Росс Уэлфорд

Что не стоит делать невидимке

Копирование, тиражирование и распространение материалов,

содержащихся в книге, допускается только с письменного разрешения правообладателей.

First published in English in Great Britain by HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers Ltd. under the title:

WHAT NOT TO DO IF YOU TURN INVISIBLE

Text copyright © Ross Welford 2016

Translation © 2021

Translated under licence from HarperCollinsPublishers Ltd

The author asserts the moral right to be identified as the author of this work.

© Зиганшина Е., перевод, 2021

© Кривогина А., иллюстрации, 2021

© ООО «Издательство «АСТ», 2021

***

Алиса Лебедева, 12 лет

начинающий писатель

Книга отличная, очень увлекательно! Как начала читать, так и не смогла оторваться. Автор пишет просто превосходно: жизненно, остроумно, с юмором.

Что самое главное, произведение совсем не шаблонное, можно перечитывать по многу раз. Чем дальше – тем интереснее!

Советую вам как прекрасный подарок своему подростку – тот не останется равнодушным!

Александр Шевченко, 12 лет

читает до 10 книг в месяц

Захватывающая книга, в которой рассказывается о девочке-подростке с акне. Поэтому она хочет найти лекарство. И находит нестандартное средство, которое делает ее невидимой. Но невидимость может сыграть плохую роль и создать еще больше проблем. Этель приходится разбираться, я ей не завидую.

А еще мне очень понравилось планирование и решение одной из проблем, не скажу, какой, а то будет спойлер. Советую тем, кто любит фантастику и интересные аллегории.

Ксения Шевченко, 10 лет

активный читатель

Книга рассказывает о девочке, у которой очень много прыщей, и ее все достают. Поэтому она ищет кремы, лекарства, пользуется советами бабушки, чтобы избавиться от акне. И наконец ей попадается средство, которое делает ее невидимой. Этель встречаются проблемы, и она решает их с помощью невидимости, но сразу создает себе новые.

И мне это в книге очень нравится! Одну проблему решаешь, тут же берешься за новую.

Я посоветую эту книгу тем, кто любит истории о подростках и приключениях с фантастикой.

Анна Устинкова, 12 лет

мечтает стать писателем,

учится в музыкальной школе

Книга начинается с того, что главная героиня, девочка Этель, заснувшая в солярии, вылезает из него полностью невидимой. Большое количество страниц после этого эпизода посвящено описанию того, почему это произошло, что этому предшествовало, а также тому, что же теперь делать.

А дальше начинаются приключения. Потому что можно превратиться в невидимку и обратно. А будучи невидимой, помочь другу или наказать врагов. Страшно остаться невидимой навсегда, но еще страшнее лишиться поддержки близких. Хорошо, что все хорошо заканчивается.

И, кстати, из прыщавых и толстых подростков иногда получаются неплохие друзья.

В этой книге мне понравились герои, которые не боятся быть собой в любых ситуациях.

Понравилась атмосфера Англии со строгими правилами и распорядками, интересные факты о маяках. А самым необычным в этой книге стала глава, которая состоит всего из трех слов.

Глеб Моисеев, 14 лет

начинающий писатель, актер (@GLEB_WRITER)

В книгах Росса Уэлфорда сбываются многие мечты. Виртуальная реальность (с полным погружением человека в нее), путешествия во времени. В этой книге Уэлфорд фантазирует на тему еще одной уникальной мечты человечества. Наверно, каждому подростку близка завязка этой истории.

Книга повествует нам о девочке-подростке. У нее есть множество комплексов из-за ее прыщей. Кто в подростковом возрасте не страдал, глядя на себя в зеркало, – снимите белое пальто и не врите сами себе. Вот и героиня Уэлфорда, пытаясь найти способ избавиться от прыщей, приобретает невероятную способность. Благодаря этой способности она меняется сама и меняет мир вокруг. И уже не так важно становится, как девочка выглядит.

Читая книгу, мы убеждаемся, что наше тело – это всего лишь оболочка, и истинная сущность человека скрыта в его душе. И для настоящих друзей ты красив всегда.

* * *

Маме с любовью

Часть первая

До того как уснуть, я могла себя видеть. Я была видима и знала, кто я такая.

Это было до.

Не уверена, что именно меня будит: яркость ультрафиолетовых трубок солярия или грохот, с которым Леди гоняет свою миску у двери между прихожей и гаражом.

Фиолетового оттенка лампы такие яркие, что, даже когда я зажмуриваюсь, они всё равно слепят мне глаза.

Я что, уснула?

Почему таймер не сработал?

Сколько я здесь пролежала?

Впрочем, все эти вопросы отодвигает на второй план главное: мне ужасно хочется пить. Язык даже не прилипает к нёбу, а просто скребёт по рту. Я вырабатываю немного слюны, чтобы хоть чуть-чуть избавиться от сухости.

Я поднимаю крышку солярия и перекидываю ноги через край. На том месте, где я лежала, виднеется лужица пота – испарины, как сказала бы ба. Меня по-прежнему слепят лампы, и я усиленно моргаю, но – вот странность – кажется, что при моргании мир не делается тёмным, хотя за глазами плавают какие-то пятна и вспышки.

Одной рукой я нашариваю выключатель на боку солярия, и лампы гаснут.

Становится получше, но только чуть-чуть. Я всё ещё чувствую себя ужасно. Голова раскалывается, и некоторое время я просто сижу.

Нужно было сперва проверить таймер. Я наблюдаю, как цифры на старых электронных часах на стене гаража сменяются с 11:04 на 11:05.

О. Боже. Мой.

Я пролежала под этими лампами часа, типа, полтора. Здравствуй, солнечный ожог! Бледная кожа, рыжие волосы (ну, рыжеватые), прогрессирующее акне и мощный солнечный ожог: ну и сочетаньице.

Я гляжу вперёд, давая глазам привыкнуть к пыльному мраку гаража. Я вижу старую свёрнутую ковровую дорожку, мой детский велик, который мы почему-то до сих пор не выкинули, несколько картонных коробок с одеждой для церкви и капельки дождя, усеивающие единственное узкое окошко в двери, ведущей в сад за домом.

С тех пор как я проснулась, прошло секунд двадцать, может, даже тридцать.

Потом звонит мой лежащий на полу телефон. Я смотрю на него – это Эллиот фигов Бойд – не подумайте, это не полное его имя. Я редко бываю в настроении с ним болтать, так что протягиваю руку, чтобы переключить на беззвучный режим – пусть на голосовую почту попадёт.

Этот момент я не забуду никогда.

Момент такой странный и пугающий, что его довольно трудно описать, но я очень постараюсь.

Видите ли, поначалу я не замечаю, что сделалась полностью невидимой.

А потом замечаю.

Глава 1

Действия, которые я совершаю: протягиваю руку, поднимаю пищащий телефон, нахожу кнопку беззвучного режима, нажимаю на неё и таращусь на экран, пока телефон вибрирует в моей ладони, а потом утихает… – всё это так совершенно нормально и обыденно, что я думаю: это просто мой мозг восполняет недостающие детали.

Недостающие детали вроде моей ладони и пальцев.

Наверное, это немножко смахивает на просмотр мультика. Все знают, что мультик – или вообще любой фильм, если уж на то пошло, – это просто последовательность кадров.

Когда смотришь их быстро, один за другим, мозг просто заполняет пробелы, чтобы картинка не была дёрганой.

Думаю, именно это и делают мои глаза и мозг в те две-три секунды, которые уходят на отключение телефона. Они просто «видят» мою ладонь, потому что ожидают её увидеть.

Но это не длится долго.

Я моргаю и смотрю на телефон на полу. Потом смотрю на руку. Я подношу ладонь к лицу и верчу ею.

Её нет.

Ладно, остановимся на минутку. Прямо сейчас поднесите ладонь к лицу. Я подожду.

Она на месте, так ведь? Ваша ладонь? Конечно, да.

Теперь поверните её и посмотрите на тыльную сторону. Несколько секунд назад я делала именно это, вот только моей ладони не было – и нет.

На этом этапе я не напугана, ничего такого. Скорее, сбита с толку.

Я думаю: «Это странно. Солярий что ли на мой мозг повлиял?» Может, я ещё не проснулась до конца, или вижу сон, или у меня галлюцинации, или что-то в этом духе?

Я опускаю взгляд на свои ноги. Их тоже нет, хотя я могу до них дотронуться. Я могу дотронуться до лица. Я могу дотронуться до каждой части своего тела и почувствовать их – просто не вижу.

Не знаю, сколько я так сижу, раз за разом оглядывая то место, где, по идее, должна находиться. Несколько секунд, наверное, но не больше минуты. Я прокручиваю в голове: бывало ли такое раньше? Это вообще нормально? Может, дело в моём зрении – вдруг меня временно ослепило сильное ультрафиолетовое излучение? Вот только всё остальное я видеть могу – всё, кроме себя самой.

Вот теперь мне становится страшно, а моё дыхание слегка учащается. Я встаю и иду к раковине в углу гаража – там висит зеркало.

И тут я кричу. Негромко – скорее, даже ахаю.

Представьте, если сможете, что стоите перед зеркалом и ничего не видите. Ваше собственное лицо не глядит на вас в ответ. Всё, что отражается в зеркале, лишь комната позади вас. Или, в моём случае, гараж.

Ахнув, я понимаю, что происходит. Я трясу головой, улыбаюсь и даже тихонько хихикаю. Я говорю себе: «Ладно, ты явно видишь сон». Да ещё и яркий такой, ого! Всё кажется очень реалистичным. Знаете, бывают такие сны, про которые вы точно понимаете, что это сны, даже когда собственно видите их. Ну так это не тот случай! Это самый реалистичный сон из всех, что я видела, и я начинаю думать, что это весьма весело. Тем не менее я пробегаюсь по проверочному списку «Сплю ли я?»: моргаю, щипаю себя, говорю себе: «Проснись, Этель, это просто сон».

Вот только, пройдясь по списку, я по-прежнему стою в гараже. До чего упрямый сон! Так что я делаю то же самое снова и снова.

Нет, это не сон.

Определённо не сон. Тут я перестаю улыбаться.

Я крепко закрываю глаза – и ничего не происходит. То есть я чувствую, что мои веки сжимаются, но я по-прежнему всё вижу. Я вижу гараж, хоть и знаю, что глаза у меня закрыты – зажмурены изо всех сил вообще-то.

Я накрываю глаза ладонями – и так же прекрасно всё вижу.

Живот сводит от испуга, страха и ужаса – сочетание очень жуткое. Неожиданно меня рвёт в раковину, но я не вижу рвоты – только слышу её плеск и чувствую горячую горечь во рту. Потом, через секунду-другую, она материализуется на моих глазах: полупереваренные кукурузные хлопья, которыми я позавтракала.

Я включаю кран, чтобы смыть это. Сую ладонь под струю воды – та принимает форму ладони. Я подношу пригоршню воды к пересохшему рту и поражённо таращусь, как передо мной поднимается водный пузырь. Я глотаю его и снова смотрю в зеркало: мои губы на секунду становятся почти видимыми в том месте, где их коснулась вода, и я различаю жидкость, когда она опускается по моему горлу, а потом всё исчезает.

Меня охватывает такой сильный ужас, которого я никогда не испытывала.

Стоя перед зеркалом, вцепляясь в края раковины невидимыми руками, пока мой мозг едва не взрывается в попытке обработать эту… странность, я делаю то, что сделал бы любой.

Что сделали бы вы.

Я зову на помощь.

– Ба! БА! БА!

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Я собираюсь рассказать вам, как стала невидимой, а попутно узнала целую кучу всякого-разного.

Но для этого вам потребуется немного, как называет это мой учитель мистер Паркер, «предыстории». Того, что привело к моей невидимости.

Потерпите пару глав. Я буду кратка, а потом мы вернёмся в гараж ко мне, невидимой.

Однако самое первое, что мне стоит сделать, прежде чем продолжить, – это предупредить вас: я не «бунтарка».

Я говорю это только на тот случай, если вы надеетесь, что я одна из тех безбашенных детей, которые вечно попадают в неприятности и «дерзят» взрослым.

Конечно, если не считать невидимость попаданием в неприятности.

А насчёт того раза, когда я выругалась на миссис Аберкромби: это вышло случайно, я уже тысячу раз говорила. Я хотела назвать её «гадюкой» – что, признаю, само по себе грубо, но не так грубо, как рифмующееся с этим слово, которое у меня нечаянно вырвалось. За это мне ЗДОРОВО попало от ба. А миссис Аберкромби до сих пор считает, что я очень грубая девчонка, хоть это и было больше трёх лет назад, и к тому же я написала ей письмо с извинениями на лучшей почтовой бумаге ба.

(Я знаю, что она до сих пор злится, потому что её пёс Джеффри вечно на меня рычит. Джеффри на всех рычит, но миссис Аберкромби всегда говорит: «Прекрати, Джеффри» – кроме тех случаев, когда он рычит на меня.)

В общем, обычно я просто спокойно сижу на задней парте в школе сама по себе, занимаясь своими делами, – ла-ла-ла, не-трогайте-меня-и-я-не-трону-вас и так далее.

Но, знаете, это присловье, которое используют взрослые, чтобы казаться умными: «Ах, что поделать – в тихом омуте, а?»

Это я. «Тихий омут». Настолько тихий, что практически невидимый.

Что, если подумать, весьма забавно.

Глава 2

Насколько далеко назад вы желаете отправиться?

Как по мне, началось всё с истории с пиццей. Именно она так расстроила меня, что я вроде как немножко рехнулась, а потом рехнулась ещё сильнее.

Вот как всё было.

Джарроу Найт – кто же ещё? – заорала: «Доставка пиццы!», когда я вошла в класс, и практически все засмеялись. Не заржали, но захихикали точно. Большинство моих одноклассников не жестокие на самом деле.

Поначалу до меня не дошло. Я понятия не имела, при чём тут я. Я вообще решила, будто это какая-то шутка, начала которой я не услышала, так что улыбнулась и тоже слегка посмеялась, как люди делают, когда не хотят оставаться в стороне.

Оглядываясь назад, я понимаю, что это должно было выглядеть весьма странно.

Потом, пару дней спустя, Джарроу, её брат и несколько других ребят проходили мимо меня, когда я болтала с девочками у химической лаборатории, и Джарроу сказала довольно громко: «Ты заказывал ″Американ Хот″, Джез?» и дала ему пять, а Кирстен и Кэти уставились на свои ноги.

Вы понимаете? До сих пор больно вспоминать. (Тут будет много боли и воспоминаний, так что привыкайте.)

«Доставка пиццы» – это про моё лицо.

«Пиццелицая» – это я и моё акне. Все эти пятна, угри, фурункулы – весь прыщевой набор. Представляете, ага?

Предполагается, что моё лицо напоминает поверхность пиццы. Обхохочешься. На самом деле не напоминает. Всё не так плохо.

Акне у двенадцатилетней? Знаю, вроде как рановато. Даже доктор Кемп сказал, что я «на раннем конце спектра», но это ничего страшного. Нет, «страшное» мы прибережём для самого акне, которое «ближе к более тяжёлому концу спектра». Это вежливый семейно-докторский способ сказать: «Господь, ну тебя и обсыпало».

Не буду грузить вас подробностями. Вдруг вы едите во время чтения, а подробности не самые приятные.

Так вот это было примерно три месяца назад. Прозвище «пиццелицая» заставило меня осознать несколько вещей:

1. Моя политика не высовываться в школе перестала иметь успех. Прыщавую Девчонку знают все. До сих пор большая часть подколов была направлена в адрес Эллиота Бойда, что меня вполне устраивало. Вот только теперь я тоже стала мишенью.

2. Я серьёзно подозреваю, что некоторые люди считают, будто акне можно подцепить. В смысле, я не сижу целыми днями одна, как сыч, пока окружающие надо мной издеваются. Просто на то, чтобы завести хвалёных «лучших друзей», требуется больше времени, чем я ожидала, и я всё думаю: «Не из-за акне ли?» Ба говорит: «Просто будь собой», и это вроде неплохой совет. Наверное, это даже хороший совет, если вы имеете достаточное представление о том, кто вы есть, – а я имею. Или по крайней мере имела, пока всё не пошло наперекосяк. Ещё ба говорит: «Если хочешь хорошего друга, будь хорошим другом сама». Она много чего говорит в этом духе. Мне иногда кажется, она коллекционирует такие высказывания. Но тут проблема в том, что я испытываю явную нехватку людей, которым могла бы быть другом.

3. Джарроу Найт – настоящий кошмар. Не то чтобы это великое откровение, но они на пару с её братом-близнецом здорово отравляют мне жизнь.

4. Я должна, должна, должна сделать со своей кожей что-нибудь.

Моё акне началось примерно год назад с одного-единственного крошечного прыщика на лбу. Мне нравится думать, что этот прыщик был послан Армией Акне в качестве разведчика. Он отрапортовал об увиденном в Прыщевой Штаб, и в течение пары недель на моём лице разбили лагерь целые полки угрей и чёрных точек, и, что бы я ни делала, сдаваться они не желали.

А потом Армия Акне начала захватывать другие части моего тела. На шее расположился небольшой взвод фурункулов – больших, блестящих и болезненных. Грудь занял отряд мелких чёрных точек, иногда превращавшихся в белые с гноем внутри, а через два месяца экспедиционные войска аннексировали уже мои ноги. Но хуже всего то, что ба не воспринимает мою беду всерьёз, и это сводит меня с ума.

«Прыщики, милая? Бедняжка. У меня тоже были прыщики, как и у твоей мамы. Это просто такой период. Перерастёшь».

Ещё до эпопеи с пиццей в школе стало гораздо унылей, чем было в начальной. Это было просто совпадение, но как раз тогда, когда всё начало происходить, Флора Макстей – которая была, пожалуй, моей лучшей подругой – переехала в Сингапур, а Кирстен Олен перевели в другой класс, и она начала тусоваться с близнецами Найт.

О которых чуть позже.

Суть в том, что мне нужен был план, как избавиться от акне, – так в моей жизни и появились солярий и китайское лекарство.

И нет, становиться невидимкой я не планировала. Это определённо было бы «на крайнем конце спектра».

Как не планировала и – на тот случай, если это надо проговаривать, – сближение больше, чем строго необходимо, с Эллиотом Бойдом.

Глава 3

Итак, это всё ещё предыстория, а вы всё ещё здесь – хорошо.

Эллиот Бойд, а? Также известный как Эллиот «Запашок» Бойд – кто-то однажды назвал его так, и прозвище прицепилось к нему прямо как, видимо, его запах.

Парень, который никому не нравится.

Это из-за его роста? Веса? Волос? Произношения?

Или, собственно, из-за запаха?

Дело может быть в чём угодно или во всём сразу. Он крупный такой мальчик, медведеподобный, ростом догнал уже пару учителей, у него большой живот и подбородок с пушком светлых волос, которые, наверное, по его мнению, скрывают тот факт, что под ними имеется ещё один подбородок.

Что до его запаха, честно говоря, вроде бы пахнет он не настолько плохо, хотя я стараюсь не проверять на личном опыте расхожее мнение, что он незнаком с мылом и дезодорантом, и просто избегаю его.

Думаю, людей бесит его характер. Чрезмерно уверенный, напористый, наглый, громкий и – моё любимое – «чванливый». Это словечко мистера Паркера, а он здорово обращается со словами.

Хотя знаете что? Думаю, всё дело просто в том, что он из Лондона. Серьёзно. Его невзлюбили с самого первого дня, потому что он начал поливать грязью Ньюкасл Юнайтед (сам он болельщик Арсенала, или так он утверждает). Тут у нас, только если у вас нет очень весомого оправдания, все болеют за Ньюкасл. Ну, может, за Сандерленд или Мидлсбро. Но точно не за лондонский футбольный клуб, даже если, как выясняется, вы родом из Лондона.

Бойда перевели к нам в первый день восьмого класса. Никто не знал его, так что можно было подумать, что он некоторое время будет сидеть тише воды, но нет. Я думаю, он счёл это смешным, то, что он сделал в первый день, знаете, смело и немного нагло, но вышло всё не так.

Мистер Паркер – не только учитель физики, но и наш классный руководитель: он делает перекличку и всякое такое. Он хлопнул в ладоши и прочистил горло.

– И снова добро пожаловать, счастливчики, в лучшую обитель знаний на северо-востоке. Полагаю, каникулы у вас удались на славу? Превосходно.

Он часто так разговаривает, мистер Паркер. Раньше он был актёром и носит шейный платок, который – поразительно – весьма круто на нём смотрится.

– У нас в классе прибавление! Из самого солнечного Лондона… Большое спасибо, мистер Найт, улюлюканье оставим невежам… Давайте поаплодируем мистеру Эллиоту Бойду!

Обычно в этот момент весь класс – раньше уже проходивший через эту процедуру пару раз – аплодирует по сигналу мистера Паркера, а новенький весь такой стесняется, выдавливает улыбку и краснеет – и дело с концом. Однако Эллиот Бойд немедленно встал, поднял обе руки в торжествующем жесте и громко проскандировал:

– Ар-се-нал! Ар-се-нал! – отчего аплодисменты немедленно заглохли. Что ещё хуже, он добавил со своим отборным лондонским акцентом: – Чо? Никогда не слышали про путную фуфбольную команду?

«Ого, – подумала я тогда, – да это верный способ немедленно стать непопулярным, Эллиот Бойд!»

С того момента по меньшей мере полкласса решили, что ненавидят его.

И всё же, казалось, это ничуть его не смутило и не сбило с него нахальства. Эллиот Бойд напоминал одну из таких крупных лохматых собак, которые подскакивают в парке к собакам поменьше и доводят их до истерики.

Что ещё хуже, потом он начал ошиваться после уроков возле моего шкафчика, словно тот факт, что домой нам отчасти по пути, должен был автоматически сделать нас друзьями.

Ага. Как же.

И я бы продолжала игнорировать его, да только он вот-вот должен был стать участником событий и того, что я сделалась невидимой.

ЧТО Я ПЕРЕПРОБОВАЛА ПРОТИВ АКНЕ

1. Старое доброе мыло с водой. Это был первый же совет ба. «Мне помогло», – сказала она. И мне пришлось одёрнуть себя, чтобы не ляпнуть: «Ну да, а было это ещё в Средневековье, в двадцатом веке». Кроме того, лечение «старым добрым мылом с водой» исходит из представления, будто прыщи у людей вылезают оттого, что они не умываются, а это неправда.

2. Очищающие средства и салфетки. От них мои прыщи просто сияют как фонари на очень чистом лице. Иногда мне кажется, что от них всё делается только хуже.

3. Урезание жиров. Это был ужасный месяц. Эта теория основывается на том факте, что моя кожа иногда довольно жирная (и это я ещё нехило так преуменьшаю). Так что если не есть ни масло, ни сыр, ни молоко, ни жареное, ни заправки для салатов, ни, как оказалось, вообще всё вкусное, то моё лицо не будет сальным. Не сработало. Ещё и голодной ходила.

4. Чеснок и мёд. Каждое утро мелко нарезайте три зубчика чеснока и смешивайте с большой ложкой жидкого мёда. Противно. И неэффективно.

5. Крем от прыщей. Тут мне приходилось втирать в лицо на ночь крем. Странно, но крем этот был весьма жирный – можно было бы подумать, что от него станет только хуже, но, однако, не стало. Лучше, впрочем, тоже.

6. Старый добрый свежий воздух. Ещё один совет от ба. Идёт в комплекте со старым добрым мылом с водой. Выиграла от этого только Леди, которой целый месяц перепадали дополнительные прогулки, пока я не заметила, что на лице это никак не отражается. Прости, Леди.

7. Гомеопатия. В местной аптеке продаётся примерно пять гомеопатических средств, якобы избавляющих от акне. Мне не помогло ни одно.

8. Крапивный чай. Звучит плохо, на вкус примерно так же. И даже хуже.

9. Витамин B5. Весь интернет нахваливает это «чудодейственное средство». Следующий.

10. Антибиотики. Это то, что доктор Кемп наконец прописал во время второго моего визита, после того как я продемонстрировала ему вышеприведённый список. Одна таблетка септрина в день – и результат налицо… ничего не изменилось.

11. Самое последнее средство: «Доктор Чанг Его Кожа Такой Чистый». Купила в интернете. Ба сказала, что оно выглядит сомнительно, и отказалась покупать его мне, так что пришлось прибегнуть к уловке. Доктор Чанг, как и Эллиот Бойд, играет большую роль в том, как я начала делаться невидимой.

Глава 4

Ба говорит, что у мамы в моём возрасте тоже было акне, но она это переросла и сделалась «такой прелестной юной леди».

Это правда. На фотографии в моей комнате у неё коротковатые светло-рыжие волосы и огромные, слегка печальные глаза. Из-за них я иногда думаю, что она знала, что умрёт молодой, но потом смотрю на другие фото, где она смеётся, и думаю, что вовсе она не была печальной. Просто – не знаю – слегка… помешанной?

На тот случай, если вам интересно, грустно ли мне – я едва её помню. Она умерла, когда мне было три. Рак.

Мой папа к тому времени уже бросил нас. Ушёл, исчез. «И скатертью дорожка», – постановила ба. Ей почти невыносимо произносить его имя (Ричард, хотя, как по мне, выглядит он скорее как Рик), и единственное его фото, которое у меня есть, – это зернистый снимок, сделанный вскоре после моего рождения: мама держит меня на руках, а папа стоит с ней рядом, улыбаясь. Он худой и бородатый, волосы у него длиннее маминых, а глаза прячутся за тёмными очками, будто он какая-то рок-звезда.

«В больницу заявился поддатый, – сказала ба во время одного из наших (очень) редких разговоров об этом. – Это было его обычное состояние».

Мама с папой не были женаты, когда я родилась, но поженились позднее. Мне дали мамину фамилию, Ледерхед – у ба такая же. Вот что написано в моём свидетельстве о рождении:

Дата рождения: 29 июля

Место рождения: госпиталь Святой Марии, Лондон

Мать: Лиза Энн Ледерхед

Род занятий: учитель

Отец: Ричард Майкл Малкольм

Род занятий: студент

И так далее.

Расскажу вам краткую версию. В любом случае, это практически всё, что я знаю. Ба не склонна об этом распространяться, потому что, как мне кажется, это слишком уж её расстраивает.

Когда ба была маленькой, она переехала в Лондон и выросла там. Они с дедом разошлись где-то в 1980-х. Теперь он живёт в Шотландии со своей второй женой (Мораг? Не помню). Маме было двадцать три, когда у неё родилась я. Ба говорит, они с папой не планировали заводить семью – просто так вышло.

Папа исчез, когда я была маленькой. Это было не такое исчезновение, при котором вызывают полицию и так далее. Не было никакой загадки. Он просто «скрылся с места происшествия» и, если верить ба, обитает сейчас где-то в Австралии.

Последний раз мы разговаривали о нём несколько недель назад.

Мы всегда пьём чай, я и ба, когда я возвращаюсь из школы, с тех самых пор, как мне исполнилось семь. Знаю: большинство семилеток пьют молоко или сок, но только не я. Чай и тортик или печенье. И никаких там кружек: приличный чайник, с фарфоровыми чашками и блюдцами, плюс сахарница, хоть ни одна из нас не кладёт в чай сахар. Просто для красоты. Поначалу чай мне не особо нравился. Очень уж он был горячий. А теперь ничего, люблю.

В школе, на уроке воспитания личности у мистера Паркера, мы говорили о профессиях. Я, как обычно, тихонько сидела на задней парте, когда разговор зашёл о том, чьи родители чем занимаются и как люди иногда идут по родительским стопам. А всё, что я знала про своего папу, – это то, что он был «студентом», если верить моему свидетельству о рождении.

Я пару дней вынашивала план, как бы поднять эту тему. Ба наливала чай, и я спросила её, почему папа исчез – как вступление к вопросу, что он изучал.

Вместо того чтобы ответить прямо, она сказала:

– Твой отец вёл очень дикую жизнь, Этель.

Я кивнула, не особенно понимая.

– Он сильно пил. Слишком много рисковал. Полагаю, ему хотелось жить без ответственности.

– П… почему?

– Я правда не знаю, милая. Думаю, это всё от слабости духа. Он был слабый и безответственный человек. Некоторые мужчины не в состоянии выполнять отцовские обязанности, – сказала ба. Её очки сползли вниз по носу, и она посмотрела на меня поверх них. – Думаю, твой отец был одним из таких.

Это было самое доброе, что она когда-либо о нём говорила. Не бывало почти ни разу, чтобы она упомянула его, не произнеся слов «пьяный» и «по-детски». Она всегда напрягает плечи, поджимает губы, и по всему её виду становится ясно, что она предпочла бы говорить о чём угодно, кроме моего папы.

Мы так и не добрались до вопроса, что же он изучал, потому что ба сменила тему, рассказав мне, как отчитала этим утром какого-то юношу, сложившего ноги на сиденье в метро.

В общем, сейчас мы живём вдвоём, я и ба, там, где ба родилась, на ветреном северо-восточном побережье в городке под названием Уитли-Бэй. Правда, по мнению ба, живём мы не в Уитли-Бэй, а вовсе даже в Монкситоне – чуть более элитном районе, который, как сказало бы большинство людей, начинается по меньшей мере в трёх или четырёх улицах западнее. Я всё равно считаю, что живу в Уитли-Бэй. Так что мы счастливо проживаем в одном доме, но, видимо, в разных районах.

Я говорю – вдвоём, я и ба. На самом деле есть ещё прабабуля – мама ба. Но она не то чтобы здесь. Ей почти сто, и она «живёт в своём мире», как говорит ба – но не в плохом смысле. Год назад у неё был удар – это когда из мозга течёт кровь; потом были «осложнения», и она так толком и не поправилась.

Прабабуля живёт в пансионате в Тайнмуте, в паре миль от нас. Она не очень разговорчивая. В последний раз, когда я её навещала, мои прыщи цвели буйным цветом, и она вытащила из-под шали свою крохотную лапку и погладила меня по лицу. Потом она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не произнесла ни звука.

Иногда мне интересно, что было бы, если бы она всё-таки сказала что-то. Изменило ли бы это то, что случилось дальше?

Глава 5

Он увязался со мной. Опять. Уже третий раз за эту неделю.

Это было за пару дней до того, как я стала невидимой, так что мы уже почти добрались до событий в гараже.

– Как делишки, Эффи? – сказал он. – Домой чапаешь? Я ф тобой пойду, э?

Как будто он оставил мне выбор, появившись прямо в тот момент, когда я закрывала шкафчик – в засаде сидел, что ли.

(Я посмотрела, что значит «чванливый», кстати. Это значит «высокого о себе мнения» и очень точно описывает Эллиота Бойда. Меня в нём и много других вещей раздражают. «Эффель» – одна из них, или, как он говорит, «Эффи». Я знаю, что это просто акцент такой, но, раз уж я обречена носить имя столетней давности, было бы неплохо, чтобы его хотя бы правильно произносили.)

Так что мы пошли домой, и Эллиот Бойд практически без умолку болтал о своей любимой на данный момент теме: Уитли-Бэйском маяке. Ну, по крайней мере, он больше не пытался показывать мне карточные фокусы, на которых был повёрнут в прошлом месяце.

Маяк стоит в конце пляжа. Он ничего особо не делает, только красуется на открытках. Он не светится, ничего подобного, и этот факт здорово бесит Эллиота Бойда. (И, насколько я знаю, его одного.)

Я узнала, хотя вообще-то не хотела знать:

1. Этот маяк был построен в тысяча восемьсот каком-то там году, но маяки тут были практически всегда.

2. Когда-то это был самый яркий маяк в Британии. Наверное, это вроде как интересный факт.

3.Можно подняться на его верхушку, если войти через заднюю дверь, которую никогда не закрывают.

В его энтузиазме есть что-то трогательное. Наверное, дело в том, что он не местный. Для всех остальных это просто неиспользуемый маяк в конце пляжа, понимаете? Стоит там, ну и бог с ним.

Для Эллиота Бойда же это способ понравиться людям. У меня есть подозрение, что он просто притворяется, будто ему всё равно, что думают окружающие, но втайне ему очень даже не всё равно, и он надеется, что, если станет интересоваться чем-то местным, это ему поможет.

Возможно, я ошибаюсь, конечно.

Возможно, он:

а) Просто нудный нёрд. Или

б) пытается что-то скрыть за своей бесконечной болтовнёй. Я заметила, что он никогда не говорит о себе или своих родителях: всегда о чём-то. А может, я ошибаюсь. Просто чувство такое. Скоро я это проверю: спрошу что-нибудь про его семью и посмотрю, как он среагирует.

В общем, я вроде как отключилась и просто дала ему бубнить, потому что справа показалось местечко, на которое я уже пару недель как поглядывала.

Уитли-Роуд – длинная улица с полупустыми кофейнями, благотворительными магазинами, маникюрными салонами («весьма пошлыми», по мнению ба) и – по соседству друг с другом – двумя студиями загара, «Ньюкаслская Бронза» и «Студия загара Уитли-Бэй» – последняя выигрывает приз за самое прозаичное название заведения на этой улице.

Мой взгляд притягивала витрина «Ньюкаслской Бронзы». Там виднелась огромная вывеска: «РАСПРОДАЖА ПЕРЕД ЗАКРЫТИЕМ», и, если бы студии загара могли улыбаться, на лице её соседки-конкурентки определённо сияла бы огромная ухмылка.

Мне просто не хватало духу велеть Эллиоту Бойду заткнуться/свалить/отвязаться от меня со своим маяком и каким-то планом, который он там придумал, но мне очень хотелось, чтобы он наконец умолк.

Кому. Какая. Разница?

– Честно, Эффи, эт’ не будет фложно! Соберёмся все вместе, склепаем сайтик, всякое т’кое. Назовём всё «Зажигай свет» – знаешь, как в той пефне?

И он запел. Прямо на улице, и вовсе не себе под нос.

– Зажигай же свет, подари мне любовь в ответ! Та-та ля-ля-ля… любовь в ответ!

Люди стали оглядываться.

– Эт’ же дофтопримечательность, ага? Так пускай сияет на весь мир. Иначе какой смысл ему там торчать?..

Он всё болтал и болтал. Несколько дней назад в школе он сделал презентацию «Факты о маяке». Никто его особо не слушал. По общему мнению, он чокнулся.

Внутри «Ньюкаслской Бронзы» почти не горел свет, но за стойкой сидела, читая журнал, девушка.

– Мне надо сюда, – сказала я и повернула, чтобы войти. – Можешь меня не ждать.

– А, да норм, Эфф. Я просто обожду тут. Эт’… ну знаешь, девчачье место, э?

Я поняла, что он имеет в виду. Студии загара, как и маникюрные салоны и парикмахерские, не естественная для мальчишки-подростка среда обитания.

Что до меня – ба полагает, что уметь разговаривать с незнакомцами очень важно. Она никогда не говорила, что считает застенчивость «пошлой», потому что она не настолько сумасшедшая, но она определённо считает, что её «не стоит поощрять».

«Каждый в возрасте старше десяти лет, – сказала она мне на мой десятый день рождения, – должен уметь держать голову высоко и выражаться чётко: если ты так делаешь, значит, ты с окружающими на равных».

Так что я выпрямила спину и толкнула дверь, которая звякнула колокольчиком, заставив девушку за стойкой оторваться от своего журнала.

У неё были нарощенные волосы цвета экстра-блонд, и она жевала жвачку. Одета она была в бел(оват)ую тунику на пуговицах вроде тех, что носят стоматологи, цвет которой делал загорелое лицо девушки ещё темнее.

Я улыбнулась и приблизилась к стойке.

– Здравствуйте, – сказала я.

(Кстати, ба время от времени советует при первой встрече говорить: «Как поживаете?», но ей за шестьдесят, а мне нет.)

Судя по бейджику на тунике, звали девушку Линда. Линда кивнула в ответ и на секунду прекратила жевать.

– Вижу, вы распродаёте оборудование, – продолжила я.

Она кивнула.

– Агась.

Последовала краткая беседа, во время которой мне удалось выяснить, что три вертикальных кабинки для загара распродаются, потому что «Ньюкаслская Бронза» вела «ценовую войну» со студией по соседству и проиграла. «Ньюкаслская Бронза» прогорела или что-то такое в этом духе.

Кабинки могли стать моими за «две штуки каждая». Две тысячи фунтов.

– Понятно, – сказала я. – Спасибо. – Я повернулась, чтобы уйти.

– Постой-ка, дружок, – окликнула меня Линда. – Ты это для себя?

– Эм-м… ну да.

– Это для…? – И она сделала такое круговое движение возле лица, означавшее: «Это для прыщей?»

Я кивнула, подумав: «Ну и наглость!»

Линда слегка улыбнулась, и лишь тогда я заметила, что её щёки под толстым слоем макияжа и загара испещрены ямочками, как кожура грейпфрута.

Шрамы от акне.

– Ах, дружок. Скверно у тебя дела, а? У меня в твоём возрасте такое же было. – Она сделала паузу, потом снова посмотрела на меня, наклонив голову, и добавила: – Хотя не… не настолько плохо, пожалуй.

Вот спасибо. Она поманила меня в заднюю часть магазина, а там стянула простыню с длинного белого солярия и подняла крышку.

Вам, наверное, доводилось видеть солярий? Вы ложитесь в него, закрываете за собой крышку и вроде как оказываетесь внутри огромного тостера для сэндвичей. Над вами и под вами загораются яркие ультрафиолетовые трубки – вот, в общем-то, и всё.

– Он древний и обтёрханный, – сказала Линда, потирая царапину на крышке. – Но ещё работает. Нам просто больше нельзя использовать его коммерчески. Новые правила. И продать его мы тоже не могём. Завтра его вышвырнут на помойку.

Короче говоря, она отдала мне его даром (офигеть, знаю!), и пять минут спустя мы с Эллиотом Бойдом тащили его по Уитли-Роуд, держа за концы.

На полпути к дому мы остановились передохнуть. Бойд запыхался гораздо сильнее моего.

– У меня вот никогда не было загара, – сказал он. – Ни разу не бывал за границей.

Если он намекал, что хотел бы прийти и воспользоваться солярием, то я намеревалась сделать вид, будто не поняла этого. Даже ему не хватит бестактности спросить прямо.

– Я прост’ думал, раз уж я помогаю тебе уволочь его домой, может, я смогу как-нибудь прийти и попользоваться им?

Хм-м. Очень тонкий намёк. Я обнаружила, что совершенно не в силах сказать нет. Это было бы вроде как грубо, а Бойд был так доволен, всё болтал и болтал – когда сможет прийти, каким загорелым станет – и я просто отключилась, молча волоча солярий по тротуару.

Пятнадцать потных минут спустя я расчистила в гараже местечко. Я поставила солярий прямо и прикрыла его простынёй, и он вроде как слился со старым шкафом, горой коробок и другим гаражным барахлом, предназначенным на церковный базар.

Ба и Леди дома не было. Да мы и не используем гараж для других целей, кроме как для складирования всякого хлама.

На самом деле, учитывая, что ба едва ли заходит сюда, я думала, что смогу вообще не рассказывать ей про солярий. Самое последнее, что мне было нужно, – это чтобы она запретила мне им пользоваться, либо потому что это «пóшло» или небезопасно, либо потому что он израсходует слишком много электричества, либо… Не знаю. Ба иногда странная. Никогда не знаешь наверняка.

