1933. М., 2001; Т. 4: 1934–1936. М., 2002; Т. 5. Кн. 1. 1937. М., 2004; Т. 5. Кн. 2. М., 2005.

42

Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД. 1918–1939: Документы и материалы: В 4 т. Т. 3: 1930–1931. М., 2003.

43

Земсков В.Н. Спецпереселенцы // СОЦИС. 1990. № 11; Он же. «Кулацкая ссылка» в 30-е годы // Там же. 1991. № 10; Он же. Судьба «кулацкой ссылки» (1930–1954) // Отеч. история. 1994. № 1; Он же. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960. М., 2003.

44

Максудов С. О публикациях в журнале «Социс» // СОЦИС. 1995. № 9. С. 114–118. См. ответ В.Н. Земскова: Земсков В.Н. К вопросу о масштабах репрессий в СССР // Там же. С. 118–127.

45

Ивницкий Н.А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). М., 1994; Он же. Репрессивная политика советского государства в деревне (1928–1932). М., 2002.

46

Славко Т.И. Кулацкая ссылка на Урале. 1930–1936. М., 1995.

47

Шашков В.Я. Раскулачивание в СССР и судьбы спецпереселенцев (1930–1954). Мурманск, 1996.

48

Гущин Н.Я. «Раскулачивание» в Сибири (1928–1934 гг.). Новосибирск, 1996.

49

Полян П.М. Не по своей воле… История и география принудительных миграций в СССР. М., 2001.

50

Суслов А.Б. Спецконтингент в Пермской области (1929–1953 гг.). Екатеринбург; Пермь, 2003.

51

Шашков В.Я. Раскулачивание… С. 260.

52

Виола Л. ОГПУ, раскулачивание и спецпереселенцы // Крестьяноведение: Теория. История. Современность. М., 1999; Viola L. The Other Archipelago: Kulak Deportation to the North in 1930 // Slavic of Stalinist Planning and the World of the Special Villages. Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. № 4 (1). Она же. Крестьянский ГУЛАГ: мир сталинских спецпоселений. М., 2010.

53

История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920-х – первая половина 1950-х гг. Собр. документов: В 7 т. М., 2004. Т. 5: Спецпереселенцы в СССР; Политбюро и крестьянство: высылка, спецпоселение. 1930–1940: В 2 кн. М., 2005, 2006.

54

Земсков В.Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960. М., 2003; Ивницкий Н.А. Судьба раскулаченных в СССР. М., 2004.

55

Мошкин В.В. Ссылка крестьян на север в 1930–1933 гг. На материалах Ханты-Мансийского автономного округа. Нижневартовск, 2008; Чернолуцкая Е.Н. Принудительные миграции на советском Дальнем Востоке в 1920– 1950-е гг. Владивосток, 2011.

56

Обоснование использования термина «раскрестьянивание» в новейшей литературе по крестьяноведению сделано новосибирским историком В.А. Ильиных. См.: Ильиных В.А. Политика раскрестьянивания в Сибири // Хроникально-документальный сборник. Вып. 1: Этапы и методы ликвидации крестьянского хозяйства. 1930–1940. Новосибирск, 2000.

57

Красильников С.А. Спецпереселенцы: правовое положение в бесправном обществе // Гуманитарная наука в Сибири: Соросовские лауреаты. История. Археология. Культурная антропология и этнография. М., 1996; Он же. На изломах социальной структуры. Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917 – конец 1930-х гг.). Новосибирск, 1998; Он же. Серп и Молох. Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. М., 2003.

58

Водовозов В. Как выбирать в Государственную Думу. СПб., 1906. С. 4.

59

Чистяков О.И. Конституция РСФСР 1918 г. М., 1984. С. 158.

60

Собрание узаконений (СУ) Временного правительства. 1917. № 169. Ст. 916.

61

Там же. № 111. Ст. 612.

62

Там же. Ст. 612, 614.

63

Собрание узаконений РСФСР (СУ РСФСР). 1917. № 12. Ст. 179.

64

Конституция (Основной закон) РСФСР, принятая Пятым Всероссийским съездом Советов 10 июля 1918 г. // Декреты Советской власти. М., 1959. Т. 2. С. 561–562. Разд. II. Ст. 19.

65

Там же. Ст. 65.

66

Там же. Ст. 23.

67

СУ РСФСР. 1918. № 86. Ст. 901.

68

Там же.

69

Там же. 1921. № 11. Ст. 71.

70

Лепешкин А.И. Советы – власть народа. 1917–1936 гг. М., 1966. С. 187.

71

СУ РСФСР. 1922. № 56. Ст. 706. Гл. II, п. 14.

72

Там же. 1924. № 71. Ст. 695. Гл. III, п. 15.

73

Там же.

74

СУ РСФСР. 1925. № 79. Ст. 603. Гл. III, ст. 18, п. «а».

75

Там же. П. «г».

76

Там же. П. 19, прим.

77

Там же. Ст. 20.

78

Там же.

79

Там же. Ст. 22.

80

Там же. Гл. II, ст. 14, 16.

81

Там же. Гл. IV, ст. 30, 31.

82

Там же. Гл. III, ст. 17.

83

Там же. № 30. Ст. 218. Гл. VI, ст. 69.

84

Голанд Ю. Политика и экономика // Знамя. 1990. № 3. С. 44.

85

Подробнее см.: Голанд Ю. Кризисы, разрушившие НЭП. М., 1998. С. 40–43.

86

Известия ЦК ВКП(б). 1926. № 16/17. С. 2.

87

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 19. Л. 83.

88

Там же. Д. 102. Л. 72.

89

СУ РСФСР. 1926. № 75. Ст. 577. Гл. II, ст. 15, п. «а», «д».; ст. 16, п. «а», «г».

90

Там же. Ст. 16, п. «ж»; ст. 15, п. «м».

91

Там же. Ст. 15, п. «к».

92

Там же. Ст. 15, п. «к», прим.

93

Там же. Гл. III, ст. 18.

94

Там же. Ст. 19.

95

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 104. Д. 23. Л. 321–349; Ф. 3316. Оп. 16 а. Д. 265. Л. 63–70; и др.

96

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 105. Д. 144. Л. 281–284.

97

Там же. Оп. 106. Д. 235. Л. 182–186.

98

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 16 а. Д. 421. Л. 25; Д. 416. Л. 48.

99

Там же. Л. 147, 149, 250–289.

100

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 107. Д. 223. Л. 7 об.

101

Там же. Д. 214. Л. 77–94.

102

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 107. Д. 211. Л. 211–211 об.

103

Там же. Д. 212. Л. 28.

104

Там же. Ф. 3316. Оп. 2. Д. 918. Л. 14.

105

Там же. Л. 4.

106

Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1930. № 81. 23 марта.

107

ГАНО Ф. Р-1347. Оп. 1. Д. 2425. Л. 9.

108

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 16 а. Д. 448. Л. 27–28.

109

СУ РСФСР. 1930. № 54. Ст. 654. Гл. II, ст. 16, п. «р».

110

Там же. Гл. III, ст. 18.

111

Зайцев П. Итоги перевыборов Советов // Сов. строительство. 1931. № 3. С. 105–114.

112

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 106. Д. 235. Л. 146.

113

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1. Д. 2425. Л. 161.

114

Там же. Л. 162.

115

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 112. Д. 23. Л. 2–15.

116

СУ РСФСР. 1931. № 69. Ст. 491.

117

Там же. П. 3.

118

Собрание законов СССР (СЗ СССР). 1931. № 44. Ст. 298.

119

Там жe. 1933. № 21. Ст. 117.

120

Там же. 1934. № 33. Ст. 257.

121

СУ РСФСР. 1930. № 54. Ст. 654. Гл. II, ст. 15, п. «б», «в».

122

Там же. 1934. № 36. Ст. 226. Гл. II, ст. 15, п. «к».

123

Там же. Гл. III, ст. 18.

124

Конституция СССР, утвержденная постановлением VIII Чрезвычайного Съезда СССР от 5 декабря 1936 г. Ст. 135.

125

Тихонов В.И., Тяжельникова В.С., Юшин И.Ф. Лишение избирательных прав в Москве в 1920–1930-е годы. М., 1998. С. 49.

126

Голицын С. Записки уцелевшего // Дружба народов. 1990. № 3. С. 165.

127

ГАНО Ф. П-1. Oп. 1. Д. 169. Л. 12.

128

Там же. Ф. Р-1960. Oп. 1. Д. 645. Л. 12.

129

Лепешкин А.И. Советы… С. 187.

130

ГАНО. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 156. Л. 160.

131

Там же. Д. 134. Л. 104–105 об.

132

Там же. Л. 7.

133

ГАНО. Ф. Р-1228. Oп. 1. Д. 67. Л. 15.

134

Там же. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 431. Л. 7.

135

Там же. Д. 134. Л. 159.

136

ГАНО. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 156. Л. 160.

137

Там же. Ф. Р-47. Oп. 1. Д. 233. Л. 73.

138

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 105. Д. 174. Л. 255, 270.

139

Там же. Л. 265.

140

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 5. Л. 147.

141

Там же.

142

Там же. Л. 148.

143

ГАНО. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 1392. Л. 43.

144

Там же. Д. 1775. Л. 35.

145

Там же. Д. 1882. Л. 43.

146

Там же. Ф. Р-47. Oп. 1. Д. 499. Л. 62 об.

147

Там же. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 1381. Л. 245.

148

Там жe.

149

Там же. Д. 1803. Л. 242.

150

Там же.

151

Там же. Д. 1390. Л. 44.

152

Там же. Д. 1803. Л. 241.

153

Там же. Д. 2582. Л. 8; Д. 2790. Л. 50; Д. 2583. Л. 6.

154

ГАНО. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 2577. Л. 226.

155

Там же. Л. 228.

156

Там же. Д. 2582. Л. 7.

157

Там же. Д. 2483. Л. 6.

158

Там же. Д. 2577. Л. 107.

159

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 1. Д. 694. Л. 73.

160

Шеблецов Л. Лишение избирательных прав и учет лишенцев в РСФСР // Сов. строительство. 1930. № 3. С. 91.

161

ГАНО. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 2577. Л. 8, 54.

162

ГАНО. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 183. Л. 117.

163

Там же. Ф. Р-1347. Oп. 1. Д. 2425. Л. 6.

164

Там же. Л. 39.

165

Там же. Л. 28.

166

Там же. Л. 63.

167

ГАНО. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 107. Л. 50.

168

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 108. Д. 659. Л. 49.

169

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1. Д. 2425. Л. 142.

170

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1. Д. 248. Л. 131 об.

171

Там же. Д. 227. Л. 36.

172

Там же. Д. 108. Л. 141.

173

Там же. Ф. П-3. Оп. 7. Д. 583. Л. 116 об.

174

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1. Д. 2425. Л. 159.

175

Там же.

176

Там же. Ф. П-3. Оп. 10. Д. 899. Л. 411.

177

Бродович С.М. Советское избирательное право. Л., 1925. С. 53.

178

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 918. Л. 60.

179

Там же. Л. 61, 62.

180

Выборы в Советы в диаграммах. М., 1927. С. 12, диаграммы 1, 5, 6.

181

Итоги выборов в Советы РСФСР в 1925–1926 гг. М., 1926. С. 17.

182

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 104. Д. 23. Л. 334.

183

Там же. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 918. Л. 60.

184

Выборы в Советы… С. 5.

185

Итоги выборов в Советы в 1927 г. М., 1927. С. 44.

186

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 918. Л. 60–62.

187

Итоги выборов в Советы РСФСР в 1929 г. М., 1930. Вып. 1. С. 93.

188

Там же. С. 35–37.

189

Там же. С. 94; Вып. 2. С. 43.

190

Итоги выборов в Советы РСФСР в 1930–1931 гг.: Стат. справочник. М., 1931. С. 31.

191

Там же. С. 31–32.

192

Там же. С. 32.

193

Там же. С. 31–32.

194

Зайцев П. Итоги перевыборов Советов // Сов. строительство. 1931. № 3. С. 112.

195

Выборы в Советы в Союзе СССР. 1934–1935 гг. М., 1935. С. 19–20.

196

Зайцев П. Итоги выборов в Советы // Сов. строительство. 1935. № 2. С. 12.

197

Там же.

198

Василенков П.Г. Избирательная система СССР. М., 1956. С. 23.

199

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 112. Д. 7. Л. 12.

200

Там же. Л. 14.

201

См.: Ивницкий Н.А. Репрессивная политика советской власти в деревне (1928–1933 гг.). М., 2000; Красильников С.А. На изломах социальной структуры. Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917– 1930-е гг.). Новосибирск, 1998.

202

Итоги выборов в Советы РСФСР в 1929 г. Вып. 1. С. 84–86; Каврайский В., Хамармер И. Уроки классовой борьбы. Новосибирск, 1929. С. 105.

203

Итоги выборов в Советы РСФСР в 1929 г. Вып. 1. С. 84–86.

204

Итоги выборов в Советы РСФСР в 1930–1931 гг. С. 31.

205

Выборы в Советы в СССР 1934–1935 гг. С. 83.

206

Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1930. 23 марта.

207

Сибирский край. Стат. справочник. Новосибирск, 1930. С. 16.

208

Сибирский край. Стат. справочник. Новосибирск, 1930. С. 48.

209

Добкин А.И. Лишенцы: 1918–1936 гг. // Звенья: Ист. альманах. М.; СПб., 1992. С. 606.

210

Данные о возрастной структуре взрослого населения г. Новосибирска см.: Сибирский край. С. 18–19.

211

Добкин А.И. Лишенцы… С. 606.

212

Сибирский край. С. 18–19.

213

Население Западной Сибири в XX веке. С. 153.

214

Население Западной Сибири в XX веке. С. 153.

215

Kimerling Е. Civil Rights and Social Policy in Russia, 1918–1936 // Russian Review. 1982. Vol. 41.

216

Добкин A.И. Лишенцы… С. 606.

217

Город Новосибирск и район: Экон. справочник. Новосибирск, 1932. С. 106.

218

Там же.

219

Вейцблит И. Лишенцы в еврейских местечках и колониях // Сов. строительство. 1930. № 3. С. 92–97.

220

Новосибирск. 100 лет. События. Люди. Новосибирск, 1993. С. 189.

221

Сибирский край. С. 48.

222

Под «культурниками» имеются в виду крестьяне, которые совершенствовали приемы земледелия, выводили новые сорта культур и породы животных.

223

СУ РСФСР. 1925. № 30. Ст. 218. Гл. VI, ст. 69, п. «б».

224

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 918. Л. 61.

225

ГАНО. Ф. Р-1228. Oп. 1. Д. 356. Л. 42; Д. 660. Л. 421; Ф. Р-1347. Оп. l a. Д. 2429. Л. 17–21.

226

См.: Байда Е.В. Социальный портрет лишенных избирательных прав за занятие торговлей // История репрессий на Урале: идеология, политика, практика (1917–1980-е гг.). Екатеринбург, 1996. С. 89.

227

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 918. Л. 61.

228

ГАНО. Ф. Р-1228. Оп. 1. Д. 356. Л. 42; Д. 660. Л. 421; Ф. Р-1347. Оп. 1 а. Д. 2429. Л. 17–21. 94

229

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 2. Д. 918. Л. 62; Итоги выборов в Советы РСФСР в 1930–1931 гг. С. 31.

230

Итоги выборов в Советы РСФСР в 1929 г. С. 86.

231

Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977. С. 54.

232

ГАНО. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 219. Л. 5.

233

Ильиных В.А. Крестьянское хозяйство в Сибири (конец 1890 – начало 1940-х гг.): тенденции и этапы развития // Крестьянская семья и двор в Сибири в XX веке: проблемы изучения. Новосибирск, 1999. С. 34. 100

234

Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. М., 1979. С. 328.

235

ГАНО. Ф. Р-440. Oп. 1. Д. 359. Л. 11.

236

Там же. Д. 400. Л. 8.

237

Данилов В.П. Советская доколхозная деревня… С. 297.

238

Сибирский край. С. 314.

239

ГАНО. Ф. Р-440. Оп. 1. Д. 721. Л. 7.

240

Данилов В.П. Советская доколхозная деревня… С. 32.

241

Сибирский край… С. 314.

242

ГАНО. Ф. Р-440. Оп. 1. Д. 432. Л. 14.

243

Там же. 1. Д. 721. Л. 7.

244

Данилов В.П. Советская доколхозная деревня… С. 46.

245

ГАНО. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 208. Л. 18.

246

Там же. Д. 618. Л. 5.

247

ГАНО. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 390. Л. 4.

248

Там же. Д. 501. Л. 6.

249

СУ РСФСР. 1930. № 54. Ст. 654. Гл. II, ст. 15, п. «в».

250

ГАНО. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 592. Л. 8.

251

Там же. Д. 658. Л. 21.

252

Там же. Д. 640. Л. 15.

253

Там же. Д. 773. Л. 2.

254

Там же. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 457. Л. 4.

255

Данилов В.П. Советская доколхозная деревня… С. 144.

256

Гущин Н.Я. «Раскулачивание» в Сибири (1928–1934 гг.). Новосибирск, 1996. С. 28.

257

Данилов В.П. Советская доколхозная деревня… С. 156.

258

СУ РСФСР. 1926. № 75. Ст. 577. Гл. II, ст. 15, п. «б».

259

См.: Политика раскрестьянивания в Сибири. Новосибирск, 2000. С. 19.

260

Сибирский край. С. 314.

261

ГАНО. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 648. Л. 16.

262

Там же. Д. 661. Л. 23.

263

Там же. Ф. Р-440. Oп. 1. Д. 752. Л. 6.

264

Там же. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 661. Л. 17.

265

Там же. Д. 626. Л. 8.

266

Там же. Ф. Р-440. Oп. 1. Д. 596, 597, 598, 599, 600.

267

Н.Я. Гущин относил к среднеобеспеченным хозяйства с доходностью до 400 руб. – Гущин Н.Я. «Раскулачивание»… С. 49.

268

ГАНО. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 839. Л. 8.

269

Там же. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 30. Л. 4.

270

Там же. Д. 151. Л. 16.

271

ГАНО. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 8. Л. 4.

272

Там же. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 178. Л. 11.

273

Там же. Ф. Р-440. Oп. 1. Д. 614. Л. 8.