Бойд весь вспотел, а лицо у него покраснело.

– У тебя будет клёвый загар, – сказал он.

Он вроде как пытался поддерживать разговор, и с его стороны было мило помочь мне дотащить солярий до дома, так что я сказала:

– Ага. Эм… спасибо за, ну знаешь…

Повисла неловкая такая пауза, прежде чем я наконец выдавила:

– Так что-о-о, эм… Я, пожалуй, ну знаешь… эм…

И он сказал:

– Лады, эм… я… ну знаешь… эм… Увидимся.

И всё. И он ушёл.

К тому времени как ба вошла в дом, я давилась своей дневной дозой «Доктора Чанга Его Кожа Такой Чистый» (прошло уже три недели – никаких видимых улучшений).

– Привет, ба! – сказала я, когда она вошла на кухню.

Ба посмотрела меня с выражением, которое с лёгкостью могло сойти за подозрительность. Я что, с энтузиазмом переборщила?

Хотя, вероятно, я просто всё усложняла.

Позже я вспомнила круглое вспотевшее лицо Эллиота Бойда, и мне пришло в голову, что я была к нему очень близко, а от него не пахло.

Глава 6

На следующий день, в субботу, мне, естественно, до смерти хотелось испробовать солярий в деле, но я не могла, потому что наступил прабабулин сотый день рождения, и в пансионате ей устраивали небольшую вечеринку.

Я говорю «вечеринку», как будто там намечалось какое-то дикое веселье, но, конечно, это было не так, учитывая, что мы с ба практически единственные прабабулины родственники. Был торт, пара человек из церкви, другие жильцы и персонал «Прайори Вью», вот и всё.

Прабабуля жила в этом пансионате столько, сколько я себя помню. Мне рассказывали, что, когда ба только переехала на северо-восток, прабабуля ещё жила в большом старом доме в Калверкоте сама по себе: прадедушка умер много лет назад. А потом прабабуля упала на своей кухне. (Ба всегда говорит «с ней случилось падение», что, по-моему, странно. Вот со мной никогда не «случается падение». Если я падаю, то я «падаю».)

Дом продали и разделили на квартиры, а прабабуля переехала сюда. Вид из окон пансионата выходит на небольшой пляж и руины старого монастыря на вершине скалы.

Здесь очень тихо и очень тепло. Стоит войти в большую переднюю дверь, как холодный уличный морской бриз сменяется горячим и душным одеялом воздуха, который почему-то пахнет одновременно суперчисто и грязновато. Чистый запах – это дезинфицирующие средства, полироль для дерева и освежитель воздуха; погрязнее – это запах школьных обедов и всякого другого, что я не могу распознать, да и, скорее всего, не хочу.

Чтобы попасть в прабабулину комнату, нужно пройти по устланному толстым ковром коридору. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился бодрый ньюкаслский говор медсестры, громко беседующей с прабабулей.

– Вот так, Лиззи, дорогуша. Сейчас гости к тебе придут, именинница ты наша. Не хулиганить, ладненько? Я за тобой приглядываю!

Медсестра подмигнула нам, выходя из комнаты, и я в который раз почувствовала недоумение: почему они с ней так разговаривают?

Мне захотелось догнать медсестру и сказать: «Ей сто лет! Почему вы разговариваете с ней так, будто ей шесть?»

Но, конечно, я никогда этого не сделаю.

Прабабулю зовут миссис Элизабет С. Фриман. Ба говорила персоналу, что её никогда не называли Лиззи и что она предпочла бы обращение «миссис Фриман», но думаю, её сочли высокомерной.

Я знаю, что мне не должно не нравиться навещать прабабулю, но так уж выходит. Дело не в ней. Прабабуля милая и безобидная пожилая леди. Нет, что мне не нравится, так это я сама. Я ненавижу тот факт, что считаю визиты к ней обязанностью, что мне делается скучно, что я чувствую себя неуютно.

Что ещё хуже, так это то, что тот день должен был быть особенным. Сотня лет? Это же круто. Мне хотелось бы ощущать побольше энтузиазма.

Потом ба начала говорить. Это почти всегда монолог, потому что прабабуля отвечает очень редко, предпочитая глядеть в окошко и кивать, а иногда легонько полуулыбаться. Время от времени она даже засыпает. В огромном кресле с подушками под спиной прабабуля казалась крошечной, её маленькая голова с дымчатыми седыми волосами торчала из шерстяного одеяла.

– Ну, ма, как ты поживаешь? Ты ходила сегодня на прогулку? До чего ветреная сегодня погодка, правда, Этель?

– Ага, аж с ног сдувает.

Обычно от меня не требуется много говорить, и я просто сижу на стуле у окна, глядя на волны и наблюдая по часам рядом с кроватью, как бегут минуты. Время от времени я вставляю какое-нибудь замечание, а иногда сажусь рядом с прабабулей и держу её худенькую руку, что, как мне кажется, ей по душе, потому что она слабо пожимает мою ладонь в ответ.

В целом, примерно так всё прошло и в этот раз, вот только под конец произошло кое-что странное.

Проболтав несколько минут, ба сказала что-то насчёт того, чтобы подогреть сосиски в тесте, и ушла поговорить с работниками кухни.

Тогда-то прабабуля и повернулась ко мне, на некоторое время взгляд её слезящихся серых глаз словно сделался острым, и она внимательно разглядывала меня. Поначалу я решила, что она смотрит на мои прыщи, и заёрзала, готовая отодвинуться, но прабабуля стиснула мою руку чуть сильнее, так что я осталась на месте, а потом поняла, что она рассматривает не мою кожу. Нет, она смотрела прямо мне в глаза и поразила меня, выдав целое предложение.

– Сколько тебе, касаточка?

(Прабабуля всегда называет меня касаточкой. Это такое древнее ласковое обращение. Мне кажется, прабабуля единственная из живущих, кто его использует. Она никогда не зовёт меня Этель. Только касаточкой.)

Слова напоминали, скорее, очень слабый хрип – это было первое, что прабабуля сказала за всё утро.

– Мне почти тринадцать, прабабуля.

Она слегка кивнула. В комнату вернулась ба, но прабабуля её не заметила.

Прабабуля сказала:

– Тигрица.

Только это: «Тигрица».

А потом, с огромным усилием, добавила:

– Кшчка.

Я придвинулась к ней поближе и переспросила:

– Что-что?

Она повторила, чуть отчётливей:

– Тигрица. Кошечка.

Прабабуля указала на меня и слабо улыбнулась.

Я перевела взгляд на ба – лицо у неё побелело. То есть буквально – с него сбежали все краски. А потом, словно одёрнув себя, ба стала вся такая супергромкая и суперэнергичная:

– Ладно, вечеринка вот-вот начнётся. Давай-ка приведём тебя в порядок, хорошо, ма? Я им сказала, что мы не прямо сейчас хотим сосиски в тесте… – И так далее. Долгий деловитый монолог, который явно имел целью отвлечь меня от того, что только что сказала прабабуля.

Я ничего не поняла. Совершенно. Тигрица? Она сказала «кошечка»? Или что-то другое? Прабабуле, конечно, сто, и она не блещет здоровьем, но она вовсе не слабоумная.

Она повернула голову к ба. Её взгляд по-прежнему не потерял силы, и, всего на мгновение, она сделалась словно вполовину моложе своего возраста.

– Тринадцать, – повторила она. Происходило что-то такое, чего я никак не могла взять в толк, но я бы выбросила это из головы, если бы ба не стала вдруг оживлённой и деловой.

– Да, быстро она растёт, правда, ма? – сказала ба с немного натянутым смешком. – Как скоро всё происходит, а? Батюшки, только поглядите на время! Пора нам отправляться в общую комнату. Гости будут ждать.

ПРИЗНАНИЕ

В общем, есть ещё одна проблема касательно визитов к прабабуле, даже по радостным поводам, вроде дня рождения. При виде пожилых людей мне становится грустно.

Я думаю: вот я только начинаю расти, но для них это всё давно позади, и теперь они скорее уменьшаются. Для них и с ними всё закончилось, и они больше ничего особо не решают, прямо как маленькие дети.

В пансионате есть один старичок, совсем древний и глухой, и персоналу приходится вопить, чтобы он их услышал, да так громко, что и все остальные их тоже слышат, и это одновременно вроде как забавно и вроде как нет.

– И-И-И, СТЭНЛИ! ВИЖУ, СЕГОДНЯ УТРОМ У ТЕБЯ БЫЛ СТУЛ! – однажды проревела на весь пансионат одна из медсестёр. – ЭТО ХОРОШО! ТЫ ЭТОГО ЦЕЛЬНУЮ НЕДЕЛЮ ЖДАЛ, АГАСЬ?

Бедный старенький Стэнли. Он улыбнулся мне, когда я прошла мимо его комнаты; дверь у него всегда открыта. (На самом деле большинство дверей открыты, и невозможно удержаться и не заглянуть. Это всё немножко смахивает на чересчур душный зоопарк.) Улыбнувшись, он неожиданно сделался словно на семьдесят лет моложе, и от этого я тоже заулыбалась, но потом почувствовала себя печально и виновато: почему это я радуюсь, что он выглядит молодо?

Что плохого в старости?

Глава 7

Кто-то из персонала выкатил прабабулю на кресле из комнаты, ба поспешила следом, и я осталась одна, глядя на море.

Кое-чего не хватало. Кое-кого.

Моей мамы. Она должна была быть здесь. Четыре поколения женщин нашей семьи, и про одно из них – мою маму – забыли.

Многое ли вы помните из совсем раннего детства? Типа, до того, как вам исполнилось, скажем, года четыре?

Ба говорит, что почти ничего не помнит.

Я представляю это так: ваша память – это большой кувшин, который постепенно всё наполняется и наполняется. К тому времени, как вы достигаете возраста ба, память здорово переполняется, так что вам ничего не остаётся, кроме как начать избавляться от всяких воспоминаний, чтобы освободить место, а проще всего это сделать с самыми старыми.

Для меня, однако, воспоминания из раннего детства – это всё, что осталось мне от мамы. Плюс горстка разных памятных штуковин, которые хранятся в картонной коробке с крышкой.

Самое главное – это футболка. Это то, что я вижу первым делом, когда открываю коробку, потому что футболка – самый большой предмет. Простая чёрная футболка. Она принадлежала маме и до сих пор пахнет ею.

И когда я открываю коробку, которая большую часть времени стоит у меня в шкафу, я достаю эту футболку, прижимаю к носу и закрываю глаза. Я пытаюсь вспомнить маму и пытаюсь не грустить.

Запах, как и воспоминания, теперь совсем слабенький. Это смесь терпкого парфюма, стирального порошка и пота, но чистого пота – не сырной вони, которой, по мнению людей, несёт от Эллиота Бойда, но которую я сама никак не могу учуять. Это просто запах человека. Моего человека, моей мамы. Сильнее всего футболка пахнет в районе подмышек – звучит противно, но это не так. Однажды запах выветрится полностью. И это немного пугает меня.

Ещё тут лежит поздравительная открытка, адресованная мне, и стишок оттуда я знаю наизусть.

Дорогому человечку

От души желаю я

Много радости и счастья

В первый день рождения

А внизу аккуратным ровным почерком написано:

«Моей Бу, счастливого первого дня рождения от мамули, целую и обнимаю».

Бу – так меня ласково называла мама. Ба говорит, что не хочет использовать это прозвище, потому что оно принадлежит нам двоим – мне и маме, и это здорово. Словно у нас с ней есть секрет, что-то общее, только наше.

Чем ещё хороша открытка, так это тем, что на ней осталось немножечко запаха футболки, так что пахнет она не только бумагой, но и мамой.

Я думала об этом, сидя в прабабулиной комнате, когда мои мысли прервала ба.

– Ты идёшь, Этель, или так и будешь в облаках витать? И что за унылое лицо? Вечеринка же!

По следующей части я пробегусь быстренько, потому что было примерно так весело, как вы себе представляете… не считая кое-чего странного, случившегося под конец.

ПРАБАБУЛИНА ВЕЧЕРИНКА

Гости:

Человек двадцать. Все, не считая меня и медпомощницы по имени Честити, были совсем взрослые, а то и вовсе древние.

Что на мне было надето:

Сиреневое платье с цветочками и ободок в тон. Ба считала, что я выгляжу миленько. Это было не так. Девчонкам вроде меня просто должно быть позволено носить джинсы и футболки до тех пор, пока с них не сойдёт вся неуклюжесть-тощесть-прыщавость. На деле я выглядела, как мультяшная версия страшненькой девчонки в симпатичном платье.

Что я говорила:

Здравствуйте, спасибо, что пришли… Да, мне уже почти тринадцать… Нет, я ещё не решила, какие экзамены буду сдавать… Нет [фальшивая застенчивая улыбка], мальчика пока нет… (Можно тут я просто выскажусь: почему пожилые люди считают, будто могут выспрашивать про мальчиков и всякое такое? Это что, какое-то право, которое появляется, когда вам стукает семьдесят?)

Что я делала:

Разносила еду. До этого ба спрашивала меня, что стоит подать, но моё предложение – конфетки «Джелли Белли» и чипсы «Доритос» – оказалось проигнорировано. Вместо этого из угощений были оливки, кусочки бекона, обёрнутые вокруг чернослива (фу – кто вообще до этого додумался?), и крохотулечные сэндвичи с огурцом. Шансы, что я захочу сунуть что-то из этого себе в рот, стремились к нулю.

Что делала прабабуля:

Она сидела в центре комнаты, слегка рассеянно улыбаясь и кивая, когда люди подходили к ней с поздравлениями. Я думала, что она «не совсем здесь», не очень понимает, что происходит. Как выяснилось, тут я ошибалась.

Фотография:

Фотограф из «Уитли Ньюс Гардиан» снял меня, ба и прабабулю рядом с огромным тортом. Вместо большой камеры со вспышкой, которая делает «вух!», у него была крошечная цифровая камера. Я была чуточку разочарована: ну то есть, если вас собираются напечатать в местной газете, всё должно быть немножко драматично, это же особый момент, понимаете? (И вот ирония: так случится, что эта фотография повлечёт за собой весьма драматичные последствия.)

Глава 8

В общем, миссис Аберкромби тоже была на вечеринке вместе с Джеффри, своим трёхлапым йоркширским терьером с дурным характером, который по обыкновению на всех скалился и огрызался – и у меня есть новая теория на этот счёт. Думаю, он такой злюка потому, что хозяйка никогда не разрешает ему побегать. Она вечно прижимает его к себе одной рукой. Я бы тоже раздражалась, если бы меня всё время вдавливало в необъятную грудь миссис Аберкромби.

Ба выглядела хорошо. «Настоящее произведение искусства», – как сказал преподобный Генри Робинсон.

Она попивала газированную воду из бокала и мягко улыбалась всякий раз, когда с ней кто-нибудь заговаривал, а это максимальное проявление счастья, на которое способна ба. Она почти никогда не смеётся: «Леди не гогочут, Этель. Это и мужчину не красит. Для женщины же это совершенно непристойно».

(Хотя лично у меня на этот счёт своё мнение, и оно не имеет ничего общего с «непристойностью». Я думаю, что в глубине души ба о чём-то печалится. Не обо мне, не о прабабуле, но о чём-то другом. Может, просто о маме, но, думаю, и о чём-то большем тоже.)

Последним ушёл викарий. Он сыграл на пианино «С днём рождения», а потом что-то из классики, причём без нот, и все ему хлопали. Старый Стэнли хлопал с большим энтузиазмом и кричал: «Браво! Браво!», пока одна из медсестёр не одёрнула его, как непослушного ребёнка, что, на мой взгляд, было немного некрасиво.

Как только преподобный Робинсон ушёл и остались только мы с ба и прабабулей, а санитарки принялись за уборку, ба сделалась какой-то возбуждённой.

– Батюшки, только погляди на время, ма! Вот это была пирушка! – «Пирушка» – словечко очень в духе ба, означающее вечеринку, но на дворе был всего час дня. Думаю, чем старше вы становитесь, тем раньше начинаются ваши вечеринки.

Честно говоря, если бы я уже не подозревала, что что-то неладно, неуклюжее притворство ба точно насторожило бы меня. Ей не терпелось убраться отсюда.

В общем, фраза «только погляди на время» словно произвела на прабабулю какой-то эффект – будто кто-то выключил свет. На её лицо вернулся взгляд в никуда, а вместе с ним – постоянное кивание, вот и всё.

Ну, почти всё.

Когда я наклонилась поцеловать прабабулину пергаментную щёку, она прошептала мне на ухо:

– Возвращайся, касаточка.

– Ну да, – сказала я. – Мы скоро вернёмся.

Прабабуля стрельнула глазами на ба, которая была уже на полпути к двери, и то, как она это сделала, немедленно дало мне понять, что на самом деле она имела в виду.

«Возвращайся без неё», вот что.

Вот то странное, о чём я вам говорила. Это и та фраза про тигрицу.

Просто что там творилось такое? И что бы это ни было, почему ба это так беспокоило?

Глава 9

Мы поехали домой. Две мили, во время которых я могла спросить ба: «Что прабабуля имела в виду, сказав «тигрица» и «кошечка», ба?»

Вот только ничего у меня не вышло, потому что стоило нам оказаться в машине вдвоём, ба принялась болтать практически без умолку, что наверняка было продуманной попыткой помешать мне задавать вопросы, которые мне до смерти хотелось задать.

Преподобный Генри Робинсон то, миссис Аберкромби сё, сосиски в тесте не подогрели, хотя я вообще-то просила, прекрасный английский «той милой иностраночки» (Честити), даже узор на ковре («По моему мнению, завитушки на ковре – это несколько пошловато») – и так далее… и далее.

Честно, мне казалось, что она даже не делает пауз, чтобы вдохнуть.

Я знала, что сегодня мне не удастся воспользоваться солярием. Мне нужно будет подгадать время, когда ба надолго уйдёт из дома, а этого не произойдёт до завтрашнего дня, когда у неё будут дела в церкви и в одном из её комитетов.

Утром я буду предоставлена сама себе. Так что хоть я и была чуточку озадачена поведением прабабули и ба, я испытывала радостное волнение, потому что очень скоро собиралась испытать свою новейшую тактику в борьбе с акне.

Солярии, кстати говоря, совершенно точно попадают в категорию вещей, которые ба описала бы как «весьма пошлые». Есть целая куча всего, что ба считает «весьма пошлым».

• Солярии, как я уже сказала. Да и вообще любой искусственный загар.

• Ковры с завитушками, по всей видимости. Но только «слегка».

• Пирсинг где-то, кроме ушей, и татуировки.

• Пирсинг ушей, если вам меньше шестнадцати.

• Называть детей в честь разных мест – эта категория явно включает Джарроу и Джесмонда Найт[1]. А Бруклина Бекхэма – нет, потому что однажды ба встретила Дэвида Бекхэма на благотворительном мероприятии, и он оказался «настоящим джентльменом». И пах приятно.

• Дизайнерские собаки. По сути, всё, чему предшествует слово «дизайнерский», как то: джинсы, кухни, сумочки и так далее.

• Большинство людей из телика.

• Подвесные кашпо.

• И, если вы подумываете закатить глаза от того, до чего нелеп этот список, знайте: закатывать глаза тоже пóшло.

Я не шучу, я могу продолжать: этот список может растянуться на всю книгу, а я ещё даже не перешла к вещам, которые не «весьма пошлые», а «жутко пошлые». Вот топ-3 «жутко пошлых» вещей на сегодня:

• Есть на улице.

• Все дневные телепрограммы, люди, которые смотрят дневные телепрограммы, и практически всё, что идёт не по Би-Би-Си, особенно каналы Скай.

• Футбол (за исключением Дэвида Бекхэма, по указанным выше причинам).

И это «пóшло», кстати, не пóшло в смысле «развратно». Это пóшло в смысле «недостаточно культурно» – не путать с «вульгарно», против которого ба обычно ничего не имеет, хотя граница между этими понятиями размыта.

Например, ба говорит, что Евровидение – это вульгарно, но любит его. Шоу талантов «Икс-Фактор» – это пóшло, и она его ни за что не включит.

Футбол, как я уже сказала, – это пóшло. Регби – вульгарно.

Ещё примеров? Ладно. Рыба с картошкой навынос = вульгарно, а значит, приемлемо, что для меня огромное облегчение, потому что я это обожаю. Гамбургеры с картошкой (или, что ещё хуже, картошкой фри) навынос = пóшло. И «Бургер Кинг» гораздо пошлее, чем «Макдональдс».

Знаю: разобраться нелегко.

Отрыжку ба называет «эруктация». Она говорит, что это одновременно вульгарно и «жутко пóшло», так что бог знает, что она подумала бы о том, что будет дальше. Если вы в этом похожи на мою ба и отрыжка приводит вас в ужас, тогда следующую главу лучше пропустите.

Глава 10

Утро воскресенья. Утро солярия.

Ба ушла в церковь. Иногда я хожу с ней, но в этот раз я сказала, что у меня болит живот (что было правдой), и она не стала настаивать. Ей не терпелось отправиться в церковь, так что она оставила меня дома с Леди.

Ба не будет дома большую часть дня. Это, кстати говоря, значительный прогресс для нашей маленькой семьи. Около года назад ба начала доверять мне оставаться дома одной, иногда по вечерам. Я нервничала поначалу, но потом это стало мне очень даже нравиться.

Сразу после церкви она отправится пить кофе с группой по изучению Библии, потом пойдёт на ланч к миссис Аберкромби, а дальше – на ежегодное общее собрание очередного благотворительного комитета. Иногда мне интересно, где она берёт на всё это энергию.

Я наглоталась «Доктора Чанга Его Кожа Такой Чистый» и, вероятно, переборщила, что стало причиной слегка неприятных ощущений в животе. Это питьё – оно идёт в порошке, который надо растворить, чтобы получилось что-то вроде холодного «чая», – имеет грибной запах и на вкус в точности как черви – так мне кажется. Оно воняет, но доктор Си Чанг («Чрезвычайно знаменитый практик традиционного китайского траволечения», как написано на его сайте) заявляет, что оно эффективно против сильного акне – в доказательство приводятся несколько весьма впечатляющих фотографий «до» и «после».

Пока что весь эффект состоял в том, что утром я проснулась со вздутием живота. Серьёзно, мой живот надулся, как небольшой шарик; я щёлкнула по нему средним пальцем и услышала звук, напоминающий грохот тамтамов.

Теперь, как бы это ни было неловко, я всё равно расскажу вам, так что «простите мою нескромность», как выразилась бы ба. Я могла бы воспользоваться самыми разными хитрыми словами, чтобы описать это: «эруктация» или «газы», но никто кроме взрослых и учителей не говорит так на самом деле, так что скажу прямо. Только проснувшись, я немедленно здорово рыгнула, и, если не знать наверняка, можно было бы поклясться, что пахла эта отрыжка как разлагающийся труп животного. Скунса, скорее всего, хотя я никогда не нюхала скунса, поскольку в Британии они не водятся. Я просто знаю, что они воняют.

А самое странное, что привкуса я никакого не почувствовала (и слава богу).

Слушайте, я знаю: все мы шутим про пускание газов и всякое такое. (Все, кроме ба, конечно, – надо ли мне это повторять? Наверно, нет. Просто держите это в голове в дальнейшем, ладно? Я буду упоминать об этом при необходимости.) В общем, большинство из нас считает это уморительным.

Так вот ничего смешного в этом не было.

Воняло так ужасно, что мне сделалось немного… страшно, что ли. Это не было похоже ни на один из, эм… пуков, которые я когда-либо чуяла, даже гораздо хуже, чем в тот раз, когда Кори Маскрофт так испортил воздух на собрании в шестом классе, что люди до сих пор вспоминают. Если бы я знала, что произойдёт дальше, может, я даже сочла бы это за предупреждение. Но, конечно, такое понимаешь только задним числом.

В общем, после ещё пары отрыжек послабее мой живот сделался уже не таким вздутым, и я отправилась в гараж, пропахший пылью и старыми коврами. Меня немного потрясывало, потому что я стояла в одном нижнем белье на бетонном полу босиком, думая: «Что-то это не очень смахивает на посещение студии загара и спа», так что я вернулась в дом за телефоном.

На Спотифае я нашла парочку медленных, вводящих в транс электронных треков из девяностых, похожих на те, что включают в спа-салонах, и вставила в уши наушники. Раздевшись, я улеглась в солярий, светившийся фиолетовато-белым светом ультрафиолетовых трубок. Я установила таймер на десять минут – начинать лучше потихоньку – а потом опустила крышку, так что она оказалась всего в паре сантиметров от моего носа.

Мои глаза были закрыты, в уши мне лилось негромкое «та-та-та», ультрафиолетовые трубки излучали тепло, и я была не прочь немного вздремнуть, потому что таймер должен был меня разбудить.

Немного позднее, однако, меня будит яркий свет ультрафиолетовых трубок, проникающий сквозь мои невидимые веки, и Леди, гоняющая свою миску.

С этого всё и началось – помните?

Глава 11

– Ба? Ты меня слышишь? Я невидимая.

Я кричу в телефон, сидя на краю солярия в гараже, и я была права. Ещё не успев нажать на имя ба в телефонной книге, я думала, не будет ли нелепо звонить кому-то и сообщать о своей невидимости.

Будет. Ещё как.

Но я всё равно пытаюсь.

– Я стала невидимой, ба, – потом я снова начинаю всхлипывать.

Долгая пауза.

Очень. Долгая. Пауза.

На фоне слышатся голоса.

– Не уверена, что хорошо тебя слышу, милая. Прямо сейчас я не могу разговаривать, но я понимаю, что ты расстроена. Что случилось, милая?

Я глубоко вдыхаю.

– Я невидима. Я исчезла. Я лежала в солярии и заснула, а теперь проснулась и не вижу себя.

– Ну ладно, моя милая. Очень смешно. Дело в том, что сейчас не самое подходящее время. Миссис Аберкромби собирается зачитать протокол последнего собрания, так что мне пора. В холодильнике есть холодная ветчина, а Леди нужно выгулять. Мне пора. Увидимся позже.

Пик.

Глотая новые всхлипы, я быстро натягиваю бельё, джинсы и футболку. Зрелище одежды, покрывающей моё невидимое тело, заставляет меня заворожённо утихнуть. Отчего-то такое будничное дело, как одевание, немного успокаивает (только немного – внутри меня всё так и кипит, как норовящее сбежать из кастрюли молоко), у меня получается дышать ровнее, и я хотя бы перестаю плакать.

По дороге на кухню я мельком замечаю себя в длинном зеркале в прихожей. Ну то есть это я говорю «себя». На деле же я вижу пару джинсов и свою любимую футболку, разгуливающих сами по себе. Это могло бы быть забавно, будто наблюдать спецэффекты в реальности, если бы внутри этой одежды не находилась я сама, и я снова перевожу дыхание и с трудом сглатываю, чтобы не начать опять рыдать.

На кухне Леди, лежащая в своей корзинке, приподнимает голову. Она бредёт ко мне и обнюхивает мои ноги – или то место, где должны быть мои ноги. Я наклоняюсь и глажу её.

– Привет, девочка, – машинально говорю я, и она поднимает взгляд.

Не уверена, можно ли вообще прочесть выражение собачьей морды, но я клянусь: Леди выглядит испуганной и сбитой с толку. Я приседаю, чтобы успокоить её, но это явно производит противоположный эффект. Я чешу ей уши, потому что знаю, как ей это нравится, но вместо того чтобы облизать меня, заставляя рассмеяться, как всегда бывает, Леди поджимает хвост и с взвизгом кидается через кухонную дверь на задний двор. Я остаюсь смотреть на захлопывающуюся за ней дверь, и уголки моего рта опускаются.

Я снова звоню ба.

Меня переключает на голосовую почту.

Я не оставляю сообщения.

Теперь у меня в голове крутится бесконечный поток мыслей, перебирающий все варианты действий.

Я всё ещё не до конца отбросила версию, что сплю. Может, это просто какое-то особо навязчивое состояние сна, от которого нельзя избавиться обычными проверками, сон это или нет? Я продолжаю щипать себя, трясти головой – всё в этом духе.

Ясное дело, ничего не срабатывает, так что я решаю перейти к крайним мерам. Стоя в кухне, я хлещу себя по щеке. Сначала легонько, потом ощутимее, потом довольно сильно, и, наконец, – вишенка на торте – даю себе со всего размаха пощёчину правой ладонью по левой щеке, звонкую и очень ощутимую, и на глазах у меня выступают новые слёзы.

Я составляю своего рода контрольный список.

Вот что мне известно:

1. Я одна, и я невидима.

2. Я точно, точно не сплю. (Щипок, пощёчина, ай! Ещё разок.)

3. Ба не берёт трубку, предположительно потому, что считает, будто я дурачусь, или – что столь же вероятно – она включила беззвучный режим, чтобы телефон не звонил во время речи миссис Аберкромби.

4. Я могла бы пойти к ней. (Куда? Я даже не уверена, где она. В церкви, скорее всего. А это, на минуточку, в Калверкоте, да и что я сделаю? Просто войду внутрь и объявлю, что я невидимая? Нет уж.)

5. Есть ли у меня друг, которому я доверяю? Раньше это была бы Кирстен Олен, но теперь? Нет: я больше не доверяю ей особо.

6. Я так хочу пить, что у меня болит горло.

Для начала разберусь с самым простым. Заодно отвлекусь немного.

Я начинаю заваривать чай. Для моей ба чай – ответ практически на всё. Однажды она сказала мне, что приготовление чая – ожидание, пока закипит чайник, расстановка чашек и так далее – точно так же успокаивает нервы, как само чаепитие.

И тут у меня звонит телефон.

Это ба. Да-а-а!

– Я вышла с собрания, Этель. Вижу, ты снова мне звонила. Что стряслось на этот раз? – Тон у неё бодрый и решительный, что ничего хорошего не сулит.

– Говорю же, ба: я стала невидимой.

Потом меня словно прорывает: я рассказываю про акне, про «пиццелицую», про солярий, про то, как уснула, проснулась через полтора часа в луже собственного пота, посмотрела в зеркало, позвала на помощь…

Про всё, что привело к настоящему моменту. Я сижу, пью чай и рассказываю ба, что произошло.

Не сомневаюсь, выходит несколько сумбурно, но не совсем уж бессмысленно.

Я заканчиваю словами:

– Так что я позвонила тебе. Ты должна мне помочь.

Долгое время ба не говорит ничего.

Глава 12

Тогда-то я и понимаю: она мне не верит.

Да и с чего бы ей? Звучит это совершенно сумасшедше. Ба не верит мне, потому что не может меня видеть, а если она не может меня видеть, то с какого перепугу она должна мне поверить?

Это безумие. Даже «полный абсурд», если использовать одно из любимых выражений ба.

Я жду. Я рассказала ей всё. Я рассказала ей всю правду и ничего, кроме правды. Всё, что мне остаётся, – это ждать, что она скажет.

И ба говорит вот что:

– Этель, дружок мой. Взрослеть – это непросто. Ты находишься на очень коварном жизненном перепутье…

«Ла-а-адно, – думаю я. – Мне не нравится, к чему ты клонишь, но продолжай…»

– Думаю, в тот или иной период жизни многие из нас чувствуют себя невидимыми, Этель. Словно все окружающие просто игнорируют нас. И я в твоём возрасте себя так чувствовала. Я изо всех сил старалась вписаться, но иногда всех моих сил оказывалось недостаточно…

Чем дальше, тем хуже. Может ли что-нибудь быть хуже, чем сочувственный отклик, целиком и полностью игнорирующий вашу проблему?

Я лишена дара речи – просто сижу, слушаю, как ба продолжает разглагольствовать о том, насколько тяжело «чувствовать себя словно невидимой», и наблюдаю, как чайная чашка магическим образом поднимается к моим губам.

Потом я смотрю вниз и ахаю от ужаса. Чай, который я только что выпила, парит в воздухе слегка бесформенной массой на том месте, где находится мой желудок.

Моё аханье заставляет ба сделать паузу.

– Что такое, милая?

– Мой… мой ч-чай! Я его вижу! – Как только слова срываются с языка, я немедленно понимаю, до чего глупо они звучат.

– Прошу прощения, Этель?

– Ой, эм… ничего. Прости. Я, эм, я прослушала, что ты говорила.

– Послушай, мне очень жаль, что ты себя так чувствуешь, но нам придётся поговорить об этом днём, когда я вернусь. Дальше отчёт заведующего кассой, а Артур Таджи приболел, так что представлять его придётся мне. Поэтому мне пора.

С меня довольно. Ну всё.

– Нет, ба. Ты меня не слушаешь. Я правда исчезла. Не в образном смысле. На самом деле. На самом-пресамом деле – не метафорически. Я не вижу своего тела. Моё лицо, волосы, руки, ноги – они действительно невидимы. Если бы ты могла меня видеть, ну… то ты бы не могла меня видеть.

Потом меня осеняет.

– Фейстайм! Ба, давай созвонимся по Фейстайму, и ты всё увидишь!

Я не уверена даже, что ба умеет пользоваться Фейстаймом, но голос у меня всё равно истерический.

Я пытаюсь выражаться так чётко, как только могу, но получается криво, и её тон из сочувственного и озабоченного делается немного твёрже и строже.

– Этель. Думаю, ты уже перегибаешь палку, милая. Поговорим позже. Пока.

В этот раз звонок сбрасываю я.

Глава 13

Вспомните последний раз, когда вы оставались сами по себе. Насколько на самом деле одиноки вы были?

Был ли кто-то относительно рядом? Родитель? Учитель? Друг? Если у вас были проблемы, могли ли вы позвать кого-то на помощь?

Ладно, в школе я, конечно, не мисс Популярность, но меня не то чтобы прямо не любят. Ну, по крайней мере мне так не кажется.

«Нет совершенно ничего плохого в том, чтобы быть «спокойной и сдержанной»», – сказала ба, прочитав как-то раз отчёт о моей успеваемости (до тех пор мне ни разу и не приходило в голову, что это может быть плохо или что кто-то вообще может так считать).

«Лучше молчать и казаться дураком, чем заговорить и развеять все сомнения», – добавила она в своём фирменном стиле.

Ба всегда была – используя фразу, которую она сама обожает, – «очень приличной».

Она обожает говорить, что интеллигентная культурная англичанка должна знать, как вести себя в любой ситуации.

Честное слово, у неё даже книги на эту тему есть. С названиями типа «Современные манеры в двадцатом веке». Обычно они забавные, но большинство из них, кажется, были написаны, когда ба уже родилась, так что они не совсем древние. Там пишут вещи вроде:

«Какова корректная форма обращения к разведённой герцогине, которой вы ещё не были представлены?»

Или:

«Сколько следует оставлять прислуге на чай после визита в загородное поместье подруги?»

Если не знать ба, наверняка может сложиться впечатление, что она вся такая чопорная и высоконравственная – настаивает на написании благодарственных писем в течение трёх дней, например, или всегда спрашивает разрешения, прежде чем начать звать кого-то из взрослых по имени. На самом деле её в основном волнуют вопросы вежливости к людям, и это довольно мило, вот только ба иногда заходит гораздо дальше, чем кто-либо из моих знакомых.

Однажды она учила меня правильно пожимать руки.

Да-да, пожимать руки.

– Уф, дохлая треска, Этель, дохлая треска! – так ба описывала вялое рукопожатие. – Нужно пожимать сильнее. Ай! Не настолько! И я здесь, Этель! Вот тут: смотри мне в лицо, когда пожимаешь руку. И разве ты не рада меня видеть? Ну так изобрази это на лице. И… что нужно сказать?

– Здрасьте?

– Здрасьте? Здрасьте? Где ты, по-твоему, находишься? В Калифорнии? Если люди встречаются впервые, нужно говорить: «Очень рада встрече». Давай, покажи мне: твёрдое краткое рукопожатие, зрительный контакт, улыбка и «Очень рада встрече».

(Я даже испробовала это, когда познакомилась с мистером Паркером. Я видела, что он доволен, но в то же время слегка встревожен, что ли, как будто ученики никогда раньше не приветствовали его подобным образом – что вполне могло быть правдой. С тех пор мистер Паркер со мной супермил, и это, по мнению ба, сошло бы за доказательство, что её рукопожатие работает, но я считаю, это, наверное, из-за того, что я нравлюсь мистеру Паркеру.)

Так что ба не такая старая, но весьма старомодная, по крайней мере, в одежде. Она гордится тем фактом, что у неё никогда не имелось пары джинсов, даже когда она была гораздо моложе и привлекательнее. Однако её антипатия к дениму – это не протест против современного мира. Она говорит, что причина, по которой она ненавидит джинсы, – это то, что они никому не идут.

«Наденешь слишком узкие – будешь выглядеть неприлично; наденешь слишком свободные – будешь смахивать на гангста-рэпера».

Поверьте мне: когда моя ба произносит слова «гангста-рэпер», она как будто упражняется в иностранном языке. Можно буквально услышать кавычки.

Умение разговаривать с любым человеком из любого слоя общества – отличный навык, но даже если бы он у меня имелся, пользы от этого сейчас не было бы никакой. Мне совершенно не с кем поговорить о своей невидимости.

Ба? Уже пробовала.

Можно зайти в Инстаграм и написать Флоре Макстей – той, что переехала в Сингапур:

«Привет, угадай что! Я сегодня стала невидимой! Вот я на фото, рядом с деревом».

Очень смешно.

Я осталась сама по себе. Не самое приятное чувство.

Так ЧТО сделали бы ВЫ? Ну давайте, это вопрос без подвоха – честно.

Что бы вы сделали?

Что я решаю, так это то, что мне нужно в больницу, и поскорее. А значит, мне нужна скорая. Это, в конце концов, чрезвычайная ситуация.

Я набираю 999.

Глава 14

– Экстренная служба. Какая помощь вам требуется?

– Скорая, пожалуйста, – говорю я дрожащим голосом. Раньше я никогда не звонила в экстренную службу. Это довольно тревожно, скажу я вам.

– Соединяю.

И я жду.

– Норт-Тайнсайдское отделение скорой помощи. Могу я узнать ваше имя и номер телефона, пожалуйста?

На том конце провода – девушка с ньюкаслским говором. Голос у неё приятный, и я немного расслабляюсь.

– Этель Ледерхед. 07877-654-344.

– Благодарю. Опишите, пожалуйста, что у вас произошло?

Нужно было усвоить урок ещё с того раза, когда я рассказывала всё ба. Моя история, произнесённая вслух, звучала нелепо. Когда я буду рассказывать операторше, что стала невидимой, менее нелепым это не станет.

– Я… я не могу сказать. Мне просто срочно нужна скорая.

– Прости, эм… Этель, так? Мне необходимо знать, что у тебя произошло, прежде чем я отправлю к тебе скорую.

– Я не могу вам сказать. Просто это… очень срочно, хорошо? У меня серьёзные проблемы.

Голос у операторши по-прежнему добрый. Она ведёт себя деликатно.

– Послушай, дружок, я не смогу тебе помочь, если ты не скажешь, что стряслось. Ты звонишь из дома?

– Да.

– Ты ранена?

– Ну… не совсем ранена, просто…

– Ладно, цветочек. Успокойся. У тебя что-то болит?

– Нет.

– Может, ты или кто-то другой находитесь под непосредственной угрозой боли или ранения?

Я тихонько вздыхаю.

– Нет. Только…

– С тобой там кто-то есть? Тебе чем-то угрожают?

– Нет, – я знаю, к чему всё идёт.

– Что ж, для неэкстренной медицинской помощи есть другой номер, Этель. У тебя есть под рукой ручка, голубушка?

Я вот-вот разрыдаюсь, и, если бы мысли у меня не путались, я смогла бы предвидеть последствия того, что я ей выпаливаю, но, что ж, я сейчас не самый здравомыслящий человек.

– Я стала невидимой, мне ужасно страшно, и мне немедленно нужна скорая!

Вот тогда-то тон операторши сменяется с успокаивающего и доброго на утомлённый и натянутый.

– Ты стала невидимой? Ясно. Слушай, дружок, с меня хватит. Ты же знаешь, что все звонки записываются, и их можно отследить? Я заношу это в журнал как злонамеренный вызов, так что, если ты позвонишь ещё раз, я сообщаю в полицию. А теперь брысь с линии, уступи тем, кому действительно нужна экстренная помощь. Невидимой? Ох уж эти дети, честное слово. Хоть на стенку от вас лезь!

После этого звонок обрывается – вместе с моими надеждами на лёгкое решение моей проблемы.

Глава 15

Проходит два часа, а я по-прежнему невидима.

Я приняла долгий горячий душ, предположив, что, возможно, невидимость можно смыть водой – знаете, как какое-то покрытие?

Я тёрла и тёрла кожу, пока её не начало здорово жечь, но мыло пенилось, словно на пустом месте, а когда я смыла его, меня по-прежнему не было – только мокрые следы на полу ванной.

С тех пор я брожу по дому, раздумывая, что делать и как с этим разобраться – совершенно безуспешно.

Плакать я перестала. Это мне ничем не поможет, а кроме того, я устала от слёз. Однако должна признать, что я в абсолютном, полном, стопроцентном

УЖАСЕ.

Ужасе в квадрате. В кубе.

Примерно каждые пять минут я встаю и гляжусь в зеркало.

Потом возвращаюсь к своему ноутбуку и опять роюсь в интернете в поисках тем, включающих слова «невидимый» и «невидимость».

Большая часть статей, которые я пытаюсь читать, фантастически сложные и опираются на математику, физику, химию и биологию гораздо выше нашего школьного уровня.

Как бы то ни было, складывается впечатление, что люди десятилетиями пытались добиться того, что случилось со мной.

На Ютубе я нахожу отрывок фильма с Джеймсом Бондом и невидимой машиной.

«Адаптивный камуфляж, 007, – говорит Кью, обходя бондовский Астон Мартин по кругу. – Микрокамеры по периметру передают изображение на жидкокристаллическое покрытие с противоположной стороны. Для постороннего взгляда всё равно что невидим».

Потом он нажимает кнопку, и машина становится невидимой.

Знаете, что? До этого момента я бы сказала, что это просто глупости. Да и сам отрывок был в списке под названием «Топ-10 бредовостей бондианы».

Но теперь?

Теперь я уже не так уверена.

Если такое может произойти со мной – почему с машиной не может?

Что мне удалось выяснить, так это то, что есть два способа сделать что-то невидимым.

Вы готовы?

Буду объяснять простыми словами.

Для начала нужно понять, как мы видим окружающий нас мир. Предметы являются видимыми потому, что лучи света отражаются от них и попадают нам в глаза. Так что, если перед вами стоит дерево, свет падает на него и отражается от задней стенки вашего глаза, и после какого-то почти мгновенного мудрёного процесса, происходящего у вас в мозгу, вы видите дерево.

Так что первый способ сделать предмет невидимым – накрыть его «маскировочным устройством». Оно сделает так, чтобы свет огибал дерево и стремился дальше; это всё равно что сунуть палец под струю воды из-под крана: вода огибает палец и продолжает литься единым потоком.

Многие учёные заявляют, что они вплотную подобрались к созданию маскировочных устройств, особенно для военных целей. Думаю, они подразумевают разработку невидимых танков, или кораблей, или самолётов, или даже солдат – это было бы круто.

Вы ещё тут?

Ладно, второй способ – это заставить свет проходить прямо через предмет. По этому принципу работает стекло, и если вы когда-нибудь врезались в стеклянную дверь, как однажды я в торговом центре, то вы знаете, насколько это действенно.

Если глядеть на стекло прямо, оно невидимо.

Так же работают и рентгеновские лучи. Рентгеновские лучи – это особый вид света, который через некоторые вещества проходить может, а через другие – нет. Такие лучи пройдут через вашу плоть, но не через кости, так что врачи смогут заглянуть в ваш внутренний мир.

Значит, меня делает невидимой второй вариант. Свет проходит сквозь меня, так что хоть я и есть, выгляжу я так, словно меня нет.

Не то чтобы это знание как-то мне помогает.

Я прокручиваю в голове последовательность событий: вот я ложусь в солярий, ставлю таймер, засыпаю, просыпаюсь из-за Леди, гоняющей свою миску, и…

Леди. А где она?

В последний раз я видела её выбегающей через заднюю дверь. Встав на пороге, я выглядываю на улицу и зову её, потом свищу, а потом снова зову.

Можно подумать, у меня сейчас мало проблем, чтобы к ним добавилась ещё и пропавшая собака.

Я вспоминаю череду плакатов «Пропала собака», которыми в последнее время пестрят фонарные столбы, и мне становится дурно. Все только об этом и говорят.

Раньше они появлялись пару раз в год: потерялась собака, потерялась кошка, вы её не видели? В таком духе.

Но в последнее время такие объявления стали клеить раз в месяц. На днях ба упоминала об этом, веля не спускать с Леди глаз на прогулках.

«Никогда не знаешь наверняка, Этель, – сказала она. – Странных людей кругом хватает».

Что если кто-то украл Леди? Она такая дружелюбная, что за кем угодно пойдёт.

Мне нужно найти её, а для этого я должна выйти на улицу: вероятнее всего, на пляж, потому что это то место, куда пошла бы я, будь я собакой.

Это риск. Огромный риск вообще-то, но иногда единственная альтернатива риску – сидеть сложа руки, а для меня это точно не вариант.

Мне придётся выйти на улицу – невидимой.

Глава 16

Я надеваю ещё кое-какую одежду помимо той, что уже на мне. Носки и кроссовки, водолазка, прикрывающая моё невидимое горло, худи с длинными рукавами – и вот я выгляжу уже не так странно, слегка смахивая на безголовых магазинных манекенов – если это можно считать «не таким странным».

В нижнем ящике комода я нахожу пару перчаток, значит, остаётся разобраться только с головой.

В гараже стоит пластмассовая корзина со старыми принадлежностями для маскарада. В ней я нахожу блестящий парик, оставшийся после какой-то школьной постановки, в которой я участвовала, и пластиковую маску с лицом клоуна. Я ненавижу клоунов, и всё же с задачей своей маска справляется. С натянутым на голову капюшоном я похожа на… кого?

Я похожа на какого-то странного ребёнка, который решил разгуливать в маске клоуна. Определённо необычно, но не совсем уж безумно.

Я уже на полпути к двери в своём прикиде, когда мой телефон пищит: мне пришло сообщение.

От: Номер неизвестен.

Прив Этель: норм если я ща приду позагорать? Я не помешаюсь. Буду у тебя через 2 мин. Эллиот

И вот одно это сообщение полностью объясняет, почему Эллиот Бойд так бесит. Нахальный, бесцеремонный, навязчивый и дюжина других слов, означающих «настоящая заноза в одном месте», проносятся у меня в голове, пока мои пальцы набирают ответ.

НЕТ. Не норм. Я как раз ухожу. В другой раз. Этель

Почему, почему, почему я написала «как раз ухожу» вместо «я не дома»? Напиши я так, могла бы притвориться, что меня нет дома, когда в дверь позвонят.

А в дверь звонят – через пару секунд после того, как я нажимаю «Отправить».

Я в коридоре. Я вижу его силуэт за стеклом входной двери и даже слышу, как ему на телефон приходит моё сообщение, а потом он суёт пальцы в почтовый ящик и кричит через щель:

– Лады, Эфф! Хорошо, что я тебя зафтал! Открой дверь, э?

Что мне остаётся?

Я открываю дверь.

Глава 17

Увидев наряды друг друга, мы оба опешили.

– Ого! – говорит Бойд. – Ты не предупреждала, что надо принарядиться. Куда ты в этом намылилась?

– А ты? – не остаюсь в долгу я.

Может, я одета и странновато – блестящий парик, маска, перчатки, – но Бойд? Он выглядит так, словно собрался во Флориду: широкие мешковатые шорты, гавайская рубаха с акулами, солнечные очки (совершенно бесполезные сегодня), а на макушке – бейсболка. В руках у него пляжная сумка, внутри которой я вижу полотенце и разные лосьоны для загара.

Добрых несколько секунд мы таращимся друг на друга, стоя на пороге.

Если бы я не была так совершенно выбита из колеи тем, что происходит у меня под одеждой, я бы, наверное, сострила, сказав что-то вроде: «Прости, мне не нужны советы по стилю от того, кого выгнали из Диснейленда за преступления против моды». Но я этого не делаю.

Вместо этого я говорю:

– Это спонсорская кампания. Я должна весь день проходить в таком виде, чтобы собрать денег на, эм…

«Быстрее, Этель. Придумай что-нибудь. Он ждёт, что ты закончишь предложение».

– …на твою затею с маяком.

Почему? Почему именно это? В моей голове словно сидит другая я и орёт на меня: «Ты зачем это сказала, тупица ты эдакая? Теперь он думает, будто тебе не плевать на его дурацкую одержимость маяком. Бестолочь! Почему ты не сказала про борьбу с голодом, или исследования рака, или глобальное потепление? Или что угодно ещё?»

И всё, что я могу сделать с этим голосом в голове, – ответить ему другим голосом в голове: «Я знаю! Прости! У меня мысли путаются. У меня сейчас куча проблем, если ты не заметила».

Бойд что-то говорит.

– …Потрясно! Вот спасибище! Спонсированный маскарад? Шикарная идея! На целый день? Так мило! В общем, я только что получил твоё сообщение. Прости, надо было раньше проверить. Значит, уходишь, э? А когда вернёшься? Я могу подождать тебя или, ну знаешь, убраться отсюда?

Нет. Определённо нет. Вместо этого я рассказываю ему про Леди.

– Я видела, как она убегает на задний двор, – говорю я ему. – Я подумала, она просто собирается по-маленькому. – Это не совсем правда. На самом деле я подумала, что Леди полностью, совершенно перепугалась моей невидимости и дала дёру.

В конце двора есть дырка в заборе, через которую без проблем может протиснуться собака. На самом деле Леди уже делала так, когда была щенком, и мы всё собирались заделать дырку, но руки так и не дошли, потому что больше она убегать не пыталась.

Вот только… когда мы выходим в сад, Леди там не оказывается.

Так мы и очутилась на пляже, зовя Леди, – я в нелепом наряде клоуна в перчатках и Эллиот Бойд в комичном пляжном прикиде.

Местный пляж, пожалуй, моё любимое место для прогулок с Леди, мы бываем здесь, по меньшей мере, пару раз в неделю. Я кидаю ей мячик в море, и она скачет за ним по волнам, а потом отряхивается, обдавая меня брызгами в процессе, но я и не против.

Под маской жарко. Я слежу, чтобы Бойд шёл слегка впереди, и немного приподнимаю её, позволяя морскому воздуху остудить моё лицо, а потом зову раз в пятидесятый:

– Ле-ди!

Я стараюсь, чтобы голос звучал обычно и радостно. Вы когда-нибудь теряли собаку? Важно, чтобы голос не был злым, когда вы её зовёте, что бы вы ни чувствовали внутри. Какая собака захочет возвращаться к злому хозяину?

Тут полным-полно собак, но Леди нет.

Вскоре мы добираемся до конца пляжа и оказываемся у волнолома, соединяющего большую землю и остров, на котором возвышается маяк – белый и огромный.

– Идём! Ты подымаешься? – кричит Бойд.

Лезть на вершину маяка – это последнее, чего мне хочется.

– Да идём, – повторяет он. – Я хочу тебе кой-чо показать, раз уж ты в этом участвуешь. Это недолго. К тому же сверху ты увидишь весь пляж и сможешь заметить свою собаку.

Мы проходим по волнолому и оказываемся на острове – кроме нас, там практически никого нет. Во время школьных каникул тут делается оживлённее, но сейчас кафе закрыто, работают только музейчик и сувенирная лавка, в которой надо купить билет, чтобы подняться на вершину маяка.

Тут есть ступеньки, ведущие ко входу, и огибающая маяк тропка – по ней Бойд и направляется. Он подходит к ржавой двери, по обе стороны от которой стоят мусорные баки для кафе, открывает её пальцами и манит меня за собой.

Мы входим и оказываемся в смахивающей на пещеру комнате. Внутри всего две посетительницы, разглядывающие большую модель спасательной шлюпки и какие-то фотографии на стене, и наши шаги эхом разносятся по помещению. Одна из дам поворачивается и приподнимает брови, потом тычет в бок свою подругу, которая тоже смотрит на нас. Полагаю, из-за того, как мы одеты, посмотреть есть на что, но больше они никак не реагируют.

– Идём, – расплывшись в улыбке, говорит Бойд. Я вижу, что он по-настоящему взволнован. – Я ещё никому эт’ не показывал!

Узкая лестница плотно прижимается к круглым стенам, и мы поднимаемся в фонарное помещение на вершине, крепко держась за ржавые поручни.

Триста двадцать восемь ступенек спустя (я не считала – Бойд мне сказал) – и я пыхчу, как скаковая лошадь. А Бойд почему-то нет, несмотря на свой лишний вес. Наверное, дело просто в энтузиазме.

Внутри круглого фонарного помещения я чувствую себя, словно в гигантской теплице: со всех сторон высокие окна. В центре стоит нечто, похожее на огромный перевёрнутый бокал высотой метра полтора, сделанный из стеклянных линз, выложенных замысловатыми концентрическими окружностями, его горлышко находится примерно в метре над полом – это фонарь.

– Видишь это? – спрашивает Бойд, со светящимся лицом указывая на стеклянную штуковину. – Эт’ называется линза Френеля. Когда внутри загорается свет, она отражает и умножает его, так что не нужно особо много энергии, чтобы маяк было видно на многие мили. Вот только сейчас внутри нету света. Целую кучу лет не было.

Ну ладно. Это вроде как интересно, но в основном я просто проявляю вежливость.

Потом он подводит меня к маленькому люку в полу.

– Проверь лестницу, Эфф. Никто не идёт? – Он поднимает люк. – Иди-ка глянь!

Я покорно прохожу между гигантской линзой и окнами и смотрю в люк. Под крышкой оказывается длинный аккуратно смотанный электрический кабель – много-многометровый – с огромной лампочкой на конце, размером и формой смахивающей на двухлитровую бутылку кока-колы.

– Месяц назад принёс, – говорит Бойд, гордость так и сочится из каждой его поры. – Это самая яркая лампочка, которую только можно купить – аж на тыщу ватт. Когда я буду готов, я вставлю её сюда, – он показывает на горлышко перевёрнутого стеклянного «бокала», – и выведу кабель через это окно, до земли, а там врублю его в сеть и… «Зажигай свет»! – Он опять начинает мычать песню.

Я таращусь на него через прорези маски.

Он сумасшедший. Кому вообще такое в голову придёт? И зачем?

Всё, что я могу выдавить, – это:

– Ясно.

Он меняется в лице.

– Ты думаешь, я чокнутый, да?

– Эм… нет. Просто это весьма… амбициозный план, Эллиот.

– Ты никому не скажешь? Это должна быть вроде как секретная операция. Вроде как «хеппенинг» – знаешь, когда об этом объявляют незадолго до того, как оно происходит, а потом бах! Свет загорается! Натурально зажигательный флешмоб!

Бойд встаёт и мягко опускает крышку люка на место.

Я вижу, что обидела его, не проявив должного энтузиазма.

– Ты не боишься? – спрашиваю я.

Он озадаченно смотрит на меня.

– Боюсь? Чего? Какое преступление я совершу? Кому я наврежу? Возможно, меня могут обвинить во вторжении, но это даже не преступление; я ж ничо не попорчу и даже использую те деньги, которые ты соберёшь, расхаживая в дурацкой маске, чтобы оплатить электричество, так что меня нельзя будет обвинить в воровстве!

Улыбка на его лице заставляет меня улыбнуться тоже.

– Ты уверен?

– Конечно уверен! У меня папа юрист.

Это первый раз, когда Бойд упоминает своего папу. Или маму, раз уж на то пошло. И как только эти слова слетают с его губ, он словно хочет немедленно взять их назад. Он начинает говорить что-то ещё, но я его перебиваю.

– Юрист? Это круто. А в какой области?

Но он не отвечает. Вместо этого он встаёт, и его голос словно частично теряет лондонский акцент, как будто он обращается к суду.

– Ну ладно. «Вторжение», согласно английскому общему праву, – в противоположность статутному праву – это проступок, известный как «деликт», что считается противоправным деянием, но не подпадает под уголовную юрисдикцию, а следовательно…

– Ладно-ладно, я тебе верю.

– Обещаешь, что никому не скажешь?

– Что? Что твой папа юрист? Это что, секрет?

– Нет, балда. Про свет – про мой план. Нужно хранить всё в тайне, пока не настанет нужный момент.

– Обещаю.

– Ох, и, эм… мои друзья в Лондоне называли меня Бойди.

– Правда?

– Ага, так что… знаешь, если тебе вдруг, ну… эм… захочется…

Фраза остаётся висеть в тёплом воздухе между нами.

Бойди. Друг?

Я и не осознавала, что настолько отчаялась.

ИНТЕРЕСНЫЕ ФАКТЫ О МАЯКАХ

Автор – Эллиот Бойд

С благодарностью Этель Ледерхед за то, что предоставила мне место, чтобы я мог сказать, до чего маяки потрясные.

(Я делал этот список для доклада в школе на уроке мистера Паркера. Он сказал, что доклад всем очень понравился, и это заставляет меня думать, что маяки всё-таки не такой уж и странный интерес.)

Люди строили маяки, чтобы предупреждать корабли об опасных скалах, с тех самых пор как появились корабли. Первые представляли собой просто здоровенные факелы на утёсах!

Сейчас во всём мире существует 17000 маяков и порядка 300 – в Соединённом Королевстве.

Маяк на острове Фарос вблизи Александрии в Египте был одним из чудес древнего мира и был построен в 270 г. до н. э. Он простоял 1500 лет и был разрушен в результате землетрясения. В 1994 году его части были обнаружены на дне океана!

Во многих языках слово, означающее «маяк», происходит от слова «Фарос». Phare (французский), Faro (испанский и итальянский). Farol (португальский), Far (румынский), fáros (греческий)!

Яркость маяка измеряется в канделах – одна кандела равняется яркости одной свечи. Лучи современных маяков достигают яркости между 10000 и 1 миллионом кандел!

Один из самых ярких маяков в мире – маяк острова Оак в США: 2,5 миллиона кандел!

В 1822 году французский физик по имени Огюстен-Жан Френель изобрёл линзу, увеличивавшую яркость света внутри маяка, что означало, что его можно было увидеть на гораздо большем расстоянии. Теперь почти во всех маяках используется линза Френеля!

Спустя долгое время после изобретения электричества большинство маяков продолжало работать на масле. Маяк Святой Марии в Уитли-Бэй не переводили на электричество вплоть до 1977 года. Он не функционирует с 1984 года, что, на мой взгляд, весьма досадно!

Мистер Паркер написал на моём докладе: 9/10. Тема хорошо изучена и уверенно рассказана. Молодец. Поменьше восклицательных знаков.

Глава 18

Одно из окон фонарного помещения на деле оказывается небольшой стеклянной дверью, которая ведёт на наружную платформу, обрамляющую вершину маяка. Официального вида знак гласит: «Опасно: вход воспрещён».

– Идём, – говорит Эллиот Бойд – я пытаюсь привыкнуть называть его Бойди. – Ты должна на это посмотреть.

Я следую за ним через дверь.

Мы стоим на узкой платформе, стискивая железные перила, и глядим на северо-восточное побережье, примерно в двух милях к югу от которого, в устье реки Тайн, располагается другой маяк. В воздухе перед нами расправила крылья, паря без движения на ветру, чайка.

Бойди снял свою дурацкую бейсболку, и бриз, сдувающий волосы с его лба, делает его почти что красивым – при этой мысли я улыбаюсь под своей тупой клоунской маской. Бойд? Красивый? Ха!

Я всё ещё парюсь в двух слоях одежды, перчатках, худи и маске и решаюсь откинуть капюшон, освобождая сверкающий парик.

Это я зря.

Лёгкий бриз на несколько секунд сменяется жестоким порывом ветра, и тот сдёргивает парик с моей головы. Я ловлю его буквально за секунду до того, как он перелетает через железное ограждение. Я вожусь с капюшоном, отчаянно пытаясь натянуть его обратно на голову, когда Бойди поворачивается, чтобы сказать мне что-то, но вместо этого просто вопит.

– Чт… а… а… а-а-а! Что? О боже мой. Ох-х-х.

Что ж. Полагаю, кто-то должен был как-то об этом узнать.

Глава 19

Бойди попятился назад и теперь просто таращится, моргая, открывая и закрывая рот, словно рыба, и издаёт горлом тихие стенания.

Бедолага, он в самом настоящем ужасе. Чайка клекочет и улетает прочь.

– Ничего страшного, – пытаюсь успокоить его я. – Это всего лишь я. Со мной всё нормально.

– Но… но… ты… это… твоя голова… Этель?

С чего бы начать?

Десять минут спустя мне вроде бы удаётся убедить его, что я не призрак и не пришелец из космоса. Я ответила на его вопросы, включающие:

Больно ли мне? (Нет, не считая лёгкого пощипывания, которое может быть солнечным ожогом от солярия, но я не вижу свою кожу, чтобы сказать наверняка.)

Кто-нибудь ещё знает? (Нет. Он первый. Я вижу, что это жутко ему льстит.)

Это навсегда? (Пока что непонятно.)

Что я буду с этим делать? (Опять же непонятно. Попытка обратиться в больницу прошла не так, как планировалось, и он соглашается, что обращение в полицию может оказаться столь же безрезультатным.)

Я рассказываю это всё так, будто мы вели вразумительную беседу, как нормальные люди, на балконе маяка. Ну, знаете:

«О, так ты невидимая? Круть. Скажи мне, ты ощущаешь какую-нибудь боль или дискомфорт в силу этого необычного состояния, Этель?»

Нет, всё было совсем не так.

Бойди нервничал, был растерян, путался в словах и то и дело протягивал руку, чтобы коснуться моих невидимых головы и руки. В какой-то момент я сняла маску, и он умолк, типа, на целую минуту, просто разевая рот и тряся головой, отводя взгляд и снова глядя на меня и опять начиная разевать рот и прикасаться ко мне.

Однако должна сказать: теперь, когда я ему рассказала, я испытываю колоссальное облегчение. Я несколько часов таскала с собой этот секрет, и это было утомительно. Хоть Бойди и не может ничего сделать, уже то, что я поделилась с ним своей проблемой, радует меня.

Немножко.

Тогда отчего же я начинаю плакать? Простите, опять. Я вообще-то не плакса, если честно. Предпочитаю оставлять это более чувствительным душам, но необъятность того, с чем я столкнулась, кого угодно доведёт до слёз, я уверена, вот и выходит, что я плачу уже второй раз за день.

Бойди слышит, что я плачу, и не знает, что делать, бедняга.

– Эй, Эфф. Всё будет в норме, – говорит он и вроде как неуклюже обхватывает меня рукой, но я чувствую, что ему довольно неловко. Вероятно, он нечасто так делает. Потом он смотрит на меня.

– Я вижу твои слёзы. – Он указывает на мои щёки. – Хоть какая-то часть тебя видна.

Я вытираю щёку пальцами и смотрю на неё. И действительно, кончики моих пальцев поблёскивают. Я выдавливаю улыбку (зачем? Меня ж никто не видит) и снова надеваю маску, пониже натягивая капюшон на голову. Я хлюпаю носом и слабо улыбаюсь.

– Как я выгляжу?

Бойди оглядывает меня со всех сторон.

– Если не приглядываться, то норм. Вот тут наверху есть невидимый промежуток, но он в тени, так что не особо заметно. Просто не поднимай голову.

Я киваю и поворачиваюсь, чтобы вернуться внутрь маяка через стеклянную дверь, когда он говорит:

– Так значит, Эффель, этот клоунский наряд на самом деле был не для того, чтобы, ну знаешь…

– Что? Собрать денег? Ох, прости, Бойди. Нет. – Я вижу, как он огорчённо вздыхает, так что добавляю: – Но мне нравятся маяки. Ну, этот так точно. И я уверена, что другие тоже классные. Я помогу тебе с твоим «Зажигай свет». Обещаю.

Он улыбается в ответ, но тут что-то на земле привлекает его внимание. Он смотрит мне за спину, куда-то в сторону пляжа. Я поворачиваюсь и слежу за его взглядом. Там, в дальнем конце волнолома, семенит по песку чёрный лабрадор, и по его походке я понимаю, что это Леди.

И она не одна. Рядом с ней вышагивают две одинаковые фигуры.

У нас проблема, и она выглядит, как близнецы.

Я не так много рассказала вам о близнецах, но, видимо, сейчас самое подходящее время – если вообще может быть подходящее время, чтобы рассказывать о близнецах.

Джесмонд и Джарроу Найт пользуются в школе дурной славой, и своей зловещей репутацией они явно упиваются, умудряясь при этом – еле-еле – избегать отстранения от занятий.

То одному, то другому постоянно выносят письменные предупреждения. Сейчас вот оно у Джесмонда. Он выругался на мисс Суон, учительницу музыки, когда она учуяла, что от него пахнет куревом. (Я не скажу, что именно он произнёс, но представьте худшее, что можно сказать учителю, а потом проорите это во всё горло. Хотя нет, не делайте этого. Но он именно так и сделал, прямо в школьном вестибюле.)

Я вам гарантирую: когда в конце семестра срок его письменного предупреждения истечёт, какую-нибудь пакость выкинет уже его сестрица Джарроу. В прошлом году её отправили домой за то, что она подожгла Таре Локхарт волосы горелкой Бунзена, а потом их отцу пришлось разговаривать с миссис Хан и главой школьного совета.

Большинство людей стараются держаться от близнецов подальше, что довольно просто, если завидеть их издали. У них обоих одинаковая копна светлых волос до плеч. Со спины их почти не различить, да и спереди они весьма похожи, только Джарроу носит очки, а Джесмонд нет.

Томми Найт, их папа, выглядит в точности как они, только он лысеет. Я встречала его лишь однажды, когда он что-то покупал с моего лотка на школьном рождественском базаре.

Он показался мне скромным и почти не поднимал глаз. Купил коробку душистого мыла с изображениями собачек, а когда взял сдачу, сказал «спасибо» мягким голосом с правильным произношением, что было полной противоположностью того, что я от него ожидала.

Маму близнецов я никогда не видела. Не знаю даже, есть ли она у них.

Их дом находится за углом в конце нашей улицы, его окна выходят на широкую полосу травы под названием Поле, ведущую к набережной и пляжу. Он большой: отдельно стоящий двухэтажный особняк, выкрашенный в белый, с колоннами, подпирающими переднее крыльцо, и заросшим садом.

Внутри мог бы умереть футболист, и никто бы не заметил. Я прохожу мимо этого дома почти каждый день по дороге в школу и обратно.

Ну так вот, это Найты – мои более-менее соседи – и они прямо тут, в конце пляжа, где песок сменяется камнями и заводями.

С Леди, моей собакой.

И это означает, что мне придётся спуститься и столкнуться с ними лицом к лицу, не снимая клоунской маски и блестящего парика.

Я говорю себе: «Всё будет хорошо, Этель».

Иногда мне кажется, что самая большая ложь на свете – это та, которую мы говорим сами себе.

Глава 20

Когда мы возвращаемся в фонарное помещение, внутри оказываются трое людей, один из которых одаривает нас странным взглядом, мол: «Как это вы были снаружи, если это запрещено?» А может, дело в наших нарядах. В любом случае, мы покидаем комнату и спешим вниз по лестнице.

На обратном пути к волнолому я замечаю, что начался прилив, быстро заполняя литорали и набегая на края бетонной дорожки. Хорошо, что мы ушли сейчас. Время начала прилива всегда написано на объявлениях на каждом конце волнолома, но он всё равно ухитряется заставать людей врасплох, и все дети в Уитли-Бэй растут, слушая страшилки о тех, кто рискнул перейти затопленный волнолом и оказался унесён в море.

Когда мы добираемся до пляжа, Леди несётся ко мне, очевидно, куда менее напуганная моей клоунской маской, чем полным отсутствием головы, которое увидела раньше, – и кто же её обвинит? Близнецов я пока что не вижу, но моё зрение ограничено маской – они могут быть прямо у меня под носом, за каким-нибудь камнем.

Некогда сейчас об этом беспокоиться.

Леди обнюхивает мои ноги, убеждается, что это я, и перекатывается на спину, чтобы я почесала ей пузико, чем я радостно и занимаюсь, хотя делать это в перчатках странно.

– Вот ты бестолочь, Леди. Что с тобой случилось? – я пытаюсь успокоить её, но боюсь, что она может опять перепугаться.

Я протягиваю руку, чтобы взять её за ошейник, но его не оказывается на месте. Так что я делаю из прихваченного с собой запасного поводка петлю и надеваю Леди на шею. Параллельно я поглядываю по сторонам через глазницы клоунской маски, ища близнецов и, конечно, надеясь, что они решили убраться восвояси. Ещё я надеюсь, что Бойди держится где-то неподалёку.

Мне не везёт по обоим пунктам.

Близнецы стоят прямо передо мной.

Джарроу заговаривает первой, её глаза за стёклами очков с усилием моргают.

– Это типа твоя собака? Мы её нашли. Мы вели её… Что за чёрт?

Я подняла лицо, и Джарроу таращится на мою клоунскую маску. Я говорю ему:

– А, это, эм… для благотворительности. Мне нельзя её снимать, я должна собрать денег.

– Стой-ка. Я знаю твой голос, – говорит Джесмонд. – Ты, эм… эта, как тебя там, из нашего класса, да?

Я мешкаю, прежде чем ответить, и Джарроу успевает вклиниться:

– Точняк, Джес! Это ж Пиццелицая! Ну и угарная у тя маска!

Оба фыркают от смеха. Они говорят с ньюкаслским акцентом, джорди, – это северо-восточный говор, и обычно он изобилует восходящими и нисходящими музыкальными звуками, одновременно забавными и дружелюбными. Вот только иногда, у некоторых людей, он может звучать грубо и агрессивно – именно так и говорят близнецы, как будто стискивая зубы и напрягая губы.

Джарроу поворачивается и говорит брату что-то, чего я не слышу, и они оба хихикают.

Тут, если бы я была одна, я бы развернулась и ушла вместе с Леди. По моему опыту, это единственный верный способ поведения с подобными людьми. Но к этому времени рядом со мной оказывается Бойди.

– Всё норм, Эфф? – вот и всё, что он произносит, но этого хватает, чтобы настроение у близнецов переменилось – они как будто почуяли добычу.

– Эй! Это же Жирдяй! Как делишки, Запашок? – говорит Джесмонд.

Бойди игнорирует оскорбление, словно попросту не услышал его.

– Всё хорошо, спасибо, Джес. Вот искали собаку. А теперь нашли.

– Агась. Благодаря нам. Мы её нашли. Мы вели возвернуть её, ага, Джарроу?

Я перебиваю его.

– Где её ошейник?

Джарроу глядит прямо на меня и с усилием моргает.

– Не было на ней ошейника. Мы думали, это бродяжка.

– Но вы сказали, что вели вернуть её? – спрашиваю я. – Куда вы хотели её вернуть? Вы шли совсем в другую сторону!

– Ну-ка, погодь, – говорит Джарроу. – Мы чё, серьёзно болтаем про эту псину с Рональдом, блин, Макдональдом? Сними маску – и поговорим как следует. – Она тянет руку к моему лицу, и я быстро отстраняюсь.

– Нет! Это… я же говорю, это для благотворительности.

– Ну, мы тоже те ещё благотворители, а, Джес? – Одним ловким движением Джарроу выхватывает поводок Леди из моей руки и передаёт его брату, и тот наматывает поводок на кулак.

Джесмонд кивает.

Джарроу продолжает, в её пронзительном голосе звучит нотка настоящей угрозы:

– Вишь ли, я не знаю наверняка, что это твоя собака, а? Мы можем просто сдать её полиции как бродяжку, а ты же знаешь, что делают с бродяжками, ага?

Я чувствую некоторое торжество. Хоть я и напугана и уязвима, пустую угрозу я различить всегда смогу. В других обстоятельствах я, возможно, рассмеялась бы.

– Ну, вперёд, – говорю я немного даже дерзким голосом. – Она чипирована. Вас, скорее всего, привлекут за кражу собаки.

Дрогнули ли близнецы Найт перед лицом этого заявления? Как бы не так.

– Чипирована? – переспрашивает Джарроу, наклоняясь к Леди. – В смысле, вот примерно тут? – Она кладёт руку Леди на шею, как раз туда, куда собакам имплантируют микрочипы. – Прямо под кожей, ага? Не думаю, что это станет для нас особой проблемкой, а, Джес?

Джесмонд мотает головой.

– У последней всё быстро зажило.

Они поворачиваются кругом и начинают шагать прочь от нас, таща за собой Леди и оставляя меня стоять с разинутым ртом и мерзким ощущением в животе.

Я правильно их поняла? Да ну нет, конечно.

– Стойте! – говорю я.

Они останавливаются и оборачиваются, ухмыляясь.

Я решаю воззвать к лучшей их стороне, если у них вообще имеется таковая.

– Просто отдайте нам собаку. Пожалуйста.

– Твоя бабка будет до смерти рада снова её увидеть, а? – говорит Джесмонд, и я киваю.

Он продолжает:

– Она, наверное, решит, что не помешает дать нам вознаграждение. Ну знаешь – «вознаграждение за пропавшую собаку», как на фонарных столбах. А это обычно минимум полсотни фунтов.

Джарроу подходит к нам поближе.

– Мы возьмём его сейчас, ага? Зачем напрягать старушку. Сколько у тебя есть? Давай-ка глянем.

Я неохотно лезу в карман и достаю из кармана джинсов десятифунтовую банкноту, которую ба заставляет меня носить с собой на случай крайней необходимости. Считается ли это крайней необходимостью?

Проблема: рука в перчатке не влезает в карман джинсов. По крайней мере, поначалу. При обычных обстоятельствах вы бы просто сняли перчатку, чтобы рука влезла в карман, но я не могу этого сделать, не раскрыв своей невидимости. Неуклюже (и, скорее всего, странно, если смотреть со стороны) я всё-таки засовываю руку в перчатке в карман, где хранятся деньги. Я хватаю купюру и резко вытягиваю руку.

Рука выскальзывает – и из кармана, и из перчатки, которая остаётся в этом кармане торчать.

Пару секунд я размахиваю явно отсутствующей ладонью, прежде чем отвернуться. Со стороны выглядит так, словно я только что оторвала себе руку.

Я слышу, как Джарроу негромко ахает, а Джесмонд шепчет:

– Что за…

Но уже через миг я всё поправляю и снова поворачиваюсь к ним, протягивая деньги выглядящей совершенно нормально рукой в перчатке.

Джарроу выхватывает у меня купюру. Она уже собирается повернуться, когда брат останавливает её. Он по-прежнему таращится на мою ладонь.

– Ты видела?.. Что это?..

Он просто не в состоянии облечь свои мысли в слова, да и кто его обвинит? Полагаю, что он хочет сказать на самом деле, так это: «Ты видела, что её ладони только что вдруг не оказалось на месте? Её рукав просто опустел? Перчатка застряла в кармане, а ладони не было?» Но он слишком ошарашен, чтобы связать два слова.

Вдруг Джароу говорит:

– Погодь, а Лондонец? Чё у тебя есть? Есть бабки?

Бойди вёл себя очень тихо. Тихо? Молчал в тряпочку. Для такого здоровяка он делается странно бессильным, когда надо противостоять этим двоим.

– Ничего.

Оправившись от шока, Джесмонд переходит к тому, что по сути своей является уличным грабежом, только без насилия.

– Ваще ничего? Ты вышел на улицу и даже не взял денег на пирожок? Я те не верю. Мне что, самому проверить?

Джесмонд делает угрожающий шаг в сторону Бойди, и этого хватает. Бойди достаёт из кармана пятифунтовую банкноту и какую-то мелочь.

– Я так и думал, – говорит Джесмонд. – Большое вам спасибо за вознаграждение. Это, конечно, было совершенно необязательно, – преувеличенно вежливо добавляет он.

Потом он швыряет поводок Леди на землю, и близнецы уходят в ту сторону, откуда явились.

Но ведут они себя странно, склонив головы друг к другу и что-то оживлённо обсуждая. Я вижу, как Джесмонд приподнимает правую ладонь, демонстрируя её сестре. Они удалились уже примерно на десять метров, когда Джарроу оборачивается.

– Эй, Пиццелицая! На твоём месте я б не снимала маску. Так гораздо лучше!

Глава 21

У Бойди от злости покраснело лицо. Уголки его губ опущены вниз, образуя идеальную дугу недовольства, и я прекрасно вижу, что злится он не только на близнецов, но и на себя самого – за то, что ему не хватило смелости дать им отпор. Я не то чтобы виню его, но это и не важно: он винит себя за двоих.

Я уже собираюсь посоветовать ему плюнуть на это, как вдруг чувствую что-то не то.

Начинается всё с кончиков пальцев – болезненное такое покалывание, поднимающееся к голове. К тому времени как мы с Бойди проходим значительную часть пляжа, я чувствую, что по моей спине катятся струйки пота, а вся кожа словно пенится.

– Подожди-ка, Бойди! Стой, – окликаю его я. – Я себя странно чувствую.

Мой желудок сокращается, я падаю на колени, и меня тошнит на песок.

– Ты в норме, Эфф? – спрашивает Бойди – несколько бессмысленно, потому что я очевидно не в норме. – Мне позвать кого-нибудь?

Потом странное ощущение проходит так же быстро, как началось. Я поднимаюсь на ноги, сплёвывая изо рта вкус рвоты. Я снимаю перчатку: хочу пощупать мурашки, ползущие по лицу.

И вижу её.

Свою ладонь.

Я снимаю вторую перчатку и закатываю рукав. И вижу и руки тоже!

– Бойди! Бойди! Я снова тут! Смотри!

Я снимаю маску и парик.

Леди подскакивает ко мне с облегчением – мне кажется, оттого что снова меня видит.

Бойди оглядывается и смотрит на меня, а потом медленно расплывается в улыбке.

– О да, – говорит он, кивая. – Вот так куда менее странно, Эффи!

Глава 22

Спустя час я возвращаюсь домой с Леди и Бойди. Ба по-прежнему нет, но скоро она должна прийти. Мы с Бойди стоим в гараже и смотрим на солярий.

Бойди качает головой.