274

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 1807. Л. 1–6.

275

Там же. Д. 1024. Л. 2–8.

276

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 1801. Л. 3–12.

277

Там же. Д. 926. Л. 4–6.

278

Там же. Д. 1256. Л. 7–8.

279

Там же. Д. 407. Л. 2–14.

280

Там же. Д. 1574. Л. 5.

281

Там же. Д. 1728. Л. 2–15.

282

СУ РСФСР. 1921. № 62. Ст. 440.

283

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 1404. Л. 8.

284

Там же. Д. 807. Л. 3–4.

285

Там же. Д. 1704. Л. 2.

286

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 1651. Л. 3–5.

287

Там же. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 812; Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 542.

288

Там же. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 195. Л. 3.

289

Там же. Д. 436. Л. 12.

290

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 206. Л. 2–4.

291

Там же. Д. 140. Л. 2.

292

Там же. Д. 267. Л. 5.

293

Там же. Д. 499. Л. 7.

294

Там же. Д. 1002. Л. 3.

295

Там же. Д. 1258. Л. 12.

296

Там же. Д. 1398. Л. 9.

297

Там же. Д. 1760. Л. 11.

298

Там же. Д. 1796. Л. 3.

299

Там же. Д. 1897. Л. 5.

300

Там же. Д. 30, 967, 1532, 1749.

301

Там же. Д. 504. Л. 5.

302

Там же. Д. 319. Л. 8.

303

Там же.

304

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 761. Л. 2–7.

305

Там же. Д. 116. Л. 4.

306

Там же. Д. 1361. Л. 8.

307

Там же. Д. 1882. Л. 5.

308

Там же. Д. 104. Л. 2–8.

309

Там же. Ф. Р-440. Oп. 1. Д. 714. Л. 3.

310

ГАНО. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 1133; Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 56, 81, 380.

311

Там же. Д. 610. Л. 8.

312

Там же. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 43, 65, 140, 223.

313

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 1708. Л. 14.

314

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 298. Л. 2.

315

Там же. Д. 58. Л. 12.

316

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 58. Л. 12.

317

Там же. Д. 394, 397 и др.

318

Там же. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 337. Л. 7.

319

Там же. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 47. Л. 24.

320

ГАНО. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 246. Л. 8.

321

Там же. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 89. Л. 19.

322

Там же. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 407. Л. 4.

323

Там же. Д. 926, 1256.

324

Там же. Д. 1576. Л. 11.

325

Голиков Ю.И. Генеральная «чистка» советского аппарата Сибири в конце 20 – начале 30-х гг. // Дискриминация интеллигенции в послереволюционной Сибири 1920–1930 гг. Новосибирск, 1994. С. 196.

326

ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 756. Л. 3.

327

Там же. Д. 372. Л. 7; Д. 854. Л. 12.

328

Там же. Ф. Р-440. Oп. 1. Д. 723. Л. 6–14.

329

Там же. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 367. Л. 7.

330

ГАНО. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 181. Л. 16.

331

Там же. Д. 431. Л. 5.

332

Трифонов И.Я. Ликвидация эксплуататорских классов в СССР. М., 1975. С. 193.

333

Исключение составляют статьи Е. Осокиной и J. Hessler, в которых авторы описывают частное предпринимательство в 1930-е гг.: Осокина Е.А. Предпринимательство и рынок в повседневной жизни первых пятилеток // Социальная история. Ежегодник. 1998/99. М., 1999; Она же. 1936–1941. Предпринимательство и рынок в период свободной торговли // Там же. 2000. М., 2000; Hessler J. A Postwar Perestroika? Toward a History of Private Enterprise in the USSR // Slavic Review. 1998. №. 3. P. 57.

334

Демчик Е.В. Частный капитал в городах Сибири в 1920-е годы: от возрождения к ликвидации. Барнаул, 1998. С. 67, 125.

335

Демчик Е.В. Частный капитал в городах Сибири в 1920-е годы… С. 68, 126.

336

Жиромская В.Б. После революционных бурь. Население России в первой половине 20-х годов. М., 1996. С. 122, 140.

337

Вестник финансов. Официальный отдел. 1923. № 93.

338

Налоговое обложение частной торговли и промышленности. М., 1927. С. 14.

339

Гензель П. Прямые налоги: Очерк теории и практики. М., 1927. С. 67.

340

Пастернак Б. Доктор Живаго. Барнаул, 1990. С. 388.

341

Финансы и народное хозяйство Сибирского края в 1925–1926 и 1926–1927 гг. Новосибирск, 1927. С. 30–31; Каврайский В. Налоговое обложение частного капитала в Сибири // Жизнь Сибири. 1924. № 5/6. С. 13.

342

ГАНО. Ф. Р-725. Oп. 1. Д. 39. Л. 16.

343

Советская Сибирь. 1924. 16 марта.

344

Рассчитано по: Финансы и народное хозяйство… С. 32.

345

Рассчитано по: Там же.

346

ГАНО. Ф. Р-725. Oп. 1. Д. 39. Л. 16.

347

Советская Сибирь. 1924. 20 июля; ГАНО. Ф. Р-918. Oп. 1. Д. 178. Л. 251–257.

348

Сибирский край: Стат. справочник. Новосибирск, 1930. С. 48–49.

349

См.: Бойко В. Томское купечество. Томск, 1996.

350

Бойко В. Томское купечество. С. 40.

351

См.: ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 29–35.

352

Винокуров М., Суходолов А. Экономика Сибири 1900–1928 гг. Новосибирск, 1996. С. 121.

353

Там же.

354

Винокуров М., Суходолов А. Экономика Сибири. С. 152.

355

Там же. С. 297.

356

История Сибири. Л., 1968. Т. 4. С. 177.

357

Там же. С. 189.

358

Винокуров М., Суходолов А. Экономика Сибири… С. 117.

359

Там же. С. 142.

360

История Сибири. Т. 4. С. 190–191.

361

История Сибири. Т. 4. С. 220.

362

Винокуров М., Суходолов А. Экономика Сибири… С. 154.

363

Там же. С. 153.

364

ГАНО. Ф. Р-22. Оп. 1. Д. 38. Л. 71 об.

365

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 23.

366

История Сибири. Т. 4. С. 200.

367

Винокуров М., Суходолов А. Экономика Сибири… С. 274.

368

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 102.

369

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 22 об.

370

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 16 об.

371

Там же. Ф. Р-659. Оп. 1. Д. 294. Л. 67.

372

Там же. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 22 об.

373

Там же. Ф. Р-1073. Оп. 1 а. Д. 46. Л. 61 об.

374

Там же.

375

Там же. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 18.

376

Обзор государственной политики по отношению к частному сектору экономики см.: Изменения социальной структуры советского общества. 1921 – середина 30-х годов. М., 1979. С. 108–145.

377

СУ. 1921. № 57. Ст. 356.

378

Там же. № 48. Ст. 240.

379

Там же. № 53. Ст. 323.

380

Там же. № 79. Ст. 684.

381

Гражданский кодекс РСФСР. М., 1950. С. 32.

382

ГАНО. Ф. 1120. Oп. 1. Д. 214. Л. 168.

383

Болдырев Г. Подоходный налог на Западе и в России. М., 1924. С. 203.

384

Вестник финансов. Официальный отдел. 1923. № 93.

385

Болдырев Г. Подоходный налог… С. 213.

386

См.: Марьяхин Г. Очерки истории налогов с населения в СССР. М., 1964.

387

Законы о частном капитале: Сб. законов, постановлений и инструкций. М., 1929. С. 313.

388

Марьяхин Г. Очерки истории налогов… С. 108.

389

ГАНО. Ф. Р-1052. Оп. 1. Д. 378. Л. 481.

390

Второе всесоюзное налоговое совещание (11–17.11.27). [Изд-во Наркомфина], 1927. С. 50.

391

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 102.

392

Советская Сибирь. 1923. 18 сент.

393

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 85.

394

Зомбарт В. Буржуа. М., 1994. С. 46.

395

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 25.

396

Там же. Л. 24 об.

397

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 21.

398

Там же. Л. 21 об.

399

Там же. Л. 33.

400

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 16.

401

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 107.

402

Товарооборот и торговая сеть Российской империи и СССР // Плановое хозяйство. 1927. № 11. С. 109.

403

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 90.

404

Жизнь Сибири. 1928. № 11. С. 120.

405

Каврайский В. Налоговое обложение… С. 7.

406

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 23.

407

Там же. Ф. Р-659. Оп. 1. Д. 286. Л. 235.

408

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 20 об.

409

См.: Ильиных В.А. Хлебный рынок в 1921–1927 гг.: от демонополизации к ремонополизации // Предпринимательство в Сибири: Материалы науч. конф. Барнаул, 1994. С. 147.

410

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 19 об.

411

Там же. Ф. Р-659. Оп. 1. Д. 286. Л. 235.

412

Там же. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 18 об.

413

Там же.

414

Ильиных В.А. Хлебозаготовительная кампания 1924/25 г.: ОГПУ как инструмент регулирования рынка // Гуманитарные науки в Сибири. 1996. № 2. С. 67.

415

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 18 об.

416

См.: Ильиных В.А. Хлебный рынок… С. 147.

417

Ильиных В.А. «Масляная война» 1923–1928 гг. в Сибири. Новосибирск, 1996. С. 77.

418

Ильиных В.А. «Масляная война»… С. 48.

419

Там же. С. 77.

420

Там же. С. 53.

421

Пушной промысел и инородцы Севера // Справочный листок. 1924. 4 марта.

422

Иностранный капитал на сибирском пушном рынке // Справочный листок. 1924. 15 марта.

423

Советская Сибирь. 1924. 17 янв.

424

Там же. 1926. 18 февр.

425

Сибирский край: Статистический справочник. Новосибирск, 1930. С. 504.

426

Демчик Е.В. Частное предпринимательство в городах Сибири в период нэпа. Рукопись.

427

Там же.

428

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 33.

429

Там же. Л. 21 об.

430

Там же. Л. 17 об.

431

Экономическая жизнь. 1924. 23 апр.

432

ГАНО. Ф. Р-1073. Оп. 1 а. Д. 6. Л. 25.

433

Там же. Д. 23. Л. 91.

434

Там же. Д. 6. Л. 4 (доп.).

435

Там же. Д. 46. Л. 56 об.

436

ГАНО. Ф. Р-1073. Оп. 1 а. Д. 6. Л. 1 (доп.).

437

См.: ГАНО. Ф. Р-253. Оп. 1. Д. 69. Л. 108–109.

438

Советская Сибирь. 1929. 13 сент.

439

Советская Сибирь. 1924. 26 авг.

440

Советская Сибирь. 1924. 16 апр.

441

Соскин В.Л. Культурная жизнь Сибири в первые годы нэпа. Новосибирск, 1971. С. 249.

442

Советская Сибирь. 1924. 17 янв.

443

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 33.

444

Советская Сибирь. 1924. 11 мая.

445

То же. 1924. 4 апр., 13 янв.; 1927. 16 янв.

446

ГАНО. Ф. Р-725. Oп. 1. Д. 39. Л. 17.

447

СЗ СССР. 1925. № 32. Ст. 213.

448

Цит. по: Демчик Е.В. Частный капитал… 196.

449

Там же. С. 198.

450

СУ. 1921. № 70. Ст. 564.

451

См.: ГАНО. Ф. Р-1120. Oп. 1. Д. 220.

452

Там же. Л. 4 об.

453

Там же. Л. 4.

454

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 113.

455

Советская Сибирь. 1925. 6 сент.

456

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 114.

457

ГАНО. Ф. Р-918. Oп. 1. Д. 52. Л. 4 об.

458

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 115.

459

ГАНО. Ф. Р-47. Oп. 1. Д. 594. Л. 80.

460

Там же. Ф. Р-918. Oп. 1. Д. 185. Л. 98.

461

Там же. Д. 484. Л. 113 об.

462

Там же. Ф. Р-22. Оп. 1. Д. 38. Л. 71 об.

463

Там же. Л. 47.

464

Там же. Л. 64, 71 об.

465

ГАНО. Ф. Р-1027. Оп. 6. Д. 12. Л. 12–14.

466

Там же. Ф. Р-918. Оп. 1. Д. 185. Л. 9–100.

467

ГАНО. Ф. Р-22. Оп. 1. Д. 38. Л. 48 об.

468

Там же. Л. 64.

469

Там же. Л. 49.

470

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 26.

471

Там же. Л. 26 об.

472

Советская Сибирь. 1923. 15 апр.

473

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 21 об.

474

Советская Сибирь. 1922. 28 окт.

475

Там же. 1925. 9 янв.

476

Там же. 1926. 18 февр.

477

Там же. 1926. 9 янв.

478

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 21.

479

Уголовный кодекс РСФСР. М., 1950. С. 46.

480

ГАНО. Ф. Р-659. Оп. 1. Д. 286. Л. 235.

481

Там же. Ф. Р-918. Оп. 1. Д. 185. Л. 9–100.

482

Там же. Д. 341. Л. 43.

483

Там же. Д. 200. Л. 214 об.

484

Стриженова Т. Из истории советского костюма. М., 1972. С. 29.

485

В соболином царстве // Советская Сибирь. 1924. 7 мая.

486

Советская Сибирь. 1924. 13 дек.

487

Там же. 1927. 5 марта.

488

Там же. 1922. 11 нояб.

489

Там же. 1927. 5 марта.

490

Новосибирские торговцы о перевыборах горсовета // Советская Сибирь. 1927. 19 янв.

491

См.: ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39.

492

Там же. Ф. Р-22. Оп. 1. Д. 38. Л. 46 об.

493

Советская Сибирь. 1928. 28 апр.

494

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 192.

495

Советская Сибирь. 1926. 20 февр.

496

ГАНО. Ф. Р-1021. Оп. 6. Д. 9. Л. 51.

497

Советская Сибирь. 1924. 11 мая.

498

Соколов В. Н. Политпросветработа в Сибири // Жизнь Сибири. 1922. № 3. С. 95.

499

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 9. Л. 25 об.

500

Там же.

501

Там же. Л. 26.

502

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 150.

503

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 25 об.

504

См.: Демчик Е.В. Частный капитал… С. 150–152.

505

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 26 об.

506

Демчик Е.В. Частный капитал… С. 138.

507

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 23.

508

ГАНО. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 22 об. – 23.

509

Там же. Л. 26.

510

Там же. Л. 19 об.

511

Цит. по: Бошю В. Томское купечество. Томск, 1996. С. 109.

512

ГАНО. Ф. Р-918. Он. 1. Д. 184. Л. 109–109 об.

513

Там же. Ф. Р-725. Оп. 1. Д. 39. Л. 25.

514

Марьяхин Г. Очерки истории налогов с населения СССР. М., 1964. С. 163.

515

Правила регистрации кустарных и ремесленных промыслов // Подоходный налог с плательщиков, облагаемых финансовыми органами. [Госфиниздат], 1944.

516

Конституция СССР. М., 1937. Гл. 1. Ст. 9.

517

Hessler J. A Postwar Perestroika?.. P. 519.

518

Марьяхин Г. Очерки истории налогов… С. 195.

519

Hessler J. A Postwar Perestroika?.. P. 520.

520

Ibid. P. 521.

521

Осокина E.А. Предпринимательство и рынок в повседневной жизни первых пятилеток // Социальная история. Ежегодник. 1998/99. М., 1999. С. 351.

522

Там же.

523

Hessler J. A Postwar Perestroika?.. P. 521.

524

Уголовный кодекс РСФСР. С. 179.

525

Осокина Е.А. Предпринимательство и рынок в повседневной жизни… С. 349.

526

Там же. С. 364.

527

Осокина Е.А. Предпринимательство и рынок в период свободной торговли // Социальная история. Ежегодник. 2000. М., 2000. С. 158–159.

528

Там же. С. 159.

529

ГА РФ. Ф. Р-7511. Оп. 10. Д. 141.

530

ГА РФ. Ф. Р-7511. Оп. 10. Д. 141.

531

Цит. по: Осокина Е.А. Предпринимательство и рынок в повседневной жизни… С. 360.

532

ГА РФ. Ф. Р-7511. Оп. 10. Д. 141.

533

Там же.

534

ГА РФ. Ф. Р-7511. Оп. 1. Д. 81. Л. 20.

535

Там же.

536

Отсутствие внятного определения этой общественной группы как недостаток отмечал в январе 1925 г. в одной из записок в комиссию по подготовке известного партийного постановления «О работе специалистов», утвержденного в сентябре того же года, Ф.Э. Дзержинский. Он, в частности, писал, что нельзя принимать всех специалистов за одно целое, не дав даже определения, «кто такой спец и работник интеллектуального труда», см.: ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 55. Д. 722. Л. 62.

537

Покровский М.Н. Наши спецы в их собственном изображении // Красная новь. 1922. № 1. С. 146. (Беспартийная интеллигенция обижается, слыша название «спец», теперь нет никаких «спецов» или «не-спецов», все одинаково «советские работники».)

538

Примером «расширительного» толкования термина «интеллигенция» может служить предпринятая Иркутской губКК РКП(б) систематизация по социальному происхождению лиц, получивших взыскания или исключенных из партии в 1921 – начале 1922 г. Выделено три категории «совершивших преступления» (рассмотрено 190 дел): рабочие (60), крестьяне (43), интеллигенты (87). Упоминается также «три ответработника-интеллигента». Очевидно, «интеллигентов» в данном случае правильнее было бы заменить на «служащих». См.: Отчет Иркутской губКК РКП(б) за период с мая 1921 по январь 1922 г. // Коммунист (Иркутск). 1922. № 2. С. 19–20.

539

Стенографический отчет работ I Всероссийского съезда инженеров – членов профсоюзов. М., 1922. С. 13, 134.

540

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 1063. Л. 17.

541

Там же. Ф. Р-512. Оп. 1. Д. 296. Л. 7.

542

ГАНО. Ф. Р-918. Оп. 3. Д. 1. Л. 21; Власть и интеллигенция в сибирской провинции (конец 1919–1925 г.). Новосибирск, 1996. С. 176–177.