– С чего бы солярий стал делать тебя невидимой? Люди постоянно ходят в солярии, они довольно безобидны. Что такого особого в этом? – Он задумывается на некоторое время. – Может, спросим женщину из студии загара?

– Так и представляю, как это будет, – с сарказмом отзываюсь я. – Ой, здрасьте. Помните тот солярий, который вы мне отдали? Я тут из-за него стала невидимой. К тому же расскажешь ей – и к полудню пол-Уитли-Бэй будет в курсе, а потом и весь мир. Типа, буквально. Представь: это будет в газетах, по телику, по всему инету.

– Если только она не подумает, что ты тронулась. Ты профлавишься!

– Вот именно, Бойди. Вот именно. А я этого не хочу.

– Серьёзно? – он явно искренне удивлён.

– Да, серьёзно! Если уж мне вообще суждено прославиться – а это что-то не очень заманчиво, – я хочу прославиться чем-то, что я сделала, а не каким-то неудачным происшествием с солярием, потом ещё от папарацци не отвязаться. Да и ба это совершенно не понравится. Она, скорее всего, сочтёт, что это пóшло.

Но Бойди не слушает. Он наморщил нос и принюхивается.

– Блин, Эфф. Это ты сделала?

Я думала, что мне удастся рыгнуть незаметно, но, очевидно, нет.

– Прости. Ага, виновата. Это отрыжка, кстати, а не… ну ты понял. Это, наверное, побочный эффект.

Бойди округляет глаза и снова принюхивается, едва подавляя рвотный позыв.

– Что это такое? Это как-то… совсем не по-человечески!

– Думаю, это моё китайское лекарство на травах. Я с ним вроде как переборщила, и теперь у меня в животе неспокойно, так что…

– Погоди. Китайское лекарство на травах? Где ты его достала?

– В интернете. Это средство от ак… – И тут я запинаюсь, потому что до нас обоих одновременно доходит.

Глава 23

Войдя на кухню, я достаю коробку «Доктора Чанга Его Кожа Такой Чистый». На передней стороне нарисована улыбающаяся модель, а на задней – крошечное изображение какого-то китайца в белом лабораторном халате. Весь текст на коробке на китайском, не считая белой наклейки на английском, гласящей:

«5 грамм в воде ежедневно».

И всё.

– Ты его взвешивала? – интересуется Бойди.

Я пожимаю плечами. Мне неловко.

– Вроде как.

– Пять грамм жидкости – это примерно чайная ложка, – говорит он.

– Да? Я думала, столовая.

– Нет, в столовой уже грамм пятнадцать. И ты принимала это раз в день?

– Иногда чаще, – я мямлю, словно ребёнок, которого застали за разорением банки с печеньем, только без предательских крошек вокруг рта: вместо этого я от стыда заливаюсь краской.

– Значит… – говорит Бойди, – …значительная передозировка какой-то немаркированной, нелицензированной, неидентифицируемой фигни в сочетании, вероятно, со значительной передозировкой сомнительных ультрафиолетовых лучей из солярия, которому место на свалке, сделали тебя невидимой?

– Эм, ну да, – отвечаю я.

Судя по всему, так и есть.

Бойди открывает мой ноутбук, стоящий на кухонной стойке.

– Ладно, с какого сайта ты это заказывала? – спрашивает он, и я отвечаю.

Он набирает URL.

Ошибка 404. К сожалению, запрашиваемая вами страница не может быть найдена.

Бойди опять набирает адрес, на тот случай, если вдруг опечатался, но вылезает то же самое сообщение.

Тогда он набирает в поисковой строке «Доктор Чанг Его Кожа Такой Чистый». Поисковик выдаёт всего три результата, и все они ведут к тому же сообщению, что страница не может быть найдена.

Я чувствую прилив жуткого холодного страха, но тут слышу, как в скважине передней двери ворочается ключ, и Леди вскакивает, чтобы поздороваться с ба.

Бойди быстро достаёт бумажный пакет с порошком из коробки, а саму коробку суёт в карман.

– Может, мне смогут перевести, что тут написано, – говорит он в тот самый миг, когда ба входит на кухню.

Стоит ба увидеть Бойди, как она расправляет плечи и растягивает губы в улыбке.

Думаю, она просто испытывает облегчение, что я хоть с кем-то общаюсь. Нынче к нам нечасто заглядывают гости. Последней была Кирстен Олен – целую вечность назад.

Я представляю их друг другу, и Бойди ведёт себя как надо. То есть он встаёт, пожимает ба руку, смотрит ей в глаза и улыбается. Он как будто у неё самой учился.

– Ты останешься на чай, Эллиот? – спрашивает ба, светясь от восторга, что я притащила домой кого-то, кто не мямлит и не утыкается взглядом в ботинки.

– О, нет, благодарю вас, миссис Ледерхед. Мне пора. Очень приятно познакомиться с вами.

«Ого, – думаю я, – так он тоже знает правила. Мы как будто в тайном обществе состоим».

Глава 24

Ба заваривает чай, а я пытаюсь вести себя так, словно сегодня вовсе не был самый странный день за всю мою жизнь.

Работает радио. Ба всегда слушает Радио 3 или Классик FM. (Иногда она спрашивает меня, знаю ли я композиторов, и, если играет орган, я обычно говорю: «Бах» – и примерно каждый второй раз угадываю. О тех случаях, когда я ошибаюсь, ба забывает, так что она имеет совершенно ложное представление, будто я знаю уйму произведений классической музыки.)

Бывает у вас иногда такое, что кто-то ведёт себя с вами очень мило, болтает и так далее, а вам просто по барабану? Но сказать вы ничего не можете, потому что это будет грубо, так что приходится делать вид, будто вы внимательно слушаете, и издавать подходящие звуки? Знаете, приподнимать брови, хмыкать и всё такое.

Вот так я себя прямо сейчас чувствую рядом с ба.

Она всё рассказывает про… Вот в этом и суть. Я не слушаю, так что не знаю, про что она рассказывает. Я улавливаю слова «преподобный Робинсон» и что-то про его сегодняшнюю утреннюю проповедь, потом что-то про миссис Аберкромби и комитет продовольственного фонда, и что-то там про что-то ещё, и…

– Ты в порядке, Этель?

– Хм-м? Да, ба, спасибо. Нормально.

– Вот только я секунду назад сказала тебе про Джеффри миссис Аберкромби, а ты никак не среагировала.

Оказывается – потому что ба снова рассказывает мне, и на этот раз я прилагаю все усилия, чтобы слушать внимательно, – что йоркширский терьер миссис Аберкромби, Джеффри, пополнил список местных пропавших собак.

Я притворилась, что очень ей сочувствую, но:

а) Я слишком устала, чтобы меня это волновало.

б) Джеффри, несмотря на свою трёхлапость, гнусный пёс и, как будто чтобы компенсировать отсутствие правой передней лапы, отрастил себе особенно дурной характер.

И…

в) Мою голову – ясное дело – занимает только одно.

Помните, я сказала, что завязала со слезами?

Оказывается, я ошиблась.

Все кипящие внутри меня эмоции переливаются через край, и я начинаю всхлипывать, сидя за кухонным столом. Я чувствую, как ба обнимает меня, хотя она даже не знает, в чём дело.

– Ничего страшного, – говорит она, хотя откуда ей знать?

Я обнимаю её в ответ: это приятное ощущение. От неё пахнет чаем и цветочно-мыльным ароматом. В тот миг, в этом объятии, всё как будто снова делается нормальным, и я позволяю себе забыть ненадолго, что это далеко не так. Есть у объятий такой эффект.

Это придаёт мне сил попытаться ещё разок.

– Ба? – начинаю я. – Помнишь, утром я сказала, что сделалась невидимой?..

Я надеюсь, что смогу излить ей душу, и она выслушает меня.

Однако такого не происходит. Вместо этого она выдвигает себе соседний стул и продолжает В ТОЧНОСТИ с того места, на котором остановилась раньше: чувство, что мир иногда тебя игнорирует, ощущение, что тебе приходится кричать, чтобы хоть кто-то услышал, что люди смотрят прямо сквозь тебя, будто ты невидимка.

И так далее. Это мило с её стороны и всё такое, но это не помогает.

С языка так и просится:

«Нет, ба. Я имею в виду, что ПРАВДА была невидимкой».

Но я снова проглатываю эти слова.

– Я немножко устала, ба, – говорю я. – Просто лягу-ка я спать, пожалуй.

– Хорошо, дружок, – отвечает ба. – Я принесу тебе наверх какао.

Я поднимаюсь на второй этаж и раз за разом оглядываю себя в большом зеркале в ванной. Всё как будто бы стало как обычно, то есть все части моего тела сделались видимыми.

А более того, мне кажется, что прыщей у меня поубавилось. Нет, серьёзно, их стало меньше. Это не просто моё воображение.

Я чувствую себя ужасно одиноко и от этого вспоминаю маму.

Я уже сто лет не открывала обувную коробку с мамиными вещами. Она стоит на полке, рядом с книгами и мягкими игрушками, и я вытаскиваю её, открываю и достаю лежащие внутри предметы.

ЧТО ЛЕЖИТ В КОРОБКЕ С МАМИНЫМИ ВЕЩАМИ

• Футболка, о которой я вам уже рассказывала. Я глубоко вдыхаю её запах, и он словно творит волшебство: успокаивающий, ободряющий аромат. Я вытягиваю её перед собой на руках, расправляя, и представляю под чёрной тканью маму. Судя по бирке, футболка восьмого женского размера, значит, мама была не такой уж крупной. (Я кладу футболку в расправленном виде на кровать.)

• Дальше идёт открытка. (Я читаю стишок, хоть и знаю его наизусть: мне просто нравится представлять, как мамина рука держит ручку, которая вывела эти слова. У неё, скорее всего, был тёмный маникюр, а ладони узкие и бледные.)

• Потом – три котика-погремушки, все разные: чёрно-белый, полосатый и розовый. На самом деле ещё должен быть четвёртый, потому что я как-то видела в магазине игрушек полный набор – мне не хватает голубого. Но у меня есть всего три, и ничего страшного. Я никогда не давала им имён на тот случай, если мама уже сделала это: мне не хочется случайно выбрать другие имена. (Я раскладываю их ровным рядком поверх футболки.)

• Пакетик мармеладок «Харибо». Странновато, знаю, но ба говорит, что мама обожала «Харибо», а на её похоронах всем пришедшим раздали по пакетику. Я этого не помню, но мне нравится мысль о том, как люди едят сладости на похоронах, хотя я свои, понятное дело, не съела, поэтому они у меня и сохранились. (Я кладу пакетик рядом с котиками.)

• И наконец, здесь лежит листовка, рекламирующая концерт певицы по имени Фелина – она должна была выступить на музыкальном фестивале на набережной Ньюкасла. Вот только мама умерла, не успел концерт состояться. Мне нравится думать, что она ждала его, как я жду праздников вроде Рождества.

Глава 25

Я уже кучу раз этим занималась – раскладыванием вещей из обувной коробки. Я делаю это каждый раз одинаково, и мне никогда не бывает грустно.

Вот только на этот раз мне всё же становится грустно, и это так неожиданно, что я грустнею ещё сильнее. Я быстро убираю всё назад на тот случай, если вдруг опять расплачусь, и сижу на кровати, слушая собственное дыхание.

И вот тут вся странность с невидимостью могла бы и закончиться. Просто какой-то дурацкий день, который настал и прошёл, и никто не сможет подтвердить, что это было на самом деле, кроме непопулярного парня из школы, известного своим бесконечным трёпом, так что никто ему не поверит.

Я могла бы остановиться здесь. Всё было бы нормально.

Но тогда я бы никогда не узнала, кто я есть на самом деле.

Часть вторая

Глава 26

Я обнаруживаю, что, если уж что-то начало происходить, остановить это практически невозможно.

Первое такое «что-то», впрочем, скорее «кто-то».

Это Эллиот Бойд. Точнее, Эллиот Бойд и Кирстен Олен. И я.

Сначала Бойди. Он решил, будто мы лучшие друзья, и вот уже несколько дней супердружелюбно подходит ко мне, ждёт меня в очереди за ланчем и когда пора отправляться домой – и окружающие это заметили.

Я не хочу его обижать, но он по-прежнему действует мне на нервы своим непрекращающимся монологом – всегда о себе самом и о том, что интересует его. Единственное, о чём он хочет разговаривать, помимо маяка, – это моя невидимость, а с другими людьми мы это обсуждать не можем, так что остаёмся только я и он. Я вынуждена его терпеть, потому что у нас есть общий секрет, и к тому же он забрал упаковку «Доктора Чанга Его Кожа Такой Чистый», за что я жутко на себя злюсь.

Последние пару дней я выжидала в туалетах дальше по коридору от шкафчиков, чтобы убедиться, что Бойди ушёл домой раньше меня. Вчера он ошивался тут почти полчаса с таким грустноватым выражением на круглом лице, что я едва не передумала.

В общем, настало время ланча, и близнецов Найт нигде не видно. Я заметила в очереди Кирстен Олен с Араминтой Фелл и Кэти Пеллинг и присоединяюсь к ним, так что, если в столовой нарисуется Бойди, у меня уже будет компания.

Девчонки они ничего. Не то чтобы мне не нравилась Кирстен Олен. Дружба у нас расклеилась, но не разрушилась.

А вот Араминта кажется мне подозрительной. Всё начинается, как только мы садимся (я проверяю, чтобы рядом со мной не было свободного места, просто на всякий случай).

Араминта улыбается такой тёплой улыбкой, от которой по моему телу пробегает холодок, и загадочно полуприкрывает глаза.

О боже, это добром не кончится – по её улыбке вижу. Слишком она дружелюбная. Зачем я вообще с ними села?

– Мы тут с бандой говорили…

Ох, да ладно. «Банда» – это сама Араминта Фелл и ещё некоторые девочки за столом, предположительно включая сейчас Кирстен Олен, что весьма удручает. По отдельности они нормальные. Кэти Пеллинг как-то раз дала мне списать домашку по химии, про которую я забыла, что было очень мило с её стороны. Однако все вместе они здорово утомляют. Кажется, что их миссия – по возможности игнорировать школьный запрет на макияж/украшения/короткие юбки, из-за чего им вечно влетает.

Серьёзно: какой в этом смысл?

В общем, Араминта продолжает:

– Мы тут говорили и думаем, что твоя кожа стала, типа, гораздо лучше, чем раньше.

– Эм-м… спасибо?

Кэти Пеллинг начинает фыркать от смеха. Когда такое случается, сразу понимаешь, что смеются над тобой, хоть ты и понятия не имеешь, из-за чего.

Она пытается скрыть это кашлем, но я же не дурочка.

«Уходи, – сказала бы ба. – Уходи и не опускайся до их уровня».

Хороший совет, но что если мне хочется узнать, что они собирались сказать?

– И нам всем стало интересно: это, типа, официально – ну знаешь, ты и твой парень?

Кэти Пеллинг больше не пытается сдерживаться и хрюкает от смеха – такого, который сопровождается непрошеной соплёй, заставляющей остальных ржать ещё громче.

Араминта злится: испортили её подкол с серьёзным лицом, но она сохраняет выражение чистой невинности.

– Парень? – переспрашиваю я, сморщив лоб и пытаясь выглядеть максимально сбитой с толку, хотя точно знаю, кого она имеет в виду. – У меня нет парня. Ты же знаешь, Араминта.

«Хорошо, – говорю я себе, – спокойно, но в то же время твёрдо».

– Но вы с Эллиотом Бойдом та-а-ак мило смотритесь вместе! Разве нет? Кирстен! Разве они не милашки? Эллиот и Этель. Этиот!

Кирстен кивает, пытаясь сохранить невозмутимость.

– Ужасно милые! Я их прям шипперю! – когда она говорит это, моё сердце падает куда-то вниз, потому что я осознаю: я теряю самую старую свою подругу.

– Ты смотри, Этель. Его все девчонки захотят отбить.

– Ей нечего волноваться, – говорит Кэти Пеллинг. – Его на всех хватит!

Снова фырканье и хрюканье.

С меня довольно.

Все эмоции, которые я много дней держала в себе, поднимаются у меня в груди, и я чувствую, как мне становится жарко от гнева.

– Этот… этот пузырь мне не парень! И не друг даже. Он мне вообще не нравится. Да и кому нравится? Он заноза в мягком месте. Ненавижу его. Прицепился ко мне, как вонь.

Последнее заявление – подлый приём. Хоть Бойди и раздражает, я бывала достаточно близко к нему, чтобы знать, что эти подколы про «Запашок» – неправда.

И всё же я думаю, что произнесла это довольно убедительно: сидящие напротив меня Араминта и Кирстен округляют глаза.

Вот только смотрят они не на меня, а куда-то мне за плечо. Не оборачиваясь, я одними губами спрашиваю Кирстен: «Он там?» – и она почти незаметно кивает.

Я встаю вместе с подносом. Краем глаза я вижу Бойди – в руке поднос, стоит достаточно близко, чтобы услышать, что я сказала.

Даже не глядя на его лицо, я знаю, что оно грустное и озадаченное, прямо как тогда, у шкафчиков.

Я себя ненавижу.

Глава 27

У меня есть воспоминание из глубокого детства: мамины похороны.

Ба говорит, на маминых похоронах было немного народу, но я помню иное. Наверное, это потому, что мы считаем своих родителей ужасно важными, и скромное мероприятие не соответствовало бы этому представлению, не так ли?

В общем, мы находимся в большой церкви, но вместо органной музыки играет рок. Громкий, гремящий рок, и кругом куча народу, и все едят «Харибо».

(Кстати, это не сон – по крайней мере, мне так не кажется. Это определённо воспоминание, но, возможно, оно с чем-то перемешалось, потому что на похоронах обычно не включают громкий рок, хотя «Харибо»-то правда были, так что я не знаю наверняка.)

Рядом со мной ба и прабабуля, кажется, тоже в кресле-каталке. И ба злится, но не на меня.

Не грустит: просто злится. Лицо у неё холодное и мрачное, как море в нашем заливе в зимний день.

Вот и всё воспоминание. Странное, а?

Это немного, но потерпите капельку.

Так вот, не хочу вас пугать или что-то в этом духе, но вы знали, что когда мы говорим о пепле умершего, это не совсем пепел? Это размолотые кости, прах. Кости – практически всё, что остаётся после кремации: это когда вместо того, чтобы похоронить тело покойного, его сжигают, и вам выдают пепел, чтобы вы сами его похоронили, или развеяли над морем, или что-то такое. Ба говорит, так сейчас поступают с большинством людей.

К чему я веду? Знаю, звучит крипово, но я скоро всё объясню. Дело вот в чём: у моей мамы нет могилы.

Видите ли, я смотрела много фильмов и читала много книг, в которых умирают люди, и у мёртвых людей всегда есть могилы. Живой человек – как правило, муж, или девушка, или ещё кто-нибудь – потом приходит на могилу и разговаривает с умершим, рассказывает про свою жизнь. Потом он обычно кладёт на могилу цветы или касается надгробия, и это мило и грустно, и я часто плачу на этих моментах.

Но я так сделать – навестить могилу – не могу, потому что маму кремировали.

Если подумать, я даже не знаю, что стало с маминым прахом. Надо спросить у ба.

Зачем я вам это рассказываю?

Думаю, таким образом я наказываю себя. Инцидент с Бойди расстроил меня, и я заслуживаю того, чтобы чувствовать себя плохо, думая о маме.

Большинство людей в моей ситуации попытались бы чувствовать радость, вспоминая свою маму. Но не я.

По крайней мере, если не перебираю мамины вещи из обувной коробки.

(Но даже тогда я не чувствую особой радости.)

Однако оно остаётся со мной, это чувство печали и вины, и именно из-за него я в итоге снова становлюсь невидимой.

Что – по самой меньшей мере – весьма неразумно.

Глава 28

Проходит больше недели, а я так и не вернулась навестить прабабулю.

Честно говоря, я начинаю думать, что это игра моего воображения. Ну знаете, то, что прабабуля втайне дала мне понять, что хочет, чтобы я пришла к ней одна. Зачем ей так делать? Я снова и снова прокручиваю это в голове, и по сути это был всего лишь взгляд.

Ей сто лет. Мне могло просто показаться.

Но моё чутьё говорит мне, что это не так. Моё чутьё говорит, что всё неспроста – что прабабуля пытается сказать мне что-то, о чём я должна знать.

По дороге домой (в одиночестве, конечно) я замечаю очередной плакат о пропаже собаки на Фонаре Для Объявлений О Пропавших Питомцах. Это Джеффри. Тут его фото и текст:

ПРОПАЛА СОБАКА

Йоркширский терьер, передняя лапа отсутствует. Красный ошейник.

Отзывается на кличку Джеффри.

Позвоните миссис К. Аберкромби

07974-377-337.

ЗА ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ

Я возвращаюсь домой, и чаепитие с ба проходит странно.

Она какая-то очень тихая. Так что, учитывая, что я чувствую себя виноватой из-за ситуации с Бойди, а с ба непонятно что происходит, чай мы пьём в полной тишине.

И печенье магазинное. Это очень необычно.

Я никак это не комментирую.

Чуть позже я отправляю Бойди сообщение. Наверное, это самое непростое, что мне когда-либо приходилось писать.

Привет. Прости за тот случай. На самом деле я так не думаю. Друзья?

Тринадцать слов. Я раздумываю, достаточно ли этого, когда мне практически моментально прилетает ответ.

Слишком поздно. И не мечтай. «Пузырь?» Я думал, некоторые вещи – табу. Очевидно, нет.

Значит, он слышал всё, включая «пузыря». Это не совсем то же самое, что назвать его жирным, но из той же области. Зачем я так сделала?

За то время, что мы знакомы, Бойди ни разу не упомянул мои прыщи или, раз уж на то пошло, мою внешность в принципе, кроме того случая, когда он сказал, что мои волосы хорошо выглядят, а потом так зарделся, что, думаю, пожалел о сказанном.

И я тоже никогда не упоминала его размеры.

Но некоторые темы должны быть под запретом – и неважно, насколько вы расстроены. Ссылаться на вес Бойди, как я теперь выяснила, – одна из них. Всё его сообщение пропитано обидой.

Он как-то сказал мне, что всю жизнь был «крупным» и что ненавидит таким быть. И я только что всё усугубила.

Задевать чувства людей – явно достойный бабушкиного списка «весьма пошлых» вещей пункт. Хотя, если задуматься, обидные замечания касательно чьей-то внешности, скорее всего, считаются «жутко пошлыми».

Мисс Холл сказала, что загрузит мою домашку на школьный сайт, но её там не оказывается или я не могу её найти, и я кликаю везде, где только можно, когда вижу объявление о школьном конкурсе талантов, который состоится завтра, – и имя Бойди в списке участников.

Ну кто бы сомневался. Если и существует кто-то, кого отсутствие всяческого таланта не удержало бы от участия в конкурсе талантов, это будет чрезмерно уверенный в себе Эллиот Бойд. Он говорил мне об этом, в одном из своих монологов по дороге из школы, но это вроде как затерялось на фоне общего издаваемого Бойдом шума.

Он учился играть на гитаре ровно один месяц. И, глядя на список его конкурентов, я уже вижу, что ему труба.

• Трэш-металл-группа под названием «Мать драконов» из десятого класса, которая как-то выступала на линейке – очень шумно и здорово;

• Саванна и Клем Робер, занимающиеся бальными танцами под современную музыку, как по телику. Они тоже хороши;

• Нилеш Патель из одиннадцатого, который выступает с нормальными стендапами, а не просто нудно пересказывает шутки из книжки.

На самом деле, все весьма хороши. Его разобьют в пух и прах. Бедняга Бойди хоть убей не сможет толком сыграть на гитаре и будет освистан.

Собственно говоря, освистать его не освищут, потому что такое пресекается. Но на него будут смотреть в абсолютной тишине, неискренне аплодировать, а потом дразнить всю оставшуюся жизнь.

И я осознаю, что:

а) я не хочу, чтобы это с ним произошло. И…

б) если я как-то смогу это предотвратить, он простит меня за то, что я поливала его грязью перед Араминтой Фелл и компанией.

Тут-то я и решаю снова сделаться невидимой.

Чтобы попытаться спасти Бойди. Это меньшее, что я могу сделать, учитывая, как я ранила его чувства.

Прямо странно, до чего быстро это решение формируется в моей голове. Я таращусь на монитор компьютера, и тут – бац! – всё становится очевидным. Я обнаруживаю, что это ободряет: это должен быть хороший план, раз он так быстро пришёл мне на ум.

Или нет?

Я знаю, что вы думаете: но это менее легкомысленно, чем звучит.

Чуточку менее, по крайней мере.

Я выйду на сцену, когда он будет выступать. Я стану невидимой: как-нибудь отвяжусь от занятий в этот день и всё утро проведу в солярии. Я буду шептать Бойди в ухо, что делать, и возьму гитару из его рук, тем самым создавая поразительнейшую иллюзию: парящую в воздухе гитару!

Вообще-то я немного умею играть. Уж точно лучше, чем Бойди, так что пока гитара будет «парить», я чуть-чуть побренчу, а он помашет руками, как волшебник, и это действо встретят восторженными, ликующими, невиданными овациями!

Звучит неплохо, а?

Нет. Теперь, когда я набросала план, он звучит совершенно нелепо: фантазия мозга, повреждённого китайскими зельями и чрезмерным воздействием ультрафиолетового света.

Думайте, что хотите, только я для себя уже всё решила. Да, это риск. Но в прошлый раз любые неблагоприятные последствия были, что ж… их не было. Моя кожа стала лучше. У меня даже получается убедить себя, что мои волосы заблестели, и я пытаюсь откинуть их назад, как Араминта Фелл, но получается плохо. Я, наверное, смахиваю на умалишённую лошадь, которую достали мухи.

Так что решение принято. Но прямо сейчас я должна сделать ещё кое-что. Это тот вечер, в который я решила навестить прабабулю одна и выяснить, что же такое она имела в виду – и имела ли вообще, – так странно поглядев на меня в свой день рождения.

Я слышу, как ба кричит с первого этажа:

– Я ушла! Пока, милая. Вернусь не поздно.

Сегодня у ба «концертный вечер». Раз в месяц или около того ба со своими друзьями отправляются на концерт. Классический или джазовый: стариковская музыка, короче.

Сегодня он что-то рановато. В шесть с хвостиком в Уитли-Бэйском драмтеатре. Какой-то джазовый квартет. Закончат в восемь.

Что даёт мне чуть больше пары часов, чтобы добраться до пансионата для престарелых и разобраться, почему прабабуля была такая загадочная на своём дне рождения.

Глава 29

К тому времени как я добираюсь до «Прайори Вью», на часах уже семь, и я промокла насквозь – снаружи от дождя, который начался в ту секунду, когда я шагнула за порог, а внутри от того, что вспотела в водонепроницаемом плаще.

Я доехала на метро и взяла с собой Леди. С ней в пансионате бывать хорошо, потому что, если на прабабулю нападает состояние ничего-не-говорения (что происходит в большинстве случаев), тогда я могу гладить Леди, которой всё равно, кто что говорит, до тех пор пока ей чешут пузико. И прабабуля всегда улыбается, увидев её.

До Тайнмута всего три остановки. Потом надо пять минут идти вдоль побережья под обстрелом толстых игл солёного летнего дождя с Северного моря.

В общем, я вхожу в резиденцию-пансионат для людей пожилого возраста «Прайори Вью» с Леди на поводке, а навстречу мне выходит какой-то мужчина. Вот только он не смотрит, куда идёт, и мы почти сталкиваемся, но не совсем. Однако я сразу же замечаю, что он курильщик: вокруг него висит застарелый запах табака.

Он отрывается от своего телефона, в котором он что-то печатал, и между нами начинается беседа. На первый взгляд, в ней нет ничего особенного, но она оставляет меня в тревожных и растерянных чувствах.

Мы оба говорим: «Ой, простите!», как обычно бывает, потом он останавливается, вроде как преграждая мне путь, но не агрессивно, ничего такого, и – дело вот в чём – смотрит на меня очень пристально.

Потом он опускает взгляд, будто поняв, что пялится, и говорит:

– Красивая собака!

У вас есть собака? Неважно; слова «красивая собака» – это вроде универсального начала разговора между людьми, когда по крайней мере у одного из них есть собака. Это всё равно что беседы о погоде, только менее скучные.

Схема такая:

«Красивая собака!»

«Это девочка или мальчик?»

«Какой она/он породы?» (Этот вопрос обычно задаётся, только когда порода непонятна. А если понятна, как в случае с Леди, то он звучит так: «Лабрадор, да?»)

«Сколько ей/ему?»

«Как её/его зовут?»

Примерно так, более-менее. После этого вы продолжаете разговор, если хотите, а если не хотите, то все расходятся по своим делам.

Примерно такая беседа и происходит у меня с этим мужчиной, только несколько неловкая, потому что:

а) Мы топчемся в дверях пансионата и

б) он продолжает на меня смотреть.

Странно, но мне не становится от этого стрёмно, что было бы нормально. Таращащийся на вас незнакомый мужчина – как правило, весомая причина, чтобы почувствовать себя неуютно, но, видимо, не в этот раз. Каждый раз, когда я поднимаю на него взгляд, он пристально вглядывается в меня.

Он нестарый – слегка за тридцать, наверное, – и одет, как учитель. Вельветовые штаны, рубашка с расстёгнутым воротником, джемпер с треугольным вырезом, начищенные ботинки. У него короткие волосы песочного оттенка, худое лицо и идеально ровные зубы чересчур белого цвета, которые он то и дело демонстрирует, улыбаясь мне – многовато для кого-то, кого только что встретил.

Пока это продолжается, Леди обнюхивает его ботинки и виляет хвостом, а когда мужчина протягивает руку, чтобы погладить её по голове, я замечаю кое-что, что – лично мне – кажется совершенно выбивающимся из его серьёзного образа учителя какой-нибудь там географии, и это тот факт, что на двух его пальцах виднеются желтоватые пятна от сигарет. (Раньше я видела такое только раз, у оборванного старика в церкви, с которым ба всегда здоровается, потому что, как она говорит, больше этого никто не делает.)

– Знаете, я лучше, эм… – говорю я, мотая головой вглубь пансионата.

– Да, да, конечно, – отвечает мужчина, словно ему вдруг сделалось неловко.

Он говорит с лондонским акцентом. Точно не с ньюкаслским. На секунду я задумываюсь, не отец ли это Бойди или кто ещё. Но с чего бы ему здесь быть?

– До свидания, эм… Не услышал твоего имени.

Ладно, теперь это и впрямь становится немножко стрёмно. Беседа о собаках обычно не заканчивается личным знакомством.

– Этель, – отвечаю я, вовсе не намереваясь, чтобы голос звучал настолько холодно, но выходит именно так.

– Понятно, – говорит мужчина, и его тон становится бесцветным. – Понятно. Ну, до свидания, Этель. И Леди.

– До свидания.

Я наблюдаю, как он спускается по ступенькам, оставляя за собой в лобби застарелый запах табака. Мы минуем тёплую регистратуру с её коврами и направляемся прямиком в прабабулину комнату. Завернув за угол, я оглядываюсь – мужчина по-прежнему стоит на ступеньках, прикуривая сигарету, – и он немедленно отворачивается: ему явно неловко, что я заметила, как он смотрит.

– И-и, дружочек – да ты вымокла до нитки! – говорит одна из здешних сотрудниц, когда я вхожу со стекающими с моего плаща дождевыми каплями.

Леди от души встряхивается, но вместо того чтобы рассердиться, женщина лишь смеётся. Она знает меня, но не по имени.

– Пришла навестить бабулю, дружочек?

– Прабабулю, да.

– Что ж, она только что выпила горячего молока. Сейчас она посиживает.

– Как она?

Медсестра делает паузу, явно прикидывая, сколько вообще можно мне рассказать. Наконец она останавливается на:

– То так, то сяк, дружок. То так, то сяк. Нынче не шибко хорошо. Но она будет рада тебя видеть. Ты уже вторая её гостья за сегодня!

Я не знаю больше никого, кто навещает прабабулю, но, полагаю, мне не всё о ней известно.

Мы с Леди шлёпаем дальше по коридору, мимо комнаты старого Стэнли.

Он на месте, как всегда, сидит спиной к окну и слабо приподнимает руку в знак приветствия – скорее Леди, чем мне, наверное, но это ничего. На этот раз я останавливаюсь.

– Здравствуйте, Стэнли.

Я бы назвала его мистером Как-его-там, если бы знала его фамилию, но я не знаю. Он не слышит меня, кажется.

Потом мимо раздражённо протискивается какая-то медсестра, абсолютно меня игнорируя.

– ЛАДНЕНЬКО, СТЭНЛИ, ДОРОГУША! Я ПРИНЕСЛА ТЕБЕ СВЕЧЕК!

Я ухожу. Не хочу знать подробности про Стэнли и его средства от запора.

Прабабуля сидит почти в точности так, как сидела в последний раз, но сегодня она не очень-то на меня реагирует. Кажется, она не ждала меня, хоть я и звонила в «Прайори Вью», чтобы предупредить, что еду.

Её кресло повёрнуто к большому окну, а руки спрятаны под клетчатое одеяло.

– Привет, прабабуля! – говорю я, а Леди подходит и бодает прабабулину руку, требуя ласки.

Никакой реакции. Вместо этого прабабуля смотрит вперёд невидящим взглядом и слегка двигает челюстью. Наверное, у неё во рту конфетка, скорее всего, мятная. Она их любит.

– Как ты поживаешь? Ты хорошо выглядишь. Мне нравится твой кардиган. Он новый?

После каждого вопроса я делаю паузу, и если не дожидаюсь ответа, то вроде как притворяюсь, будто ничего и не спрашивала. Я этому научилась от ба – она всегда так делает.

Так что я начинаю рассказывать ей про школу. А следом и про Араминту Фелл с её бандой и про то, какие они бесячие. Я пытаюсь рассказывать смешно, но это трудно, когда не получаешь никакого ответа.

Рассказ про Араминту тянет за собой рассказ про Бойди, и не успеваю я опомниться, как выкладываю прабабуле всё про свою невидимость.

Я знаю, что не стоило так делать, но, даже если она кому-то и расскажет, кто во всём мире ей поверит? От этого отмахнутся как от бредней очень пожилой леди. Поймав себя на этой мысли, я чувствую себя виновато: будто пользуюсь прабабулиным молчанием. Она просто сидит, глядит на дождь, стучащий в окно, посасывает конфетку – уже добрых минут десять как. Возможно, я – сама того не понимая – с самого начала собиралась ей всё рассказать.

Леди устроилась у прабабулиных ног, вытянувшись во всю длину, чтобы хорошенько вздремнуть.

Мы делаем паузу. Если точнее, я делаю паузу. Довольно утомительно поддерживать разговор в одиночку. Что она услышала? Что поняла?

Потом она кое-что произносит.

– Невидимая.

И всё. Больше она не говорит ничего. Однако мне этого достаточно, чтобы понять, что последние десять минут я сотрясала воздух не впустую.

Я продолжаю щебетать.

– Я слышала, у тебя сегодня был ещё один гость, прабабуля? Кто это был? Какой-нибудь старый друг из Калверкота? Наверное, здорово, когда приходят гости, ага?

О господи, теперь я понемногу начинаю чувствовать отчаяние. Однако, когда я поднимаю взгляд, оказывается, что прабабуля уронила голову на плечо и дремлет, сидя в кресле. Я поднимаюсь, чтобы уйти, и Леди, увидев это, тоже вскакивает.

В этот момент в комнату входит одна из медсестёр.

– Так-с, Лиззи. Не хочешь пойти в общую комнату? «Жители Ист-Энда» идут. Посадим тебя в кресло, и я тебя прокачу. – У неё заграничный акцент. Не знаю, откуда она, но говорит она примерно как Надя из седьмого класса, которая родом из Литвы.

– Она спит, – говорю я медсестре.

– Спит? Я так не думаю – Лиззи не спит. ТЫ ЖЕ НЕ УСНУВШИ, ДА ВЕДЬ, ЛИЗЗИ?

Прабабуля приоткрывает глаза – кажется, она удивляется, завидев меня.

– Видишь? У неё просто глаза отдыхавши, да ведь?

– Прошу прощения, – говорю я этой суетливой медсестре так вежливо, как только могу. – А кто ещё сегодня приходил к моей прабабуле?

Медсестра не смотрит на меня.

– К ней гость приходивши, а? Ух и везёт тебе, Лиззи, сразу двое за день! – Потом она обращается ко мне: – Прости, дорогуша. Моя смена только начавшись. Но ты можешь глянуть в книге посетителей. Туда всех записывают.

Меня вот туда точно не записывали. Тут за этим не особо следят.

– Эй, Лиззи. Ты там не сварилась ещё под этим одеялом, а? Давай-ка уберём его.

Медсестра поднимает клетчатое одеяло. Всё это время прабабулины руки скрывались под ним, стискивая листок плотной бумаги.

Это фотография. Старая, глянцевая.

Я немедленно понимаю, кто тот мужчина, что на ней изображён, – это мой папа, лохматый и бородатый, и он держит на руках ребёнка, который может быть, а может и не быть мной (фото слегка нечёткое). А позади него стоит женщина – она улыбается и держит руку на моей ножке, словно очень хочет быть в кадре, хочет показать, что она тоже его часть.

Вот только это не моя мама. У этой женщины ярко накрашенные губы, тёмные поднятые на лоб очки и пышная каштановая укладка. Она смутно напоминает мне какую-то рок-звезду/знаменитость, но я никак не могу вспомнить её имени.

С чего бы кому-то, кто не является моей мамой, быть на таком фото? Может, это какая-нибудь папина сестра. Если подумать, это может быть кто угодно.

Абсолютно кто угодно.

Но это не так, правда?

Прабабуля хотела, чтобы я увидела это фото, поэтому и сказала мне прийти.

Глава 30

Прабабуля трясущимися руками вертит фото и медленно поднимает на меня взгляд.

– Это я, прабабуля? – спрашиваю я и осторожно забираю у неё снимок. – Кто эта женщина?

Прабабуля уже не смотрит на меня. Её рот начинает шевелиться, она облизывает губы. Я знаю, что это значит: она собирается с силами, чтобы что-то сказать.

– Кто ты? – произносит она. Туман в её глазах рассеялся, и они глядят прямо на меня.

Прабабуля же, конечно, знает, кто я? Внутри у меня что-то слегка обрывается, когда я осознаю, что она, возможно, в конце концов теряет рассудок. Не узнаёт свою собственную правнучку?

Я мягко говорю:

– Это я, прабабуля. Этель. Твоя правнучка. – Я добавляю, чуточку громче: – Этель.

Её глаза сужаются, и она стискивает губы, словно выражая нетерпение.

– Кто ты, касаточка?

Я беру у неё фото и присматриваюсь. Это определённо я; это определённо папа. Я указываю на женщину с шевелюрой.

– Кто это? – спрашиваю я.

Но прабабуля уже отвернулась к окну. Взгляд её затуманился, как будто его задёрнули занавеской.

Я приближаю фото к лицу, чтобы взглянуть повнимательнее. Тогда-то я и ощущаю запах.

Застарелый табак. Принюхиваясь к фото, я убеждаюсь, что оно едва заметно, но отчётливо пахнет сигаретами.