543

Власть и интеллигенция в сибирской провинции: У истоков советской модернизации. 1926–1932. Новосибирск, 1999. С. 184–185. Наркомтруд и ВСНХ РСФСР в совместном циркуляре подведомственным органам от 12 декабря 1930 г. предлагали принять меры по прекращению бесконтрольной публикации объявлений о потребности в специалистах в печати, поскольку в условиях острой нехватки специалистов такой способ вербовки кадров многими хозорганами «приводит к отрицательным результатам» – срыву работы по плановому распределению специалистов, мероприятий по борьбе с текучестью. Публикация объявлений о потребности в специалистах была возможна с разрешения местных органов труда (областных и краевых отделов, НКТ автономных республик) «лишь в особо исключительных случаях». При этом учитывались степень «ударности» и важности предприятия (стройки), отдаленность и малая обеспеченность специалистами того или иного района, возможность удовлетворения потребности в специалистах за счет стоящих на учете в бирже труда, работающих не по специальности, внутриведомственного перемещения и пр. Воспрещалось также давать объявления о поисках работы или желании перейти на новую работу самими специалистами, за исключением случаев, когда специалисты изъявляли желание перейти на работу «из управленческих аппаратов на производство или из городских центров в периферию и в отдаленные местности». Под жесткий контроль органов труда ставились все случаи переброски, самовольных отзывов ИТР из местной промышленности различными органами союзного значения и другими ведомствами (Циркуляр НКТ РСФСР от 17 декабря 1930). См.: ГАНО. Ф. Р-22. Оп. 1. Д. 1379. Л. 35, 36.

544

Власть и интеллигенция… (конец 1919–1925 г.). С. 196.

545

ГАНО. Ф. Р-209. Д. 134. Л. 18.

546

СЗ СССР. 1926. № 48. С. 349.

547

Там же. 1928. № 31. Ст. 275.

548

ГАНО. Ф. Р-209. Оп. 1. Д. 192. Л. 9 об. – 12 об.; Изв. НКТ СССР. 1928. № 34/35.

549

См., например, ходатайство бывшего белого офицера И.И. Гриднева в Сибревком о разрешении выехать из г. Ачинска Енисейской губ. в г. Никольск-Уссурийский по месту жительства матери. Несмотря на добровольную сдачу в плен в январе 1920 г., последующую службу в Красной армии (уволен по демобилизации в августе 1923 г.), службу в советских учреждениях (на момент подачи ходатайства – в финансовом отделе Ачинского РИК), тяжелые семейные обстоятельства, разрешения на выезд И.И Гриднев не получил. См.: Власть и интеллигенция… (конец 1919–1925 г.). С. 234–235.

550

ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 2 а. Д. 29. Л. 6.

551

Гольцман А. Тарифная работа (характеристика положения) // Вестник труда. 1920. № 1. С. 38; Стенографический отчет работ I Всероссийского съезда инженеров… С. 172, 173; ГАНО. Ф. Р-512. Оп. 1. Д. 89. Л. 80–80 об. Первый разряд 17-разрядной тарифной сетки соответствовал одному «прожиточному минимуму». Оплата труда высококвалифицированных специалистов по этой сетке составляла в 1922 г. от 3,7 до 5, а с конца 1923 г. – от 4,5 до 8 прожиточных минимумов.

552

В соответствии с постановлением Совнаркома от 8 сентября 1928 г. назначение окладов специалистам свыше 360 руб. было в компетенции Наркомата труда РСФСР, а свыше 500 руб. – Наркомата труда СССР. См.: ГАНО. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 1353. Л. 31, 54.

553

Копелиович М.П. О специалистах в государственной промышленности // Инженерный труд. 1926. № 7. С. 285. По мнению М.П. Копелиовича, в 1926 г. заработная плата рабочих в среднем достигла 90 % довоенной, оплата же специалистов не превышала 35 % довоенного уровня. По данным профсоюзных организаций ИTP, осенью 1921 г. заработок высшего технического персонала составлял в среднем по стране 5,4 % от уровня 1914 г., весной 1921 г. – 17, весной 1926 г. – почти 27 %. К концу 1924 г. заработная плата рабочих в промышленности составляла 45–55 % довоенного уровня, а заработная плата ИТР – в среднем 20–25 %. Заработная плата высокооплачиваемых специалистов в промышленности (директора и управляющие предприятиями) в марте 1926 г. равнялась в среднем почти 310 руб. и превышала в 7 раз заработок чернорабочего и в 3,2 раза – квалифицированного рабочего. См.: ГА РФ. Ф. 5548. Оп. 6. Д. 7. Л. 149–150; Федюкин С.А. Советская власть и буржуазные специалисты. М., 1965. С. 157.

554

ГАНО. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 1353. Л. 25, 28. По данным Омского дорожного бюро ИТС, в январе 1930 г. средняя зарплата ИТР-железнодорожников составляла примерно 162 руб., в т. ч. у инженеров – 245 руб., техников – 137 руб., практиков – 177 руб. Работники научно-исследовательских институтов, входивших в структуру Урало-Кузнецкого комбината, в 1931 г., в соответствии с утвержденной Запсибтрудом схемой должностных окладов, получали: директор – от 300 до 500 руб., зав. отделами и секторами (ученые специалисты) – от 250 до 400 руб., инженеры, химики, физики, агрономы (ученые специалисты) – от 225 до 350 руб. См.: ГА РФ. Ф. Р-531. Оп. 1. Д. 182. Л. 18; Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 1763. Л. 16.

555

ГАНО. Ф. Р-531. Оп. 1. Д. 48. Л. 89; Д. 53. Л. 65; Профессиональное движение. 1927. № 46. С. 13.

556

Гильдербрандт Л. Материально-бытовые условия ИТР // Фронт науки и техники. 1931. № 10/11. С. 45–48; ГАНО. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 1955. Л. 236. Летом 1932 г. ставка главного инженера организации краевого значения в Новосибирске по утвержденным нормам составляла в среднем более 500 руб., ставка инженера – примерно 350 руб., техника – 230, счетовода – 130, машинистки – 80 руб. и т. д. Распространенным нарушением был существенный перерасход фондов зарплаты в связи с произвольным повышением жалований администрацией учреждений. В частности, в июне 1932 г. главные инженеры ряда обследованных Запсибтрудом организаций краевого значения получали до 1–1,2 тыс. руб., инженеры и техники – до 600 руб., главный бухгалтер – до 1 тыс. руб., статистики – 175 руб., машинистки – 150 руб. и т. д. См.: ГАНО. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 1948 б. Л. 36 об. – 37.

557

Например, в п. 2 Постановления СНК РСФСР от 19 марта 1926 г. «Об основных положениях приема в высшие учебные заведения РСФСР в 1926 г.» значилось: «Забронировать за лицами трудовой интеллигенции и их детьми определенное количество мест», распределив их по соглашению с ВЦСПС, «имея в виду необходимость облегчения доступа в высшую школу детям специалистов». Определенное количество мест оставлялось для желающих самостоятельно поступить в вузы на основе свободного приема. Все лица, поступающие в вузы (в т. ч. рабфаковцы) подвергались проверочным испытаниям. Правда, п. 7 этого же постановления говорил о преимущественном праве поступления в вузы рабочих и крестьян при условии сдачи приемных экзаменов. 10 июля 1926 г. СНК РСФСР принял постановление (во изменение постановления от 19 марта 1926 г.) «О приравнивании детей специалистов, работающих в государственных учреждениях и предприятиях, в отношении поступления в вузы к детям рабочих». В нем в целях «облегчения получения образования детьми специалистов» давалась новая редакция п. 7 постановления от 19 марта 1926 г.: «Преимущественным правом на поступление в высшие учебные заведения, при условии сдачи приемных испытаний, пользуются рабочие и крестьяне, а также дети специалистов, работающих в государственных учреждениях и предприятиях». Одновременно Наркомпросу РСФСР и наркомпросам автономных республик поручалось «установить такой порядок приема в техникумы, а также в школы 1-й и 2-й ступени, при котором дети специалистов, работающих в государственных учреждениях и предприятиях, были бы приравнены к детям рабочих». См.: ГАНО. Ф. Р-531. Оп. 1. Д. 102. Л. 105, 106; Инженерный труд. 1926. № 8. С. 332–333.

558

В 1929 г. детей ИТР, желавших поступить в вузы, обязательно «снабжали» совместными отзывами ИТС и месткомов (фабзавкомов) предприятий, на которых работали их родители или сами поступающие. Отзыв должен был содержать «характеристику с производственной стороны» (не менее пяти лет советского стажа по специальности) и общественной («четко выявляя действительную активность» ИТР). Льготами по приему в вузы могли пользоваться лишь «непосредственные» дети (сын, дочь) ИТР, только им выдавались соответствующие «отзывы» ИТС и профорганизаций. Если выдержавшие испытания не принимались за недостатком мест, следовало немедленно направить материалы в апелляционную комиссию (например, в СибОНО в Новосибирске). За счет брони, закрепленной за апелляционной комиссией, эти заявления могли быть частично удовлетворены. См.: ГАНО. Ф. Р-531. Оп. 1. Д. 102. Л. 68–71.

559

Подробнее об изменениях оплаты труда и социально-правового положения специалистов см.: Пыстина Л.И. «Буржуазные специалисты» в Сибири в 1920-е – начале 1930-х гг. (социально-правовое положение и условия труда). Новосибирск, 1999.

560

К числу таких специалистов относились, например, сотрудники Сибплана В.Г. Болдырев [генерал, профессор Академии Генерального штаба, Верховный главнокомандующий Всероссийского правительства (Директории) в 1918 г.] и В.Г. Жуковский (товарищ министра иностранных дел правительства Колчака), Сибздрава – А.А. Грацианов (врач, товарищ министра внутренних дел правительства Колчака), Сибземотдела – Н.В. Дмитриев (товарищ министра продовольствия правительства Колчака), СибОНО – Г.А. Патушинский (юрист, судебный деятель, исследователь экономики и этнографии Дальнего Востока, Забайкалья, Восточной Сибири, министр юстиции Временного Сибирского правительства) и др. В Правлении Сибирских железных дорог работал С.А. Введенский (инженер-путеец, проф. Томского технологического института, товарищ министра торговли и промышленности в правительстве Колчака). В 1920-х – начале 1930-х гг. на руководящей работе в финансово-экономических органах Сибири находился Г.А. Краснов (занимал ряд административных постов в Государственном контроле до революции, в 1918–1919 гг. возглавлял Контрольное ведомство в Самарском Комитете членов Учредительного собрания и правительстве Колчака). В 1922–1923 гг. многие из них были официально амнистированы по ходатайствам Сибревкома, поддержанным Сиббюро ЦК РКП(б). С ноября 1924 г. в Сибплане работал консультантом секции промышленности горный инженер Н.Я. Брянцев (1889 г. р., окончил Варшавский политехнический институт в 1914 г.), сосланный из Москвы в Нарымский край. В 1930 г. он прошел «чистку», значился в списках специалистов Запсибкрайплана и в августе 1931 г. См.: Власть и интеллигенция… (конец 1919–1925 г.). С. 73, 143, 303, 304, 318–319; ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 2 а. Д. 3. Л. 231; Ф. П-1. Оп 1. Д. 34. Л. 18, 38 об., 98 об.; Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 37. Л. 57; и др. В переселенческих организациях Сибири на 1 октября 1927 г. работало 114 бывших белых офицеров (9,7 % всего состава сотрудников). На 1 января 1929 г. (после «чистки» в марте – апреле 1928 г.) их осталось 56 чел. (6,5 %). – ГАНО. Ф. Р-209. Оп. 1. Д. 578. Л. 15.

561

ГАНО. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 21. Л. 25.

562

Там же. Ф. Р-1. Оп. 2 а. Д. 58. Л. 1–4 об., 7, 9, 17, 19, 121–122 и др.

563

Там же. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 143. Л. 41; Власть и интеллигенция… (конец 1919–1925 г.). С. 98–115. Реввоенсоветом республики был издан специальный приказ, согласно которому все бывшие белые офицеры и военные чиновники из числа военнопленных и перебежчиков передавались в Наркомат труда для использования по специальности. Однако при назначении их на гражданскую службу требовалось соблюдать ряд условий: 1) общая численность бывших белых офицеров в каждом учреждении не должна превышать 15 % наличного состава; 2) нельзя назначать их в ту местность, где произошло пленение или добровольная сдача; 3) «избегать назначения по месту рождения или постоянного жительства». См.: ГАНО. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 143. Л. 25 (телеграмма Наркомата труда в Омский губтруд от 11 февраля 1921 г.).

564

ГАНО. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 2592. Л. 7 (данные по основным отраслям промышленности Сибкрая, учтено 696 чел.).

565

ГАНО. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 2592. Л. 5–7, 13.

566

Там же. Д. 2579. Л. 66 об., 67 об. – 68.

567

Пыстина Л.И. Общественные организации научно-технической интеллигенции Сибири. 20–30-е гг. Новосибирск, 1987. С. 40, 166. Весной 1927 г. в ИТС страны входило 105,6 тыс. чел. (около 90 % всех специалистов, включая членов союза Рабземлес, составлявших в некоторых регионах от 30 до 50 % членов ИТС). См.: Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. М., 1972. С. 316–317.

568

Противостояние высокооплачиваемых «верхов» и массы рядовых ИТР проявлялось и на уровне общественных организаций – Всероссийской ассоциации инженеров (ВАИ) и инженерно-технических секций профсоюзов (ИТС). ВАИ объединяла наиболее квалифицированные кадры научно-технической интеллигенции (как правило, с высшим образованием), а в ИТС до 70 % членов в конце 1927 г. составляли техники и практики. ВАИ прекратила существование в августе 1929 г. Этому событию предшествовала целенаправленная кампания, проведенная силами ИТС. Весной 1929 г. за ликвидацию ВАИ высказались участники ряда отраслевых съездов и IV Всесоюзного съезда ИТС (апрель 1929 г.), после чего ВМБИТ обратился с соответствующим ходатайством в президиум ВЦСПС. ВАИ стала не только символом реакционности, консерватизма и пр., но и «цитаделью вредительства», как сказал в своем выступлении на экстренном пленуме ВМБИТ в ноябре 1930 г. его председатель В.В. Прокофьев. Руководители ИТС постоянно подчеркивали, что «основную и руководящую группу» членов «вредительских организаций» составляли люди, связанные «всей своей идеологией и материальными интересами с буржуазно-помещичьим строем» (бывшие капиталисты, акционеры, держатели крупных банковских вкладов), специалисты, занимавшие в прошлом «привилегированное… положение у бывших хозяев», т. н. обер-офицеры капитала. Они стремились «завоевать легальные позиции в ВАИ, они целиком и полностью сделали ее своей крепостью». См.: Прокофьев В.В. «Промпартия» – орудие международной буржуазии // Инженерный труд. 1930. № 22/23. С. 668.

569

В начале марта 1928 г. на заседании инициативной группы ВАРНИТСО в Москве обсуждалась опубликованная в «Правде» статья замнаркома РКИ Я.А. Яковлева о недостатках в строительстве, в которой резкой критике подверглись отечественные специалисты (уровень их квалификации). По мнению руководителей центральных органов ИТС, статья могла вызвать на местах «антиспецовские действия». Однако большинство участников дискуссии, представители научной интеллигенции не разделяли этих опасений и вообще отметили, что «уже более четырех лет за инженерством ухаживают больше, чем нужно». См.: РГАЭ. Ф. 4394. Оп. 1. Д. 2. Л. 78–79.

570

Любопытным дополнением к этим рассуждениям инженера могут служить высказывания об интеллигенции и характере ее социальной эволюции председателя ВЦСПС М.П. Томского. Он утверждал, что разговоры о том, могут ли инженеры оставаться «общественно-замкнутыми», должен ли сохраниться, не растворяясь в рабочем классе, слой старой русской интеллигенции, уже ушли в область истории. Более того, «само слово “интеллигент” давным-давно умерло, вышло из употребления, ибо старого русского интеллигента нет… Есть инженеры, агрономы, врачи, другие люди, конечно политически неоднородные, с разными убеждениями, с разными целями, с целой кучей старых настроений и традиций», которые многими сохраняются как старые любимые вещи. Старым, отжившим был для Томского термин «интеллигенция». Решенным, исчерпанным (на 90 %) он считал и вопрос об отношении интеллигенции к советской власти. «Все, кто озабочен судьбами развития промышленности, кто работает в ней за совесть – те вместе с нами строят социализм. Советскими патриотами многие стали, социалистическими патриотами тоже, надеюсь, все скоро станут». См.: Речь председателя ВЦСПС М.П. Томского на общегородском собрании инженеров и техников, посвященном памяти В.И. Ленина, 21 января 1926 г. в Ленинграде // Инженерный труд. 1926. № 2. С. 53–54.

571

На «спецов» переносилось негативное отношение, недоверие к интеллигенции вообще, свойственное массам рабочих и крестьян, для которых интеллигент – это начальство, барин, «буржуй». Поскольку «“спец” сплошь и рядом является и первым, и вторым, и третьим… враждебное отношение к псевдоинтеллигенту легко переносится и на “спеца”». – Инж. Г. К-евский. Что такое «спец»? // Инженерный труд. 1925. № 2. С. 6.

572

«Современные социальные условия требуют особого подхода со стороны специалистов к рабочей массе и придают их работе характер общественного служения». См.: Копелиович М.П. О специалистах в государственной промышленности // Инженерный труд. 1926. № 7. С. 284.

573

Один из организаторов ВАИ П.П. Пальчинский, выступая в декабре 1922 г. на I Всероссийском съезде инженеров – членов профсоюзов, так освещал «идеологию» современного русского инженерства: «инженерство – носитель коллективного творческого гения страны»; в XX в. инженерство занимает главное место подобно тому, как XIX в. был веком политэкономистов, XVIII в. – философов-энциклопедистов и т. д. См.: Стенографический отчет работ I Всероссийского съезда инженеров… С. 162. Технократические концепции о ведущей роли инженеров в современном обществе имели распространение в наиболее квалифицированных кругах научно-технической интеллигенции, обсуждались в той или иной мере в рамках различных научно-технических обществ, в публикациях специальных периодических изданий. Например, в 1927–1929 гг. при Московском отделении ВАИ существовал Кружок по общим вопросам техники (КОВТ), на заседаниях которого рассматривался широкий круг проблем философии и истории техники, психологии технического творчества, по практическим вопросам инженерного дела и т. д. См.: Инженерный труд. 1929. № 2. С. 40; Горохов В.Г. Русский инженер и философ техники Петр Климентьевич Энгельмейер. М., 1997. С. 159–171.