И вот я пялюсь на фото, обнюхивая его, что, скорее всего, выглядит странновато, и вдруг осознаю, что через плечо мне заглядывает медсестра. Она слушала наш разговор, а я даже не заметила, что она ещё тут.

– Знаешь, на кого она походит? – говорит медсестра, взбивая подушку и подпирая ею прабабулину спину. – Ой, ты такая махонькая. Она давным-давно померевши. Поди ещё до того, как ты родившись. Она походит на Фелину! Один в один. У ней ещё песня была «Зажигай свет… тра-ля-ля…»

Медсестра напевает строчку из той же самой песни, что недавно пел Бойди. И имя Фелина мне знакомо, кажется, явно сценический псевдоним.

Я киваю медсестре.

– О, да. Я слышала её.

Я чувствую уверенность, что фото – это подарок для меня, так что кладу его в карман.

И тут медсестра говорит что-то ещё. Она просто продолжает болтать, поддерживая беседу.

– Шоу-бизнес её погубивши, вот как говорят.

– Кого? Фелину?

– Ну да. Наркотики, алкоголь… вот это всё. Испортивши её. А со временем и убивши, да? Пусть это будет уроком, дружочек, – она грозит мне пальцем, но не по-злому.

– Я знаю, что она любит её песни. – Медсестра поворачивается к прабабуле и чуть повышает голос. – Ты же любишь Фелинины песни, да ведь, Лиззи? Ты у нас настоящая фанатка, да ведь?

Прабабуля просто моргает, глядя в окно. Кажется, она слегка улыбается.

– Стою я тут как-то, и вдруг по радио передают одну песню. Да я прям видела, что она слушает. Аж пальцами зашевеливши под музыку, богом клянусь.

Глава 31

По дороге домой я трачу немного мобильного трафика, чтобы послушать «Зажигай свет» Фелины. Это медленная такая песня, с приятным аккомпанементом гитары, саксофона (кажется) и глубокого барабанного стука. А голос у Фелины гортанный, но приятный.

«Ты всегда говорил, будто я неправа,

А я лишь отвечала – разберусь и сама.

Тебя не было со мной —

Но мне было хорошо одной.

Зажигай свет! Покажи свою улыбку.

Зажигай свет! Дай мне исправить ошибку…»

Я не очень хорошо анализирую тексты песен. Так что большинство из них кажутся мне довольно бессмысленными. Но я думаю, что это – явно злая песня о женщине и мужчине, с которым она не ладила. Мне становится грустно, но я всё равно слушаю её трижды.

Я успеваю вернуться незадолго до того, как ба высаживает у дома преподобный Генри Робинсон.

Я не рассказываю ей, что ездила повидать прабабулю, и не показываю фото. Я знаю, что это важно, но не могу понять почему, и мне вполне очевидно, что тут скрывается какая-то тайна.

Почему прабабуля спрашивала меня, кто я?

Глава 32

Я храню секрет. Ба с прабабулей тоже. От этого мне делается одиноко. Я размышляю: если бы всё раскрылось, сделала ли бы я то, что сделала дальше?

Этой ночью перед сном, готовясь к завтрашнему дню, я выпиваю литр «Доктора Чанга Его Кожа Такой Чистый». Меня едва не тошнит, но я удерживаю эту гадость в себе.

Завтра я снова стану невидимой. Завтра я заглажу свою вину за то, что так плохо обошлась с Эллиотом Бойдом. Но тут всё не так просто, правда? Вы знаете это, и я тоже.

Заглаживать вину – это мило и всё такое, и да, мы в первую очередь должны стараться не задевать чувств других людей в принципе, но едва ли это достаточно веская причина для такого рискованного предприятия. Так почему я это делаю?

Это последнее, о чём я думаю, прежде чем погрузиться в беспокойный, потный сон:

Кто я? Кто я?

Я снова сделаюсь невидимой и всё выясню.

Глава 33

А теперь ещё одно признание.

Я воровка.

Не какая-нибудь клептоманка. Просто это китайское средство из интернета, «Доктор Чанг Его Кожа Такой Чистый», я заказала с кредитной карточки ба.

Я знаю, это плохо, и, если ба когда-нибудь об этом узнает, она ужасно на меня обидится.

Впрочем, я не думаю, что это случится. Первое время, по крайней мере. Я точно знаю, что она никогда не проверяет свои банковские счета: они неделями копятся в ящике на кухне нераспечатанными, а потом ба проводит целый вечер, открывая их, и складывает в папку, которую дважды в год передаёт мистеру Чаттерджи – он ведёт её бухгалтерию.

Если бы я хотела, то, пожалуй, могла бы тратить деньги с её карточки направо и налево, но я не хочу. На самом деле это единственный раз, когда я так поступила, и то лишь потому, что ба отказалась покупать мне это средство на том основании, что это «сущий вздор» и «с большой вероятностью опасно».

Так что я воровка.

А сейчас вот-вот стану ещё и поддельщицей.

Я должна подделать записку от ба о том, что я болею, для школы – ну, то есть если я буду невидимой, все подумают, что я прогуливаю, не так ли? Как выясняется, это проще простого, потому что школа принимает такие записки по электронной почте.

На следующее утро я встаю в шесть и сажусь за компьютер на первом этаже, пока ба не проснулась. Я открываю аккаунт её почты.

КОМУ: admin@whitleybayacademy.ac.uk

ОТ КОГО: beatriceleatherhead12@btinternet.co.uk

ТЕМА: Этель Ледерхед, 8А класс

Прошу освободить Этель от занятий сегодня. Ей нездоровится, она жалуется на желудок. Полагаю, завтра она сможет приступить к занятиям.

Спасибо.

Миссис Б. Ледерхед

Я кликаю «ОТПРАВИТЬ», а потом захожу в папку «ОТПРАВЛЕННЫЕ» и удаляю письмо.

Теперь надо ждать. Я должна дождаться, пока школьная администраторша пришлёт подтверждение, а потом немедленно удалить его. Так оно не высветится на телефоне ба, если она будет проверять почту на работе.

Компьютер пищит – пришло письмо, но не то, которого я жду, так что я убавляю громкость.

Миссис Монкур, администраторша, обычно появляется в школе около 7.45, потому что я часто видела, как она приезжает, когда ходила по утрам на хор (пока ба не запретила мне, потому что сочла, будто я недосыпаю).

Ба спускается примерно в 7:30.

Я нервничаю, но пытаюсь вести себя как ни в чём не бывало, поглядывая на компьютер.

– Ты занесла газету? – спрашивает ба, готовя себе завтрак.

По утрам нам приносят газету, и ба читает её, пока ест цельнозерновой тост и половинку грейпфрута. Я тем временем уплетаю хлопья.

– Нет, – отвечаю я.

Мальчишка-разносчик – совершенно необязательный тип и пропускает примерно по дню в неделю. А когда такое происходит, ба садится за компьютер и читает новости онлайн.

Пора соображать побыстрее. Роутер стоит на противоположной от компьютера стороне кухни, у холодильника, и когда ба выдвигает себе стул, я непринуждённо беру стакан, чтобы налить сок, и отключаю роутер.

Это лишь временное решение. Ну то есть ба не специалист по компьютерам, но включать и выключать роутер она умеет.

Я слышу, как она цокает.

– Да что ты будешь делать. Этель, можешь посмотреть? Интернет не открывается.

– Ты проводила диагностику? – спрашиваю я, перегибаясь через её плечо и щёлкая мышкой. – Он вчера барахлил.

Диагностика занимает пару минут, но она выдаст сообщение, гласящее «Нет соединения с интернетом. Пожалуйста, проверьте ваш роутер».

Пока идёт диагностика, ба выходит из кухни.

Придётся действовать быстро.

Я открываю Ворд, выбираю шрифт поскучнее и быстро печатаю следующее:

ВАШ ИНТЕРНЕТ-ПРОВАЙДЕР ВРЕМЕННО ОТКЛЮЧЁН. ОШИБКА № 809. ПОПРОБУЙТЕ ПОЗЖЕ.

Я делаю скриншот и сохраняю его в папку с картинками.

Боже, я и забыла, как долго они сохраняются…

Когда всё готово, я открываю скриншот и жму «РЕДАКТИРОВАТЬ», обрезая его так, чтобы остался только прямоугольник с текстом, который я вывожу на рабочий стол.

Я слышу, как ба возвращается вниз.

Я располагаю фейковое окошко с ошибкой по центру экрана и снова делаю скриншот, а потом открываю его и разворачиваю на весь экран как раз в тот момент, когда ба появляется на кухне.

Я меняю выражение своего лица с АБСОЛЮТНОЙ ПАНИКИ на лёгкое раздражение и цокаю языком.

– Какие-то проблемы с сервером, – говорю я. – Смотри.

Она подходит и читает уведомление об ошибке. На самом деле это совершенно не походит на настоящее уведомление об ошибке, но если вы не очень подозрительны, то выглядит нормально.

К счастью, ба не подозрительна. Она немного шевелит мышкой, цокает себе под нос, а потом снова идёт ставить чайник.

Сработало! В тот самый миг в правом верхнем углу экрана появляется уведомление о входящем письме.

Спасибо, что уведомили об отсутствии вашего ребёнка. Надеюсь, она скоро поправится.

С уважением,

миссис Д. Монкур (администратор)

Я тихонько жму «Удалить», пока ба стоит ко мне спиной.

Фух. И всё это ради того, чтобы на денёк-другой отвязаться от школы.

Глава 34

Теперь, когда ба ушла на работу (а я «вдруг вспомнила» про недоделанное задание по географии, так что она ушла без меня), я, давясь, вливаю в себя ещё две чашки, как я его теперь называю, «Доктора Чанга Поразительно Поганого Его Кожа Такой Чистый».

Мне всё лучше удаётся удерживать его в себе. Меня уже не настолько тошнит, хотя живот сводит от нервов и распирает от газов, прямо как в прошлый раз.

Я решаю дождаться, пока газ начнёт выходить, если можно так выразиться, прежде чем залезть в солярий. Я хочу, чтобы всё было в точности как в прошлый раз.

Мне не приходится долго ждать. Через час или около того после ухода ба у меня начинается отрыжка.

Я пытаюсь подгадать к началу нашего школьного конкурса «Уитли ищет таланты», который состоится в 13:30, сразу после ланча. В прошлый раз моя невидимость продлилась часов пять, так что вылезти из солярия я должна где-то в 10:30, а то и позже. А значит, пока что я всё прекрасно успеваю.

Сердце колотится как сумасшедшее, желудок крутит, в голове носятся мысли, а что до отрыжки – незачем вам это знать. Это ненормальный запах. Даже если бы вы съели какие-нибудь там приправленные карри яйца, вы не смогли бы произвести такое зловоние. Оно виснет в гараже, словно ядовитые пары.

Залезая в солярий в этот раз, я чувствую себя иначе, чем в прошлый, – в основном потому, что знаю, что произойдёт, и потому нервничаю, а ещё знаю, что не усну. Вместо этого я просто лежу с закрытыми глазами.

На этот раз я включила радио, и дозвонившаяся на радиостанцию женщина говорит:

– …так что я бы хотела, чтобы вы, пожалуйста, поставили для меня «Зажигай свет» Фелины, Джейми.

Это странно. То есть я понимаю, что это совпадение, но всё же…

– Прекрасный выбор! Прекрасный выбор. Это одна из моих любимых. Почему именно она, Крисси?

– В честь моей мамы, – отвечает женщина. – Она напоминает мне о ней. Она умерла, когда…

Но Джейми Фэрроу перебивает её, потому что 9:30 утра – не время сентиментальничать на Радио Норт-Ист.

– Для вашей мамы! Это мило, Крисси, какая замечательная мысль, я уверен, она оценит это, где бы ни находилась. Так что для Крисси из Блейдона и её чудесной мамы включаю: покойная Фелина с песней «Зажигай свет».

Песня мне уже знакома: начинается медленное барабанное «бум-бум-бум», потом глубокий, хриплый перебор гитары, за которым следует гортанный вокал Фелины, и отчего-то – несомненно из-за смеси страха и всего, что со мной творится, – я чувствую, что вот-вот расплачусь. В горле встаёт комок, я сглатываю его и выключаю радио.

Я лежу в тишине, время течёт, и я закрываю глаза, потому что таращиться на ультрафиолетовые трубки внутри солярия вредно.

Я знаю, что не засыпала, но чувство всё равно такое, будто я проснулась. Я понимаю, что процесс пошёл, потому что ультрафиолетовый свет начинает проникать сквозь мои веки, поначалу медленно.

Я открываю глаза – посмотреть, что происходит.

Подняв руку перед лицом, я могу видеть через неё насквозь: она словно сделана из полупрозрачного пластика и с каждой секундой становится всё прозрачнее. Трудно разглядеть внимательно, потому что глаза мне немного слепит сильный свет, но всё определённо, определённо работает.

Я знаю, что всё закончилось, когда крепко зажмуриваюсь и всё равно вижу сиреневатый свет трубок солярия.

Для надёжности – хотя я не уверена, что в этом случае стоит использовать слово «надёжность» – я лежу ещё несколько минут, прежде чем поднять крышку и вылезти наружу.

Я подхожу к зеркалу и снова изумляюсь, что я полностью, совершенно, поразительно невидима.

А теперь пора в школу.

Глава 35

Я стою на пороге и понимаю, что просто не могу этого сделать.

Я не могу уверенно прошагать по Истборн-Гарденс, а потом повернуть направо к школе, как делаю обычно.

Я почти уверена: это всё потому, что я голая.

Не то чтобы меня кто-то видел, конечно. Но я чувствую, как ветерок обдувает мой голый живот, и это как-то неправильно.

Я пытаюсь представить, что я в купальнике, – это помогает.

Я выхожу за дверь и прохожу несколько метров по дороге, но потом поворачиваю назад, когда вижу старого Падди Флинна, ковыляющего к набережной на своих ходунках.

В душе я понимаю, что он меня не видит. Это всё лишь в моей невидимой голове.

И пока я дрожу на крыльце, я снова пробегаюсь по плану:

1. Выйти на сцену, невидимой.

2. Взять у Бойди гитару, которую он будет мучать, пытаясь выдавить какую-нибудь песню.

3. Сделать так, чтобы казалось, будто он заставляет гитару левитировать.

4. Бойди получает бурные аплодисменты, и все говорят, что он крутой, так что…

5. Он прощает меня за то, что я назвала его жирным, чего на самом деле я не делала, но по сути всё равно что сделала.

Не знаю, почему это так меня беспокоит – то, что я про него сказала. В смысле, ещё не так давно я даже не хотела с ним дружить. Но теперь всё иначе. Может, потому, что если я не попытаюсь загладить вину, это поставит меня в один ряд с Араминтой и остальными.

Больше всего мне не даёт покоя взгляд Бойди тогда, в столовой. Взгляд того, кто только что обнаружил, что на самом деле всё не так, как он думал. Я прекрасно это понимаю.

Какова бы ни была причина, видимо, я всё же исполню свой план.

Однако для начала я должна выйти из дома, и, возможно, стоит одеться.

Только в этот раз я не собираюсь надевать клоунскую маску, это уж точно.

Глава 36

Что ж, полчаса спустя я добралась до школьных ворот – это оказалось проще простого. Джинсы, носки, кроссовки, старый дождевик на молнии, который никто из школы не узнает (видите? Я всё продумала), пара белых перчаток ба, солнцезащитные очки и…

Чулок на голове! Прямо как у грабительницы банков (в те времена, когда люди ещё грабили банки). Я взяла пару колготок ба (чистых, разумеется) и отрезала одну ногу, а потом натянула на лицо. Цвет у колготок телесный, так что если я застегну дождевик до конца, скрывая рот, и покрепче затяну завязки капюшона, видны будут только мой (невидимый) нос и солнцезащитные очки.

Должна признать: выгляжу я странновато. На дворе тёплый июньский день, и большинство людей ходят без курток, но всё же если я не буду поднимать голову, никто ничего не заметит. По крайней мере, так я успокаиваю себя.

И теперь я торчу у школьных ворот – они закрыты. Год назад такая проблема даже не стояла бы, но с тех пор как дядя какой-то десятиклассницы заявился в школу и попытался её похитить, здание оборудовали по самую крышу датчиками отпечатков пальцев и камерами на воротах.

Мой невидимый отпечаток, возможно, всё же откроет ворота, но тогда меня засечёт камера видеонаблюдения, а на обычную ученицу я не похожу – в этом-то прикиде.

Но – опять же, простите моё хвастовство – у меня всё схвачено. Я вытаскиваю из кармана дождевика пластиковый пакет. Примерно в десяти метрах от меня рядом с сетчатым забором растёт раскидистый куст рододендрона, внутрь которого могут влезть пара человек, чем часто пользуются старшеклассники, если хотят покурить. Земля тут усыпана окурками, но мне всё равно. Пора раздеваться, и у меня полно других поводов для беспокойства.

Я быстро снимаю одежду и запихиваю её в пластиковый пакет, потом сую его поглубже в куст.

А затем выхожу.

Голая и невидимая.

Путь сюда, кажется, придал мне смелости. Я уже не так сильно нервничаю.

Я направляюсь к воротам прямо в тот момент, когда возле них притормаживает фургон с надписью: «ПОСТАВКА ПРОДУКТОВ» на боку. Мгновение спустя раздаётся металлический лязг, и ворота открываются. Мне не составляет труда юркнуть следом за фургоном, и вот я уже на территории школы.

На улице никого нет. Все на уроках.

К главному входу ведёт длинная дорожка, которая потом сворачивает за угол и огибает всю школу – двухэтажное здание с бесчисленными пристройками и флигелями, построенными в разное время, и на каждом висит табличка, гласящая, какой местный член совета проводил церемонию открытия.

Самым последним открылось крыло сценического искусства, которое находится справа от меня, – туда-то я и направляюсь. Именно там примерно через час начнётся «Уитли ищет таланты».

Воздух тёплый и липкий, а хмурое небо лилово-серое. Но, пока не пойдёт дождь, всё будет в порядке.

Потому что, если дождь пойдёт, капли будут ударяться о мою невидимую кожу и сделают меня видимой.

Глава 37

Кап.

Кап.

Кап.

Глава 38

Я не рассказывала вам этого раньше, потому что до сих пор дождь и не шёл толком. Но я вроде как знала, что рано или поздно он пойдёт, и думала, что расскажу, когда к слову придётся.

Что ж, вот и пришлось, так что рассказываю.

Самое ужасное чувство для меня – это попасть под дождь, под проливной дождь. И так было всегда, а не только с тех пор, как я стала невидимой.

Одна из причин, по которой я не упоминала об этом, – чтобы вы не решили, будто я чокнутая, хотя чокнутая я и есть. Самую чуточку, по крайней мере.

Не то чтобы от попадания под дождь у меня случаются панические атаки или что-то такое. Дело не в этом.

Просто дождь – ливень, не просто морось – напоминает мне о маме. И мне становится грустно. А я не хочу грустить, когда думаю о маме. Так что это меня пугает. Вы понимаете хоть немного, о чём я?

Я боюсь, что дождь заставит меня грустить при мыслях о маме.

Думаю, это потому, что одно из немногих моих воспоминаний о маме связано с дождём, и воспоминание это не самое светлое.

Оно идёт перед воспоминанием о похоронах, о которых я вам уже рассказывала. Наверное, это моё самое раннее воспоминание из всех. Мне было года два с половиной. Может, и того меньше. Я осознаю, что иду по какому-то тротуару. И мама идёт со мной рядом, держа меня за запястье.

Идёт дождь, прямо-таки льёт как из ведра. Вокруг нас сверкают молнии, люди кричат, мама промокла до нитки и тоже что-то кричит им, ругается, велит проваливать, только грубее. Она так крепко стискивает моё запястье, что мне больно, и я начинаю плакать, и мама плачет тоже.

Думаю, тогда на улице было оживлённое движение, потому что запах дождя и выхлопных газов иногда воскрешает у меня в голове это воспоминание, особенно в вечернее время, и…

Ну, вот, в общем-то, и всё. Я была огорчена, мама была огорчена, люди вокруг были какие-то недобрые, у меня болело запястье. Это всё, что я помню, да и то отрывочно.

Я была совсем маленькой.

Так что, когда начинается дождь, мне немедленно становится грустно.

Но теперь дождь ещё и делает меня видимой.

Я смотрю вниз – капельки воды зависают в воздухе на месте моих рук, ладоней, отчего я становлюсь похожей на поблёскивающую призрачную фигуру.

Глава 39

Капли падают, а вместе с ними и температура воздуха. Из тёплого и липкого он становится холодным и влажным, и я жмусь к стене, над которой нависает крыша, руками кое-как стряхивая с себя дождь, и чувствую холод, дрожь, страх и злость.

Холод и дрожь – это понятно. Страх – это из-за дождя/мамы, из-за него моё дыхание становится поверхностным и быстрым, а сердце бешено колотится в груди.

Злость? Это просто из-за меня самой. Я в ярости на саму себя из-за того, что пошла на такой глупый риск. Какого чёрта творилось у меня в голове, когда я решила, будто это хорошая идея?

Могу поспорить, вы думали: «Ну и безумная идея», когда читали об этом, не правда ли?

Ну, поздравляю. Вы были правы.

Я смотрю вниз и оглядываюсь вокруг себя. Кажется, я убрала большую часть дождя с кожи. Кроме…

О. Господи. Боже. Кроме головы!

Мои волосы вымокли насквозь. Я чувствую это, но не вижу. Я осторожно крадусь вдоль стены к окну. Это одно из окон театральной студии, и оно задёрнуто тёмной занавеской, что делает его почти идеальным зеркалом, и само собой, когда я встаю перед ним, то вижу серебристую водяную пыль на своих волосах – едва, но всё же заметную.

Выглядит это… странно. Я приглядываюсь, и от моего дыхания стекло запотевает.

Единственное, что я могу сделать, – это высушить волосы, и заниматься этим мне придётся в женском туалете, где есть электрополотенце.

Я знаю, что должна действовать быстро, но не могу удержаться от того, чтобы не написать на запотевшем стекле свои инициалы.

«Э.Л.»

И тут я застываю на месте. Я слышу, как у меня за спиной кто-то говорит:

– Ты это видела?

Я не осмеливаюсь обернуться, но голос узнаю.

Они стоят метрах в трёх, я вижу их отражения. Это Араминта Фелл и Кэти Пеллинг из «банды».

– Что видела? – спрашивает Кэти.

Они обе остановились и глядят прямо на меня. Прямо сквозь меня, если точнее.

– Это, – Араминта тычет пальцем. – Эти буквы просто… сами по себе написались.

К счастью, запотевший участок уже снова делается прозрачным, а вместе с ним и буквы.

– Ты о чём? – спрашивает Кэти. – Какие буквы?

– Они были там, они… это… А это что такое? – Теперь она указывает прямо на мою голову.

Прямо на меня.

Но Кэти уже потеряла интерес. Едва кинув в мою сторону взгляд, она направляется за угол.

– Это стена, Араминта. Они крыши держат, может, слышала? Идём, а то опоздаем.

Араминта сдаваться не собирается, и я в ужасе, потому что она надвигается прямо на меня. Медленно, с опаской, вытянув вперёд руку. И я знаю, что она вот-вот коснётся моей головы.

– Да идём же! – кричит Кэти.

Я могла бы побежать? Но тогда она погонится за мной – на лице у неё целеустремлённое любопытное выражение.

Кроме того, на моём пути к отступлению стоит Кэти Пеллинг.

Или я могла бы сделать что-то ещё. Что-то, что заставит её не трогать мою голову.

Не знаю, что наталкивает меня на эту мысль, но у меня есть всего секунда, потому что Араминтина ладонь находится уже в паре сантиметров от моей головы.

Я высовываю язык и издаю самый громкий и странный гортанный хрип, на какой способна.

Что-то вроде: «Кла-а-а-а-а-агх-х-х-хгхгхгхгх!»

А потом, для полного счастья, лижу её ладонь.

Это всё происходит одновременно – хрип и лизание.

Полагаю, именно это сочетание пугает её до полусмерти.

Секунду Араминта Фелл переваривает случившееся, а потом делает нечто, от чего мне становится почти жаль её. Она издаёт негромкий вопль ужаса и просто падает на колени.

Она буквально лишилась дара речи от шока. Я не уверена, что это испуг, потому что она даже не знает наверняка, есть ли тут чего пугаться. Араминта начинает тяжело дышать и всхлипывать, а потом смотрит на свою ладонь, пятясь.

– Минт! Что, блин, с тобой такое? – спрашивает Кэти, встревоженно приближаясь к ней.

До сих пор Араминта не сводила глаз с моих волос, но теперь наконец делает это. Я пользуюсь шансом и кидаюсь за угол, к двери, но останавливаюсь послушать, что она говорит.

– Оно… оно… в смысле… лизнуло… фу… лизнуло. Агх!

Кэти внезапно становится очень обеспокоенной.

– Эй, лапуля. Всё окей. Идём. Что стряслось? Ах, только погляди на себя, ты же прямо в луже…

Я слышу, как они уходят туда, откуда пришли, и снова прислоняюсь к стене, глубоко дыша и изо всех сил сдерживая смех.

Вот только я не совсем уверена, что то, что произошло, смешно.

Очень удовлетворительно – определённо.

Но смешно?

Эти фокусы с невидимостью куда сложнее, чем я думала.

Глава 40

Я нашла себе идеальное укрытие за кулисами маленькой сцены в дальнем конце школьного театра.

Тут стоят составленные друг на друга стулья и бутафорский камин, использовавшийся в прошлогодней младшеклассной постановке мюзикла «Оливер!». Я держусь в тени, и, вероятно, меня не было бы видно, даже если бы я не была, ну знаете, невидимой.

Если я немного высунусь вперёд, то увижу часть зрителей, которые уже собираются, шумные и радостные. Я практически нервничаю от одного только нахождения на сцене, и, хотя я знаю – ну, действительно знаю, – что меня никто не видит, это всё равно очень специфическое чувство.

Вот как проходит «Уитли ищет таланты».

Двадцать номеров, по два от каждого класса, на каждый отводится по три минуты. Вместе со вступительной частью, объявлениями и награждением в конце всё шоу длится два часа.

Комментариев судей или чего-то подобного нет, по крайней мере в этом году. В первый год проведения, когда я ещё не ходила в школу, так пытались делать, но судьи – такие же дети – из кожи вон лезли, чтобы показаться смешными и жестокими. Двое выступающих убежали со сцены в слезах. В прошлом году судей назначили из учителей, но они оказались слишком добры и говорили, что все номера были превосходны, даже те, которые не были, и зрители их освистали.

Так что в этом году судит комиссия из трёх учеников и трёх учителей – они голосуют тайно и ничего не комментируют.

Мистер Паркер отвечает за представление выступающих. Сегодня на нём галстук-бабочка, и он перескакивает через ступеньки к восхищённым воплям и аплодисментам публики и, по меньшей мере, одному присвисту, на который отвечает насмешливым реверансом, встречаемым смехом.

(Честно говоря, мистеру Паркеру стоит просто самому выступать все два часа. Он легко победит.)

– Спасибо, спасибо. Немного благопристойности, прошу, и давайте приготовимся к увеселениям, которые вот-вот осыплют нас, словно из рога изобилия! Нас ждут комедианты, шансонье, эквилибр-р-ристы и служители Терпсихоры – будьте добры, прекратите хихикать, мистер Найт, и посмотрите в словаре, если вы находите мой вокабуляр затруднительным для восприятия!

Пятьдесят процентов времени я лишь догадываюсь о значении его слов, но всё равно обожаю его слушать.

Так он продолжает ещё немного, а потом объявляет первый номер.

– Прошу вас встр-р-ретить аплодисментами повелительницу мелодий из 7Е класса – мисс Деланси Нколо!

Деланси на год младше меня, и она хороша.

Свет гаснет, а потом снова зажигается, когда она выходит на сцену, и все издают радостные вопли. Двое парней из восьмого класса возятся с освещением, и Деланси поёт песню Бейонсе, с разными вокальными приёмами, трелями и всяким таким.

Она допевает под бурные овации, и я думаю: «Бедный Бойди».

После ещё двух номеров – Финбар Тали играет мудрёную пьесу на пианино, а две девочки из класса мисс Гоулинг исполняют странные, смахивающие на йогу движения под музыку – наступает черёд Бойди.

Мистер Паркер представляет его.

– Дамы и господа, вы уже слышали об Эрике Клэптоне, слышали о Джими Хендриксе – ну, по крайней мере, те из вас, у кого есть какой-то вкус в музыке… Уймитесь, уймитесь. А теперь пришло время услышать о Бойде. Гитарист огромного мастерства, музыкант гаргантюанского величия из 8А. Встречайте… Эллиот Бойд!

Ого. Представил так представил. Бойди выходит на сцену, и я вижу, что он нервничает – а кто бы не нервничал после такого-то восхваления?

Он начинает настраивать гитару. Трынь-трынь-трынь. Трынь-трынь-трынь… звяк.

О нет.

(Совет тем, кто выступает с гитарой: настраивайте свой инструмент перед тем, как выйти на сцену.)

Бойди несколько раз на пробу дёргает струны, а потом настраивает ещё немного. Кто-то издаёт саркастический возглас.

«Ну давай, Бойди, разберись уже», – думаю я.

Зрители начинают переговариваться.

Они теряют к нему интерес, и я понимаю, что должна действовать прямо сейчас. Выходя из-за камина, я глубоко вдыхаю и готовлюсь совершить самый пугающий поступок за всю свою жизнь.

Глава 41

Вам когда-нибудь снилось, что вы оказались голыми у всех на виду?

Это не такой уж и редкий сон. Оказывается, «быть голым у всех на виду» – самый распространённый кошмар. Он опережает падение, полёт, погоню и неготовность к экзамену.

В моём повторяющемся кошмаре я нахожусь в школе, но не в этой, а в начальной. Я стою на игровой площадке и, глядя на себя вниз, к своему полному ужасу осознаю, что совершенно голая. На мне нет ни единой ниточки, а самое смешное, что никто, кажется, и не замечает этого. Если я начинаю двигаться или заходить в двери, люди просто не обращают на меня внимания. Мне не нужно идти далеко – рядом есть раздевалка, где на крючке висит какая-нибудь одежда, которую я смогу надеть. Но хоть я и иду в правильном направлении, раздевалка не становится ближе, а я всё укрепляюсь в уверенности, что люди вот-вот заметят, что на мне ничего нет. Смущение перерастает в настоящий страх, что все станут оглядываться и смотреть на меня, и в конце концов я просыпаюсь. Я знаю этот сон настолько хорошо, что иногда говорю себе: «Ох, Этель, это просто опять тот глупый сон. Почему бы тебе не проснуться?» И просыпаюсь.

Согласна: чужие сны, как правило, ужасно скучные. Обычно я никому не стала бы рассказывать про свои сны, потому что мне самой становится скучно до смерти, когда другие люди рассказывают мне, что им приснилось. Но этот сон важен, потому что, когда я появляюсь из-за кулис школьной сцены, я чувствую себя в точности так, как в том сне.

Я стою в чём мать родила, с одним только отличием: меня никто не видит.

Странное чувство? Мягко сказано.

Я стою на сцене, перед всей школой, совершенно без одежды.

Мгновение-другое я не двигаюсь, скованная страхом.

Я жду, что с минуты на минуту кто-нибудь закричит:

«Глядите! Там Этель Ледерхед без одежды!»

Но этого не происходит.

Вместо этого Бойди продолжает терзать гитару, и это просто чудовищно. Люди начинают хихикать.

Я подхожу к нему со спины и придвигаюсь поближе.

– Это я, Этель.

Он ахает и резко поворачивает голову, из-за чего не попадает в очередную ноту.

Теперь зал открыто смеётся, и я слышу первый свист, хотя издеваться над выступающими строго запрещено.

Потом Бойди вообще перестаёт играть.

Я протягиваю руки и мягко забираю у него гитару.

– Пусти. Всё будет нормально. Вот увидишь, – я шепчу, чтобы мой голос не попал в микрофон.

Бойди разжимает левую ладонь, стискивающую гриф гитары, и я медленно поднимаю её повыше.

Зал погружается в тишину, а потом я слышу негромкое аханье, которое всё нарастает.

Я говорю Бойди в ухо:

– Теперь сделай вид, будто заставляешь её летать.

Надо отдать ему должное: он и бровью не ведёт. Бойди схватывает всё на лету и делает руками загадочные жесты, пока я раскачиваю гитару из стороны в сторону и подхватываю мелодию на том месте, где он остановился.

У меня не особо получается играть, пока я размахиваю гитарой, – не настолько я хороша. Но мне удаётся извлечь несколько почти точных аккордов и всякого такого между замысловатыми поворотами и зигзагами инструмента, и залу это нравится!

Бойди натягивает на лицо улыбку и слегка поворачивает голову в мою сторону, говоря краем рта:

– Этель, ты что, эм… Ты голая?

– Тс-с. Да. Ясное дело. Даже не думай об этом.

Он не перестаёт улыбаться.

– Я и не думал. Честно. До сих пор.

– Заткнись.

– Ясно.

Поднимается волна аплодисментов, а потом и восторженных возгласов, и я перехватываю гитару повыше. Я внутренне смеюсь, представляя, что видит публика: наверное, это кажется настоящим волшебством!

Бойди улыбается как сумасшедший и размахивает руками, словно дирижирует движениями гитары, когда мы расхаживаем по сцене, и я чувствую прилив уверенности и говорю ему:

– За мной!

Зал делится на две части проходом, ведущим к задним дверям театра. Старательно бренча на гитаре, я спускаюсь по ступенькам со сцены и иду по проходу, Бойди следует за мной, размахивая руками.

Я знаю: это огромный риск. Но до сих пор я не слишком часто рисковала в жизни, так что, думаю, пора нагонять упущенное.

Наверное, это я из-за волнения такая уверенная. Волнения делать нечто настолько из ряда вон выходящее, будучи полностью невидимой.

В любой момент кто-нибудь может протянуть руку и коснуться меня, но все слишком поражены, и никто этого не делает. Они просто глядят, разинув рты, как Бойди – ухмыляющийся как безумец – дирижирует своей летающей гитарой, направляя её по проходу, через зал, скользя на волне изумления.

Зрители удивлённо качают головами – рты раскрыты, глаза блестят, им явно это нравится, нравится он, и я хочу, чтобы это продолжалось вечно.

Скажите на милость: почему когда мне максимально весело, где-то у меня в затылке появляется голосок, который твердит, что всё вот-вот пойдёт наперекосяк? А значит, у меня никогда не получается «потеряться в моменте», как бы здорово это ни должно было быть?

Вместо этого мне на ум всегда приходит, что сказала бы в такой ситуации ба:

«Чем выше летаешь, Этель, тем больнее падать».

Не в буквальном смысле, конечно, но я должна была это предвидеть.

Или не должна? Не знаю, как вообще такое можно предвидеть?

Думаю, дело всё в Джесмонде и Джарроу Найт: где бы они ни находились, всегда нужно быть начеку, а я замечаю их, ближе к хвосту зала, сидящих с краю прохода.

С бутылками воды. Вполне невинно, правда?

Не водяные пистолеты, не бластеры, ничего такого. Просто бутылки воды со спортивными крышками, в которых проделаны маленькие такие дырочки.

Краем глаза я вижу, что делает Джесмонд, но слишком поздно.

С тупой ухмылкой на тупой роже он уже поднял бутылку. Он передаёт что-то сестре – свой телефон, наверное. Потом сжимает бутылку, и прямо в Бойди летит струя воды. Тоненькая струйка, но она попадает мне точно в лицо и на волосы.

Джарроу рядом с Джесмондом держит телефон, снимая видео.

Глава 42

Не думаю, что кто-то замечает поначалу.

Джесмонд стреляет снова, и вода снова попадает в меня. Промахнуться сложно – я всего в метре от него.

Всё это занимает считаные секунды. Однако я-то знаю, что сделалась слегка видимой.

Я бросаю гитару с воплем «Лови, Бойди!», наплевав, что будет, если люди услышат голос из ниоткуда. Я надеюсь, что гомона зала будет достаточно, чтобы никто не смог понять, откуда доносится мой голос.

Вот только в тот самый момент, когда я воплю, люди вокруг меня замечают появление странных водянистых очертаний на том месте, где в меня попала струя, и в этой части зала воцаряется тишина.

Араминта Фелл, сидящая на ряд дальше, восклицает:

– О боже мой. Это опять оно!

Бойди ловит гитару за гриф, но к этому времени я уже бегу по проходу.

Некоторые из ребят поднимаются с мест, чтобы бежать за мной, или просто вытягивают шеи, чтобы получше разглядеть странное явление. Подозреваю, они думают, будто это часть выступления Бойди, ещё одна иллюзия.

За моей спиной мистер Паркер кричит:

– Сядьте, все сядьте! Дайте выступающим выступать – проявите толику уважения!

Но его никогда особо не слушались, и в зале поднимается суматоха – люди высыпаются в проход, чтобы разглядеть, что за чертовщина творится.

Ребята-осветители немного зажгли свет в зале, как только Бойди начал сходить со сцены, но он всё же не очень яркий.

Тем временем Джесмонд Найт палит из своего импровизированного водяного пистолета как при настоящей перестрелке, и кто-то с противоположной стороны прохода, задетый шальной струёй, открывает ответный огонь из собственной бутылки с водой. В меня попадает достаточно, чтобы я была по крайней мере частично видима народу, продвигающемуся по проходу.

Я слышу, как люди говорят: «Что это?» и «Гляди – там рука!», но в основном «О боже!» и кое-какие другие гораздо более экспрессивные выражения. Впрочем, в основном никто не уверен до конца, что они такое видят, так что довольно многие восклицают «Круто!» или «Ого!».

Райли Колман, который в прошлом году выиграл олимпиаду по физике, громко произносит, словно знает всё на свете:

– Ой, да бога ради – это просто игра света!

(Он прав, конечно: моя невидимость – это определённо «игра света».)

Я оторвалась от толпы на добрых несколько метров. Если мне удастся выбраться на улицу и убежать, люди не смогут меня разглядеть, я вполне уверена.

Из зала ведут двойные запасные двери – такие, с металлическими перекладинами, на которые нужно надавливать, чтобы открыть.

Я так и делаю – и замираю на месте.

Снаружи льёт как из ведра – настоящий муссон. Один шаг под дождь – и я стану полностью видимой, дождевой призрачной фигурой.

Я поворачиваюсь – прямо за мной примерно дюжина людей.

Я даже не уверена, что именно они видят. Пару капелек воды на моих волосах и лице? Как это вообще выглядит?

Позади этой небольшой толпы я вижу Бойди с перекошенным от страха лицом. В этот момент он делает нечто совершенно потрясающее. Он вопит.

– А-а-а-агх! Он нашёл меня! Это призрак Джими Хендрикса, и он меня карает!

Шикарно! Толпа немедленно оборачивается, чтобы посмотреть, как Бойди размахивает вокруг себя руками, делая вид, будто на него напали, и все смеются.

Я пользуюсь шансом и крадусь вдоль стены театра. Я вытираю воду с лица и откуда только могу, и у меня вроде бы неплохо получается.

Но тут Джесмонд отворачивается от Бойди и указывает на землю.

– Следы!