574

Речь председателя ВЦСПС тов. М.П. Томского на втором Всесоюзном съезде инженеров, членов профсоюзов // Инженерный труд. 1925. № 4. С. 5–7. В России, говорил Томский, «скоро изживется» тип таких инженеров и скучающих интеллигентов, которых рисовал А.П. Чехов, не знавших ничего вне своих профессиональных занятий. В советской России «инженер является частью рабочего класса». Те задачи, которые стоят перед рабочим классом в целом, «стоят и перед каждым сознательным инженером». Инженер не должен рассматривать «классовые задачи пролетариата, его просвещение, поднятие культурного уровня рабочей массы» как не свое дело (мое дело – производство, остальное меня не касается). Так говорить – значит «превратить инженерство в касту, отрезанную от общих задач советской республики, от общего ее гигантского творчества… превратить его из сознательного гражданина, члена своего класса в узкого засушенного специалиста. С этими предрассудками мы будем бороться…, ибо они таят в себе серьезнейшие опасности».

575

Интересно, что об инженерах как части рабочего класса в декабре 1922 г. на I Всероссийском съезде инженеров-членов профсоюзов говорил один из руководителей ВАИ М.Г. Евреинов: «Работайте, подойдите ближе к рабочим, потому что вы тоже часть рабочих». См.: Стенографический отчет работ I Всероссийского съезда инженеров… С. 161.

576

Беркович И. Против примиренческого отношения к консервативным традициям // Инженерный труд. 1929. № 21/22. С. 633–634. Признаком консерватизма, косности, формой скрытого «протеста» считалась также упорная приверженность некоторых специалистов («зубров») старому правописанию («пишут через букву ять»). См.: Л.П. Лицо и роль антисоветского инженерства // Инженерный труд. 1928. № 8. С. 361.

577

В своем решении четвертый Всесоюзный межсекционный съезд инженеров и техников «единогласно признал морально необходимым для инженеров и техников прекратить ношение формы и всякого рода знаков отличия, связанных с полученным образованием. Внешнему проявлению кастовости нанесен сокрушительный удар». См.: М. Н-в. Долой канты и значки! // Инженерный труд. 1929. № 9. С. 261.

578

О. Вторая галерея // Инженерный труд. 1929. № 23. С. 698. В другой публикации этот же автор, критикуя «формоносцев», утверждал, что форма и значок «такой же символ кастовости, “высокого” особого положения инженерства, какой был в погонах и значках офицерства». См.: О. Ответ инженеру Евфарицкому // Инженерный труд. 1930. № 1. С. 25.

579

Летур. Под знаком активности (III пленум ВМБИТ) // Инженерный труд. 1930. № 11. С. 329.

580

Л.К. Самозванцы // Инженерный труд. 1929. № 10. С. 440, 441.

581

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 140. Д. 202. Л. 13–15. Политбюро ЦК РКП(б) решением от 16 октября 1924 г. «О чистке совучреждений» предлагало ЦИКу выработать проект постановления ЦК и ЦКК, запрещающий огульную «чистку». Но уже 11 декабря 1924 г. Политбюро приняло решение «О проверке личного состава сотрудников государственных учреждений», в котором положительно оценивало предпринятую в ряде мест «чистку» аппарата госучреждений от «чуждого советской власти и преступного элемента, оставшегося нам в наследство от бюрократической царской России». Однако «огульная чистка» для настоящего времени признавалась вредной. См.: Маркевич К.Г. Чистки госаппарата в 1920–1930 гг. (на примере Смоленщины) // Историю пишут аспиранты. Смоленск, 2002. С. 55–56.

582

ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 9. Л. 123. Председателем Сибирской краевой комиссии был Н. Ростопчин (СибРКИ), членами Ю. Фигатнер (Сиббюро ВЦСПС) и Б. Бак (ПП ОГПУ).

583

Власть и интеллигенция… (конец 1919–1925 г.). С. 235–237.

584

Там же. С. 238.

585

Советская Сибирь. 1925. 1 янв. Среди «вычищенных» преобладали представители средних слоев города и деревни: мещане (27,6 % из числа «вычищенных»), потомственные и почетные граждане (4,3 %), дворяне (3,7 %), купцы (3,6 %), лица духовного звания (2,6 %), прочие (29,4 %), а также рабочие и крестьяне («большинство только по названию» – 28,8 %). Выходцы из рабоче-крестьянской среды были служащими в первом поколении (возможно, среди них встречались и интеллигенты-разночинцы, указывавшие в анкетах, что они из рабочих или крестьян).

586

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 140. Д. 202. Л. 29.

587

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 140. Д. 202. Л. 39. В 1923 г. XII съезд РКП(б) принял резолюцию по докладу ЦК, в которой впервые после окончания Гражданской войны задача «радикальной переделки и систематического улучшения всего госаппарата» ставилась «на очередь как первостепенная… которая будет выполнена лишь в течение ряда лет и лишь при величайшей осторожности и продуманности принимаемых мер реорганизации». См.: КПСС в резолюциях… Изд. 8-е. М., 1970. Т. 2. С. 407.

588

По мнению Н.В. Валентинова, наибольшие успехи нэпа пришлись на конец 1924 – начало 1926 г. Именно в это время многочисленные кадры беспартийной интеллигенции, трудившиеся во всех хозяйственных областях, «чувствовали себя огромной творческой силою», испытывали надежды на «благостную эволюцию власти», поверили в возможность построения в стране, ушедшей от «военного коммунизма», удобного для всех классов общества «дома». См.: Валентинов И. (Вольский Н.) Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: Годы работы в ВСНХ во время НЭП: (Воспоминания). М., 1991. С. 25–26.

589

В ходе обсуждения во ВЦИК вопросов о полномочиях комиссий «по чистке», прав и возможностей трудоустройства (восстановления на прежней работе) уволенных по «чистке» работников, Наркомат юстиции РСФСР в своем отношении от 23 июля 1925 г. высказал следующее мнение: поскольку «чистка» госаппарата проводилась не на почве формально-правовой базы, а на основании инструкций, издававшихся в «смешанном партийно-советском порядке», выдача комиссиями по «чистке» удостоверений о запрещении поступать на службу в госучреждения «представляется несомненно незаконной» как противоречащая Кодексу законов о труде и Уголовному кодексу. – ГА РФ. Ф. Р–1235. Оп. 140. Д. 202. Л. 7.

590

«Чистка» была организована по следам уголовного дела о растратах и разного рода злоупотреблениях («дело Лосевича»), по которому к судебной ответственности был привлечен ряд сотрудников Иркутского губсовнархоза, подведомственных ему и связанных с ним организаций, предприятий.

591

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 27. Л. 1–2. На этом же заседании 6 октября 1926 г. были обозначены некоторые принципиальные положения, которыми руководствовалась комиссия. В частности, иркутская комиссия выделила четыре категории «вычищенных»: нулевая – наиболее вредный элемент, подлежащий высылке через ГПУ с обязательной «мотивировкой» Сибкрайисполкома; первая – лица, не допускающиеся на службу в другие советские учреждения (их фамилии следовало опубликовать в печати); вторая – также не допускать на «другую службу», но фамилии не публиковать; третья – лица, работающие не по специальности («вычистить» с правом поступления на другую советскую службу). Было решено сделать заседания комиссии по «чистке» закрытыми с обязательным присутствием на них представителей окротдела ГПУ, РКИ совпрофа, представителя профорганизации проверяемого учреждения, секретаря ячейки и руководителя учреждения. Вызывавшиеся на комиссию сотрудники учреждения опрашивались персонально, но каждый не более 10 мин. Увольнения производились через руководителей учреждений. См.: ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 27. Л. 2–3.

592

Власть труда. 1926. 10 окт.

593

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 27. Л. 66–69. По нулевой категории были «вычищены» сотрудники городского коммунального отдела ст. бухгалтер П.А. Закревский (41 год, из мещан г. Благовещенска, образование среднее, «состоит регентом церковного хора», в горкоммунотделе с 1922 г.); юрисконсульт Ю.Н. Ераков [36 лет, из дворян г. Иркутска, военный следователь в старой армии (прапорщик), товарищ прокурора окружного военного суда при Колчаке, участник карательных экспедиций, в горкоммунотделе с декабря 1924 г.]. Закревский был на подозрении по «делу Лосевича» («знал о злоупотреблениях», не привлечен к суду ввиду отсутствия достаточных улик), характеризовался как «сомнительная политическая личность», бюрократ, «вредный элемент в советском учреждении». О Еракове (он был по совместительству также юрисконсультом Сиблестреста) говорилось, что он «ненавидит Соввласть», состоял на особом учете ГПУ как бывший белый офицер, «имеет широкую связь с местным антисоветским элементом». Обоих, как социально-вредных (социально-опасных) в «местных условиях» было решено выслать из пределов округа через окротдел ГПУ. По той же (нулевой) категории были уволены с высылкой из Иркутска через окротдел ГПУ машинистка горкоммунотдела Ю.Н. Ткачева (28 лет, из дворянок г. Иркутска, образование среднее), секретарь промуправления ОМХа О.В. Берстель (35 лет, дочь генерала, расстрелянного советскими войсками, из княжеской семьи) – за связь с людьми, арестованными по «делу Лосевича», пренебрежительное отношение к работе, враждебное отношение к соввласти и т. д. См.: Там же. Л. 9, 10, 25. По первой категории был уволен, например, завхоз ОМХа И.П. Преловский (66 лет, из духовных г. Иркутска, окончил духовную семинарию) – полковник старой армии, «ярый монархист, политически неблагонадежен», состоит на особом учете в ОГПУ, «должности не соответствует»; бухгалтер ОМХа А.А. Белоголовый (50 лет, из почетных граждан г. Иркутска, отец бывший крупный фабрикант) – бывший мировой судья, монархист, из известной в городе «реакционной семьи, ненавидящей Соввласть и партию» (родственники – офицеры, каратели); счетовод Сиблестреста Д.Е. Хитун (31 год, из черниговских дворян) – бывший белый офицер, участник колчаковского карательного отряда, состоял на особом учете в ГПУ, «отношение к власти отрицательное. Братья – белые эмигранты с 1917 и 1920 г. (оба бывшие офицеры)». См.: Там же. Л. 24, 64.

594

В список «по должностям», приведенный А.Г. Ремейко, были включены 10 чел.: управделами – царский генерал, служивший у Колчака, завхоз – полковник, зам. зав. финансово-счетным подотделом – сын фабриканта, зам. зав. другим подотделом – полковник, служивший у Колчака, зав. подотделом – чиновник особых поручений при губернаторе, редактор «Губернских ведомостей», консультант – помощник прокурора при царе и Колчаке, бухгалтер – «убежавший (добровольно эвакуировался) от советских войск из Вятской губ. (Почему убежал оттуда? Почему не вернется назад?)» и т. д.

595

А.Г. Ремейко также добавлял: «Некоторые из уволенных приходят и, прося о восстановлении, говорят: “Мы же кушать хотим”. Верим, что они “хотят кушать”, тем более что у них желудки избалованные. Но и они должны также поверить нам и понять, что классовая пролетарская власть не может терпеть во главе своих учреждений подобный царско-колчаковский сброд, притом в такой лошадиной дозе!» – Власть труда. 1926. 3 нояб.

596

Заметим, что введение конкурсного отбора и приглашение специалистов из других городов в условиях дефицита кадров в провинции, отсутствия особого желания ехать сюда из центра создавало немалые трудности. Требовались существенные финансовые и другие материальные стимулы. Например, в Кузбассе зарплата приглашенных из Донбасса горняков-специалистов была существенно выше, чем у местных кадров.

597

С самого начала работы комиссии неоднократно подчеркивалось, что «рабочие и вообще трудящиеся» высказывают желание расширить рамки «чистки», продолжить ее, распространив на другие совучреждения Иркутска. Комиссия, поддерживая эти настроения и располагая дополнительными материалами о «засоренности чуждым элементом» других учреждений города, обратилась в Сибкрайисполком за разрешением. Но Сибкрайисполком дал указание «чистку» аппарата во всех учреждениях не проводить (телеграмма от 6 декабря 1926 г.). См.: ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 27. Л. 89.

598

Например, инженер Б.И. Зверев полагал, что его увольнение – это либо недоразумение, либо сведение личных счетов. При «чистке» ему не было задано «ни одного вопроса» по существу прежней службы или работы в тресте, не было предъявлено «абсолютно никаких обвинений и причина увольнения для меня остается тайной». Он считал постановление комиссии «несправедливым и незаконным» и обратился к сибкрайпрокурору, «как блюстителю законности и права», с ходатайством о пересмотре постановления комиссии и восстановлении его в правах. См.: ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 51. Л. 34. Зав. технической частью Стройтреста Зверев (39 лет, сын учителя г. Кутаиси, бывший полковник, корпусный инженер) был «вычищен» по 1-й категории со следующей характеристикой: «С работой не справляется. В аппарат стройконторы устроил своих родственников. Политически неблагонадежен. К власти враждебен. Направляет рабочих против власти. Состоит на особом учете в ГПУ как полковник. Авторитетом в аппарате не пользуется». См.: Там же. Д. 27. Л. 45. (В заключении Сибкрайисполкома повторена эта же формулировка. В пересмотре решения комиссии отказано. См.: Там же. Л. 84.)

599

Статья 23 Конституции РСФСР (1918 г.) гласила: «Руководствуясь интересами рабочего класса в целом, Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика лишает отдельных лиц и отдельные группы прав, которые используются ими в ущерб интересам социалистической революции». См.: Советские конституции: Справочник. М., 1963. С. 136.

600

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 27. Л. 82.

601

Там же. Д. 51. Л. 122.

602

Известия. 1929. 2 июня; Известия НКТ СССР. 1929. № 28/29. С. 433–436; и др.

603

ГАНО. Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 6. Л. 41.

604

ГА РФ. Ф. Р-374. Оп. 4. Д. 217. Л. 30; Правда. 1929. 13 сент.

605

Морозов Л.Ф., Портнов В.П. Органы партийно-государственного контроля (1923–1934 гг.). М., 1964. С. 127.

606

Там же. С. 142.

607

Например, осенью 1928 г. началась «чистка» в Иркутском окр. во исполнение решения Сибкрайисполкома от 5 сентября 1928 г. «О мероприятиях по качественному улучшению аппарата в Иркутском округе». См.: Власть труда. 1928. 14 сент. В докладной записке Сибтруда в Сибкрайисполком от 15 февраля 1929 г. отмечалось, что в ходе «чистки» в Иркутске были допущены ошибки, ставшие причиной многочисленных жалоб в органы Наркомата труда. В частности, комиссия произвольно расширила круг лиц, подлежащих «чистке», и недостаточно внимательно отнеслась к оценке работы некоторых из них (к увольнению намечались люди, которые, судя по приложенным к жалобам документам и «ссылкам на ответственных политических работников», должны были причисляться к тем, кто «зарекомендовал себя с положительной стороны»). Решения выносились без проверки заявлений, сделанных администрацией; обвинения приводились без конкретных указаний на факты («в общих выражениях») и т. п. Подобная картина наблюдалась и в Томском окр.: «по некоторым делам имеются обвинения, не соответствующие действительности». См.: ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 1. Д. 691. Л. 104–105 об.

608

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 1. Д. 79. Л. 9.

609

КПСС в резолюциях… М., 1970. Т. 4. С. 226–227.

610

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 1. Д. 80. Л. 96.

611

Известия НКТ СССР. 1929. № 28/29. С. 434.

612

Там же. С. 435.

613

Проектом постановления ЦИК СССР «О проверке и чистке аппарата» (апрель 1929 г.) допускалось сохранение в аппарате тех сотрудников, которые, несмотря на социально чуждое происхождение и т. д., «проявили себя добросовестными, энергичными и преданными работниками». Но при этом их следовало обязательно освободить от административно-руководящих функций, перевести на менее ответственную работу, из центра – на периферию. Даже в случае немедленного увольнения «явно враждебных элементов» для крупных специалистов могло быть сделано исключение (если их некем было заменить) – допускалось «оставление отдельных работников» под ответственность руководителей учреждений и с согласия местной РКИ «с установлением жесткого срока замены и подготовки заместителя». См.: ГА РФ. Ф. Р-374. Оп. 1. Д. 631. Л. 192, 194.

614

Известия НКТ СССР. 1929. № 28/29. С. 436.

615

ГАНО. Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 6. Л. 31. В состав Сибирской краевой комиссии по «чистке» вошли член президиума СибКК ВКП(б) Фельдман (председатель), Лисицын (краевая прокуратура), Соловьев (Сибкрайтруд), Павлов (Сибкрайсовпроф), Гришаев (СибРКИ), Земляница (работница фабрики «Автомат»), Креер (рабочий железнодорожного депо).

616

Голиков Ю.И. Генеральная «чистка» советского аппарата Сибири в конце 20 – начале 30-х гг. // Дискриминация интеллигенции в послереволюционной Сибири (1920–1930-е гг.). Новосибирск, 1994. С. 184.

617

ГАНО. Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 72. Л. 158–159, 19; Ф. Р-1072. Оп. 1. Д. 311 б. Л. 85.

618

Там же. Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 3. Л. 112. При проверке органов народного образования и здравоохранения было решено ограничиться «чисткой» только управленческого аппарата, «чистка» оперативно-технического состава запрещалась (предусматривались индивидуальные проверки лишь в отношении отдельных сотрудников, на которых поступал компромат). Лечебные учреждения и учебные заведения в данном случае «чистке» не подлежали.

619

Там же. Д. 72. Л. 60.

620

Там же. Л. 6, 28. «Чистка» в кооперативных органах и общественных организациях шла на общих основаниях, в сельсоветах она столкнулась с проблемой – отсутствовали категории тех, кто «не соответствовал», искривлял классовую линию и т. п., кого снимали с работы и переизбирали. (Подробный анализ «чистки» низовых аппаратов не входит в наши задачи.)

621

ГАНО. Ф. Р-1072. Оп. 1. Д. 311 б. Л. 88, 89. Из краевого и окружного аппарата «вычищено»: по первой категории – 454 чел., по второй – 640 чел., по третьей – 471 чел. Среди них были члены ВКП(б) (84 чел.) и ВЛКСМ (38 чел.). Эти данные из доклада СибРКИ на 1 сентября 1930 г. (ГАНО. Ф. Р-1072. Оп. 1. Д. 311 б. Л. 86–96) носят предварительный и далеко не полный характер, т. к. к моменту его составления еще не поступили все сведения с мест. Кроме того, наряду с «вычищенными» по категориям были лица, уволенные в процессе «чистки» в административном порядке, «отведенные» с выборных должностей. По приблизительным подсчетам Ю.И. Голикова, на 1 сентября 1930 г. по Сибкраю могло быть «вычищено» примерно 30 тыс. служащих (с учетом 20 % реабилитированных – 25 тыс.). В начале 1931 г. здесь было «вычищено» предположительно ок. 35 тыс. чел. С 1929 по 1932 г. с учетом служащих сельского аппарата этот показатель мог достигнуть 45 тыс. чел. По СССР к середине 1931 г. прошли проверку 1,6 млн чел. (80 % от намеченных к «чистке»), из них «вычищено» примерно 10 % (160 тыс. чел.). В целом за весь период кампании «чистке» подверглось около 2 млн чел. (200 тыс. «вычистили»). См.: Морозов Л.Ф., Портнов В.П. Органы партийно-государственного контроля… С. 139–140.

622

ГАНО. Ф. Р-1072. Оп. 1. Д. 311 б. Л. 89–90.

623

17 мая 1929 г. в Новосибирске состоялось собрание инженеров и техников города (присутствовало 350 чел.), на котором с докладом «О предстоящей чистке соваппарата» выступил руководитель СибРКИ Ляксуткин. Он говорил, в частности, о преимуществах нового (публичного) способа «чистки» и недостатках прежнего («кабинетного»). Призывая инженерно-техническую общественность активно участвовать в «чистке», докладчик утверждал, что «практика разбора дел при участии широких масс дала положительные результаты. Оснований к угнетенному состоянию у бывших офицеров нет, если они идеологически срослись с рабочим классом». Лишь некоторые из выступивших в прениях ИТР, соглашаясь с необходимостью «чистки» и борьбы с бюрократизмом, позволили себе напомнить о важности бережного отношении к людям с «вынужденным прошлым» (нельзя ставить клеймо на человека на всю жизнь). В принятой резолюции собрание призвало всех инженеров и техников проявить «гражданское мужество в деле выявления бюрократов, независимо от их служебного положения» и принять широкое участие в «чистке аппарата», сохраняя при этом «спокойствие, опирающееся на уверенность, что непролетарское происхождение и отдельные ошибки не могут повлечь изолирование данного работника от социалистического строительства, если он искренне сочувствует последнему». См.: ГАНО. Ф. Р-531. Оп. 1. Д. 108. Л. 76–77; Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 6. Л. 32.

624

ГАНО. Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 35. Л. 353. На «открытых собраниях» во время «чистки» Красноярского окрфинотдела, проходивших в цирке, присутствовало, по данным Красноярской комиссии, свыше 5 тыс. чел. (в т. ч. ок. 2 тыс. рабочих, 2 тыс. служащих). В окрфинотделе были выявлены два «куста» – офицерский (9 чел.) и земляческий («сызранский»); «вычищено» 33 чел. (26 чел. по первой категории, 7 чел. по второй). После рассмотрения апелляций численность «вычищенных» по первой категории сократилась до 21 чел. Мотивировки увольнения: бюрократизм (5 чел.), разложение, пьянка, извращение классовой линии, связь с кулаками (16 чел.), растрата (2 чел.), непригодность

625

См.: Пыстина Л.И. «Чистка» специалистов Сибкрайсовнархоза в 1930 г. // Гуманитарные науки в Сибири. Серия: Отечественная история. 2001. № 2. С. 65–69.

626

ГАНО. Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 179. Л. 31–32, 48. Видимо, А.Ф. Баженов позже поступил (или пытался поступить) на работу в правление «Востугля». В феврале 1931 г. Запсибкрайсовнархоз получил запрос из секретной части этого учреждения с просьбой «срочно сообщить, за что был вычищен» из аппарата крайсовнархоза Баженов и какие обвинения ему предъявлены. См.: Там же. Оп. 3. Д. 86. Л. 15, 16.

627

Там же. Оп. 4. Д. 179. Л. 48–51, 108–110. По решению коллегии СибРКИ, материалы «чистки» по ряду сотрудников (в т. ч. по И.И. Самодарову) были направлены в ОГПУ. Однако Самодарову удалось остаться в крайсовнархозе: летом 1931 г. он по-прежнему работал в должности экономиста по сбыту. См.: Власть и интеллигенция в сибирской провинции: У истоков советской модернизации… С. 190, 207–210.

628

ГАНО. Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 179. Л. 45, 226–229.

629

ГАНО. Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 179. Л. 114–116. В.М. Грибунин прошел «чистку», но в постановлении комиссии было рекомендовано убрать его с должности «зав. статистикой», т. к. он не проявил себя в качестве руководителя. См.: Там же. Л. 53.

630

Там же. Л. 5, 7–9, 13–14. К началу проверки в составе аппарата Сибкрайсовнархоза (180 чел. по списку) по происхождению насчитывалось 50 % рабочих и крестьян (41 рабочий и 49 крестьян), служащих – 31,6 % (57 чел.); остальную часть составляли мещане, торговцы, чиновники, представители духовного сословия, дворяне.

631

Новицкий С.Л. (1884 г. р., сын машиниста), беспартийный, образование высшее (юрфак Томского университета). Участвовал в революционных событиях в Омске в 1905 г. (арестован, сидел 6 мес. в тюрьме). В 1911–1917 гг. был мировым судьей в г. Змеиногорске Алтайской губ. После революции работал в земстве, затем в советских органах в Барнауле (совнархоз, губплан). В Сибкрайсовнархозе с марта 1926 г. (экономист-плановик). Профессиональные качества Новицкого оценивались высоко, однако его взгляды на интеллигенцию вызвали недовольство и резкую критику участников заседаний. Он утверждал, что «интеллигенция не способна к коллективному творчеству», интеллигент индивидуалист по природе, не может подчиняться коллективной дисциплине и т. д. (правда, в заключительном слове сказал, что верит в соцстроительство и идет вместе с советской властью). Высказывания Новицкого были расценены как идеологически неверные, аполитичные («с такой линией поведения нельзя работать в СибСНХ»); участвовавшие в «чистке» рабочие завода «Труд» требовали прямо сказать, «с кем идет Новицкий» («с нами или не с нами»). См.: Там же. Л. 46, 73–75. Беневоленский П.И. (1885 г. р., из семьи сельского священника), образование среднее, в 1905–1906 гг. был членом РСДРП (по данным комиссии – меньшевик), сидел в тюрьме, жил под надзором полиции. С 1911 г. – служащий. В 1922 г. был административно выслан из Омска (работал в кооперации) в Архангельск. В Сибкрайсовнархозе с мая 1927 г. (экономист по труду), как работник оценивался положительно, но критиковался за формальное отношение к обязанностям, недостаточную настойчивость, энергичность и т. п. (Меньшевистское прошлое Беневоленский отрицал: в РСДРП был большевиком, в 1917 г. состоял в объединенной партии.) См.: Там же. Л. 59, 214–215. Волконский С.П. (1895 г. р., «дворянин, сын помещика, князь»), образование – Петроградский лицей и военное училище. Офицер, участник Первой мировой войны. В октябре – декабре 1919 г. – у Колчака (в канцелярии начальника снабжения 3-й армии). В июне – октябре 1920 г. – в Красной армии. Сидел в концлагере (1920–1923 гг.). Лишен избирательных прав. В Сибкрайсовнархозе с августа 1923 г. (экономист «по экспорту и импорту»). Профессиональная деятельность Волконского в целом оценивалась положительно, хотя в постановлении комиссии было рекомендовано снять с него ряд служебных обязанностей, оставив на экономической работе. См.: ГАНО. Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 179. Л. 44, 20, 273.

632

«Новый курс» в политике по отношению к интеллигенции в начале 1930-х гг. был направлен прежде всего на улучшение материально-бытового положения специалистов, занятых в промышленности. Он трактовался как переход от политики преимущественно «подавления и разгрома» технической интеллигенции в конце 1920-х гг. к политике «привлечения и заботы» о ней. Основаниями к такому повороту назывались изменения позиции самой «старой» интеллигенции, основная масса которой, покончив с колебаниями, повернула к советской власти «окончательно и бесповоротно», а также общественно-политической ситуации в стране («разгром вредительства», «окончательная победа» социализма в городе и деревне, успехи социалистического строительства). В речи на совещании хозяйственников в Москве в июне 1931 г. И.В. Сталин обнародовал «шесть условий» – новых методов социалистического хозяйствования. Они включали организованный набор рабочей силы, упорядочение системы заработной платы, улучшение организации труда, укрепление хозрасчета, ускорение темпов подготовки кадров и привлечение к более активному участию в социалистическом строительстве «старой» производственно-технической интеллигенции. Поскольку основная масса «старой» интеллигенции окончательно повернула к советской власти, было «неправильно и недиалектично», по выражению Сталина, продолжать старую политику, применявшуюся в разгар борьбы с «вредительством», «глупо и неразумно рассматривать теперь чуть ли не каждого специалиста и инженера старой школы как непойманного преступника и вредителя». См.: Сталин И.В. Сочинения. Т. 13. С. 16–17, 51–80.

633

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 1. Д. 145. Л. 120–121.

634

Прекращение кампании выдвиженчества официально объяснялось нехваткой квалифицированных рабочих кадров в условиях начавшейся индустриализации. Однако, как отмечалось в докладной записке СибКК ВКП(б) «О работе сибирских ячеек ВКП(б)» (июль 1931 г.), это постановление ЦК («запрещение брать рабочих с производства») было «понято рабочими, советским аппаратом и партячейками, как отказ от выдвижения рабочих в советский, кооперативный аппараты». См.: Краснов А.В. ЦКК – РКИ в борьбе за социализм (1923–1934 гг.). Иркутск, 1973. С. 310; ГАНО. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 239. Л. 168.

635

ГАНО. Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 268. Л. 112, 113, 135–136. В одном из писем председателя Анжеро-Судженской горКК – РКИ Шамшурина в ЗапсибКК – РКИ говорилось, что из аппарата УНШ «удрало» 18 чел., подлежащих «чистке» (все бежавшие – «хорошие сволочи»). По мнению Шамшурина, они сбежали скорее от проводимой паспортизации, чем от «чистки» (вообще из Анжерки уехало свыше 1 тыс. семей). См.: Там же. Л. 110.

636

Там же. Оп. 2. Д. 109. Л. 23.

637

ГАНО. Ф. Р-288. Оп. 4. Д. 76. Л. 16.

638

Там же. Оп. 2. Д. 911. Л. 32.

639

Там же. Оп. 4. Д. 18. Л. 102.

640

Там же. Оп. 2. Д. 2126. Л. 47.

641

ГАНО. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 1574. Л. 95, 96; Д. 1379. Л. 177. Циркуляром НКТ РСФСР от 5 января 1931 г. местным отделам труда предлагалось впредь не посылать лиц, «вычищенных» по 1-й категории, на строительные работы, а работающих в настоящее время – «немедленно снять с работы».

642

Рабочий класс в управлении государством (1926–1937 гг.). М., 1968. С. 147.

643

Морозов Л.Ф., Портнов В.П. Социалистический контроль в СССР: Исторический очерк. М., 1969. С. 116; Лазарев В.Н. Коммунистическая партия – организатор и руководитель выдвиженчества в Сибири (1921–1931 гг.): автореф. дис… канд. ист. наук. Томск, 1987. С. 17.

644

Инженерный труд. 1934. № 1. С. 19. Данные об изменении состава ИТС страны c 1929 по 1933 г. были опубликованы в связи с подготовкой к XVII съезду ВКП(б). В 1929 г. среди членов ИТС было 32 % с высшим образованием, 25 % практиков; к концу 1933 г. – соответственно 23,4 и 38,2 %.

645

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 16. С. 306; Берченко А.Я. Ленинские принципы советского права. М., 1970. С. 18–19.

646

Эстрин А. Вина // Энциклопедия государства и права. М., 1929. Т. 1. Ст. 312–313.

647

Буков В.А. От российского суда присяжных к пролетарскому правосудию: у истоков тоталитаризма. М., 1997. С. 294.

648

Детков М.Г. Содержание пенитенциарной политики Российского государства и ее реализация в системе исполнения уголовного наказания в виде лишения свободы. 1917–1930 гг. М., 1992. С. 96.

649

Тухачевский М.Н. Борьба с контрреволюционными восстаниями. Искоренение типичного бандитизма (Тамбовское восстание) // Война и революция. 1926. № 7. С. 10.

650

Трифонов И.Я. Классы и классовая борьба в СССР в начале нэпа. Л., 1964. Ч. 2. С. 213.

651

Мельгунов С.П. Красный террор в России. 1918–1923 гг. М., 1990. С. 101.

652

СУ РСФСР. 1922. № 69. Ст. 902.

653

Соломон П. Советская юстиция при Сталине. М., 1998. С. 29.

654

СУ РСФСР. 1922. № 15. Ст. 153.

655

Портнов В.П., Славин М.М. Становление правосудия в Советской России (1917–1922 гг.). М., 1990. С. 213.

656

Еженедельник советской юстиции. 1922. № 35. С. 11.

657

Эстрин А. Меры социальной защиты // Энциклопедия государства и права. М., 1930. Т. 2. Ст. 678.

658

Малыгин А.Я. Государственный правовой статус милиции РСФСР в период проведения нэпа (1920-е годы): автореф. дис… д-ра юр. наук. М., 1992. С. 18.

659

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 3. Л. 62.

660

Ширвиндт Е. Ссылка // Энциклопедия государства и права. М., 1930. Т. 3. Ст. 765–766.

661

Сборник законодательных и законодательно-нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 18–19.

662

СЗ СССР. 1926. № 77. Ст. 581; Систематическое собрание законов РСФСР, действующих на 1 января 1928 г. (7 ноября 1917 – 31 декабря 1927 г.) / Под ред. чл. коллегии НКЮ РСФСР Я.Н. Бранденбургского. М., 1929. Т. 1. С. 542–543; ГАНО. Ф. 1027. Оп. 7. Д. 18. Л. 8.

663

Карницкий Д. Уголовный кодекс РСФСР. М., 1932. С. 13, 31–33.

664

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 1283. Л. 84.

665

Там же. Л. 123.

666

Полиция и милиция России: Страницы истории. М., 1995. С. 132; Ширвиндт Е. Ссылка. Ст. 767.

667

ГА РФ. Ф. 393. Оп. 1 а. Д. 285. Л. 47–48.

668

Инструкцию НКВД и НКЮ РСФСР, разработанную для реализации постановления республиканских органов власти, см.: ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 2. Д. 533. Л. 1–18.

669

Сборник законодательных и законодательно-нормативных актов… С. 106–107; Карницкий Д. Уголовный кодекс РСФСР. С. 32–33.

670

Лубянка. ВЧК – ОГПУ – НКВД – НКГБ – МГБ – МВД – КГБ. 1917–1960 гг.: Документы. М., 1997. С. 172.

671

СУ РСФСР. 1920. № 22/23. Ст. 115.

672

Павлов Д.Б. Большевистская диктатура против социалистов и анархистов. М., 1999. С. 172.

673

Красильников С.А. Высылка и ссылка интеллигенции как элемент советской карательной политики // Дискриминация интеллигенции в послереволюционной Сибири. Новосибирск, 1994. С. 30.

674

Съезды Советов в документах. 1917–1922 гг.: сб. документов. М., 1959. С. 184.

675

СУ РСФСР. 1922. № 51; Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях… С. 104–105; Ссылка в 1920-е годы / Публ. С.А. Красильникова // Минувшее. М.; СПб., 1997. № 21. С. 183–184.

676

СУ РСФСР. 1922. № 65; Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях… С. 13; Ссылка в 1920-е годы. С. 184.

677

СУ РСФСР. 1923. № 8; Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях… С. 105–106; Ссылка в 1920-е годы. С. 185.

678

ГА РФ. Ф. 393. Оп. 2. Д. 31. Л. 28.

679

Родина. 1992. № 3. С. 49; В.И. Ленин: Неизвестные документы. 1891–1922. М., 1999. С. 579–581.

680

Хрестоматия по истории России. 1917–1940. Челябинск, 1994. С. 190.

681

Гак A.M., Масальская А.С., Селезнева И.Н. Депортация инакомыслящих в 1922 г. (позиция В.И. Ленина) // Кентавр. 1993. № 5. С. 79; Красильников С.А. Политическая ссылка в 1920-х годах: некоторые проблемы и задачи изучения // Социально-политические проблемы истории Сибири. Новосибирск, 1994. С. 85.

682

Красильников С.А. Высылка и ссылка интеллигенции… С. 34.

683

Известия. 1924. 15 янв.; Янсен М. Суд без суда. 1922 год. Показательный процесс социалистов-революционеров. М., 1993. С. 201; Бондаренко А., Красильников С. Узник Нарымского края. Жизнь и судьба Дмитрия Донского – эсера и ссыльного // Родина. 2000. № 8. С. 65; Дмитрий Дмитриевич Донской. Томск, 2000. С. 290–293, 331, 352.

684

Известия. 1923. 22 окт.; Трифонов И.Я. Классы и классовая борьба… Л., 1964. Т. 2. С. 175.

685

Малыгин А.Я. Государственный правовой статус милиции… С. 18.

686

Правда. 1923. 25 дек.; Трифонов И.Я. Ликвидация эксплуататорских классов в СССР. М., 1975. С. 167.

687

Рассказов Л.П. Карательные органы в процессе формирования и функционирования административно-командной системы в советском государстве (1917–1941 гг.). Уфа, 1994. С. 196.

688

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 3. Л. 47–48; Ссылка в 1920-е годы. С. 185–188.

689

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 68. Л. 15–16.

690

Там же. Л. 11.

691

Там же. Д. 76. Л. 4.