Я оставила цепочку мокрых следов, и они ведут прямо ко мне. Не мешкая ни секунды, я бросаюсь к главной двери из театра и врываюсь в школьный коридор.

Глава 43

Обернувшись, я обнаруживаю, что больше не оставляю мокрых следов, и погоня во главе с Джарроу Найт не знает, куда я направилась. Они останавливаются на пороге, и я слышу, как мистер Паркер и пара других учителей пытаются навести порядок.

Я осторожно открываю дверь в женский туалет.

Пару минут спустя я совершенно суха, спасибо электрополотенцу, и гляжусь в большое зеркало в туалете.

Я снова полностью невидима, вся до последнего дюйма. Я как раз раздумываю, что мне делать дальше, когда дверь в туалет распахивается и бьёт меня по лицу – со всего размаха.

Я взвываю от боли и падаю на пол, держась за лицо, а в туалет вваливаются три девчонки. Я приседаю на корточки, стискивая нос, и не вижу, кто что говорит. Мне едва удаётся сдержать стон нестерпимой боли.

– Ой, простите, я не… Эй? Вы это слышали? Что это было такое? Ты что-то ударила? Я услышала, как кто-то… Джарроу, это ты только что визжала?

– За кого ты меня принимаешь? – отвечает Джарроу.

Я чувствую, как в носу начинает скапливаться кровь, а потом она просто выплёскивается. Я вовремя успеваю убрать руки и резко наклонить голову вперёд, чтобы кровь не капнула мне на кожу. Кровь собирается в длинную багровую кляксу, становясь видимой, и шлёпается на пол – растекающаяся красная лужица на белой плитке. Даже мне самой это кажется очень криповым, а я ведь одновременно и знаю, что это, и занята своей жуткой болью в носу.

Первой это замечает девчонка по имени Джемма.

– О боже. Джарроу, смотри. Кровь!

– Фу-у-у! Откуда она взялась?

Я не могу даже поднять взгляд, потому что если я подниму взгляд, то подниму и голову, а от этого по моему лицу потечёт ещё больше крови, так что я замираю в этом странном полуприседе. Лужица крови образует ручеёк и по швам между плитками струится к ногам девчонок.

– Да тут целая лужа, Джемма. О господи. Дрянь какая. Смахивает на чьи-то… фу-у! Я позову миссис Макдональд.

Две из трёх немедленно покидают туалет.

Судя по обуви, Джарроу осталась. Её нога шевелится, для пробы пиная воздух в моём направлении. Она хочет увидеть… что? Не знаю. Но она проявляет чрезмерное любопытство.

С Араминтой Фелл это сработало, так что может сработать и теперь.

Я разеваю рот и снова издаю свой гортанный хрип. С собирающейся в носу кровью он выходит скорее булькающим, и на ботинки Джарроу попадает мелкая кровяная пыль с парой капелек побольше.

Это срабатывает. Джарроу визжит и выбегает из туалета, вступая в лужицу моей крови и оставляя на плитке красный след подошвы.

Я слышу, как колонки в театре играют какой-то грохочущий хаус, а потом потрескивает микрофон, и мистер Паркер говорит:

– К порядку! Ну же, давайте немного угомонимся.

Я просто продолжаю сидеть, не двигаясь и молча постанывая, пока мой нос пульсирует от боли, а глаза обжигают слёзы.

И тут мою кожу начинает покалывать, а голова принимается болеть.

Невидимость проходит.

Я окажусь совсем голая. Посреди школы.

Вот только в этот раз – абсолютно, на сто процентов видимая.

Глава 44

Не то чтобы у меня был выбор, правда?

Однако я выбрала не лучшее время для того, чтобы разгуливать по школе нагишом, потому что в ту секунду, как я открываю дверь женского туалета, звенит звонок, и примерно из полдюжины классов в главный коридор высыпают ученики, а также зрители «Уитли ищет таланты».

У меня есть два пути: возвращаться обратно через корпуса сценического искусства или идти по главному коридору к просторному вестибюлю со стеклянными стенами, который уже заполняется учениками.

Я решаю подождать конца перемены в одной из туалетных кабинок, но покалывание на коже усиливается, и – судя по прошлому разу – я понимаю, что у меня есть максимум минут пять, чтобы вернуться под куст рододендрона за одеждой.

Я гляжусь в зеркало напоследок и сдираю с носа засохшую кровь.

– Всё чисто, – говорю я себе, а потом – несмотря на то, что жутко нервничаю, – улыбаюсь. Потому что всё так и есть: я чиста и прозрачна, как стакан воды.

Я выхожу из туалета прямо перед тем, как в него врываются четыре шестиклассницы, и едва избегаю второго столкновения.

Теперь мне предстоит бежать наперегонки с людьми и моей выдыхающейся невидимостью.

Маневрируя и петляя в людской массе, я пробираюсь по коридору. Я врезаюсь в людей; я задеваю их сумки. Некоторые оборачиваются и говорят: «Эй! Смотри куда идёшь!», но толпа достаточно плотная, чтобы никто не был полностью уверен, кто в них врезался.

По стеклянной крыше вестибюля колотит дождь, и меня немедленно пробирает мой старый страх, только теперь он граничит с паникой.

«Успокойся, Этель. Не сейчас, не сейчас», – говорю я себе.

Я укрываюсь за огромным папоротником в горшке, который стоит чуточку в сторонке, и глубоко вдыхаю, до боли вонзая ногти в ладони, и это отвлекает меня от страха.

Мне нужно, чтобы кто-то открыл дверь, и я протиснулась бы следом. Вот только никто не собирается наружу. Зачем им? Там льёт как из ведра.

Моя голова пульсирует, а под кожей словно ползает миллион муравьёв. И…

О нет.

Нет, нет, нет.

Если очень внимательно присмотреться к моей руке, можно увидеть, что она самую малость обретает форму.

У меня есть минута? Меньше? До тех пор, пока я не окажусь наяву в самом распространённом повторяющемся кошмаре в мире – голой у всех на виду.

Я сглатываю. Я делаю глубокий вдох, а потом…

Просто. Бегу.

Через секунду я оказываюсь у боковой двери и толкаю её. Кажется, будто сотня пар глаз обращается на звук распахнувшейся сама по себе двери, а внутрь влетает порыв ветра с дождём.

Кто-то говорит:

– Что это? Смотрите!

Я уже на улице и бегу сквозь дождь.

Я вижу, как дождевые капли ударяются о мои руки и ноги, создавая схематичный полупрозрачный силуэт, меняющийся и двигающийся, пока я бегу.

Через двадцать метров я смогу свернуть за угол у крыла науки и оказаться вне поле зрения людей из вестибюля. Прежде чем повернуть, я оглядываюсь: к стеклянным стенам прижимаются лица, а кто-то из ребят вышел из двери, которую я оставила открытой, пытаясь получше разглядеть призрачную фигуру, несущуюся под дождём.

А я уже свернула за угол и направляюсь к главным воротам. Они закрыты.

Единственное, что я могу сделать, – это открыть их своим отпечатком пальца, а с последствиями – какими бы они ни были – буду разбираться уже потом.

Я вижу свой прозрачный большой палец, прижимая его к сенсорной панели. Ворота распахиваются, и я выбегаю из них, ныряя под укрытие рододендроновых листьев.

Я совершенно вымотана и просто падаю на спину среди опавшей листвы и окурков. Я едва перевожу дыхание, мозг словно вот-вот взорвётся, и я зажмуриваюсь, а потом перекатываюсь на живот, и меня тошнит.

Потом я сажусь и смотрю вниз.

Я смотрю на себя. Я на месте; я вернулась. Вот моё бедро. Вот моя ладонь. Я закрываю глаза – и всё чернеет, как и следует.

Меня видно.

Я вытаскиваю свой пластиковый пакет из укрытия, одеваюсь и жду под промокшим рододендроном, прислонившись к металлическому столбу, пока закончится дождь.

Глава 45

Я возвращаюсь домой раньше ба и переодеваюсь в школьную форму, как будто у меня был самый обычный день.

Обычный день? Ха!

Мне приходит сообщение от Бойди:

Это было КРУТО! Придёшь сёдня в гости? Я ужин готовлю.

Видимо, я прощена. Кроме того, мне суперлюбопытно посмотреть, что у Бойди за дом.

Чаепитие с ба тем днём проходит натянуто, в основном потому, что мне до смерти хочется рассказать ей, что сегодня произошло, но – очевидно – я не могу.

– С тобой всё в порядке, Этель? – не один раз спрашивает она.

– Да, спасибо, ба. Просто устала. – По крайней мере, это правда.

Я вымотана. Во всём остальном же я чувствую себя хорошо. Каждый раз, проходя мимо какого-нибудь зеркала, я гляжусь в него, чтобы убедиться, что всё на месте. Это кажется невероятным, но, судя по всему, невидимость и правда даётся мне безо всяких побочных эффектов, не считая рвоты сразу после.

А что лучше всего, так это то, что моя кожа стала ещё чище. У меня осталась небольшая россыпь прыщей на подбородке, но кроме неё акне более-менее прошло. Я улыбаюсь себе в зеркало. Ба замечает это, проходя мимо.

– Тщеславие, Этель, дорогая. Проводить слишком много времени перед зеркалом вредно.

– Ты заметила, ба? Мою кожу?

– Я же говорила, что со временем всё пройдёт, милая.

Этим вечером она опять уходит: очередное собрание очередного комитета. По крайней мере, так она говорит. Я начинаю сомневаться.

Стали бы вы краситься перед собранием комитета? Ну, понятное дело, нет, если вы ребёнок. Но взрослый? Особенно если вы похожи на ба и в принципе нечасто краситесь?

Суть в том, что делает она это не у себя в комнате. Она прощается, говорит: «Увидимся позже» – и садится в машину, а там – я вижу это из своего окна – поправляет зеркальце заднего вида и наносит румяна, помаду и тушь. А потом уезжает.

Давным-давно, когда мне на Рождество впервые подарили смартфон, ба настояла на том, чтобы я установила приложение для отслеживания: «Просто для безопасности, Этель, милая».

Я вполне уверена: она не в курсе, что оно работает в обе стороны.

Сегодня я воспользуюсь им в первый раз. Я должна выяснить, куда это ба собралась.

Глава 46

Не знаю, чего я ожидала. Наверное, вся эта история с «Запашком» до сих пор заставляла меня думать, будто Бойди живёт в ужасном доме, но…

Его дом абсолютно обычный. Гораздо меньше, чем я ожидала, учитывая, что его папа юрист, но обычный. И очень отчётливо пахнет ароматическими свечами.

– Извини за запах, – говорит Бойди совершенно непринуждённо. – У мамы клиент.

Он рассказывает, что его мама рефлексотерапевт и специалист по рэйки – ни о том, ни о другом я не имею ни малейшего представления, кроме разве того, что это как-то связано с ароматическими свечами и положенным на музыку китовым пением, которое слышится по всему дому.

Папы Бойди дома не оказывается. Я его ни разу не видела. Я спрашиваю Бойди, где он, и он быстро отвечает:

– В командировке. Он часто ездит по командировкам. Не передашь мне вон тот ножик, Эфф?

Наблюдать, как Бойди готовит, весьма впечатляюще, так что я сижу у кухонной стойки, пока он режет и жарит. Оттого что его мама веганка, Бойди научился готовить себе сам, иначе, по его мнению, он бы «с голоду помер».

Она запрещает, чтобы в доме водилось мясо, но против рыбы ничего не имеет, так что рыбу мы и едим. Лично я не вижу разницы между мясом и рыбой. Ну, то есть, если ты не хочешь убивать животных – ладно, но как насчёт бедных рыб, ловящих ртом воздух в трюме рыболовного траулера? Ясное дело, вслух я этого не говорю.

В общем, Бойди нарезает овощи для стир-фрая с креветками, и его руки движутся проворно и ловко, прямо как у Джейми Оливера в телике.

– Видела бы ты это! – захлёбываясь, говорит он, когда речь заходит о сегодняшнем «Уитли ищет таланты», то есть примерно через две секунды.

– Я видела. Я там была!

Если вам вдруг интересно, Бойди не победил. Знаю: это полное безумие. Такая шикарная иллюзия, а он не победил.

– Думаю, это из-за того, что я сказал им, что это не я играл на гитаре.

– Чего ты им сказал?

Я боюсь того, что он сейчас скажет: неужели он разболтал наш секрет?

– Все как с ума посходили. О призраках начали говорить. Мистер Паркер взбаламутился – там едва до погромов не дошло. Чес-слово, Эфф, я думал, меня там на костре сожгут!

Я вспомнила группу людей, надвигавшихся на меня, и хаос в зале. Шоу явно вышло не самое чинное, если этого хотелось организаторам.

– Мистер Паркер отвёл меня в сторонку и говорит: «Мистер Бойд. Хоть я и ценю театральность вашего номер-р-ра и подготовку, затраченную на его оттачивание…»

Я начинаю смеяться: изображает он отменно.

Бойди воодушевлённо продолжает:

– «Невидимая леска, которую вы, несомненно, применили, чтобы создать подобие левитации гитары, – это поистине изворотливо, но поскольку инструмент находился вне ваших рук, я могу лишь предположить, что музыка воспроизводилась в некоторой степени шарлатанским путём. Я прав?»

– Он подумал, что ты играл под фанеру?

– В точку. Но что я мог сказать? Нет, мистер Паркер. Это была Этель Ледерхед, просто невидимая? Я сказал, что включил запись на телефоне, который приклеил липкой массой внутри гитары.

– И он тебе поверил?

– Бритва Оккама, Этель, бритва Оккама.

Я непонимающе смотрю на него.

Теперь Бойди переполняет уверенность, и он забрасывает овощи и креветки в сковородку.

– Бритва Оккама. Это из философии, э? «Если исключить невозможное, то, что останется, и будет правдой, сколь бы невероятным оно ни казалось».

– А бритва тут при чём?

– Не знай, – говорит он, мастерски тряся и перемешивая еду в сковородке без помощи ложки. – И он всё равно этого не говорил. Это сказал Спок в «Звёздном пути 6: Неоткрытая страна», цитируя Шерлока Холмса.

– Так кто такой Оккам?

– Неважно. Суть в том, что для мистера Паркера единственный способ, как такое могло произойти, это с помощью какой-то ультратонкой нитки и заранее записанного трека внутри гитары. Так что из-за того, что я вроде как выступал с музыкальным номером, меня дисквалифицировали.

– Полный отстой.

Я чувствую злость из-за того, что Бойди лишили его законной победы, но ему, кажется, всё равно.

Он пожимает плечами.

– Да пофиг. Оно того стоило – хотя бы из-за выражения лица Джесмонда Найта, когда он брызнул водой в меня, а попал в тебя. Вокруг меня будто было невидимое силовое поле! Так, надеюсь, ты голодная.

Надо отдать Бойди должное. Его стир-фрай пахнет восхитительно, а я действительно суперголодная.

Запихивая еду в рот, я спрашиваю его:

– Так что насчёт всего остального? Ты сказал, что в школе чёрт знает что творилось.

Оказывается, существует три версии этой истории про призрака, свидетелями которой стали разные люди, но ни одна из них не отличается ни логичностью, ни последовательностью, чтобы можно было в неё поверить.

Люди, которые видели, как меня обстреляли водой в зале, спорят об увиденном, и Райли Колман – физик-гик – убедил половину из них, что это была ещё одна часть иллюзии Бойди – а он и не отрицает.

Девчонки, которые видели, как я истекаю кровью в туалете, не обладают репутацией «надёжных свидетельниц». Когда вы говорите кому-то, будто на полу из ниоткуда появилась лужа крови, никто вам не поверит – как выяснила Кэти Пеллинг. У кого-то кровь шла носом. Что с того?

Араминта Фелл, кажется, ничего не рассказала о нашем с ней взаимодействии у крыла сценического искусства.

Остаётся только тот момент, когда я бежала под дождём из вестибюля на глазах у, не знаю, нескольких дюжин людей?

Бойди отмахивается вилкой и глотает кусок.

– Да, да, да – но что они там видели на самом деле? Ну серьёзно? Силуэт? Шквал дождя, созданный порывом ветра? Я слыхал версию, будто это призрак какого-то ребёнка, утонувшего в Калверкотском заливе лет, типа, тридцать назад.

– Серьёзно? Такое было?

– Видать, да. Если верить Далтону Макфэдьену, у которого отец тогда учился в школе. Суть, друг мой, в том, что никто ничего не знает. Наверняка – так точно. А это значит, что любая из версий может быть правдой – или ни одна из них. А мой прогноз таков, что спустя некоторое время всё уляжется и забудется, и твой секрет будет в безопасности.

Телефон Бойди, лежащий на столе рядом с ним, пищит, и он берёт его и быстро просматривает сообщение.

И меняется в лице.

– Ох. Или не в безопасности.

Приветик. Мы фсё знаем про тя и твою маленькую невидимую помощницу. Оч умно. Ниудивительно, што ты хочешь сохранить это в секрете. Короче, мы щитаем, что этот видос должны посмотреть фсе. Вы прославитесь! Покашто он хранится у мя на телефоне. Если вы хотите, штоб он там и остался, встретимся сёдня в 8 вечера у эстрады. Дж и Дж

Мы с Бойди смотрим друг на друга. Джарроу и Джесмонд. Кто же ещё?

Потом мы глядим на висящие на стене часы.

Сейчас 19:45.

Глава 47

Хоть сейчас и июнь, а дождь прекратился, на набережной Уитли-Бэй всегда царит какая-то мрачность, отчего кажется, что на календаре вечный февраль. Может, дело в заколоченных досками отелях, выглядящих так, будто когда-то они были шикарными, а теперь напоминают стариков из прабабулиного пансионата: ветшающие и нелюбимые.

Может, у меня просто настроение такое.

«Почему, – с яростью спрашиваю я себя, – эти близнецы вечно всё портят?»

На смену дождю пришёл ясный прохладный вечер, и чайки умолкли. Позади нас начинает садиться бледное солнце, придавая маяку розоватый оттенок.

Мы направляемся к Полю. Прямо посередине стоит старая эстрада, с которой хлопьями сыплется краска.

Джесмонд с Джарроу уже на месте, наблюдают, как мы приближаемся.

– Ну так… что мы скажем? – спрашиваю я Бойди, на которого снизошло странное и нервирующее меня спокойствие.

– Расслабься, Эфф. Будем всё отрицать. Не может у них быть никаких доказательств.

– У них есть видео – в сообщении было написано, – возражаю я.

– Ну, даже если оно у них есть, вряд ли там много чего видно, э?

– Хм-м… – Я вспоминаю, как Джарроу снимала на телефон. Я не могу разделить уверенности Бойди. – Так что мы будем делать?

– Наврём с три короба и пошлём их к чёрту.

– Мы могли это и в сообщении сделать. Зачем мы с ними встречаемся?

– Ну мы же хотим узнать, что именно у них есть, так? Просто на всякий случай. Надо ознакомиться с вещественными доказательствами, прежде чем выносить вердикт, и так далее.

Теперь мы в нескольких метрах от эстрады.

– Ладно, говорить буду я, – заявляет Бойди.

– Иди-ка ты. Я тоже буду, если захочу.

– Как скажешь, Эффи.

Мы поднимаемся на эстраду, где нас ждут близнецы. Честно говоря, если бы не напряжение – я бы рассмеялась. Они стоят в футе друг от друга, сложив руки на груди, будто корчат из себя пару зловещих блондинистых бондовских злодеев.

Оба отрывисто нам кивают.

– Вечер, Джарроу. Как ты, Джесмонд? – здоровается Бойди.

– Здорóво, Бойд, Этель, – говорит Джесмонд. (Мальчишка-близнец. Не переживайте, раньше я тоже вечно их путала. И, кстати говоря, «Бойд»? Это просто неприкрытое запугивание. Никто не зовёт его по фамилии – по крайней мере, без добавления «и», и то так его зову только я, кажется.)

Я выпрямляю спину и запугиваться отказываюсь.

Джарроу говорит:

– Приятно видеть тебя, Этель. В смысле всю тебя целиком.

Я не отвечаю. Это кажется хорошей стратегией: говорить как можно меньше, чтобы не выболтать лишнего.

По периметру эстрады стоят деревянные реечные скамейки, покрытые граффити, с кучами мусора под ними.

Мы садимся, и Джарроу продолжает.

– Видите ли, ща всё встало на свои места. Ну, типа. В тот день, когда мы нашли те твою собаку, нам показалось, что с твоей рукой чот не то, ага, Джес?

Джесмонд кивает.

Глаза Джарроу за стёклами очков с усилием моргают.

– Типа, мы её не видели, хотя ваще-то должны были.

Я гляжу на свои руки и верчу ими, словно бы говоря: «Что, по-вашему, не так с моими руками?»

Джарроу это игнорирует.

– А потом сегодня на этом шоу для выпендрёжников. Эта фигня с твоей гитарой. Леска? Прикалываешься, что ли? Я в рыбалке разбираюсь – не бывает такой одновременно тонкой и крепкой лески.

Я кидаю взгляд на Бойди, и наши глаза встречаются. Он жуёт нижнюю губу.

– Короче, – продолжает Джарроу, – мы вас слышали. Тя, если точнее. «Лови, Бойди!» Это точняк твой голос, и мы всё засняли на видео!

Они как будто всё отрепетировали. При упоминании видео Джесмонд вытаскивает телефон. Через миг он включает запись, и я придвигаюсь, чтобы посмотреть, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Видео начинается, когда Бойди спускается в зал с парящей перед ним гитарой. Запись трясётся, но иллюзия всё равно блестящая. Я беспокоилась, что камера каким-то образом «увидела» меня, как не может человеческий глаз, – что она слегка иначе воспринимает и записывает свет и я отчего-то сделаюсь видимой – но нет.

На записи я такая же невидимая, как была в реальности.

По залу прокатывается шум, начинается хаос. Люди со скрипом вскакивают с мест; мистер Паркер велит всем рассаживаться. Потом кадр резко накреняется: Джесмонд передаёт телефон Джарроу и фокусируется на приближающемся Бойди.

И воде.

На ту краткую секунду, когда вода попадает в меня, она создаёт очертания моего лица, прежде чем стечь и рассеяться каплями. Нельзя сказать наверняка, что это такое. Я начинаю давать себе надежду, что переживаю по пустякам.

А потом слышу свой голос: «Лови, Бойди!». Видимо, я сказала это очень близко к микрофону телефона, потому что выходит весьма отчётливо. Также, к сожалению, это, несомненно, я, но и что с того?

Потом сцена меняется. Это несколько секунд записи, снятой из школьного вестибюля во время ливня. Слышно, как кто-то говорит: «Вон там! Заснял?» – а вдали мелькает и скрывается за углом размытое нечто, но сказать наверняка, что это, невозможно.

Я готовлюсь растянуть губы в полуулыбке. Я собираюсь повернуться к близнецам и спросить: «И что, всё? Это всё, на что вы способны? Это не доказывает ничего, кроме того факта, что вы – двое чокнутых с фантазиями о невидимках. А про лепреконов у вас видео есть? Ха! Лузеры!» – или что-то в этом духе.

Но моя ухмылка застывает, не успев сформироваться.

Потому что теперь запись повторяется, только в замедленной съёмке. В тот момент, когда вода ударяет меня по щеке, видео замедляется ещё сильнее, делаясь покадровым. Тогда всё становится видно. Даже очевидно. Моё лицо, или по крайней мере его половина, обрисованная водой.

Всего несколько кадров. В любом другом случае вы бы не заметили этого, но при замедленной съёмке сомнений не возникает. Замедленная и приближенная версия видео под дождём показывает ещё больше.

Вот она я. Практически полностью прозрачная, но очерченная проливным дождём, убегаю из школьного лобби. Это явно человек. Полуневидимый, голый человек.

Да что там – это явно я.

Тут видео заканчивается, и Джесмонд суёт телефон в карман.

– Это ж ты, а? – говорит он, теперь настал его черёд ухмыляться.

Мы с Бойди обмениваемся взглядами, но не произносим ни слова.

– Отпираться бессмысленно. Видно же, что ты. По тому, как ты бежишь, видно. Да и ворота открылись твоим отпечатком пальца.

Бойди идёт в наступление.

– Чушь! Ничего вы не знаете. Откуда вам, блин, знать, что это её отпечаток?

В разговор вступает Джарроу.

– Да легко, надо просто иметь чуток влияния на Стюарта из охраны. Проявить капельку убедительности, если ты понимаешь, о чём я.

Старый Стюарт Хибберт – наш ночной сторож. Он славный малый, который подрабатывает ещё и регулировщиком на оживлённом перекрёстке у заднего входа.

– Старик Стюарт? И что он такого сделал?

– Не нам об этом рассказывать, а, Джес? – говорит Джарроу. – Но скажем так: полсотни фунтов – деньги немалые, когда работаешь сторожем за минимальную плату.

– Вы его подкупили?

Я едва верю своим ушам. По сути, близнецы Найт дали школьному ночному сторожу взятку за секретную информацию.

Вчетвером мы погружаемся в такое молчание, что единственными звуками остаются шум обгоняющих друг друга машин на дороге да шелест волн, набегающих на песок.

Джесмонд Найт заговаривает первым.

– Короче, я скажу вот чё: мы без понятия, чего там на самом деле творится. Но, сдаётся мне, у тебя – он тычет в меня пальцем – есть какая-то странная штуковина для невидимости. Волшебное заклинание? Какой-то костюм, который надо надевать? Какая-то военная фиговина? Фиг знает. Но ставлю что угодно, что это секрет, и ставлю что угодно, что ты не хочешь его раскрывать. Иначе мы бы об этом уже узнали.

Я сверлю его взглядом, пока он произносит эту речь. Он, конечно, попадает практически в цель, и я в ужасе.

– Так что давай так, – подхватывает Джарроу. Она делает долгую паузу, снимая очки и протирая их платком, – заставляет нас ждать. Наконец она говорит: – Сейчас видос на телефоне у Джеса. Там он и останется, если вы будете приличными. И заплатите нам наличными.

– Наличными? – переспрашивает Бойди.

– Ну да. Мы считаем, что тыщи фунтов хватит, а, Джес? Вполне посильно, если платить в рассрочку.

Меня подташнивает. Мне не просто нехорошо – у меня появляется чувство, будто меня вот-вот вырвет.

Тысяча фунтов. Где я возьму столько?

– Вы чокнулись, – наконец говорю я. – Нам ни за что столько не собрать. Без вариантов.

Я в ярости, но одновременно очень напугана, не говоря уже о том, что совершенно ошарашена. Это чистой воды шантаж. Не уровня «украли-у-меня-конфеты-за-велосипедным-гаражом», а нечто из разряда того, что делают настоящие преступники.

– Мы тут не торгуемся. Ты же понимаешь это, а, маленькая мисс Невидимка? Переговоров мы вести не собираемся.

– Это невозможно.

Он пожимает плечами.

– Такие видео моментально вирусятся. Пара звонков в «Вечернюю хронику» – и готово. «Невидимый секретик местной девчонки» – и вот ты по всему Ютубу, проще простого. Репортёров к тебе домой набежит. Станешь как та девчонка из «Суперсемейки», только в реальной жизни, прикинь? И это останется с тобой навсегда, Этель. Такое никогда не забывается.

– Да иди ты.

Я произношу это, но слова – и это бесит – булькают в горле. Каким-то образом близнецам Найт удалось надавить на мой самый большой страх. Они как-то вычислили, что мне бы жутко не хотелось прославиться вот таким способом, и они собираются этим пользоваться.

– Как знаешь, – Джесмонд достаёт телефон и бормочет, тыча в экран. – Окей… загрузить… подготовка к загрузке…

– Стой!

Он замирает – палец завис над телефоном, на лице невинное выражение.

– Да? Что?

– Дайте нам время. Время подумать.

Близнецы переглядываются и синхронно кивают. Джесмонд убирает телефон.

– Окей. Три дня. Увидимся. Ну, не с тобой, понятное дело, – говорит он, указывая на меня. – Если ты опять будешь невидимая.

Не оглядываясь, они неторопливо удаляются, смеясь над Джесмондовой шуткой и оставляя нас с Бойди в ошеломлённом молчании.

Глава 48

Вернувшись домой и переодевшись в пижаму, я прокручиваю в голове события вечера, сидя в гостиной и ожидая, пока вернётся ба.

Десять минут назад, если верить отслеживающему приложению, она была в Тайнмуте, хотя уже поздновато, чтобы навещать прабабулю. Часы посещений заканчиваются в девять, а сейчас уже полдесятого. Может, ей разрешили немного задержаться.

По дороге к дому Бойди мы не очень-то разговаривали. Единственным, что мы могли сказать, было: «Боже мой, что же нам теперь делать?», а поскольку мы оба понимали, что другой не знает ответа, казалось бессмысленным говорить вообще что-либо.

Мама Бойди ещё не спала, когда мы вернулись, и Бойди представил нас.

Она ничего такая, его мама, разве что немного странненькая. У неё тёмные круги под глазами, и в целом выглядит она какой-то усталой. Она улыбнулась мне слащавой улыбкой, не разжимая губ и склонив голову набок, и сказала:

– У тебя прелестная аура.

– Эм, спасибо, – я понятия не имела, что это значит, но, думаю, она хотела показаться вежливой.

Как бы между прочим она добавила, обращаясь к Бойди:

– Прелестные манеры. Смотри, Эллиот – не худший вариант.

Я понятия не имела, что значит и это, но Бойди закатил глаза, глядя на меня, в знак солидарности.

Последним, что сказала его мама, было:

– Оставлю вас двоих… наедине. – И я могла бы поклясться, что она пропустила слово, как будто на самом деле хотела сказать: «Оставлю вас двоих, голубки, наедине» – но не решилась.

Сама мысль о том, что мы с Бойди можем быть парой, настолько нелепа, что я едва не рассмеялась.

В общем, когда мама Бойди ушла, мы с ним сели друг напротив друга с кружками чая и стали разрабатывать план действий.

Короче, выходит, что мне придётся вломиться домой к Найтам и стащить телефон Джесмонда.

Как вы, наверное, догадались, пришли мы к этому не сразу. И я не горела желанием это делать, как вы, наверное, тоже догадались. Но ни один из нас не смог придумать иного способа гарантировать, что они никому не покажут видео.

На самом деле я немного удивлена, что об этом ещё не говорит вся школа, что ролик ещё не выложен на Ютуб и его не смотрят где-нибудь в Токио. Но опять же, я не принимаю в расчёт желания близнецов Найт подождать и посмотреть, что они могут извлечь из этой ситуации. Сколько именно они станут ждать – можно только догадываться.

– Идеально, – сказал Бойди, когда мы придумали этот план, и причмокнул губами, отпив чая. – Ты сделаешься невидимой, проберёшься к ним домой и стащишь их телефоны. Пара пустяков.

– Ага. Пара, да не пустяков. Тебе легко говорить, не ты будешь это делать.

Мои слова его явно задели.

– Я помогу.

– Как?

– Пока не знаю. Буду твоим вторым пилотом.

– Кем-кем?

– Так мой папа говорит. Кажется, это означает быть помощником.

Я просто не могла представить, как Бойди смог бы помочь мне провернуть замысловатую кражу в присутствии хозяев дома, но не отказываюсь. Вместо этого я обращаю его внимание на другую проблему.

– То видео, которое они нам показали, было отредактировано.

Это факт: замедленная съёмка, приближение, отдельные клипы, сшитые вместе.

– И что?

– Как это делается?

– Не знаю. В каких-нибудь редакторах. Аймуви или что-то такое. Загружаешь видео на комп… А-а.

– Ага-а. То видео не только на телефоне у Джесмонда Найта, не так ли? Оно ещё и на его ноутбуке, или на семейном компе, или ещё где-то. И – насколько нам известно – оно и в облаке сохранено.

Бойди задумчиво стиснул губы.

– Тебе придётся стереть всё с их компьютеров. Вообще все данные, начисто. До последнего байта.

– И как я это сделаю, Билл Гейтс? Что если у них есть бэкапы?

Мы проговорили об этом ещё полчаса. Некоторые люди никогда не делают бэкапы: моя ба, например. Она понятия не имеет, что это. Некоторые делают время от времени. Как Бойди: у него есть внешний жёсткий диск, на который он каждые несколько месяцев сохраняет музыку, фильмы и домашку с ноута. А некоторые люди настраивают свои компьютеры так, чтобы это делалось автоматически, например, с функцией резервного копирования «Машина времени» на Эппл.

А у некоторых людей всё автоматически сохраняется в облако.

– Нам просто придётся надеяться, что у них не облачный вариант, – сказал Бойди.

– Нам? Нам? Ну замечательно! – не знаю, чего я так завелась.

– Я пытаюсь помочь, Эфф, – ответил Бойди, и голос у него был грустный. – Но погляди правде в глаза: зная о близнецах Найт то, что ты о них знаешь, думаешь, они из тех, кто стал бы настраивать на своих компах автоматические бэкапы?

Я немного поразмыслила и согласилась с ним. Такое было не невозможно, но и не особо вероятно тоже.

К моему ужасу, это сделало кражу реально осуществимым вариантом.

К моему ещё большему ужасу, это сделало кражу нашим единственным вариантом.

Глава 49

И, будто мне всего этого мало, когда ба возвращается домой, я вижу, что она плакала. Весь её макияж исчез, а глаза покраснели, и это наталкивает меня на мысль, что она размазала его слезами, а потом стёрла совсем. Однако, если не считать красных глаз, ба неплохо это скрывает.

– Всё нормально, ба? Ты как будто… огорчена?

Она отворачивается.

– Огорчена? Нет, нет, нет. Всё хорошо, милая. Просто я немного устала, вот и всё.

Я пытаюсь перехитрить её.

– Как дела у прабабули?

Она не попадается на эту удочку.

– У прабабули? Что ж, в последний раз, когда я её видела, на выходных, она была в порядке. Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Мне показалось, ты говорила, что поедешь её навестить, вот и всё. Видимо, я ошиблась.

Ба возится с чайником, так что со своего места я не вижу её лица.

– Нет. Я была на собрании по поводу церковного базара. Оно довольно затянулось. Почти половина времени ушла на обсуждение пёсика Куини Аберкромби.

– Окей, мой косяк.

– Не говори так, милая. Это весьма пóшло.

– Прости, моя ошибка. Где проходило собрание? – Оно могло быть в Тайнмуте, где, судя по отслеживающему приложению, она и была.

– Батюшки, ну и любопытная ты сегодня! Дома у викария. Почему ты спрашиваешь?

Значит, не в Тайнмуте. Ба врёт.

– Да просто так. Спокойной ночи, ба.

Я отправляюсь в постель, но сна у меня ни в одном глазу; я просто лежу и не могу уснуть. И вы бы не смогли, если бы у вас в голове крутилось столько мыслей. Я слышу странное шебуршание, доносящееся из комнаты ба.

Это не обычное шебуршание, с которым она готовится ко сну. Оно какое-то другое. Я слышала раньше каждый из этих звуков по отдельности, но не вместе, не в этом порядке.

Сначала ба заглядывает ко мне в комнату, чтобы убедиться, что свет выключен, а я сплю. Я не сплю. Я просто лежу в темноте, но ба, кажется, остаётся довольна.

Дальше раздаётся скрип и какое-то тихое бряцанье. Это маленькая стремянка, которая хранится во встроенном шкафу на лестничном пролёте, вместе с пылесосом и рождественскими украшениями.

Ба тихо крадётся к себе в комнату, половицы поскрипывают.

Потом я слышу, как в двери её комнаты ворочается ключ. Зачем бы ей запираться? Единственная возможная причина – это на тот случай, если я ночью встану и зайду к ней.

Это совершенно невероятно, но что бы она там ни делала, видимо, это строжайший секрет, и она не может идти даже на малейший риск, поэтому и запирается.

Что ж, это привлекает моё внимание. Я мгновенно встаю и прижимаюсь ухом к двери своей спальни.

Обычно ба вытаскивает стремянку только для того, чтобы достать что-то с антресолей. И, действительно, я слышу щелчок шпингалета, с которым открывается одна из антресолей, и…

Вот, в общем, и всё.

Раздаётся ещё какой-то шелест, шаги по комнате, а потом ба уносит стремянку на место.

После этого всё стихает, и в конце концов я засыпаю.

Судя по часам на телефоне, просыпаюсь я спустя час.

Меня мучает жуткая жажда, и я отправляюсь в ванную попить. Под дверью, ведущей в спальню ба, виднеется тонкая полоса света, но, когда я прохожу по лестничному пролёту, свет гаснет.

Нет, серьёзно: что происходит?

Глава 50

До сих пор ба никогда не производила на меня впечатление человека, у которого много секретов.

С другой стороны, она считает, что всем людям стоит быть сдержанными и не «выставлять себя на посмешище».

Выставлять себя на посмешище – это, в мире ба, одна из самых худших вещей, которые только может сделать человек. Она идёт в комплекте с «рисоваться», «требовать к себе внимания» и «чрезмерно всё драматизировать».

Я росла с ба, и это означало, что меня учили никогда не привлекать к себе внимания. Меня предостерегали даже от того, что обычно делают дети: кувырки, глупые танцы, прыжки со стула.

Справедливости ради, однажды я всё-таки упала, и это очень огорчило ба. Мне было около шести, и местный совет установил на детской площадке новую лазательную лесенку.

Крохотной шестилетке эта лесенка казалась громадной. На ней даже висел знак, что она предназначена для детей старше восьми, но его все игнорировали, даже ба.

Она обычно сидела на скамейке, читая книгу, а Леди лежала у её ног, пока я играла. В день, когда это произошло, на площадке была ещё пара знакомых мне детей, и мы подначивали друг друга взобраться на вершину, где располагалась небольшая платформа.

Я была на середине лестницы, когда других детей позвали их мамы, и к тому времени, как я добралась до верхушки, они уже слезли. Они шли к своим мамам, которые стояли почти у выхода, так что я закричала:

– Эми! ЭМИ! Олли! Посмотрите на меня! Ба! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!

Я вопила, размахивая руками, и видела, что другие люди в парке оглядываются, но Эми с Олли так и не посмотрели на меня, а ба озиралась по сторонам, потому что услышала мой голос, но не догадалась поднять голову.

– Я ТУТ, НАВЕРХУ! – заорала я. – ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! У МЕНЯ ПОЛУЧИЛОСЬ!

И тут я упала. Моя нога соскользнула, и я навернулась. Я ударилась головой о металлическую перекладину, а потом меня немного задержала верёвочная сетка, так что на землю я шлёпнулась не со всего размаха, но всё же достаточно сильно, чтобы на пару секунд отключиться. Под лазательной лесенкой было такое мягкое пористое покрытие, и я растянула запястье, но, думаю, могло быть и гораздо хуже.

Когда я очнулась, вокруг меня собралась, наверное, дюжина людей – они стояли и сидели на корточках или коленях. Ба держала мою голову в ладонях и приговаривала:

– Только не снова. Пожалуйста, Господи, только не снова, – что – в тот момент – казалось странноватым.

Я пролежала там ещё немного – гораздо больше, чем мне хотелось, вообще-то, – но смотритель парка должен был провести все тесты, которым, скорее всего, научился на курсах повышения квалификации смотрителей парка. Вроде такого: дышу ли я как следует? Не двоится ли у меня в глазах?

Всё, чего мне хотелось, – это встать и уйти домой, а там оплакать своё больное запястье.