692

Красильников С.А. Высылка и ссылка интеллигенции… С. 36.

693

Иванова Г.М. ГУЛАГ в системе тоталитарного государства. М., 1997. С. 26–27.

694

ГА РФ. Ф. 393. Оп. 2. Д. 1049. Л. 1–2.

695

Рассказов Л.П. Карательные органы… С. 104.

696

Зубов Н.И. Ф.Э. Дзержинский: Биография. М., 1971. С. 302.

697

Иванова Г.М. ГУЛАГ… С. 26–27.

698

Незапечатленный труд: Из архива В.Н. Фигнер / Публ. Я.В. Леонтьева и К.С. Юрьева // Звенья: Ист. альманах. М.; СПб., 1992. Вып. 2. С. 432; Миллер Р., Рокитянский Я. Красный диссидент. Д.Б. Рязанов – оппонент Ленина, жертва Сталина. Биографический очерк. Документы. М., 1996. С. 95–96.

699

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 6. Л. 24–24 об.

700

Там же. Д. 3. Л. 118.

701

Там же. Д. 57. Л. 5–6.

702

СЗ СССР. 1925. № 5. Ст. 52.

703

Малыгин А.Я. Государственный правовой статус… С. 18.

704

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 57. Л. 16, 19.

705

Хронологическое собрание законов, указов Президиума Верховного Совета. М., 1959. Т. 1. С. 157.

706

СЗ СССР. 1926. № 77. Ст. 581; Систематическое собрание законов РСФСР… С. 542–543; ГАНО. Ф. 1027. Оп. 7. Д. 18. Л. 8.

707

ГАНО. Ф. 1027. Оп. 6. Д. 5. Л. 28.

708

Малыгин А.Я. Государственный правовой статус… С. 202–203.

709

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 1283. Л. 67 об.

710

ГА РФ. Ф. 393. Оп. 2. Д. 1554. Л. 66.

711

Там же. Ф. 3316. Оп. 2. Д. 659. Л. 22 об.

712

Там же. Л. 16.

713

Уйманов В.Н. Репрессии. Как это было… (Западная Сибирь в конце 1920 – начале 1950-х гг.). Томск, 1995. С. 257–258.

714

ГА РФ. Ф. 393. Оп. 2. Д. 76. Л. 18.

715

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 4. Л. 157–158.

716

Малыгин А.Я. Государственный правовой статус милиции… С. 281.

717

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 4. Л. 85 об. – 86.

718

Там же. Д. 3. Л. 61 об.

719

Там же. Л. 17.

720

Там же. Л. 44.

721

Там же. Д. 21. Л. 104–105 об.

722

ГА РФ. Ф. 393. Оп. 2. Д. 76. Л. 25.

723

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 309. Л. 215.

724

Там же. Оп. 1. Д. 306. Л. 214, 216.

725

Там же. Д. 309. Л. 351–353.

726

Гак А.М., Масальская А.С., Селезнева И.Н. Депортация инакомыслящих… С. 87.

727

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 245. Л. 192.

728

Дзержинский Ф. Мы принципиально могли бы быть друзьями сионистов // Источник. 1994. № 4. С. 116; Крапивин М.Ю. Большевики и сионисты: История взаимоотношений в послеоктябрьский период (октябрь 1917 – начало 1930-х гг.). Волгоград, 1995. С. 76.

729

Русская православная церковь и коммунистическое государство. 1917–1941 гг.: Документы и фотоматериалы. М., 1996. С. 155–156.

730

ГА РФ. Ф. 393. Оп. 2. Д. 76. Л. 103.

731

Там же. Л. 12.

732

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 81. Л. 18.

733

Там же. Д. 47. Л. 481.

734

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 15. Л. 51 об.

735

Там же. Д. 81. Л. 18.

736

Там же. Д. 17. Л. 42–42 об.

737

Там же. Л. 20.

738

Там же. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 23. Л. 171.

739

Там же. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 67. Л. 440.

740

Там же. Д. 63. Л. 63.

741

ЦХИДНИКК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 879. Л. 34; ГАКК. Ф. 1205. Оп. 3. Д. 13. Л. 34 об.

742

ГАКК. Ф. 1205. Оп. 3. Д. 27. Л. 84.

743

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 63. Л. 3.

744

Там же. Д. 62. Л. 7.

745

ЦХАФАК. Ф. Р-113. Оп. 1. Д. 6. Л. 16 об.

746

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 123. Л. 32–34.

747

Там же. Д. 15. Л. 51 об.

748

Там же. Д. 19. Л. 64.

749

Там же. Ф. Р-1205. Оп. 3. Д. 62. Л. 10–10 об.

750

Там же. Д. 131. Л. 24.

751

Там же. Ф. Р-1027. Оп. 7. Д. 18. Л. 8.

752

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 131. Л. 24.

753

ЦХАФАК. Ф. Р-113. Оп. 1. Д. 53. Л. 79 об.

754

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 68. Л. 172–172 об.

755

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 197. Л. 17–17 об.

756

Там же. Л. 34.

757

ЦХАФАК. Ф. Р-113. Оп. 1. Д. 92. Л. 20.

758

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 30. Л. 31–31 об., 49.

759

Власть и оппозиция: российский политический процесс XX столетия. М., 1995. С. 134.

760

О внесудебных органах: Разъяснения прокуратуры СССР и КГБ СССР // Изв. ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 81; Рассказов Л.П. Карательные органы… С. 225.

761

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 85. Л. 6; Д. 71. Л. 10.

762

Там же. Д. 57. Л. 2 об.

763

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 10. Л. 12–13.

764

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 1. Д. 1845. Л. 153.

765

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 61. Л. 40.

766

Бондаренко А.А. Из истории эсеровской ссылки в Нарыме (1920– 1930-е годы) // Региональные процессы в Сибири в контексте российской и мировой истории. Новосибирск, 1998. С. 163; ГАКК. Ф. 1303. Оп. 1. Д. 119. Л. 208, 263 об.; ЦХИДНИКК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 757. Л. 76–76 об.; Д. 902. Л. 20–20 об.

767

ЦХИДНИКК. Ф. 27. Оп. 1. Д. 72. Л. 22, 26, 31–32.

768

ГАНО. Ф. 47. Оп. 5. Д. 30. Л. 46, 50–50 об.

769

ГАКК. Ф. 1205. Оп. 3. Д. 13. Л. 156.

770

ГАНО. Ф. Р-1205. Оп. 3. Д. 97. Л. 82–84 об.; Ссылка в 1920-е годы. С. 206–213.

771

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 10. Л. 13.

772

Там же. Д. 22. Л. 57.

773

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 21. Л. 16.

774

Там же. Д. 22. Л. 23.

775

Там же. Д. 21. Л. 24.

776

Там же. Д. 26. Л. 5 об.

777

Там же. Оп. 2. Д. 192. Л. 157–158.

778

Там же. Д. 178. Л. 50.

779

ЦХАФАК. Ф. Р-113. Оп. 1. Д. 3. Л. 77; Д. 6. Л. 22 об.

780

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 178. Л. 34.

781

Там же. Д. 192. Л. 157–158.

782

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 163. Л. 237.

783

Там же. Д. 266. Л. 35.

784

Материалы НКЮ. М., 1922. Вып. 14. С. 31; Детков М.Г. Содержание пенитенциарной политики российского государства и ее реализация в системе исполнения уголовного наказания в виде лишения свободы в период 1917–1930-х годов. М., 1992. С. 57, 67.

785

Коллекция Николаевского. В. 5, f. 5; В. 6, f. 4.

786

С.П. Мельгунов ссылался на данные, приведенные корреспондентом «Дней», который в качестве источника указывал на доклады НКВД и НКЮ, представленные к 10-му съезду Советов. См.: Мельгунов С.П. Красный террор в России. 1919–1923 гг. М., 1990. С. 170.

787

Красильников С.А. Политическая ссылка в 1920-е годы: некоторые проблемы и задачи изучения // Социально-политические проблемы истории Сибири. Новосибирск, 1994. С. 67; Книпер А.В. Фрагменты воспоминаний / Публикация К. Громова, С. Боголепова // Минувшее. М., 1990. Вып. 1. С. 188.

788

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 135. Л. 14.

789

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 105. Л. 234, 254; Д. 142. Л. 8.

790

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 10. Л. 12.

791

Там же. Д. 21. Л. 57 об.

792

Там же. Д. 33, 36, 37 (постановления ПП ГПУ – ОГПУ по Сибири на административно-ссыльных).

793

Там же. Оп. 2. Д. 53, 111.

794

Красильников С.А. Политическая ссылка в 1920-е годы… С. 70.

795

ГАТО. Ф. Р-804. Оп. 1. Д. 6. Л. 95–100.

796

Там же. Л. 28–49, 50–81, 86–95.

797

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 53, 111.

798

Красильников С.А. Политическая ссылка в 1920-е годы… С. 70.

799

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 142. Л. 8.

800

Коллекция Николаевского. В. 6, f. 22; Голос социал-демократа. 1924. № 3 (март – апрель).

801

Н.Н. Центилович-Рапопорт характеризовалась органами ОГПУ как «активная меньшевичка». В мае 1926 г. по обвинению в создании «контрреволюционной группы» и ведении «антисоветской» агитации и пропаганды она получила новый срок сибирской ссылки.

802

Сергей Осипович Ежов (Цедербаум), младший брат Ю.О. Мартова, редактор «Новой зари» и сотрудник «Голоса социал-демократа». В 1922 г. отказался от высылки за границу и был сослан в Тверскую губ. Затем вместе с женой К.И. Захаровой отбывал ссылку в Минусинске (1924–1927 гг.), позднее – в Саратове, Казани, затем вновь в Западной Сибири. Арестован в 1937 г., расстрелян в 1939 г.

803

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 36. Л. 278; Д. 33. Л. 84.

804

Коллекция Николаевского. В. 6, f. 9.

805

Там же; Голос социал-демократа. 1924. № 3. С. 19.

806

Социалистический вестник. № 12. С. 14.

807

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 135. Л. 14.

808

Там же. Д. 4. Л. 125–126; Ссылка в 1920-е годы / Публ. С.А. Красильникова. С. 215–217; Социалистический вестник. 1928. № 16–17.

809

Социалистический вестник. 1928. № 10.

810

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 178. Л. 7 об., 33–34 об., 52; Ссылка в 1920-е годы. С. 220, 222, 225.

811

Коллекция Николаевского. В. 99, f. 15.

812

Бондаренко А.А. Из истории эсеровской ссылки в Нарыме (1920– 1930-е годы) // Региональные процессы в Сибири в контексте российской и мировой истории. Новосибирск, 1998. С. 162.

813

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 142. Л. 8.

814

Бондаренко А.А. Из истории эсеровской ссылки… С. 162.

815

Чернов Борис Викторович, сын одного из лидеров правых эсеров В.М. Чернова. По данным ОГПУ, «первый раз он сидел за своего отца, а последние два раза – за свою партийную работу». Арестован в 1925 г. в с. Парабель по обвинению в подготовке побега.

816

Донской Дмитрий Дмитриевич. Профессиональный революционер. Неоднократно подвергался арестам и ссылкам при царском режиме. Член ЦК ПСР с 1917 г. Один из главных обвиняемых по процессу 1922 г. В 1924 г. сослан в Нарымский край. Директивой Политбюро от 30 июня 1927 г. срок его ссылки был продлен на один год, затем – практически бессрочно.

817

Тарасова Е.Б., член эсеровского Союза молодежи. Арестована в феврале 1924 г. с формулировкой «за участие в организации нелегальных кружков в Ленинграде». Причиной ареста послужила попытка выпустить листовку о расстреле социалистов в декабре 1923 г. в Соловецком концлагере. 30 мая 1924 г. по приговору Особого совещания сослана на два года в Красноярск. В октябре 1925 г. была вновь арестована по обвинению в антисоветской агитации и хранении запрещенной литературы. ПП ОГПУ по Сибири ходатайствовало перед Центром о продлении срока ее ссылки на три года с переброской в Туруханский край. В 1926 г. вслед за мужем Б.Ф. Тарасовым сослана в Самарканд.

818

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 68. Л. 137–145.

819

Там же. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 1. Л. 564.

820

Ильин Ростислав Сергеевич, отбывал нарымскую ссылку до 1929 г., после этого получил срок высылки с разрешением проживать в Новосибирске. См.: Трагические судьбы: Репрессированные ученые АН СССР. М., 1995. С. 88; ГАНО. Ф. П-209. Оп. 2. Д. 175. Л. 36.

821

Брат А. История одной ссылки // Возвращение памяти. Новосибирск, 1991. С. 45.

822

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 67. Л. 244.

823

Там же. Д. 4. Л. 126; Социалистический вестник. 1928. № 18.

824

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 142. Л. 8.

825

Донская Н.М. Воспоминания //Дмитрий Дмитриевич Донской. Томск, 2000. С. 147, 203; ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 38. Л. 28; Д. 36. Л. 45.

826

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 4. Л. 124–125; Ссылка в 1920-е годы. С. 214–215.

827

Социалистический вестник. 1923. № 13, 15.

828

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 299. Л. 59.

829

Коллекция Николаевского. В. 99, f 16.

830

Дзержинский Ф. Мы принципиально могли бы быть друзьями сионистов / Публ. Н. Сидорова // Источник. 1994. № 4. С. 116; Крапивин М.Ю. Большевики и сионисты: история взаимоотношений в послеоктябрьский период (октябрь 1917 – конец 1930-х годов). Волгоград, 1995. С. 77.

831

Коллекция Николаевского. В. 6, f 4–6.

832

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 36. Л. 36.

833

Крапивин М.Ю. Большевики и сионисты… С. 75, 77.

834

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 4. Л. 127; Ссылка в 1920-е годы. С. 217.

835

Роговин В.З. Власть и оппозиции. М., 1993. С. 26.

836

Дойчер И. Троцкий в изгнании. М., 1991. С. 15, 64; Уйманов В.Н. Репрессии. Как это было… Западная Сибирь в конце 1920-х – начале 1950-х гг. Томск, 1995. С. 23.

837

Демидов В.В. Политическая борьба и оппозиция в Сибири. 1922–1929 гг. Новосибирск, 1994. С. 87–88; ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 294. Л. 12–13.

838

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 142. Л. 8.

839

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 36. Л. 142.

840

Там же. Ф. Р-1347. Оп. 101. Д. 1015.

841

Дочь генеалога: Воспоминания Т.А. Аксаковой // Минувшее. Париж, 1987. Вып. 4. С. 24, 36.

842

ГАНО. Ф. Р-1347. Оп. 1 а. Д. 366.

843

Там же. Д. 493.

844

Красильников С.А. Политическая ссылка 1920-х годов… С. 70; ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 135. Л. 14.

845

Политбюро и церковь. 1922–1925 гг.: сб. документов. Новосибирск; М., 1997. Т. 1. С. 338, 340; Русская православная церковь и коммунистическое государство. 1917–1941 гг. Документы и материалы. М., 1996. С. 148–149, 151, 155–156.

846

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 33. Л. 108, 119.

847

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 105. Л. 234.

848

Подвергнуть аресту и привлечь к судебной ответственности: ВЧКГПУ и патриарх Тихон. 1917–1925 гг. / Публ. М.И. Одинцова // Исторический архив. 1997. № 5/6. С. 151; Иосифлянское движение и оппозиция в СССР (1927–1943 гг.) / Публ. М.В. Шкаровского // Минувшее. М.; СПб., 1994. Вып. 15. С. 457.

849

Политбюро и церковь… С. 340–342.

850

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 142. Л. 8.

851

Кирилл (Смирнов К.И.), первый кандидат-местоблюститель патриаршего престола. С 1920 г. находился в концлагере на Соловках. С 1922 г. – в ссылке, сначала в Коми АССР, затем в Сибири.

852

Венедикт (Плотников В.В.), управляющий Ленинградской и Олонецкой епархией.

853

Иннокентий (Тихонов Б.Д.), хиротонисан во епископство Ладожское. В 1922 г. сослан на Север.

854

Николай (Клементьев Н.Ф.), хиротонисан во епископство Сестрорецкое.

855

Пироженко И.И., настоятель Князь-Владимирского собора. С 1923 г. – в Соловецком концлагере. Вновь арестован в феврале 1927 г.

856

Новосельцев П.И., настоятель Покровской церкви.

857

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 135. Л. 14.

858

Там же. Д. 4. Л. 127.

859

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 178. Л. 17–17 об., 33–34 об., 52.

860

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 155. Л. 24.

861

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 111; Красильников С.А. Политическая ссылка в 1920-е годы… С. 70.

862

Там же. Д. 135. Л. 14; Д. 178. Л. 17–17 об., 7 об., 33–34 об., 52; Ссылка в 1920-е годы. С. 220, 222, 225.

863

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 33. Л. 148.

864

Там же. Оп. 2. Д. 111.

865

Красильников С.А. Политическая ссылка в 1920-е годы… С. 70.

866

Малыгин А.Я. Государственно-правовой статус… С. 18.

867

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 10. Л. 21; Д. 33. Л. 12.

868

Донская Н.М. Воспоминания // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 151.

869

Петухов Г.Е. Советский суд и становление революционной законности в государственном управлении. Киев; Одесса, 1982. С. 110.

870

Красильников С.А. Маргинальные группы в Сибири и их социокультурные характеристики в 1920–1930-е годы // Сибирская провинция и Центр: Культурное взаимодействие в XX веке. Новосибирск, 1997. С. 92; ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 36. Л. 41.

871

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 36. Л. 190.

872

Там же. Оп. 2. Д. 97. Л. 83; Ссылка в 1920-е годы. С. 209.

873

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 111; Д. 135. Л. 14.

874

Там же. Д. 178. Л. 7 об., 17, 33, 52, 57; Ссылка в 1920-е годы. С. 220, 222, 225, 227.

875

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 36. Л. 35–36.

876

Там же. Оп. 10. Д. 104, 153.

877

Красильников С.А. Политическая ссылка 1920-х годов… С. 70; ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 135. Л. 14.

878

ГАНО. Ф. Р-1347. Оп 1 а. Д. 22, 377, 713.

879

Там же. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 111; Красильников С.А. Политическая ссылка в 1920-е годы… С. 70.

880

Красильников С.А. Политическая ссылка в 1920-е годы… С. 70; ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 68. Л. 166–166 об.

881

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 10. Л. 16 об.

882

Там же. Д. 36. Л. 1255.

883

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 109. Л. 52.

884

Там же. Д. 97. Л. 83.

885

Там же. Д. 68. Л. 42.

886

Там же. Оп. 3. Д. 34. Л. 188.

887

Там же. Оп. 2. Д. 192. Л. 208, 463–464.

888

ГАНО. Ф. Р-47. Д. 30. Л. 119–122.

889

Красильников С.А. Высылка и ссылка интеллигенции как элемент советской карательной политики 1920-х – начала 1930-х гг. // Дискриминация интеллигенции в послереволюционной Сибири (1920–1930-е годы). Новосибирск, 1994. С. 30.

890

ГА РФ. Ф. 393. Оп. 2. Д. 78. Л. 102.

891

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 10. Л. 3, 16 об., 26.

892

Там же. Д. 138. Л. 12, 26, 56 об.

893

Социалистический вестник. 1928. № 6. С. 15.

894

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 97. Л. 82; Ссылка в 1920-е годы / Публ. С.А. Красильникова. С. 209.

895

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 30. Л. 35.

896

Социалистический вестник. 1928. № 22/23; Интервью с Я. Мееровым // Минувшее. Париж, 1989. Вып. 7. С. 236.

897

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 138. Л. 12.

898

Коллекция Николаевского. В. 99, f. 2.

899

Там же. В. 99, f. 2.

900

Книпер А.В. Фрагменты воспоминаний // Минувшее. М., 1990. Вып. 1. С. 186–187.

901

Социалистический вестник. 1928. № 4, 7; 1930. № 3. С. 16.

902

Память. М.; Нью-Йорк, 1976–1978. С. 315–316.

903

Горчева А.Ю. Списки Е.П. Пешковой. М., 1997. С. 25.

904

Из письма Д.Д. Донского сыну // Томск, 2000. С. 234.

905

Коллекция Николаевского. В. 29, f 19.

906

ГАТО. Ф. Р-804. Оп. 1. Д. 76. Л. 47.

907

Русская православная церковь и коммунистическое государство: Документы и фотоматериалы. М., 1996. С. 165.

908

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 195. Л. 702–702 об.

909

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 10. Л. 3, 11.

910

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 105. Л. 234; Д. 42. Л. 8.

911

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 10. Л. 3.

912

Донская Н.М. Воспоминания // Дмитрий Дмитриевич Донской. С. 151, 154; Донской Д.Д. Письма // Там же. С. 228, 236.

913

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 155. Л. 26; Оп. 5. Д. 84. Л. 18; Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 306.

914

ГАНО. Ф. Р-209. Оп. 1. Д. 175. Л. 9–10, 17–17 об.

915

ГАНО. Ф. Р-209. Оп. 1. Д. 578. Л. 32–33; Д. 768. Л. 115, 116–117 об., 119–119 об.

916

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 85. Л. 9 об. – 10.

917

ЦХИДНИКК. Ф. 27. Оп. 1. Д. 72. Л. 16, 60, 68.

918

ГАНО. Ф. Р-209. Оп. 1. Д. 578. Л. 17–17 об., 25–26; Рассамахин Ю.К. Первый музей в Нарымском крае // Земля парабельская. Томск, 1996. С. 242.

919

Красильников С.А. Маргинальные группы в Сибири и их социокультурные характеристики в 1920–1930-е гг. // Сибирская провинция и Центр: культурное взаимодействие в XX веке. Новосибирск, 1997. С. 92.

920

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 33. Л. 95, 114; Д. 36. Л. 2.

921

Там же. Оп. 2. Д. 110. Л. 488, 489; Д. 112. Л. 56.

922

ГАНО. Ф. Р-1347. Оп. 1 а. Д. 339, 366.

923

Там же. Д. 458, 494, 731, 1336.

924

ГАНО. Ф. Р-1347. Оп. 1 а. Д. 661, 713, 1035.

925

Там же. Д. 1032, 1342.

926

Там же. Д. 714, 728.

927

Минувшее. Париж, 1989. Вып. 7. С. 257.

928

Красильников С.А. Маргинальные группы в Сибири… С. 93; Минувшее. Париж, 1989. Вып. 7. С. 257; ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 294. Л. 3–5.

929

Память. М.; Нью-Йорк, 1976–1978. Вып. 1. С. 326–327.

930

Минувшее. Париж, 1988. Вып. 7. С. 276; Коллекция Николаевского. В. 59, f. 7.

931

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 97. Л. 83; Д. 67. Л. 158.

932

Там же. Д. 52. Л. 79.

933

Байтальский М.Д. Троцкисты на Колыме // Минувшее. Париж, 1986. Вып. 2. С. 353.

934

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 97. Л. 83; Ссылка в 1920-е годы. С. 209.

935

Социалистический вестник. 1928. № 13.

936

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 222. Л. 16 об.

937

Бабина Б.А. Февраль 1922 г.: Воспоминания // Минувшее. Париж, 1986. Вып. 2. С. 21.

938

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 4. Л. 124–128; Ссылка в 1920-е годы. С. 214–218.

939

Фиолетова Н.Ю. История одной жизни: Очерк о Н.Н. Фиолетове // Минувшее. Париж, 1990. Вып. 9. С. 84.

940

ГАКК. Ф. 1805. Оп. 3. Д. 13. Л. 152–153.

941

Интервью с Я. Мееровым // Минувшее. Париж, 1989. Вып. 7. С. 236.

942

Минувшее. Париж, 1989. Вып. 7. С. 264–265, 274.

943

ЦХАФАК. Ф. П-4. Оп. 3. Д. 34. Л. 178–179.

944

Роговин В.З. Власть и оппозиции. М., 1993. С. 110.

945

ЦХИДНИКК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 28.

946

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 132. Л. 12; Добровольский А.В. Социалисты-революционеры Сибири: От распада к самоликвидации. Новосибирск, 1997. С. 22.

947

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 25. Л. 77; ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 105. Л. 234; Д. 100. Л. 11–11 об.

948

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 5. Д. 84. Л. 14, 18, 51; ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 24. Л. 6–6 об., 21; Бондаренко А.А. Из истории эсеровской ссылки в Нарыме (1920–1930-е годы) // Региональные процессы в Сибири в контексте российской и мировой истории. Новосибирск, 1998. С. 163; Письмо секретаря Нарымского укома РКП(б) Рябова // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 303.

949

Доклад Томского губотдела ОГПУ // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 316.

950

Яковлев Я.А. Дмитрий Дмитриевич Донской – имя из небытия // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 58–59; Донская Н.М. Воспоминания // Там же. С. 150; ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 142. Л. 179 об.; Письмо секретаря Нарымского укома РКП(б) Рябова // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 300.

951

Рассказ языком архивов // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 316–317, 327, 332, 347.

952

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 68. Л. 91, 97–109, 266; Д. 67. Л. 244; Д. 110. Л. 31.

953

Там же. Д. 4. Л. 126; Докладная записка уполномоченного Томского окротдела ОГПУ Перминова // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 323.

954

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 68. Л. 137–145; Д. 67. Л. 244.

955

ЦХИДНИКК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 902. Л. 20.

956

Бабина Б.А. Февраль 1922 г. С. 326.

957

Донской Д.Д. Письма // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 224.

958

Там же. С. 315.

959

Там же. С. 301, 304, 318.

960

Там же. С. 300.

961

Яковлев Я.А. Дмитрий Дмитриевич Донской – имя из небытия // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 69.

962

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 152. Л. 10; Ф. 6. Оп. 1. Д. 264. Л. 1; Протокол заседания бюро Нарымского укома РКП(б) // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 304.

963

Письмо Парабельского РК ВКП(б) // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 321.

964

Там же. С. 333–334.

965

Донская Н.М. Воспоминания // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 150–151.

966

Донской Д.Д. Письма // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 225.

967

ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 103. Л. 270–271; Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 4. Л. 126; ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 155. Л. 26; Красильников С.А. Маргинальные группы в Сибири… С. 91; Уразов С.П. Инициалы Д.Д.Д. // Земля парабельская. Томск, 1996. С. 260, 262.

968

Красильников С.А. Маргинальные группы в Сибири… С. 92; ГАНО. Ф. Р-1347. Оп. 1 а. Д. 494.

969

Рассамахин Ю.К. Первый музей в Нарымском крае // Земля парабельская. С. 242, 245.

970

Добровольский А.В. Социалисты-революционеры Сибири… С. 22–23; ЦХИДНИКК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 141. Л. 13 об., 28; Д. 237. Л. 13 об.

971

ЦХИДНИКК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 606. Л. 12.

972

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 269. Л. 130.

973

Там же. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 10. Л. 3; Оп. 2. Д. 4. Л. 128; ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 105. Л. 234, 254.

974

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 100. Л. 11–11 об.; Оп. 5. Д. 84. Л. 18; ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 24. Л. 6; Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 178. Л. 21–22.

975

ЦДНИТО. Ф. 76. Оп. 1. Д. 397. Л. 5; Доклады Томского губ(окр)отдела ОГПУ // Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 316, 321.

976

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 68. Л. 137–145.

977

ЦХАФАК. Ф. П-4. Оп. 1. Д. 261. Л. 14.

978

Демидов В.В. Политическая борьба и оппозиция в Сибири. 1922–1929 гг. Новосибирск, 1994. С. 88.

979

ЦХАФАК. Ф. П-4. Оп. 2. Д. 37. Л. 13–14.

980

ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 24. Л. 21; ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 5. Д. 24. Л. 14.

981

ЦДНИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 105. Л. 53–53 об.

982

Там же. Оп. 5. Д. 84. Л. 57.

983

Там же. Оп. 1. Д. 155. Л. 115.

984

ЦХИДНИКК. Ф. 27. Оп. 1. Д. 72. Л. 47, 59, 60, 68, 72.

985

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 10. Л. 3; Оп. 2. Д. 178. Л. 7 об., 21–22; Интервью с Я. Мееровым // Минувшее. Париж, 1989. Вып. 7. С. 235.

986

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 104. Л. 154.

987

ЦХАФАК. Ф. 38. Оп. 6. Д. 2. Л. 48–48 об.

988

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 76. Л. 13.

989

ЦХАФАК. Ф. П-38. Оп. 6. Д. 17. Л. 10.

990

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 97. Л. 82.

991

Демидов В.В. Политическая борьба… С. 132, 139.

992

ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 132. Л. 12; Демидов В.В. Политическая борьба… С. 128.

993

Гущин Н.Я., Ильиных В.А. Классовая борьба в сибирской деревне. 1920 – середина 1930-х гг. Новосибирск, 1987. С. 125.

994

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 10. Л. 14.

995

Там же. Л. 15 об., 27; Ссылка в 1920-е годы. С. 200–201.

996

Социалистический вестник. 1928. № 6, 12; ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 67. Л. 158 об.; Д. 30. Л. 9 об. – 10.

997

Социалистический вестник. 1928. № 12.

998

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 67. Л. 158–158 об.

999

Там же. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 371. Л. 110; ЦХИДНИКК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 288. Л. 29.

1000

Дмитрий Дмитриевич Донской… С. 316, 337.

1001

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 3. Д. 34. Л. 188.

1002

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 193. Л. 62, 65, 174–174 об.; ГАТО. Ф. Р-804. Оп. 1. Д. 6. Л. 105.

1003

Коллекция Николаевского. В. 6, f. 9; b. 99, f. 16.

1004

ЦХИДНИКК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 237. Л. 38 об.

1005

ГАНО. Ф. Р-20. Оп. 2. Д. 85. Л. 1 об., 27 об., 32; Д. 16. Л. 374–375; Д. 43. Л. 75; Д. 52. Л. 59–60.

1006

Социалистический вестник. 1929. № 6; Бюллетень оппозиции. 1929. № 1.

1007

ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 294. Л. 16.

1008

Цит. по: Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. 1927–1939: В 5 т. М., 2000. Т. 2: Ноябрь 1929 – декабрь 1930. С. 118–119.

1009

Там же. С. 120.

1010

Трагедия советской деревни… С. 130.

1011

СЗ СССР. 1930. № 9. Ст. 105.

1012

См.: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. Новосибирск, 1992. С. 21–25.

1013

Текст постановления см.: Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 161.

1014

Там же.

1015

Там же. С. 170–171.

1016

Там же.

1017

Текст постановления см.: Документы свидетельствуют. 1927–1929, 1929–1932. М., 1989. С. 382–383.

1018

Текст постановления см.: Из истории раскулачивания в Карелии. 1930–1931 гг. Петрозаводск, 1991. С. 84–86.

1019

ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 1 в. Д. 457. Л. 55, 56, 59.

1020

См. раздел I, п. 3, раздел II, п. 5–7 постановления Политбюро ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» от 30 января 1930 г. См.: Адибеков Г.М. Спецпереселенцы – жертвы «сплошной коллективизации». Из документов «особой папки» Политбюро ЦКВКП(б) 1930–1932 гг. // Ист. архив. 1994. № 4. С. 148–150.

1021

В постановлении Политбюро от 30 января 1930 г. (раздел I, п. 4) указывалось: «Выселению и конфискации имущества не подлежат семьи красноармейцев и командного состава РККА». См.: Там же. С. 148.

1022

Цит. по: Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 260.

1023

Там же.

1024

Цит. по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 40.

1025

Руководство ПП ОГПУ Сибкрая в докладной записке от 25 апреля 1930 г. «Об экспроприации кулачества в Сибири» указывало, что «не в единичных случаях задевался и середняк и даже бедняк, в том числе бывшие красные партизаны, красноармейцы. Мотивами экспроприации последних наравне с кулаками нередко служили: в прошлом имел небольшой кустарный завод, нанимал сезонного батрака или няньку, не уплатил алиментов, не сдал семфонда и т. д.». Цит. по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 85. По данным ИНФО ОГПУ, даже по неполным сведениям, поступившим из Сибири, там к середине мая 1930 г. было «раскулачено» немало хозяйств бывших красных партизан (в Рубцовском окр. 164 хоз., в Каменском – 184 и т. д.). См.: Советская деревня глазами ВЧКОГПУ – НКВД: Документы и материалы. М., 2003. Т. 3, кн. 1: 1930–1931. С. 347. С учетом наличия в Сибирском крае 17 округов и областей можно предположить, что «раскулачиванию» подверглось от 1,5 до 2,0 тыс. хозяйств бывших партизан и красноармейцев.

1026

См.: Адибеков Г.М. Спецпереселенцы… С. 148.

1027

Там же. С. 151.

1028

Цит. по: Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 119.

1029

Там же. С. 261.

1030

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 2. Л. 27.

1031

Цит. по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 51.

1032

Цит. по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. Новосибирск, 1993. С. 95.

1033

Цит. по: Адибеков Г.М. Спецпереселенцы… С. 171.

1034

Цит. по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 42.

1035

Там же. С. 51.

1036

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 2. Л. 122.

1037

По оценке руководства ПП ОГПУ по Сибкраю, к моменту массовой коллективизации в крае насчитывалось около 100 тыс. «кулацких хозяйств», из которых 76 160 были отнесены к числу «явно кулацких». Фактическому «раскулачиванию» (экспроприации) в феврале – марте 1930 г. подверглось до 60 тыс. хозяйств. На Север было выселено около 16 тыс. хозяйств. Как отмечали сибирские чекисты в апреле 1930 г., «суммарно мы имеем до 60 000 кулацких хозяйств, оставшихся на месте, сейчас экономически разоренных и неустроенных, озлобленных, представляющих собою в целом готовый материал для всякого контрреволюционного движения». Цит. по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 117.

1038

Постановление Политбюро от 5 апреля 1930 г. см.: Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 380.

1039

Там же. С. 836.

1040

Там же. С. 26.

1041

Там же.

1042

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 2. Л. 216.

1043

Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 785.

1044

Там же. С. 26.

1045

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 2205. Л. 2.

1046

Там же. Л. 4 об.

1047

Там же. Л. 4.

1048

Цит. по: Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 155.

1049

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 2. Л. 230.

1050

Цит. по: Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 172.

1051

См.: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 27–31.

1052

Там же. С. 27.

1053

Там же. С. 28–29.

1054

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 776. Л. 34–37.

1055

Там же. Л. 37.

1056

Там же. Л. 35.

1057

Там же. Л. 32–33 об.

1058

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 776. Л. 32 об.

1059

Цит. по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 198.

1060

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 776. Л. 33.

1061

Там же. Ф. Р-5446. Оп. 1 в. Д. 458. Л. 46.

1062

Там же. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 776. Л. 1–4.

1063

Там же. Л. 4, 4 об.

1064

Говорилось, что «отступление от этого правила… допускается в особо исключительных случаях и не иначе, как с разрешения Совета Народных комиссаров СССР». См.: Там же. Л. 4. В реальности же подобные требования соответствовали спецпоселкам сельскохозяйственной, кустарно-промысловой и лесозаготовительной специализации. Широкое использование труда спецпереселенцев в промышленности, строительстве и на транспорте повлекло за собой упомянутые выше многочисленные «отступления от этого правила». В обстановке подготовки к войне в конце 1930-х – начале 1940-х гг. потребовалось принятие ряда специальных правительственных и ведомственных указов, требовавших переноса спецпоселков, созданных вблизи границы, железных дорог и т. д. См.: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1939–1945. Новосибирск, 1996. С. 21–22.

1065

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 776. Л. 3.

1066

Там же. Л. 2, 3 об.

1067

См.: СУ РСФСР. 1926. № 75. Гл. III. Ст. 19.

1068

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 776. Л. 22.

1069

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 776. Л. 6–6 об.

1070

Там же. Л. 53–53 об.

1071

СЗ СССР. 1931. № 44. Ст. 298.

1072

Цит. по: Адибеков Г.М. Спецпереселенцы… С. 171.

1073

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 26. Л. 89.

1074

Там же. Л. 127. В отредактированном варианте решения говорилось: «Если данный спецпереселенец выполняет все постановления советской власти, ведет себя, как честный работник, по истечении 5-летнего срока с момента переселения он получает право голоса и все гражданские права». Цит. по: Адибеков Г.М. Спецпереселенцы… С. 158.

1075

АП РФ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 194. Л. 155.

1076

Цит. по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933. С. 22.