В конце концов толпа рассосалась, и остались только я, Леди, ба и сторож. Крови не было, и ба хотела пойти домой и наложить мне на запястье лёд.

По дороге домой я спросила её:

– Что ты тогда имела в виду? Когда говорила «только не снова»?

Сейчас, когда я об этом думаю, мне кажется, она была слегка ошарашена, но всё-таки это происходило давненько.

Она просто ответила:

– Ничего, милая. Я ничего не имела в виду. Я просто не хочу, чтобы ты поранилась, хорошо?

Даже тогда это показалось мне необычным. Настолько необычным, полагаю, что я запомнила всё довольно чётко.

Это и то, что она сказала после:

– Люди смотрят, только когда падаешь.

Глава 51

На следующее утро ба сама милота – улыбается, бодрая такая. Как будто ничего не происходит.

Я почти убедила себя, что все странности последних пары дней и недель навоображала себе сама, как и шебуршание, доносившееся из её спальни прошлой ночью.

Я по-прежнему освобождена от занятий по причине «болезни», помните, но спускаюсь на первый этаж в школьной форме, как обычно.

Ба уходит раньше меня, а я остаюсь запереть дом и отвести Леди к собачьей няне. (Мне приходит в голову, что я могла бы сэкономить десять фунтов, которые мы ей платим, и оставить их себе, и я уже на грани того, чтобы именно так и поступить, когда у меня просыпается совесть и напоминает, что я уже и без того втянута в паутину обмана. Нечего его приумножать. Кроме того, это быстро вскрылось бы.)

Так что я привожу Леди в обычное время, но, вместо того чтобы отправиться в школу, делаю петлю – и вот я снова дома, не успели уроки начаться, стою посреди спальни ба и таращусь на антресоли шкафов.

Комната ба определённо самая аккуратная и чистая в доме: вероятно, потому, что я здесь никогда не бываю. Всё прибрано: со спинки стула не свисают блузки, нигде не валяются одинокие носки, по полу не разбросаны книги. На туалетном столике лежит щётка для волос с серебряной спинкой и стоит резная шкатулка, полная всяких мелочей. Интерьер оформлен в синих и серых тонах. Ковёр серый, покрывало с синими полосками, подушечки сине-белые, занавески серо-бело-синие. И пахнет здесь приятно: парфюмом ба и дезодорантом.

Вдоль одной стены располагаются встроенные шкафы для одежды с рядами антресолей вдоль верха, доходящих до самого потолка.

Я достаю из кладовки на лестнице маленькую стремянку. У неё всего три ступеньки. Даже встав на самую верхнюю, мне приходится вытягивать шею, чтобы заглянуть в первую открытую мной антресоль. Внутри оказывается примерно то, что я и ожидаю найти: пледы, запасное пуховое одеяло и длинный пуховик, который ба купила, надела один раз, а потом увидела у кого-то по телику похожий и больше его не носила.

Вторая антресоль пуста. В третьей обнаруживаются постельное бельё и картонная коробка с моими старыми книжками с картинками, и я провожу счастливые полчаса, пролистывая их и вспоминая, как ба читала мне в детстве. (Ба говорила, что собирается пожертвовать их на книжную распродажу в церкви, но это было сто лет назад, так что она, наверное, совсем забыла.)

На последней антресоли просто антресольный хлам. Тут древняя швейная машинка, которой никто не пользуется, коробка старой одежды и хорошенькая медная ваза с резным узором.

И всё.

Могло ли быть такое, что ба доставала коробку со старыми книжками, чтобы их полистать? Сомневаюсь.

Раздосадованная, я снова забираюсь на стремянку – вернуть коробку на место, а это не такое-то лёгкое дело, если вы невысокого роста, как я. Когда я приподнимаю её, она опрокидывается, и несколько книг выскальзывают и падают на пол, так что мне приходится спуститься по ступенькам и поставить коробку, чтобы всё собрать.

Одна книжка проскользила по ковру под кровать, и я опускаюсь на колени, намереваясь её вытащить.

Вот тогда-то я и вижу.

Металлическая коробка. Я знаю, что именно это я и искала. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Я сама не представляю. Просто знаю.

Ба, видимо, вытащила её с одной из антресолей и поставила под кровать – зачем, мне неведомо. Может, чтобы доставать было легче?

Я тянусь и вытаскиваю её. Она довольно большая: крышка у неё размером примерно с чайный поднос, а в высоту она сантиметров шесть.

И она закрыта. Ну конечно. Как же иначе.

На коробке висит замок с цифровым кодом, и у меня обрывается сердце. Если бы это был замок с ключом, я по крайней мере могла бы поискать ключ, но увы.

Смогу ли я угадать код? Тут четыре цифры.

Я пробую очевидные сочетания: год моего рождения, год рождения ба, потом год раньше и год позже на случай, если я помню неправильно. Последние четыре цифры номера её мобильного. Первые четыре цифры номера её мобильного, потом моего.

Потом 1066, потому что это битва при Гастингсе, и 1815, потому что это битва при Ватерлоо, и 1766, потому что мы в школе только что прошли войну за независимость США.

Безнадёжно. Мне ни за что просто не догадаться.

Но…

Я могла бы перебрать все комбинации от 0000 до 9999.

Все до единой.

Сколько времени это займёт? Я быстренько считаю на калькуляторе в телефоне. Допускаю: чтобы ввести каждую новую комбинацию, уходит две секунды (можно ли быстрее?), и, округляя 9999 до 10000, получим 20000 секунд. Делим на шестьдесят, чтобы узнать, сколько это минут… получаем 333 (запятая и тройка в периоде, если точнее), а потом делим уже это на шестьдесят, чтобы узнать количество часов, которое меня интересует…

Пять с половиной.

По вторникам ба возвращается к ланчу.

Мне просто придётся надеяться, что она не выбрала очень большое число.

Я немедленно принимаюсь за работу.

0000

0001

0002

0003

0004

После каждого нового кода я слегка дёргаю крышку, чтобы узнать, сработал ли он. Нельзя халтурить – я же не хочу добраться до 9999 и осознать, что что-то пропустила или не проверила замок после каждой комбинации.

Так что я сижу на полу в спальне ба, прислонившись спиной к её кровати, с металлической коробкой на коленях, набираю код и дёргаю крышку. И ещё раз. И ещё…

Проходит час.

2334 дёрг

2335 дёрг

2336 дёрг

Я встаю, потягиваюсь и иду в туалет, а потом – сделать себе чашку чая.

Ещё час.

3220 дёрг

3221 дёрг

У меня болят плечи, а от острых краёв шестерёнок с цифрами саднит пальцы.

Ещё час.

Я нервно поглядываю на часы – время близится к полудню. Я думаю: «Если ба не вернётся домой пораньше, я успею».

Стоит мне так подумать, как с улицы доносится шум её машины.

Глава 52

О боже, о боже, о боже.

Я мгновенно вскакиваю и кидаюсь вниз запереть входную дверь, потому что если дверь не будет заперта, когда ба войдёт, тогда либо:

а) мне попадёт за то, что я не закрыла её, когда уходила в школу, либо…

б) ба может решить, что я уже почему-то вернулась, и пойдёт меня искать.

Через шероховатое стекло передней двери я вижу, как она приближается по дорожке к дому.

С ней Леди, а значит, на сегодня ба освободилась и остаток дня проведёт дома.

Я быстро поворачиваю ключ, вытаскиваю его и снова кидаюсь наверх, а там запинываю коробку – по-прежнему наглухо закрытую – обратно под кровать.

Захлопываю дверцу верхней антресоли и едва успеваю убрать стремянку, когда ба входит в дом и немедленно начинает подниматься.

Она сняла пальто – и на этом всё. Она здорово торопится.

Мне не остаётся другого выбора, кроме как нырнуть под её кровать.

Ну ладно, выбор у меня есть. Я могла бы спрятаться в своей комнате, но я не могу попасть туда незамеченной: ба уже на лестнице. Или я могла бы заскочить в шкаф…

Что теперь, когда я об этом думаю, было бы более дельной идеей: а что, если ба пришла за коробкой? Очевидно, сейчас коробка не выходит у неё из головы, и если она заглянет под кровать, то…

Тс-с.

Она входит в комнату, и Леди идёт за ней по пятам, обнюхивая ковёр. Я вижу ноги – и лапы – и Леди кажется взбудораженной: наверное, чует меня.

– Что с тобой такое, Леди? Ты сегодня всё подряд обнюхиваешь, – говорит ба.

Слышится скрип, и кровать надо мной прогибается: ба на неё села. Она сбрасывает свои строгие лодочки и подходит к шкафу. Потом опять садится и надевает кроссовки.

Ба смеётся.

– Ты всё понимаешь, правда, Леди? Ты понимаешь, что это означает прогулку! Что ж, сегодня ты должна вести себя особенно хорошо, потому что нам нужно кое с кем встретиться, и я хочу, чтобы ты мне сообщила, нравится ли он тебе.

Потом она встаёт, потому что раздаётся звонок в дверь, и спускается на первый этаж.

Со своей подкроватной позиции я слышу всё, что происходит, но очень приглушённо, и мозг у меня уже кипит.

Ба:

– Привет. Прошу, входи. Я только заберу перчатки с кухни.

Мужской голос:

– Привет, Беа. Привет, Леди, приятно снова с тобой повидаться. Почесать тебя?

Я ахаю, потому что мне уже доводилось слышать этот голос. Не помню где, но я его точно слышала.

Я выползаю из-под кровати. Мне нужно увидеть, кто это, но смотреть придётся из окна спальни ба. Нельзя рисковать и спускаться.

Я слышу, как ба говорит:

– Ну, идём.

Потом входная дверь закрывается.

Ба с Леди идут по дорожке, а за ними следует мужчина, чьего лица я не вижу, но у него короткие песочного оттенка волосы.

Да. Это он.

Тот тип, с которым я столкнулась в дверях «Прайори Вью».

Какого фига он тут делает? С ба?

Глава 53

Один час. Обычно именно столько ба выгуливает Леди. По улице, через Поле, на пляж, до маяка и обратно. Можно управиться и быстрее. Гораздо быстрее. Но если бросать мячик, давать Леди поиграть с другими собаками и так далее, обычно уходит примерно час.

Но кто знает? Может, она дойдёт с этим дядькой до эстрады и повернёт назад. Или пойдёт дальше, до деревни Ситон-Слуис, и её не будет дома весь день.

Я говорю себе всё это, чтобы отвлечься от боли в пальцах.

5004 дёрг

5005 дёрг

5006 дёрг

А потом – сам этот мужчина.

Перейду прямо к сути. И я знаю, что это странный вывод и не совсем даже вывод, но…

Ба что, встречается с ним?

Эта мысль заставляет меня содрогнуться. Для начала, он на много лет моложе неё. Мне не нравится думать о ба как о какой-то пожилой леди с молодым ухажёром. Честно говоря, я не была бы в восторге, даже будь он её ровесником. Это просто было бы как-то неправильно.

И он курит. Ба никогда не стала бы встречаться с курильщиком.

(Как-то раз я спросила её, пóшло ли курить. Она немного подумала, а потом ответила: «В прошлом это было не так пóшло. Но прошлое прошло, и это стало куда пошлее». Она улыбнулась своему ловкому высказыванию, и я тоже.)

Дело вот в чём: ба – это ба. Высокоморальная, строгая, очень чинная. И, что немаловажно, незамужняя.

6445 дёрг

6446 дёрг

6447 дёрг

Я пытаюсь сложить вместе все кусочки этой головоломки. Странности с прабабулей, то, как ба соврала про встречу насчёт базара у викария дома, хотя была вовсе не там, а потом вернулась домой с таким видом, будто плакала, свидание с мужчиной моложе неё и эта чёртова проклятая коробка, которая НИКАК НЕ ОТКРЫВАЕТСЯ.

7112 дёрг

7113 дёрг…

Чпок!

Она открывается. На семь тысяч сто тринадцатой попытке.

В горле у меня пересохло. У меня даже немного трясутся руки, когда я вытаскиваю замок из ушка и распахиваю крышку.

Если бы вы спросили меня раньше, что я ожидала там увидеть, я ни за что на свете не сказала бы «Фотографию поп-звезды Фелины». Однако именно она там и лежит – и глядит прямо на меня.

Цветная фотография мёртвой поп-звезды, при всём её кошачьем макияже, руки сложены, изображая лапки, но в глазах хитрый огонёк, а улыбка дерзкая.

Фелина.

Глава 54

Помимо фотографии, которую я держу в руке, тут куча других, все вырезаны из журналов. Тут есть выпуск журнала «Соул» с фоткой Фелины на обложке и уймой других фоток и статьёй внутри; выпуск газеты давности с её портретом в траурной каёмке на обложке и надписью: «Покойся с миром, Фелина».

Ещё есть выпуск «Гардиана» с загнутым уголком на странице с заголовком «Некрологи» – там печатают биографии всех умерших знаменитостей.

Я читаю некролог целиком.

ФЕЛИНА

Поп-певица с прокуренным голосом, чьи привязчивые хиты не могли скрыть её внутренних терзаний

Ещё одно имя пополнило список жертв дикого рок-н-ролльного образа жизни: двадцатичетырёхлетняя поп– и соул-певица Фелина найдена мёртвой в собственном доме. Причины смерти устанавливаются.

Одна из самых успешных исполнительниц своего поколения, обладающая специфическим голосом – и не менее специфической внешностью, – она завоевала всеобщую любовь людей всех возрастов, что сделало её самой продаваемой поп-певицей последних лет. Но Фелина страдала от серьёзной наркотической и алкогольной зависимости, отравляющей ей жизнь.

Её второй альбом, «Кошачьи усики», четыре недели держался на первом месте в чартах, вознеся её на такой пьедестал, который – как сказали бы некоторые – и стал причиной её падения.

Урождённая Миранда Энид Маккей, она была выходицей из семьи среднего класса из южного Лондона. Её отец, торговец, Гордон, и мать, Белинда, позднее развелись.

В возрасте семи лет Фелина уже посещала местный драмкружок, но вскоре стало ясно, что её настоящая страсть – музыка. Склонность к бунтарству проявилась в ней в раннем подростковом возрасте: в четырнадцать лет, по её собственному признанию, она уже курила сигареты и набила первую татуировку – кошку на плече. «Мои родители не могли со мной справиться, и вот результат», – говорила она позднее.

Её учитель пения передал MP3-файл с её голосом в звукозаписывающую компанию. Ей было всего семнадцать, когда она подписала контракт со «Слик Рекордс», но бунтарская природа уже привела её к разрыву с родителями, и она покинула отчий дом, заведя отношения с коллегой-музыкантом Рикки Малкольмом.

Её первая песня, «Скажи, что можешь», была выпущена вскоре после её девятнадцатого дня рождения. Когда она появилась на сцене в образе «Фелины», её «кошачий» макияж и наряды немедленно стали одновременно предметом насмешек и восхищения.

Это определённо помогло ей стать замеченной. Заголовки пестрили её именем, дальше последовала череда хитов, включая песню, которая теперь всегда будет ассоциироваться с Фелиной, «Зажигай свет». С этой песни началось её покорение США, которое вскоре оборвалось её смертью.

Хиты продолжали выпускаться, хотя становилось очевидно, что звёздный образ жизни делает своё дело. Череда отменённых концертов повлекла за собой слухи – которые в то время решительно опровергались, – что Фелина страдает от наркотической и алкогольной зависимости.

Вскоре папарацци начали преследовать её на улицах Лондона. Она редко появлялась на публике без своего фирменного «кошачьего» макияжа, обычно дополненного поднятыми на лоб солнцезащитными очками.

Фелина выиграла «Брит Эвордс» в номинации «Лучшая британская исполнительница» и в том же году была номинирована на премию «Меркьюри Мьюзик» и премию Айвора Новелло в номинации авторов-песенников.

Она неожиданно вышла замуж за Рикки Малкольма, и вскоре у пары родился ребёнок, девочка, которую они назвали Тигрица Кошечка.

Материнство, казалось, нелегко давалось Фелине, и она получила массу враждебных комментариев, когда отправилась в мировое турне, оставив шестимесячную Тигрицу Кошечку на попечение бабушки.

После того как явно пьяную Фелину сфотографировали на улице ночью с её малолетней дочерью, продажи её альбомов резко упали.

В то время её мать возложила всю вину на Рикки Малкольма, заявляя, что он «сбил мою дочь с пути истинного» и «заразил её вирусом шальной славы».

На момент смерти Фелины они с Рикки Малкольмом уже расстались. Он был на гастролях в Новой Зеландии и вчера вернулся в Соединённое Королевство.

Полиция обнаружила тело Фелины в субботу утром в её доме. Официальная причина смерти пока не была установлена, хотя есть все основания подозревать, что ею стала передозировка наркотиков. Однако, по мнению её матери, которое многие разделят, высказанном ею в официальном заявлении, талантливая Фелина была «погублена славой».

Миранда Энид Маккей, «Фелина», продолжает жить в памяти своих родителей и дочери.

У меня ушла целая вечность на то, чтобы прочитать это, и я таращусь на страницу, печальная и озадаченная.

Это больше, чем просто биография певицы, чья жизнь была разрушена переизбытком славы. Больше, чем «Тигрица Кошечка» – слова, которые в тот раз шепнула мне прабабуля, – оказавшиеся именем какого-то несчастного ребёнка. В этой истории есть кое-какие детали, которые как-то неопределимо отзываются у меня внутри.

Я кладу газету обратно в жестянку и начинаю просматривать другие статьи. Тут есть заметки о выигранных Фелиной наградах, истории о том, как Фелина выходила из ночного клуба с Рикки Малкольмом – длинноволосым и татуированным, и на всех фото она в своём кошачьем прикиде.

Нужно отдать ей должное: она очень хорошо скрывала, кем являлась на самом деле, – по крайней мере, впечатление складывается именно такое. Это была личина, маскировка. Всегда – как минимум – в тёмных очках формы «кошачий глаз» и с толстым слоем малиновой помады на губах.

Я хочу узнать больше и продолжаю рыться в металлической коробке, сидя на полу. Больше фото, больше вырезок.

Я смотрю на часы на телефоне. Ба нет уже час, и я не хочу попасться, так что я складываю всё на место как было, когда мой взгляд цепляется за последнюю статью.

Она вырезана из «Дейли мейл», и заголовок гласит:

«Фелина – редкие снимки трагической поп-принцессы».

Я разворачиваю сложенный лист, и в эту секунду вся моя жизнь меняется.

Фелина – Миранда Маккей – это моя мама.

Глава 55

Итак.

Фелина – это моя мама, моё настоящее имя – Тигрица Кошечка (господи ж, ты боже мой), а ба всю жизнь утаивала это от меня.

Всё дело в прилагаемом к статье фото: на нём Фелина без макияжа во времена, когда она ещё не стала звездой, – точно такое же стоит у нас внизу на каминной полке. Мне даже не нужно спускаться, чтобы проверить.

Я и так знаю.

Она хорошенькая, ей тут лет шестнадцать – оптимистичная улыбка и дерзкий вид. Я прекрасно вижу наше сходство. Светлые яркие серо-голубые глаза – прямо как у меня. И волосы тоже: «клубничный блонд» – или, как любит говорить ба, – «золотая пряжа».

На подбородке у неё даже виднеется несколько прыщей, которые не удалось скрыть её тональнику.

Я беру фото Фелины при полном параде: с макияжем и в очках, волосы выкрашены в тёмно-каштановый, и кладу две фотографии рядом. Когда знаешь, всё становится очевидным – форма лица, слегка заострённый подбородок.

Но если не знаешь? Тогда ни за что не догадаешься.

Быстро, как только могу, я читаю статью, но в ней нет ничего такого, чего я не читала бы раньше. Главное тут фото и подпись: «В более счастливую пору: Фелина-подросток».

Я переворачиваю страницу, и мой желудок ухает куда-то вниз.

Заголовок гласит:

«Это фото вызвало крах Фелины?»

Вот она: щёлкнутая на камеру папарацци, выглядит испуганно. Волосы мокрые и висят сосульками. На фото ночь, и дороги блестят от дождя. В левой руке у неё сигарета, правая стискивает запястье несчастного на вид ребёнка лет так трёх.

Подпись под фото сообщает: «Фелина прошлой ночью со своей дочерью, Тигрицей Кошечкой».

Вот что говорила прабабуля: Тигрица Кошечка.

Моё имя.

Это я.

Глава 56

Я просматриваю в статьях фотографии мужчины с длинными волосами и неопрятной бородой – Рикки Малкольма, моего отца.

Мне даже не надо приносить из своей комнаты фото, которое всю жизнь стоит у меня на полке: я прекрасно его помню.

На нём я ещё младенец, сижу у мамы на руках, а она смотрит на меня с полуулыбкой на довольном лице. Понятное дело, она не в своём Фелинином прикиде. Слева от неё сидит бородатый мужчина в водолазке, его длинные волосы завязаны в конский хвост, а смотрит он на маму. Правой рукой он обнимает её за плечи и тоже улыбается, но его собственные плечи повёрнуты вбок.

Ему словно не терпится сбежать из кадра. На самом деле я всегда так думала, только до сих пор никогда не выражала словами.

Однако нет сомнений, что это один и тот же человек. Тот же, кто появляется в газетных статьях в жестянке ба. На этих фото он обычно запечатлён агрессивно ухмыляющимся в камеру, злой, что его поймали папарацци, или заслоняющимся рукой от объектива.

Есть только одно фото, где он работает – музыкантом. Он на сцене, голова опущена, джинсовая рубашка расстёгнута до пупка, играет на бас-гитаре и выглядит в точности так, как должен.

Мой папа. Рок-звезда.

Ну, не такая уж и звезда, если честно. Подпись внизу гласит: «Рикки Малкольм: рокер, затворник, неудачник».

Я читаю прилагаемую статью, вырезанную из журнала «Хит». Она очень короткая и, судя по дате, написана спустя пять лет после смерти мамы.

Где они теперь?

Рикки Малкольм, муж трагически погибшей звезды Фелины, не появлялся на публике со времён расследования её смерти пять лет назад.

Признанный судом не имеющим никакого отношения к смерти Фелины, Малкольм, уроженец Новой Зеландии, по слухам, вернулся на родину, где, как сообщают источники, начал жизнь с чистого листа и живёт затворником в отдалённом городке Вайпапа на малозаселённом Южном острове.

Я торопливо перебираю остальные вырезки в коробке, ища ещё статьи.

Но больше ничего нет – эта самая последняя.

Однако на дне обнаруживается поздравительная открытка. Одна из таких открыток, на которых люди пишут письма с благодарностями – но не ба, конечно, у неё-то есть специальная коробка с дорогой бумагой и конвертами под стать.

На открытке изображено бушующее серое море, а прямо посреди него стоит крошечный маяк, о который разбиваются волны. Надпись на передней части гласит: «Ты моя тихая гавань». Внутри крупным почерком с петельками нацарапано:

Спасибо тебе, ма, за всё. Я совершала ошибки, в которых нет твоей вины. Если всё пойдёт наперекосяк, пожалуйста, спрячь Бу подальше от ВСЕГО этого. Целую, обнимаю, М.

Я осторожно возвращаю все вырезки в металлическую коробку, закрываю её на кодовый замок и кладу на то самое место, где нашла.

Я уже в своей комнате, когда слышу, как открывается входная дверь, и ба входит в дом вместе с Леди.

И теперь я должна решить, что мне делать с этой информацией.

Не знаю, какой из открывшихся фактов поразил меня сильнее.

Что моя мать – известная певица, погибшая при трагических обстоятельствах?

Или что мой отец – бас-гитарист, который сейчас, вероятно, живёт в Новой Зеландии?

Или вот ещё: то, что моя бабушка лгала мне всю мою жизнь? И, возможно, прабабушка тоже, раз уж на то пошло?

Что бы сделали вы?

Что бы вы ни ответили, поступать, как я, вам не стоит. Серьёзно.

Глава 57

Я лежу на кровати. Ба возится внизу. Я слышу звяканье чайных чашек и вспоминаю, что сегодня моя очередь готовить ужин.

Стоит ли рассказывать ба, что я узнала?

Тогда придётся признаться, что я совала нос в её комнату, но в списке «преступлений, сопряжённых с обманом, под крышей моего дома» «сование носа в спальню» находится гораздо ниже, чем «ложь моей внучке на протяжении ВСЕЙ ЕЁ ЖИЗНИ».

Что изменится?

Почему она врёт?

Могу ли я вообще ей доверять?

Разозлится ли она? Огорчится? Обидится? Будет сожалеть? Станет всё отрицать?

А я?

Поменяется ли что-то?

А прабабуля?

Всё это вертится у меня в голове. Макаронная запеканка с тунцом, которая должна была быть на ужин, кажется совершенно неважной. Неудивительно, что я о ней забыла. Может, я просто смогу проторчать весь вечер у себя в комнате?

– Этель! – раздаётся снизу. – Не спустишься ли, пожалуйста?

Я решаю отложить грандиозную конфронтацию – мне надо ещё немного обдумать, что тут к чему. До тех пор мы с ба будем жить в абсолютной лжи.

Она лжёт мне о том, что знает она, а я лгу ей, не рассказывая, что я знаю, что она знает.

Я не должна знать о моей маме. И о папе. И о сегодняшнем молодом бойфренде ба.

Ба не должна знать – пока что – ни о том, что я совалась в её комнату, ни о невидимости.

Поэтому вечер за кухонным столом выходит напряжённым.

– Прости, ба. Я задремала.

Кажется, она совершенно не возражает. Настроение у неё приподнятое, даже – не побоюсь этого слова – шаловливое.

– Ничего страшного, дорогая. Просто перекусим сэндвичами. Как тебе такое?

Я занимаю руки приготовлением сэндвичей с тунцом, параллельно максимально правдоподобно отвечая на вопросы ба о сегодняшнем школьном дне.

– Ты сегодня поздно, – говорю я, надеясь, что её ответ прольёт свет на мужчину, с которым она встречалась.

Ба беззаботно отвечает, не глядя на меня:

– Ох, да знаешь – эти встречи целую вечность длиться могут! Честное слово! Ц-ц-ц!

Она и впрямь это делает – говорит «ц-ц-ц». Раньше я, может, и не заметила бы, но теперь? Я ищу малейших доказательств того, что моя ба – отпетая лгунья.

Когда мы закачиваем ужин, она встаёт из-за стола и принимается собирать тарелки.

– Теперь приберём тут всё немного, хорошо? Спасибо, что приготовила сэндвичи. Батюшки, только погляди на время: «Прогулки по стране с Робсоном Грином» скоро начнутся, а? Сейчас я просто суну это в холодильник…

Она комментирует всё, что делает, чтобы избежать новых вопросов.

Теперь я понимаю. Она нервничает. Она напускает на себя такой беззаботный вид, потому что что-то скрывает. Тогда мне становится ясно, что я не смогу заговорить с ба о своих родителях. Прямо сейчас, по крайней мере.

Мне становится почти жаль её. Да, я зла и сбита с толку, но я вижу, что она и сама запутана, её тоже раздирают внутренние противоречия.

Придётся подождать.

Кроме того, я только что получила сообщение от Бойди. И оно меняет ВСЁ.

Позвони позвони позвони.

Траблы с близнецами.

Глава 58

Я сижу в комнате – телефон на громкой связи, пальцы отплясывают на клавиатуре ноутбука – и разговариваю с Бойди.

– Не могу найти.

– Просто поверь мне на слово.

– Я хочу своими глазами увидеть. Ты точно уверен?

– Стопроцентно.

И да, вот оно – на школьном сайте, но это не то, чего я боялась, нервно вызывая Бойди. Я-то думала, он скажет, что видео уже запостили в сеть, особенно когда он спросил: «Видела школьный сайт?»

Школьная экскурсия из Уитли-Бэйской академии в спортивный центр Хай-Борранс

14–19 июня

Следующие учащиеся внесли плату и предоставили формы согласия мистеру Натрассу…

Дальше следует список примерно из двадцати имён – включая Джесмонда и Джарроу Найт.

– Их не будет шесть дней начиная со среды, – говорит Бойди.

– И?..

Это всё, что я могу в данный момент сказать.

Бойди нарушает молчание.

– Это значит, что придётся сделать всё завтра, Эфф.

– Если их не будет дома, забраться к ним будет проще.

– Телефоны-то они с собой возьмут. И только представь, какой это соблазн – растрепать всем во время экскурсии?

– Но мы же согласились им заплатить?..

– У тебя есть такие деньги, Эффи?

– Ну, нет. Ясное дело.

– Так что вот тебе и ответ. Тебе ни за что им не заплатить, и они эт’ знают. Если мы не уничтожим это видео, оно развирусится – если уже не.

Я представляю Джарроу с Джесмондом на школьной экскурсии. Хвастливые, наглые. В автобусе, в общежитии – а разговоры про «призрака» в школе до сих пор не утихли.

Я с усилием сглатываю.

Бойди прав, конечно.

Они будут показывать видео направо и налево, это несомненно, а потом что? Я вообще не представляю, сколько всякие газетки и сайты платят за подобные штуки, но это явно из разряда тех вещей, которые публикуются на dailymail.com или «БаззФиде» с заголовками типа:

«Школа с призраками: на камеру засняли привидение?»

Моё сердце нервно трепещет. Я-то думала, у нас есть пара дней в запасе, чтобы всё распланировать, придумать лучший способ всё провернуть. По сути, набраться смелости, чтобы это сделать.

Пока мы с Бойди разговариваем, волнуемся и пытаемся придумать причины, по которым нам не стоит исполнять этот план, мой телефон пищит – мне пришло сообщение от Джарроу Найт.

Первый платёж: через 24 часа начиная с этого момента.

Я зачитываю его Бойди – мы оба понимаем, что это значит. Нужно сделать всё завтра – кровь из носу – и меня подташнивает от волнения. Я смотрю на часы. Самое начало десятого.

– Сможешь прийти к переулку за моей улицей через пять минут? – спрашиваю я. – Нужно сходить на разведку, если мы собираемся сделать это завтра.

– Если буду со всей дури крутить педали.

– Ну так крути, Бойди, – дело серьёзное.

Глава 59

Пять минут спустя Бойди, Леди и я направляемся к задней стороне дома Найтов, и Бойди внимательно глядит на меня.

– Ты норм, Эфф? Ты какая-то бледноватая, что ли?

Я ничего не сказала Бойди о том, что недавно узнала. Ну то есть, что я могу ему сказать? «Я тут выяснила, что моя мама была жутко знаменитая. Угадай, кто она? И кстати, меня зовут не Этель. Я Тигрица Кошечка».

О таком не сообщают ни с того ни с сего, не правда ли? Кроме того, мне нужно сосредоточиться на том, чтобы помешать близнецам Найт сделать знаменитой меня, причём худшим способом, который только приходит мне в голову.

Ба смотрит свою любимую передачу, в которой какой-то дядька гуляет по стране, а идёт это по Би-Би-Си, значит, рекламных пауз нет. С места ба не сдвинется. Я говорю ей, что веду Леди пописать перед сном, и она рассеянно кивает.

Позади Истборн-Гарденс пролегает переулок, который потом сворачивает налево, а ещё через сто метров приводит к заднему саду Найтов, окружённому высокой стеной с дверью.

– Я не смогу тут перелезть, – говорю я, вытягивая шею вверх. – К тому же – гляди!

Наверху стены по всему периметру в бетон вмурованы куски битого стекла – куда ни глянь, всюду торчат неровные куски и осколки – самодельный вариант колючей проволоки довольно устрашающего вида.

Я дёргаю ручку двери. Закрыто, как я и ожидала. Я снова дёргаю, а потом подпрыгиваю от страха. С другой стороны раздаётся удар: на дверь с рычанием бросается собака – и, судя по всему, крупная.

Леди взвизгивает и отскакивает, дёргая мою руку своим поводком.

Бойди задумчиво стискивает губы и говорит:

– Хм-м. Это, наверное, Мэгги, их, эта… помесь тоса-ину, – последние слова он говорит, слегка понизив голос.

– Их чего?

– Просто их, эм… помесь тоса-ину.

Я смотрю на него, приподняв брови, и жду.

– Это собака. Тоса-ину, смешанная с кем-то ещё.

– Ты имеешь в виду японскую бойцовую собаку? У Найтов есть собака породы, которая в Британии под запретом из-за её кровожадности, а ты и не подумал мне сказать? Откуда ты знаешь, что это тоса-ину?

– Прости, Эфф, просто не хотел тебя волновать. Я слышал, как Джесмонд об этом хвастался. Типа у неё добрая душа, и их отец забрал её из приюта. И она с кем-то смешана, так что она не совсем под запретом. Наверное, не такая уж и опасная.

Он говорит всё так, словно его слова делают эту Мэгги безобидной. Мы по-прежнему слышим её рычание, а Леди тянет за поводок.

Мы идём вдоль стены, пока она не переходит в забор соседнего сада. Возможно, это единственный способ пробраться внутрь: залезть в смежный сад, а потом и в сад Найтов. Как будто это что-то меняет: с рычащей-то адской псиной, пусть даже и с доброй душой.

Переулок заканчивается, и мы оказываемся на улице, идущей параллельно моей. Мы шагаем по дороге и сворачиваем направо, к набережной, где фасад дома Найтов выходит окнами на Поле. Дом у них большой, но обшарпанный – краска отваливается, на подъездной дорожке стоит ржавеющая машина.

Солнце только что село, но ещё около часа будут сумерки. Небо глубокого королевского синего цвета, на улице зажигаются фонари, так что мы с Бойди переходим дорогу и сидим в тени автобусной остановки, надеясь как можно скрытнее понаблюдать за домом.

Над нами вдоль побережья летит самолёт, а потом кренится влево, высоко-высоко над маяком, и я не в силах отвести от него взгляда, заворожённая его тишиной и изяществом.

Сбоку раздаётся громкий хруст – Бойди вгрызается в яблоко.

– Недолго осталось, э? – говорит он.

Я прослеживаю его взгляд до маяка, но ничего не отвечаю.

– Ты что, забыла?

– Нет-нет, – вру я. Я действительно забыла. – Послезавтра? Зажигай свет?

Бойди расплывается в улыбке.

– Будет клёво! Ты придёшь?

У меня своих дел по горло, но я киваю.

– Ни за что это не пропущу.

Бойди переключает внимание на дом Найтов.

– Короче говоря, или сзади, или спереди, – спустя некоторое время заключает он.

За следующие несколько минут мы разрабатываем план на завтрашний вечер. Сработает он или нет – будет видно.

Самый большой вопрос: можно ли это сделать после школы? Невидимость длится часов пять, по крайней мере так было в прошлый раз. И два часа уходит на активацию.

Так что, если допустить, что я вернусь из школы примерно в 16:30, начну процесс в 17:00, стану невидимой к 19:00…

Мы можем уложиться.

Вот только ба возвращается около 18:00, прямо в разгар превращения в невидимку.

Маловероятно, что она зайдёт в гараж. Не исключено, но маловероятно. Так что мне придётся лежать там в солярии с пяти часов и надеяться, что она не войдёт. Как только процесс будет завершён, я смогу выйти через задний вход – если повезёт, не столкнувшись с ба. И с Леди, которая может просто с ума сойти, так что мне придётся надеяться, что этого не случится.

На время Операции я отдам свой телефон Бойди. Таким образом, если мне напишет или позвонит ба, Бойди сможет ответить от моего имени, что я уже иду или что меня задержали.

Я прокручиваю это в голове, прикидывая, что может пойти не так, пересчитывая на пальцах вероятные ловушки, в которые могу попасться, беспокоясь о здоровенной японской тоса-ину, которую могут устраивать – а могут и не устраивать – невидимые люди, и размышляя, как – как, ради всего святого, – я собираюсь сделать почти невозможное.

А именно: получить доступ к компьютеру(-ам) Найтов.

Это риск. Это огромный риск, и шансов у меня немного, и это мой единственный выбор.

Вот наш (какой-никакой) план. Бойди записывает его и отправляет мне, чтобы он был у нас обоих:

19:50 – Этель выходит из дома через заднюю дверь.

20:00 – рандеву с Э. Бойдом в переулке. Э. невид. Идут к дому Найтов.

20:15 – Б. стучит в дверь и приступает к плану. Э. проскальзывает в открытую дверь.

20:15 и далее (часть 1) – Э. находит компьютер(-ы) Дж и Дж. Мак или Виндоус? Есть ли общий семейный компьютер? Перейти к Операции «Удаление», как обсуждалось.

20:15 и далее (часть 2) – найти мобильные телефоны Дж и Дж. Они будут защищены паролями. Украсть или уничтожить.

К чему, разумеется, нужно добавить:

• Не попасться.

• Не быть загрызенной насмерть странным гибридом волка и ниндзя.

Это нелепо. Чудовищно, невероятно тупо.

Но нам придётся сделать так, чтобы это сработало.

Глава 60

Мы с Бойди возвращаемся в переулок практически в тишине. Прежде чем сесть на велик, он передаёт мне сложенный листок бумаги.

– Это перевод твоей китайской коробки. Его для меня сделал отец Дэнни Хана.

Дэнни Хан живёт над ресторанчиком китайской кухни «Восходящее солнце». Бойди – один из их постоянных клиентов.

Мы стоим под жёлтым светом фонаря, и я читаю написанное. Там, где мистер Хан не знал точного слова, он ставил знак вопроса:

ДОКТОР ЧАНГ ЕГО КОЖА ТАКОЙ ЧИСТЫЙ

Очень старое средство/лекарство от множества проблем с кожей и кожей головы, включая: акне, фурункулы, псориаз, витилиго, чесотку, (???) и (?сыпь?).

Используя исторические и традиционные растения и минералы, доктор Чанг с Хэншаня создал мистическую (?магическую??неизвестную?) смесь из (???), которая принесёт чистую и (?гладкую?) кожу тому, кто её использует.

Использовать её следует так: от одного до двух цяней (5 г?) в воде раз в день.

Осторожно: не ешьте больше.

Содержит: порошок гриба, (???), цзиень сай (?), известняк, (???), соль из озера, рог носорога, плюс секретный ингредиент.

И всё. Жуть какая.

Мало того что тут не указан адрес, так ещё и «секретный ингредиент» может оказаться чем угодно. Плюс, конечно, я – сама того не ведая – принимала рог носорога, а это, практически, худшая вещь, которую можно сотворить, если вас хоть немного заботят вымирающие дикие животные (а мне нравится думать, что меня – да, я даже один раз была на благотворительном марше в поддержку слонов откуда-то там).

Но хуже всего – знаки вопроса.

– Мистер Хан объяснил мне это, – говорит Бойди весьма гордым голосом. – Дело в том, что, если ты не знаешь символ на кантонском, ты не сможешь сказать, что он значит. В английском, даже если ты не знаешь, что означает слово, ты можешь посмотреть на него и сказать, как оно читается. В кантонском такое не прокатит.

– Где вообще этот Хэншань? – спрашиваю я.

Это почти что единственная зацепка. Мы ищем это название на моём телефоне.

Хэншань, или Хунань, или разные другие варианты, – это гора на юге Китая, самая южная из пяти великих гор Китая. У подножия этой горы находится самый большой храм на юге Китая: Великий Храм Горы Хенг.