1077

АП РФ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 195. Л. 76–77. 20 октября 1931 г. Политбюро приняло решение о нецелесообразности «издавать специальный закон насчет досрочного восстановления в правах кулаков» и предложило ПИК СССР принимать отдельные ходатайства организаций «об амнистии и досрочном восстановлении в правах в отношении отдельных кулаков, проявивших добросовестное отношение к работе». См.: Ивницкий Н.А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). М., 1994. С. 226–227.

1078

ГА РФ. Ф. Р-3316. Оп. 2. Д. 1221. Л. 36.

1079

ГА РФ. Ф. Р-3316. Оп. 2. Д. 1221. Л 19, 29.

1080

Там же. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 56. Л. 108–109.

1081

СЗ СССР. 1933. № 21. Ст. 117.

1082

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 17. Л. 7.

1083

Там же. Д. 20. Л. 16.

1084

Там же. Д. 56. Л. 110.

1085

СЗ СССР. 1934. № 33. Ст. 257.

1086

ЦА ФСБ РФ. Ф. 100. Оп. 1. Д. 1. Л. 170.

1087

Там же.

1088

Там же. Л. 171.

1089

Цит. по: Земсков В.Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960. М., 2003. С. 62.

1090

СЗ СССР. 1935. № 7. Ст. 57.

1091

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 56. Л. 114.

1092

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 56. Л. 114.

1093

Там же. Л. 115.

1094

Там же. Д. 25. Л. 19.

1095

Там же. Л. 18.

1096

Там же. Д. 32. Л. 4.

1097

Там же. Д. 35. Л. 27.

1098

Цит. по: Советские конституции: Справочник. М., 1963. С. 268.

1099

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. Новосибирск, 1994. С. 71.

1100

Там же. С. 74.

1101

ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 23 а. Д. 288. Л. 1.

1102

Там же. Л. 3, 4, 7.

1103

ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 24 а. Д. 161. Л. 4–5.

1104

Там же. Оп. 23 а. Д. 25. Л. 50–53.

1105

Там же. Л. 53.

1106

ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 23 а. Д. 25. Л. 100.

1107

Там же. Л. 101.

1108

Цит. по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 206.

1109

Там же. С. 206–207.

1110

ЦА ФСБ РФ. Ф. 100. Оп. 1. Д. 1. Л. 88.

1111

Там же. Л. 96.

1112

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 60–61.

1113

Там же. С. 61, 278.

1114

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 26. Л. 11.

1115

Там же. Л. 12.

1116

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 16.

1117

Там же. Д. 89. Л. 213.

1118

Там же. Д. 213. Л. 23–26.

1119

Там же. Л. 24.

1120

Там же. Л. 25.

1121

Там же. Л. 25, 26.

1122

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 3. Л. 132–141.

1123

Цит по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933. С. 69–71.

1124

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 53. Л. 2–4. Данное положение так и не получило правительственного утверждения, но использовалось аппаратом ГУЛАГа в рабочем порядке.

1125

ГА РФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 53. Л. 4.

1126

ГА РФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 5. Л. 43.

1127

Цит. по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933. С. 72.

1128

Полян П.М. Не по своей воле… История и география принудительных миграций в СССР. М., 2001. С. 61.

1129

Там же. С. 62. Постановление СНК РСФСР от 26 октября 1929 г. и подготовительные материалы к нему см.: ГА РФ. Ф. А-259. Оп. 40. Д. 2339. Л. 1–29.

1130

ГАНО. Ф. Р-209. Оп. 1. Д. 578 а. Л. 17, 23.

1131

Там же. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 97. Л. 7 об.

1132

ГАНО. Ф. Р-1228. Оп. 3. Д. 17. Л. 314.

1133

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. Новосибирск, 1992. С. 103. Весной 1930 г. из-за Урала в Сибирь было ввезено 20 176 чел. (преимущественно одиночки или главы семей из Украины и Белоруссии) для работы на золотых приисках и в других отраслях промышленности. Семьи к ним стали поступать в конце 1930 г. См.: ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 267. Л. 17.

1134

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 117.

1135

См.: Красильников С.А. Серп и Молох: Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. М., 2003. С. 84.

1136

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 551. Л. 74–75.

1137

См.: Адибеков Г.М. Спецпереселенцы – жертвы «сплошной коллективизации» // Ист. архив. 1994. № 4. С. 153.

1138

Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. Новосибирск, 1993. С. 94–101.

1139

Там же. С. 98–99.

1140

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 238. Л. 44–80.

1141

Там же. Л. 75.

1142

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 26. Л. 242.

1143

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 551. Л. 141.

1144

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 555. Л. 76.

1145

Там же. Л. 77.

1146

Там же. Л. 91.

1147

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. Новосибирск, 1994. С. 220–221.

1148

Подсчитано по: ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 539. Л. 226–227.

1149

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 86. Л. 205.

1150

Максудов С. О публикациях в журнале «СОЦИС» // СОЦИС. 1995. № 9. С. 115–116.

1151

Земсков В.Н. К вопросу о масштабах репрессий в СССР // СОЦИС. 1995. № 9. С. 125–126.

1152

В докладной записке ПП ОГПУ по Северному краю руководству ОГПУ о расселении высланных кулаков в крае по состоянию на 22 декабря 1930 г. указывалось 39 743 бежавших. См.: ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 504. Л. 494. Учитывая, что в 1930 г. в край было выслано около 231 тыс. чел., доля бежавших составила не 29,2 %, а ок. 17 %.

1153

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 89.

1154

Там же. Оп. 9. Д. 20. Л. 321.

1155

Там же. Оп. 8. Д. 506. Л. 368 об.

1156

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 137. Л. 59.

1157

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 20. Л. 184.

1158

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 137. Л. 59.

1159

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 79.

1160

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 90.

1161

Там же. Оп. 9. Д. 20. Л. 184.

1162

Там же.

1163

Там же. Оп. 9. Д. 20. Л. 184.

1164

Там же. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 89–90.

1165

Библиографию работ В.Н. Земскова см.: Земсков В.Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960. М., 2003. С. 286–287.

1166

Земсков В.Н. К вопросу о масштабах репрессии… С. 126.

1167

29 октября 1935 г. руководство ГУЛАГ обратилось к Г.Г. Ягоде с предложением о том, чтобы в случае рождения детей от «смешанных» браков записывать последних на «вольного» родителя. Предложение было принято. См.: ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 17. Не ясно, как это отразилось в дальнейшем на системе учета рождаемости в спецпоселках. *Автор выражает признательность канд. ист. наук С.Н. Ушаковой за подсчеты данных по Западной Сибири (см. также графики 1–4 в Приложении).

1168

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 207. На начало 1934 г. доля спецпереселенцев региона в общей численности последних достигла 27 %.

1169

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 76–119.

1170

В постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 января 1936 г. Управлению НКВД по Западной Сибири разрешалось освобождать из мест поселения нетрудоспособных лиц, см.: ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 32. Л. 4.

1171

Подсчитано по: ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 212.

1172

Постановление СНК СССР от 20 апреля 1933 г. «Об организации трудовых поселений ОГПУ» см.: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 15–22.

1173

Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 241–242.

1174

ГАНО. Ф. П-7. Оп. 1. Д. 626. Л. 1–3.

1175

Архив УВД по НСО. Ф. 5. Кор. 2. Т. 4. Л. 13 об., 32 об.

1176

Там же. Ф. 20. Кор. 38. Т. 1. Л. 267.

1177

Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 75–76.

1178

Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 60.

1179

Архив УВД по НСО. Ф. 20. Кор. 38. Т. 1. Л. 267–268.

1180

ГАНО. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 156. Л. 84–85.

1181

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 227.

1182

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 240–241.

1183

Шашков В.Я. Раскулачивание в СССР и судьбы спецпереселенцев (1930–1954 гг.). Мурманск, 1996. С. 165; Ивницкий Н.А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). М., 1994. С. 241–242.

1184

Ивницкий Н.А. Коллективизация… С. 241.

1185

Население Западной Сибири в XX веке. Новосибирск, 1997. С. 58.

1186

См. соответствующие постановления государственных органов: Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 105–106, 161, 170–171.

1187

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. Новосибирск, 1992. С. 126, 128–129.

1188

Гущин Н.Я. «Раскулачивание» в Сибири (1928–1934 гг.): Методы, этапы, социально-экономические и демографические последствия. Новосибирск, 1996. С. 156–157.

1189

ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 3566. Л. 364 об.

1190

Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 809.

1191

Гущин Н.Я., Ильиных В.А. Классовая борьба в сибирской деревне. 1920-е – середина 1930-х гг. Новосибирск, 1987. С. 231.

1192

Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 164.

1193

ГАНО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 378. Л. 153–155.

1194

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 51.

1195

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 65, 67.

1196

Там же. С. 98–99.

1197

Там же. С. 122.

1198

Население Западной Сибири… С. 58.

1199

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 195–196.

1200

Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 701.

1201

Там же. С. 523.

1202

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 173.

1203

ГАНО. Ф. Р-1027. Оп. 6. Д. 16. Л. 19.

1204

Там же. Л. 21.

1205

ЦА ФСБ РФ. Ф. 100. Оп. 1. Д. 1. Л. 85.

1206

Там же. Л. 86.

1207

ЦА ФСБ РФ. Ф. 100. Оп. 1. Д. 1. Л. 87.

1208

Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 809.

1209

ЦА ФСБ РФ. Ф. 100. Оп. 1. Д. 1. Л. 134.

1210

Там же. Л. 165–166.

1211

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 6.

1212

ГАНО. Ф. Р-1027. Оп. 6. Д. 16. Л. 19.

1213

ЦДНИТО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 138. Л. 98.

1214

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 539. Л. 319.

1215

Цит. по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С.161.

1216

Подсчитано по: ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 103. Л. 66.

1217

Там же. Д. 137. Л. 60.

1218

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 137. Л. 60.

1219

Там же. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 361. Л. 38.

1220

Подсчитано по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 276, 289.

1221

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 236.

1222

АП РФ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 197. Л 153.

1223

Рассчитано по: ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 206–216.

1224

См.: Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 289.

1225

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 2. Л. 30.

1226

Там же. Л. 203.

1227

Там же. Л. 213.

1228

См.: Советская деревня глазами ОГПУ – НКВД: Документы и материалы. М., 2003. Т. 3: 1930–1934. Кн. 1. 1930–1931. С. 14.

1229

Цит. по: Советская деревня… С. 302.

1230

ГАНО. Ф. Р-1353. Оп. 3. Д. 45. Л. 128.

1231

Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 785.

1232

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 2. Л. 213.

1233

Там же. Л. 217. 14 февраля 1931 г. поступило еще одно разъяснение: передача детей может быть «лишь лицам, не лишенным избирательных прав». См.: Там же. Оп. 9. Д. 550. Л. 35.

1234

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 550. Л. 1.

1235

Там же. Л. 2.

1236

Там же. Л. 2, 3.

1237

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 550. Л. 79.

1238

Там же. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 90.

1239

Подсчитано по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 289, 306–307.

1240

ЦА ФСБ. Ф. 100. Оп. 1. Д. 1. Л. 93.

1241

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 26. Л. 9.

1242

Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 90.

1243

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 45.

1244

Там же. С. 46.

1245

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 90.

1246

Там же. Оп. 11. Д. 538. Л. 9.

1247

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 237.

1248

Там же. С. 232. Укрупнение детдомов объясняет расхождения в данных об их количестве (1933 г. – 20, 1938 г. – 16).

1249

ЦДНИТО. Ф. 206. Оп. 1. Д. 194. Л. 1.

1250

Там же. Л. 14.

1251

Там же. Ф. 213. Оп. 1. Д. 4. Л. 19. Гольц был арестован и отдан под суд.

1252

ЦДНИТО. Ф. 206. Оп. 1. Д. 194. Л. 19.

1253

Там же. Л. 20.

1254

Там же. Л. 17.

1255

Там же. Л. 21.

1256

Там же. Л. 15.

1257

Там же. Л. 17.

1258

ЦДНИТО. Ф. 206. Оп. 1. Д. 194. Л. 4–5.

1259

Там же. Л. 12.

1260

Там же. Л. 19.

1261

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 137. Л. 42.

1262

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 137. Л. 41.

1263

Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 258.

1264

ГАНО. Ф. Р-574. Оп. 2. Д. 9. Л. 3–5.

1265

ГАНО. Ф. Р-1020. Оп. 4 а. Д. 10. Л. 2.

1266

Там же. Л. 3–3 об.

1267

Там же. Л. 4.

1268

ЦДНИТО. Ф. 206. Оп. 1. Д. 131. Л. 1–3.

1269

Там же. Л. 1–3.

1270

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 209.

1271

Там же. Д. 32. Л. 4.

1272

Там же. Д. 89. Л. 210.

1273

Подсчитано по: Там же. Л. 208–210.

1274

Цит. по: Адибеков Г.М. Спецпереселенцы – жертвы «сплошной коллективизации» // Ист. архив. 1994. № 4. С. 169.

1275

Там же.

1276

ГА РФ. Ф. Р-9414. Оп. 1. Д. 1945. Л. 52, 56, 62–65.

1277

Там же. Л. 52.

1278

ЦДНИТО. Ф. 538. Оп. 1. Д. 1. Л. 60–61.

1279

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 34, 38.

1280

ЦДНИТО. Ф. 206. Оп. 1. Д. 169. Л. 6–6 об.

1281

Там же. Л. 6 об. – 7.

1282

Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 229.

1283

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 5. Л. 87.

1284

Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 59.

1285

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 3. Д. 2537. Л. 13–22.

1286

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 21. Л. 59.

1287

ИЦ УВД ТО. Л/д № 23549 Алешина М.П. Л. 23.

1288

ИЦ УВД НСО. Л/д № 11966 Жеброва В.С. Л. 37.

1289

Там же. Л/д № 12202 Балахнина И.С. Л. 21–21 об.

1290

Там же. Л/д № 95155 Мелузова А.Н. Л. 36.

1291

Упорный Василий Мелузов на следующий год «пошел другим путем», получив путевку в Томский педтехникум от Пихтовского РК ВЛКСМ. Этому комендатура помешать не могла. Мелузова приняли в педтехникум в сентябре 1910 г. В мае 1942 г. он был мобилизован в армию и 10 января 1943 г. погиб на фронте. См.: ИЦ УВД НСО. Л/д № 95155 Мелузова А.Н. Л. 39, 44, 45, 46.

1292

Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 221–222.

1293

И.И. Долгих допустил неточность. Речь идет о восстании спецпереселенцев в конце июля – начале августа 1931 г. в Парбигской комендатуре. Восставшие намеревались «поднять» соседнюю Галкинскую комендатуру, но были изолированы и разгромлены.

1294

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 227–228.

1295

Там же.

1296

Там же. С. 232.

1297

Подсчитано по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 224, 232.

1298

Подсчитано по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 289; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 232.

1299

ГАНО. Ф. Р-1072. Оп. 1. Д. 363. Л. 257 об.

1300

Подсчитано по: ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 206–216.

1301

Там же.

1302

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 235.

1303

ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 1. Д. 1852. Л. 162–165 об.

1304

Там же. Д. 1889. Л. 37–38.

1305

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 170–171.

1306

Там же. С. 172.

1307

Там же. С. 173.

1308

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 5. Л. 41–42.

1309

ЦДНИТО. Ф. 29. Оп. 1. Д. 144. Л. 10.

1310

Из истории земли Томской. 1930–1933. Народ и власть: Сб. документов и материалов. Томск, 2001. С. 352.

1311

ЦДНИТО. Ф. 29. Оп. 1. Д. 144. Л. 11.

1312

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 184.

1313

ГАНО. Ф. П-3. Оп. 11. Д. 552. Л. 6.

1314

Там же. Оп. 2. Д. 810. Л. 116.

1315

ГАНО. Ф. П-3. Оп. 11. Д. 552. Л. 22.

1316

Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 155.

1317

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 1239. Л. 6.

1318

Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. С. 172.

1319

ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 46. Л. 68.

1320

ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 11. Л. 39–40.

1321

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 8. Л. 51.

1322

Подсчитано по: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931. С. 187; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. С. 224.

1323

Галич А.А. Песня об Отчем Доме. М., 2003. С. 264.

Content

Маргиналы в социуме. Маргиналы как социум. Сибирь (1920–1930-е годы)

Введение

Раздел I Маргиналы в социуме

1.1. «Лишенцы»

Советское законодательство в отношении лишенных избирательных прав

Практика применения избирательного законодательства в отношении «лишенцев» в Западной Сибири с начала 1920-х гг. по 1936 г

Численность, состав и структура «лишенцев»

Источники формирования, демографические, социальные и культурные характеристики «лишенцев»

Торговцы, торговые посредники и предприниматели Новосибирска

Бывшие белые офицеры Новосибирска

«Эксплуататоры наемного труда»

Владельцы сельскохозяйственных «предприятий»

Жизненная стратегия «лишенцев»: тактика поведения

Восстановление в правах: тактика поведения «лишенцев»

1.2. Нэпманы

Частные предприниматели в 1920-е гг

Состав социальной группы нэпманов

Условия предпринимательской деятельности в Сибири в 1920-е гг

Динамика развития и структура частной торговли

Частная промышленность

Самосознание и самоорганизация нэпманов

Частные предприниматели в 1930-е гг

1.3. «Спецы»

Законодательство о специалистах

Регулирование профессиональной деятельности, формы учета

Социально-правовое законодательство

Состав, численность, внутренние связи, противоречия

«Чистки» госаппарата в 1920-е – начале 1930-х гг

Раздел II Маргиналы как социум

2.1. Ссыльные

Правовая база ссылки и высылки

Регламентация административной ссылки и высылки

Организация сыска, надзора и управления ссылкой и высылкой

Численность и состав ссыльных и высланных

Материально-бытовое положение и занятость ссыльных и высланных

Способы самоорганизации, общественная деятельность и методы протеста ссыльных

2.2. Спецпереселенцы

Законодательно-нормативная основа крестьянской ссылки

Численность, дислокация, принудительный труд спецпереселенцев

Крестьянские семьи на спецпоселении

Соединение семей

Дети

Инвалиды

Молодежь

Поведение

Заключение

Приложения

Приложение I

Приложение II

Приложение III

Список сокращений

Примечания