– Значит, доктор Чанг живёт на горе. Тоже мне. Могу поспорить, его даже в природе не существует. Ты же никому не сказал, правда? Это должно остаться в тайне.

Бойди одаривает меня обиженным взглядом.

– Ты должна доверять мне, Эффи. Я никому не сказал. Честно.

Я верю ему. Наверное, я просто на взводе. В конце концов, завтра мне снова придётся пить эту бурду с рогом носорога.

А потом лезть в дом психов-близнецов с японской бойцовой собакой внутри.

– Ладно, – говорит Бойди. – Увидимся завтра вечером. Или, если точнее, не увидимся.

– Ха-ха, – отвечаю я.

Но мне не очень-то смешно.

Глава 61

Позднее тем вечером я сижу в своей комнате, смотрю на пакетик «Доктора Чанга Его Кожа Такой Чистый», и у меня ёкает сердце.

Серый порошок почти закончился. Я делаю примерные подсчёты в голове, прикидывая, сколько этой фигни я выпивала раньше, чтобы сделаться невидимой. Я подходила к этому вопросу не очень-то по-научному: просто глотала столько, сколько могла, чтобы не стошнило.

Четыре, пять полных кружек мерзкого отвара? Больше? Не знаю точно.

Что я знаю, так это то, что тут хватит ещё на один раз – не больше.

Меня беспокоит и кое-что ещё.

Эта смесь – этот травяной сбор, чай, жижа, чем бы она ни была. Она довольно необычная. Её, конечно, стоит изучить? В смысле, изучить как следует, настоящим учёным из университета, или правительства, или чего-то такого.

Но дело вот в чём: с чего бы кому-то мне верить?

К кому я обращусь? Двенадцатилетняя девчонка не может вот так просто подойти к рандомному профессору и сказать: «Извините, профессор. Вот этот порошок, если его заварить и напиться им до мощной и едкой отрыжки – простите, до эруктации – в сочетании с продолжительным сеансом загара в сомнительном солярии делает меня невидимой».

Такого не произойдёт, правда же?

К кому ещё мне обратиться?

Я мысленно перебираю варианты (уже в который, кстати, раз – это давненько меня терзает):

• Полиция. Ну да, знаю. Захожу я в полицейский участок и выдаю им ту же бредятину, что и выше? Повезёт, если не арестуют за то, что трачу время полицейских.

• Мой доктор. Доктор Кемп из Монкситонской больницы – человек неплохой, но с чего бы ему мне верить? С чего бы кому угодно верить мне без доказательств?

• Мистер Паркер, наш учитель. Звучит как типичный розыгрыш для учителя, не так ли? Я прямо слышу, как он скажет: «Очень забавно, Этель. Не фиглярствуй. Если бы ты прилагала столько усилий к изучению физики, сколько прилагаешь к созданию столь эксцентричной ахинеи, ты могла бы стать весьма блестящей ученицей. До той поры…» и т. д.

• Наш местный депутат. Он наверняка сможет связаться с учёными из правительства, но я слишком юна, чтобы голосовать, так что он не воспримет меня всерьёз, а если воспримет – станет бояться, что его засмеют.

• И наконец – и, полагаю, это очевиднее всего – ба. Заставить её наблюдать за всем процессом превращения в невидимку. Тогда ей точно придётся мне поверить. Проблема в том, что тогда я не смогу выкрасть доказательства у близнецов Найт – это требует секретности. Иначе выйдет так: «Ладно, ба, теперь ты видишь, что я невидимая. Подожди недолго, мне тут надо сделать одно очень важное дело. Скоро вернусь! Честно!»

Всё упирается в доказательства. Люди потребуют, чтобы я показала.

«Экстраординарные заявления требуют экстраординарных доказательств», – сказал как-то какой-то дядька.

Так что вот что я собираюсь сделать. Звучит безумно, но выслушайте меня.

Я использую остатки порошка, чтобы последний раз сделаться невидимой и пробраться домой к Найтам. Всё, кроме одной чайной ложки, которую сохраню для экспертного анализа. Больше я всё равно не могу оставить. Потом кто-нибудь, возможно, сумеет отыскать доктора Чанга, если он вообще существует.

А потом засниму, как становлюсь невидимой.

Знаю. Звучит безумно, учитывая, что одна из причин, по которой я в очередной раз становлюсь невидимой, – это уничтожение доказательства моей невидимости.

Но здесь всё будет под моим контролем. Я не окажусь ни на Фейсбуке, ни на Ютубе, ни на Вимео, ни в Инстаграме, ни на любой другой платформе вроде них, которые могут появиться в будущем.

Не будет никаких «Дочь трагически погибшей звезды Фелины становится невидимой».

Как только что-то оказывается в интернете, ты теряешь над этим контроль: оно тебе больше не принадлежит. И я перестала бы быть собой. Я стала бы Невидимой Девчонкой, и это сделало бы меня какой угодно, только не невидимой.

А это будет только моим. Моя невидимость под моим контролем. Это будет личным, тайным. Я найду исследователя, учёного, испытателя – кого-то, кому смогу полностью доверять. Запись будет принадлежать мне.

Всё будет только на моих условиях.

Часть третья

Глава 62

Я почти вообще не спала. (Думаю, и вы бы не уснули, если бы вам предстояло сделать то, что предстоит сегодня вечером сделать мне.)

Мне не давала уснуть очередная гроза. Нынешнее лето превращается в одно из таких английских лет, которые показывают в обожаемых ба старых комедиях: несмешных, в которых люди отправляются в отпуск на курорт вроде тех, каким раньше был Уитли-Бэй, но стоит им разложить шезлонг, как начинается дождь.

В общем, всю ночь меня терзали две мысли: «Пожалуйста, дождь, прекратись, пожалуйста, прекратись» и «Дождь, вылейся весь, чтобы на завтра не осталось ни капли».

Дождь, как я успела выяснить в школе, невидимости не товарищ.

Над объяснением, почему меня весь вечер не будет дома, пришлось поразмыслить. В конце концов я остановилась на сообщении ба, которое отправила ей с утра на перемене.

У Бойди сегодня туса в честь дня рождения. Кино и пицца. Его мама отвезёт меня домой. Вернусь в 11. Не жди, ложись. Целую, Э.

Обычно – то есть когда ба ведёт себя как обычно – подобное сообщение вызвало бы лавину дальнейших вопросов, вероятно, начиная с «Что, бога ради, такое «туса», Этель? Что-то вроде вечеринки?» Но в последнее время я стала полагаться на то, что ба будет реагировать как угодно, но не обычно. Я вроде как «ожидаю неожиданное».

Она отвечает:

А кто-то ещё там будет?

Легко.

Да, нас будет человек семь.

Правдоподобно? Я думаю, да. И ба, видимо, тоже.

Хорошо. Повеселись. Целую

Весь урок физики я протаращилась в окно, глядя на плоское серое небо и пытаясь силой мысли заставить его оставаться сухим. Вскоре я едва не засыпаю, хотя тема очень близка мне: природа света.

– Надеюсь, вы все это поняли, – говорит мистер Паркер. – В конце семестра будет тест, любимцы фортуны.

Всеобщий стон.

Свет – это энергия, это я запомнила.

Это вид радиации – который мы можем видеть, потому что в процессе эволюции наши глаза развили такую способность.

Потом Джесмонд Найт поднимает руку. Он со мной в одном классе, но его сестра нет.

– Мистер Паркер, – начинает он, а потом поворачивает голову и смотрит прямо на меня. – Как вы думаете, может ли человек стать невидимым?

– Я здесь, мистер Найт, большое спасибо. Вы имеете в виду что-то вроде мантии-невидимки Гарри Поттера? Или плаща-невидимки из легенд о короле Артуре? Или маскировочного устройства из «Звёздного пути»? Замечательный вопрос, и ответ таков – готовьтесь повергаться в шок и потрясаться до глубины души – да! В теории, по крайней мере. Видите ли, исследователи работают…

Джесмонд перебивает его – с мистером Паркером так делать опасно, но ему всё сходит с рук.

– Простите, сэр. Я имел в виду не это. Я имел в виду – целый человек. – И он снова поворачивается и смотрит на меня с лукавой улыбкой на лице, но не в глазах.

– А! Человек-невидимка? Что ж, для этого потребовались бы и биологический, и технологический прорывы, которые пока что недостижимы даже для самых светлых умов науки. Так что ответ на ваш вопрос, мистер Найт, таков – в данное время, во всяком случае, – неутешительное и громкое «нет». Впрочем, не теряйте своей пытливости – и вы ещё сможете стать тем учёным, кто сделает открытие, которое…

– Значит, сэр, если бы кто-то имел способность становиться невидимым…

– Это БОЛЬШОЕ «если», мистер Найт.

– Знаю, сэр, но если бы кто-то мог, он, типа, прославился бы и всё такое?

– Я очень сильно подозреваю, что такой человек действительно, типа, прославился бы и всё такое. Это была бы мировая сенсация, без тени сомнения. И, кстати говоря, о тенях, кто может сказать мне, в чём разница между тенью и полутенью? Да, мисс Уилер?

И он снова пускается в объяснения природы света, оставляя Джесмонда ухмыляться мне самой криповой своей ухмылкой. Мне становится дурно.

Народ всё ещё обсуждает загадочные понедельничные происшествия:

• Рафи Макфол говорит мне, что я пропустила самую дикую дичь на свете, хотя она сама ничего не видела, а те, кто утверждают, будто что-то видели, – большинство людей в вестибюле, наблюдавших, как я бегу под дождём, – здорово преувеличивают свои версии.

• Сэм Дональд говорит, что видел, как «призрак» (видимо, именно им мне теперь и быть) оглядывался и смеялся, тыча в кого-то в толпе.

• Анушка Таварес настаивает, что силуэт принадлежал не человеку, а кому-то более крупному, вроде большой обезьяны.

Стоит отдать близнецам Найт должное: нужно обладать поразительной силой воли, чтобы просто не показать всем видео. Однако они дали нам времени только до сегодняшнего вечера, чтобы внести первую часть денег, которых у нас нет, и как только близнецы отправятся в школьную поездку, они точно никак не удержатся и непременно покажут клип всем сидящим у костра или где там.

Поэтому жизненно важно действовать сейчас.

Глава 63

Вечер после школы тёплый и слегка туманный, с моря доносится солёный бриз. Обычно мне нравятся такие вечера. Я бы сводила Леди на пляж, поужинала вместе с ба «летним салатом», сделала домашку, немного посмотрела телик и легла спать ещё слегка засветло.

Можно много чего сказать об «обычном». Обычное – это приятно, на обычное можно положиться, оно успокаивает и не удивляет. Теперь я размышляю, станет ли моя жизнь когда-нибудь снова обычной.

Я отношусь к происходящему так, будто я боец на задании или что-то в этом духе, и это очень далеко от обычного.

Первым делом я принимаю душ. Не хочу, чтобы прилипшие ко мне крошечные частицы пыли или грязи выдали меня с головой. Я проверяю, нет ли в носу соплей, в ушах серы, в волосах перхоти, под ногтями грязи. Вы можете подумать, что это мерзко, но тем не менее: рисковать я не намерена.

Ну и глупость я сморозила. Я имею в виду, что не намерена рисковать, не считая того, чтобы невидимой проникнуть в чужой дом и стереть все данные с компьютеров хозяев. Этого риска мне хватит с головой.

Я взяла с собой в школу немного «Доктора Чанга Его Кожа Такой Чистый» в бутылке для воды и выпила за ланчем. На вкус всё так же. По-прежнему мерзко.

К последнему уроку я начала ощущать знакомое бурление внутри и уже знала, что меня ждёт. Был английский, и миссис Уэст распределила нам роли из «Отелло» – это Шекспир. Тайрону Боуэру всегда достаётся Отелло, потому что он всей душой отдаётся процессу и ему плевать, что он выглядит как настоящий клоун, декламируя так, будто находится на сцене Королевского театра.

И я сделала кое-что, о чём – всего неделю назад – и помыслить не могла.

Утомившись Тайроном и его переигрыванием, я пролистала текст вперёд и тут почувствовала нечто такое, что подумала, ну…

Вот что произошло. Обычно я ни за что не стала бы рыгать в классе. Кто бы стал? И что заставило меня вдруг решить, что сейчас самое подходящее время?

Я сдерживалась и сдерживалась, пока Тайрон орал свои строки. Он даже руками размахивал прямо за партой. Я правда больше не могла терпеть – у меня начал болеть желудок. Уж можете мне поверить, когда это наконец произошло, оно произошло в идеальное время.

Отелло, если вы не знали, это имя полководца, который без ума от женщины по имени Дездемона. Твой выход, Тайрон:

Отелло: Когда все бури ждёт такой покой,

Пусть ветры воют так, чтоб смерть проснулась![2]

Я: Ры-ы-ы-ы-ыг!

Знаете, как бывает, когда выпьешь в жаркий день холодной колы и проглотишь её слишком быстро? Эта отрыжка была вроде такой, но в два раза мощнее. Она была громкая, и момент я ловко подгадала. Но это было ничто – ничто – по сравнению с запахом – ужасным как никогда.

Сначала все засмеялись над строчкой про ветры и тем, что очень удачно за ней последовало.

Но потом вонь начала расползаться.

Видели вы когда-нибудь по телевизору, как полиция применяет против протестующих слезоточивый газ? Вот что-то похожее творилось на уроке английской литературы у миссис Уэст. Ребята буквально вскакивали из-за парт и отходили подальше, кашляя.

А самое лучшее – это то, что на меня никто и не подумал. Всё свалили на Андреаса Гансена, сидевшего со мной рядом, в основном потому, что он повернулся и указал на меня, и никто – серьёзно, никто – и представить не мог, что я, тихая маленькая Этель Ледерхед, способна на такое. Для пущей убедительности я немного покашляла и осуждающе посмотрела на Андреаса.

По крайней мере я знала, что напиток работает.

Глава 64

Пришёл Бойди, и мы в третий раз проговорили процесс удаления данных и на Виндоусе, и на Маке.

Открыть диск, найти файл, найти резервную копию и так далее и тому подобное…

Поискать видеоредакторы: Виндоус Муви Мейкер, Аймуви.

Поискать файлы видео: форматы. mpgs, jpgs, avi.

Проверить, были ли они сохранены при переносе в видеоредакторы.

И всё это надеясь – надеясь – что на каждой из стадий компьютер не запросит пароль на выполнение действий.

– Скорее всего, всё будет нормально, – говорит Бойди, но мне не нравится это «скорее всего». – Я вчера вечером погуглил. Почти никто не устанавливает на личный комп пароль для выполнения разных действий. Больно много возни. Пароль для входа – и комп стоит без защиты, а большинство людей даже толком не выключают компьютеры: просто дают им переходить в спящий режим.

Это немного обнадёживает.

Внизу, в гараже, солярий готов, и мы устанавливаем напротив него мой ноутбук с веб-камерой, записывающей прямо на внешний жёсткий диск. Я хочу, чтобы всё было в высоком разрешении.

Ещё две ложки смеси для питья означают, что пакет остаётся практически пустым, не считая самой малости, оставленной для анализа, на который его отправят, как только у меня будет видеодоказательство.

– Присмотри за этим, хорошо? – говорю я Бойди и вручаю ему почти пустой пакет. Я не до конца уверена зачем: думаю, я хочу продемонстрировать, что доверяю ему и ценю его содействие.

Я точно не смогла бы сделать это в одиночку.

Бойди берёт пакет, складывает и суёт в карман пиджака. Он по-прежнему в школьной форме. Он то и дело подтягивает штаны, и тогда-то я и замечаю.

– Ты что, эм… Ты похудел, Бойди? – говорю я, прежде чем допить остатки тошнотворного творения мистера Чанга и с усилием сглотнуть.

Никогда не видела, чтобы кто-то краснел так быстро и так ярко. Бедный Бойди не просто розовеет – он становится цвета фуксии (если вы не знали, это такой яркий, глубокий оттенок розового).

– А ч-что, заметно?

– Или это, или ты ударился в стиль восьмидесятых с его мешковатыми штанами. Они тебе больше не подходят – вот это заметно.

– Просто решил питаться чуток правильнее, знаешь?

Я улыбаюсь ему, и он почему-то краснеет ещё сильнее.

– Ладно, – говорю я. – Пора мне раздеваться и залезать в солярий. Ты мне на этом этапе не нужен.

– Э? Что? А, конечно, Эфф. Всё ради науки, э? Ха-ха.

Он стал какой-то странный. Я смотрю на него вопросительно.

– Проехали. Увидимся на месте нашего рандеву через два часа. Ой, подожди – сейчас фокус покажу.

Я испускаю очередную оглушительную отрыжку.

– Миленько, Эфф. Очень, эм… Ну да. Пока.

Он уходит, накрыв нос ладонью, и я его не виню.

Даже Леди скулит и ретируется в свою корзинку.

Глава 65

Восемь часов. Вечерние тени длинные, и угроза дождя отступила. Небо очистилось, став бледно-лиловым с длинными штрихами серых облаков. Море серо-коричневое и спокойное, как свежезалитый бетон.

Мы с Бойди стоим перед входной дверью Найтов. Он держит в руках папку-планшет и ручку.

– Ты там? – спрашивает он.

– Тут, у тебя за спиной.

– Где? – Он шарит рукой вокруг себя на уровне груди. – Упс, прости, Эффи.

– Ничего. Просто, знаешь, в следующий раз чуточку выше, ага?

– Понял. Ты готова?

– Готова.

Бойди звонит в дверь, и на краткий миг я задумываюсь, расслышу ли звонок за стуком собственного сердца.

Из глубины дома доносится громкий лай, делающийся всё ближе и ближе, потом в дверь ударяют две лапы и лай продолжается. Я инстинктивно шарахаюсь назад, но потом придвигаюсь обратно, когда слышу низкий голос с аристократическим произношением, приближающийся к двери.

– Мэгги! Мэгги! Пожалуйста, угомонись, милая. Уйди с дороги. Джесмонд! Забери собаку, будь так добр! – Голос мужской – видимо, это Томми Найт, папа близнецов. Я вспоминаю, как он купил у меня на школьном базаре мыло и оказался обладателем куда более мягкого голоса, чем я ожидала: словно лев, мурлыкающий, как кот.

Из-за двери доносятся звуки борьбы, а потом тот же голос, но тоньше, через потрескивание раздаётся из медной панели с экранчиком, за которым скрывается камера.

– Здравствуйте. Кто это?

Бойди улыбается медной панели.

– Здравствуйте! Я веду кампанию по возобновлению работы маяка Святой Марии, «Зажигай свет», и хотел бы узнать, не найдётся ли у вас минутка, чтобы…

– Да! Секундочку.

За дверью раздаётся электронное попискивание, а потом она совсем немного приоткрывается, и в образовавшуюся щель протискивается лысеющий блондин, преграждая путь рычащей собаке. Мужчина застенчиво улыбается и мотает головой в её сторону.

– Прости, сынок. Она у нас легковозбудимая. А теперь расскажи мне про твою кампанию: я весь внимание. Люблю, когда детвора проявляет инициативу.

Детвора?

Так что Бойди рассказывает ему про маяк, и Томми Найт внимательно слушает, и хмыкает, и говорит, что это звучит «превосходно», а я смотрю на него – с его зубами, на которые он явно потратил кучу денег, и зализанными назад волосами – и забываюсь. Я забываю, что я невидимая, и начинаю говорить: «Вы папа Джесмонда и Джарроу?» – потому что это кажется мне совершенно невероятным.

Я успеваю сказать «Вы», но спохватываюсь и замолкаю.

Томми Найт перестаёт говорить и кидает взгляд в мою сторону, и Бойди изображает приступ кашля, чтобы замаскировать странный звук.

– В общем, я с радостью подпишусь! – говорит Томми Найт.

Он берёт у Бойди планшет, размашисто пишет шариковой ручкой своё имя и отдаёт планшет обратно.

– Огромной удачи тебе. Хотелось бы мне, чтобы и мои двое вылезли из своих телефонов и занялись чем-то подобным! – Томми Найт улыбчив и благожелателен.

Он уже собирается закрыть дверь, так что Бойди снова подаёт голос.

– Мы – в смысле, я – э… я друг Джесмонда. Может, он тоже захочет подписать?

– Хорошая мысль! Слушай, я уведу собаку в заднюю комнату. Джесмонд сейчас спустится. Джесмонд! Твой друг пришёл!

Томми Найт уходит по коридору, утаскивая Мэгги за ошейник и бросая через плечо дружелюбное: «Всего доброго!».

На лестнице раздаётся топот, и вот в дверном проёме уже стоит Джесмонд Найт.

Всё тепло, оставшееся от беседы с Томми Найтом, немедленно рассеивается прохладцей в глазах Джесмонда.

– Бойд? Чего тебе?

– Как делишки, Джес? – Бойди понижает голос. – Я насчёт, ну ты знаешь… платежей.

Джес кидает взгляд за спину, проверяя, не слышит ли его отец.

Бойди не снимает маску дружелюбия.

– Я сказал твоему отцу, что пришёл по поводу маяка, но на самом деле это насчёт того, как мы с Этель будем передавать вам деньги.

Джесмонд глядит Бойди за плечо и оглядывается по сторонам.

– Ну и где она сама?

– Она дома. Отправила меня в качестве переговорщика. Ну ладно тебе, чувак.

Мольбы Бойди срабатывают, но лишь в некоторой мере. Джесмонд распахивает дверь полностью, но встаёт, скрестив руки на груди, в проходе. Бойди передаёт ему планшет, загибая верхний лист с петицией «Зажигай свет». Под ней оказывается лист с напечатанным текстом.

Джес смотрит на него и читает вслух:

– «Мы, нижеподписавшиеся, официально заявляем, что по получении заранее оговорённой суммы денег в размере одной тысячи фунтов передадим все физические и цифровые копии видеоклипа с участием мисс Этель Ледерхед…»

Нужно отдать Бойди должное. Он здорово разбирается во всяких официально звучащих штуках. Голос Джесмонда ничего не выражает, пока он читает договор. Думаю, он не понимает ни слова, что неудивительно.

– «…А кроме того, отказываемся от всех претензий, моральных и юридических, на вышеуказанную интеллектуальную собственность на неограниченный срок начиная с этого дня, подписано…»

Он замолкает и внимательно смотрит на Бойди.

– И всё? Это твоёшний юридический документ, что ли? Я это подписывать не собираюсь. Это просто клочок бумаги.

– Ну… у нас были кое-какие проблемы с печатью. До сих пор ждём нормального варианта.

– Ну так проваливай и возвращайся, когда у тебя будет что-то, что стоит подписывать. Хотя знаешь чо, не трать время и не возвращайся ваще, Бойд, потому что я ничо подписывать не бу… У-У-УФ! Какого ЧЁРТА?

Видя, как ускользает наша единственная надежда, когда Джесмонд возвращается в дом и начинает закрывать дверь, я делаю единственное, что приходит мне в голову. Я изо всех сил пихаю Бойди прямо в спину. Он, в свою очередь, валится вперёд на Джесмонда Найта, и они оба рушатся в открытую дверь, образуя на полу кучу-малу. Я ловлю шанс, перепрыгиваю через них и оказываюсь в коридоре.

– Ты совсем двинулся, Бойд? Какого фига ты делаешь? Слезь с меня.

– Прости, Джес, прости… Я просто, эм… запнулся, вроде как.

– Запнулся? Об чё? Проваливай, придурок жирный! – Джесмонд выпихивает его за дверь и захлопывает её, а потом стоит, глядя на дверное полотно и качая головой.

Я внутри. Я у Найтов дома и я невидима, стою на тёмных плитках коридора и таращусь на Джесмонда, пытаясь предугадать, куда он пойдёт дальше, чтобы я смогла убраться у него с дороги.

Дом у Найтов довольно большой, а коридор широкий. По правую руку наверх ведёт лестница, а прямо позади меня стоит вешалка с верхней одеждой.

Джесмонд отворачивается от двери. Если только он не решит взять куртку – я в безопасности. Он проходит мимо меня к двери чуть дальше по коридору. Когда он открывает её, я вижу размытое коричневатое пятно – это Мэгги, японская тоса-ину, вырывается наружу и несётся прямо на меня.

– Эй! Мэгги! Угомонись. Чего с тобой такое?

Собака притормозила примерно в полуметре от меня и теперь принюхивается, водя огромной башкой из стороны в сторону, а потом припадает к полу, придвигаясь чуть ближе, и рычит.

Мне ничего не остаётся, кроме как стоять совершенно неподвижно. Я смотрю вниз и с ужасом замечаю, что мои голые ступни оставляют едва заметные потные следы на плитке.

– Да что с тобой творится, Мэгги? Ко мне. Ко мне!

Собака и ухом не ведёт, продолжая принюхиваться и рычать.

Голос Джесмонда становится жёстче.

– Мэгги! Ко мне сейчас же!

Никакой реакции. Джесмонд подходит, чтобы схватить Мэгги за ошейник. Честно говоря, он достаточно близко, чтобы услышать, как я дышу, так что я задерживаю дыхание, пока он утаскивает здоровенную псину от курток и от меня. Когда собака неохотно подчиняется, Джесмонд сердито пинает её под зад.

– Тупая псина. Заходи давай!

Я слышу из-за двери голос его отца, мягко упрекающий:

– Джесмонд, сынок. Не будь грубым.

Дверь за ними обоими захлопывается, и я остаюсь в коридоре одна. Теперь мне надо ждать, пока Бойди провернёт следующую часть плана.

И действительно, ровно пять минут спустя я слышу рингтон мобильного. Сначала Джесмондова. Бойди раздобыл номера обоих близнецов – из списка класса, который все заполняли в прошлом году, и я слышу, как Джесмонд за закрытой дверью отвечает отрывистым «Алё».

Бойди немедленно сбрасывает вызов. Свой номер он скрыл.

Это всё. Единственной целью этого звонка было заставить телефон Джесмонда зазвонить, чтобы я могла понять, где он находится, и это сработало. Телефон при нём. Могло быть и лучше, но примерно этого мы и ожидали.

Теперь очередь мобильника Джарроу. Я слышу, как он звонит на втором этаже – бодрая предустановленная мелодия вроде матросской песенки. Он звонит, и звонит, и звонит, а потом замолкает. Отлично!

Это поднимает мне настроение. Это означает, что по крайней мере одна из моих задач стала немного легче. Я чуточку расслабляюсь и даже сажусь на третью ступеньку, чтобы успокоить дыхание. Я пытаюсь закрыть глаза, но вспоминаю, что веки у меня прозрачные, так что некоторое время просто дышу через нос, и хоть я по-прежнему всё вижу, когда зажмуриваюсь, ощущение, что мои глаза закрыты, приносит странное успокоение.

Я осматриваюсь. Дом Найтов оказывается не таким, каким я его себе представляла, и это одновременно обнадёживает и беспокоит.

Я ждала, что внутри будет грязно и неряшливо, потому что именно таким дом выглядит снаружи – но это не так.

За исключением тёмно-красной плитки на полу, в коридоре всё сияюще-белое: стены, плинтус, батарея, потолок. Лестничные перила белые, ковёр на лестнице кремово-белый. В конце коридора висит зеркало, перед которым стоит белая ваза с охапкой белых лилий.

На стене, выстроившись в ряд, висят фотопортреты всего клана Найтов: такие фотки делают в студии, куда вы приходите все в синих джинсах и белых рубашках. На втором по счёту снимке Джесмонд и Джарроу – выглядят шикарно, как подростки-модели. Всё пахнет лилиями, мастикой для полов и дезинфекцией. Такие дома часто видишь в журналах про кинозвёзд.

На стене коридора висит шкафчик со стеклянными дверцами, внутри которого горит свет и находится медная табличка, гласящая «Лучшие друзья человека от А до Я». На четырёх стеклянных полочках стоит уйма фарфоровых собачек, каждая разной породы, с маленькими медными бирками: аффенпинчер, бордер-колли, чихуахуа. Есть даже нечто под названием ксоло, и йорк, и зушон. Такие штуки обычно коллекционируют – я вспоминаю мыло с собачками, которое купил Томми Найт, и понимаю, что это, видимо, его коллекция.

Дальше по коридору находятся двери, ведущие в другие комнаты – наверное, кухню, гостиную и так далее. Оттуда доносится шум телевизора и именно туда зашёл Джесмонд. Я спущусь и загляну туда попозже. Пока что я хочу пойти поискать мобильник Джарроу.

Согласно плану, если Джарроу не возьмёт трубку, можно будет перезвонить через две минуты, чтобы помочь мне найти телефон. Если я к тому времени уже найду телефон, я отключу звук, чтобы он больше не звонил.

Видите? Всё продумано до мелочей.

Глава 66

Ровно две минуты спустя на втором этаже снова звонит телефон – на этот раз матросская песенка становится громче и явно доносится из-за двери прямо впереди меня. Я пока что не решаюсь открыть её: так рингтон может сделаться громче, и Джарроу услышит его и придёт искать телефон.

Ожидая, пока он умолкнет, а затем открывая дверь, я ощущаю спокойствие, что довольно странно. В комнате горит свет, но экран телефона ещё светится после непринятого звонка. Он прямо впереди на столе, и я шагаю вперёд и едва не визжу, когда огромное вращающееся кресло поворачивается и с него вскакивает Джарроу в огромном полосатом, как зебра, комбинезоне. Она снимает наушники и одновременно тянется за телефоном и вводит пароль.

Пару секунд она озадаченно смотрит на экран, сообщающий, что ей звонил «Скрытый номер» (по крайней мере, так должно быть, если Бойди сделал всё правильно), кладёт телефон на место и садится в кресло, берёт ноутбук и опять поворачивается ко мне спиной.

Это отличная возможность. Смартфон разблокирован и останется в таком состоянии, пока не погаснет экран – примерно через полминуты после того, как к нему прикасались.

Всё, что мне нужно сделать, – это пересечь комнату, подойти к столу и коснуться телефона, чтобы он не заблокировался, а потом у меня будет доступ к данным на телефоне Джарроу.

Я прикидываю – четыре шага. Может, пять.

Я иду слишком медленно. На третьем шаге под моей ногой скрипит половица, а я не уверена, надела ли Джарроу наушники: спинка кресла слишком высокая. А ждать я больше не могу: экран стал уже не таким ярким, готовясь погаснуть совсем. Я делаю один большой шаг, половица скрипит, и в тот миг, когда я касаюсь экрана, чтобы активировать его, кресло опять разворачивается.

– Джес? – говорит Джарроу.

Видимо, она что-то услышала. Я стою так неподвижно, как никогда в жизни не стояла, задержав дыхание, пока Джарроу не разворачивается обратно – но лишь наполовину.

Конечно, она не может меня видеть. Но она заметит, что на экране телефона что-то происходит. Она на него не смотрит, но это привлечёт её внимание.

Всё, что я могу, – это стоять. Я примерно в метре от неё – держу палец над телефоном, не давая ему отключиться, время от времени касаясь его, и очень внимательно наблюдаю за Джарроу – вдруг она решит резко дёрнуться в мою сторону.

Всё спокойствие, которое я чувствовала раньше, словно растаяло, и я так напряжена, что на мне можно играть, как на гитарной струне.

Так продолжается целых девять минут. Я знаю это, потому что телефон Джарроу показывает время. В конце концов, как раз тогда, когда по моей левой ноге начинает распространяться начавшаяся в ступне судорога, Джарроу вздыхает. Она захлопывает ноутбук, снимает наушники и встаёт. Она вот-вот потянется к телефону, так что я убираю руку, но потом она передумывает и вылезает из-за стола.

Стоит ей выйти за дверь, как я раскрываю ноутбук, и если бы я так не нервничала, я бы, наверное, заплясала от радости, потому что экран немедленно оживает, а значит, мне не понадобится пароль, чтобы получить доступ к данным.

Успех. Класс. Шикарно. И т. д.

Так, пошевеливайся-ка, Этель.

Я взяла её телефон и шарюсь в нём, пытаясь отыскать папку, где она может хранить видео со мной.

Эта модель мне незнакома. У меня самой старый айфон ба, так что в них я ориентируюсь легко. Но этот телефон на андроиде, и не то чтобы какой-то известной модели. Впрочем, большинство иконок приложений такие же, и я быстро разбираюсь, где хранятся видео.

Ага, вот оно! Видео, снятое в школьном театре, передали ей через приложение для обмена видео, и проще всего стереть само приложение вместе со всеми данными. Весь клип, включая съёмку с камер видеонаблюдения и приближенные кадры, обнаруживается в приложении «Видео» и отправляется прямиком в корзину.

В «Настройках» есть папка с удалёнными файлами. Очищаю её… щёлк.

Ищу видео во вложениях электронной почты. Пусто.

Теперь ноутбук. Это Эппл Мак, значит, мне нужен Аймуви. Там ничего: значит, клип смонтировали не здесь.

Электронная почта: вот оно! Отправлено два дня назад. Щёлк, нету.

Айтюнс: вот оно снова, сохранено из электронной почты. Щёлк, нету.

Так, так, где ещё оно может быть?

Может ли копия сохраниться в видеоплеере? Я не знаю, но на всякий случай открываю его: ничего. Хорошо.

Дальше я запускаю поиск по всему ноутбуку. Ничего. Ещё лучше.

Наконец, очистить «Корзину».

Я слышу шаги на лестнице и голос Джарроу:

– Спокойной, Джес! Спокойной, папуля! – Её голос звучит иначе, чем обычно: мягче, и ньюкаслский говор не такой отчётливый.

(«Папуля»? Джарроу Найт не производит впечатление девочки, называющей отца «папуля». Для Джарроу было бы нормально звать его «пап», может, даже «па», но «папуля»?)

«Ох, Джарроу, – думаю я. – Почему ты именно сегодня решила лечь пораньше?»

Как очистить «Корзину»? Я лихорадочно тычу на кнопки, и индикатор выполнения сообщает мне, что нужно удалить уйму мусора, и это занимает целую вечность, и скажу вам вот что: я вообще понятия не имею, как Джарроу Найт не заметила, что её ноутбук магическим образом закрылся, когда она вернулась в комнату, или, если уж на то пошло, как она не услышала моё беспокойное пыхтение…

Но у меня получилось.

Ну… частично, по крайней мере.

Остаётся ещё Джесмонд. Потом мне надо будет проверить семейный компьютер, если он вообще есть. И разобраться с огромной дурно воспитанной собакой.

Ох, блин.

Глава 67

Теперь я снова внизу, в белом коридоре, и единственная открытая дверь ведёт в огромную кухню-столовую, выполненную в той же бесцветной палитре – бледно-серые и песочные оттенки. Она имеет форму буквы Г, и оттуда в гостиную ведут двойные двери. Свет выключен, кроме лампы над плитой, придающей всему помещению желтоватое свечение.

В углу комнаты, на кухонном столе, заваленном бумагами и всяким хламом, стоит большой монитор: семейный компьютер.

Я на цыпочках крадусь по кухне, когда вдруг слышу собачье рычание, и через секунду псина вырывается через двойные двери и несётся прямо на меня, капая слюной из пасти.

– Мэгги! Мэгги! Ох, да господи боже, ну что за собака! – Это голос Томми Найта, но он не кажется разозлённым. Скорее нетерпеливым и позабавленным, я бы сказала.

Меня парализует страх, когда Мэгги резко тормозит на белом кухонном кафеле, обнюхивая мои ноги и скалясь, злая и озадаченная.

– Что с тобой такое, а?

Теперь, когда Томми Найт не прикрывается входной дверью, мне удаётся рассмотреть его получше. Он высокий и слегка сутулится, а джинсы натянул повыше, как какой-то старикан, хотя он примерно обычного отцовского возраста. Его клетчатая рубашка заправлена в джинсы, а возле глаз собрались морщинки, будто он полуулыбается какой-то лишь ему понятной шутке. Я думала, папа близнецов будет в два раза жутче их самих, но это не так. На деле только его блондинистые волосы дают понять, что они родственники.

Он направляется прямо ко мне, и я пячусь. Мэгги не отстаёт, принюхиваясь к полу. Я уверена, что псина напала бы, если бы видела меня, но она продолжает осматриваться, совершенно ошарашенная, что запах, который она явно чует, не имеет источника.

– Ну-ка, давай – гулять! – бормочет Томми Найт, минуя меня и открывая стеклянную дверь в сад за домом, но собака не двигается с места, издавая угрожающее утробное рычание.

– Ну хватит. Прекращай, глупышка!

Томми берёт собаку за ошейник и уводит её, мягко выпихивая в сад и крепко закрывая дверь. Собака стоит и скулит, глядя на стеклянную преграду, а Томми отворачивается, позабавленно качая головой.

К моему ужасу, из меня в беззвучной отрыжке выходит ещё немножко внутреннего газа.

Томми принюхивается, потом смотрит через стеклянную панель на Мэгги.

– Ах ты зловонная зверюга, – с улыбкой бормочет он. Потом говорит громче: – Джесмонд! Чем ты кормил Мэгги?

Он выдвигает стул перед компьютером и садится, шевеля мышкой, чтобы разбудить экран. Компьютер древний: типа, по-настоящему доисторический Мак. Я понимаю: это компьютер Томми, и только Томми. Совершенно исключено, что Джесмонд или Джарроу стали бы редактировать на нём видео, так что я спокойно могу вычеркнуть его из списка.

Томми заходит в электронную почту и начинает её просматривать – открывает имейлы, что-то пишет – судя по всему, он тут надолго.

Я осторожно отодвигаюсь. Я чутко прислушиваюсь к каждому звуку, который издаю, от дыхания до едва заметного шума, с которым мои ноги отлипают от кафеля, но Томми Найт ничего не замечает.

Из комнаты с телевизором доносится рингтон мобильного.

Я сую голову в дверь. Ноутбук Джесмонда стоит с ним рядом.

Потом происходит нечто, что переворачивает весь мой ужас с ног на голову.

– О, привет, мам… Нет, она ушла спать… Да просто сижу… Когда ты вернёшься? В полночь? Я уже лягу… ага… И я тебя люблю. Спокойной.

Этот разговор внезапно превращает Джесмонда Найта из пугающего типа в… ну, обычного тринадцатилетнего парня. «И я тебя люблю»? В разговоре с мамой? Я улыбаюсь. Мне уже не так страшно.

И более того, изменился даже его голос – прямо как у его сестры недавно. Грубоватый и резкий ньюкаслский акцент испарился, уступив место чему-то мягче. Произношение не то чтобы аристократическое, но очень близко к этому.

Добавить к этому Джарроу, зовущую своего отца «папулей», и я начинаю думать, что не я одна тут невидимка: у близнецов Найт явно есть стороны, которые тоже ото всех скрыты.

Однако я так и не продвинулась дальше. В итоге я целый час торчу в этой белой кухне, пока Томми Найт клацает по клавиатуре, а Джесмонд лежит на диване в гостиной, играет на телефоне, а потом щёлкает пультом.

В конце концов Джесмонд садится прямо, открывает свой ноутбук и быстро набирает пароль. Мне вроде как всё видно через его плечо, но его пальцы двигаются слишком быстро, и я не успеваю заметить, что он печатает.

Я так пристально всматриваюсь, что совершенно не замечаю, как его отец идёт в мою сторону. Для такого высокого человека он двигается удивительно бесшумно. Я едва успеваю отстраниться, когда он проходит через двойные двери, но его рука задевает мою.

Томми Найт останавливается. Он трогает своё предплечье в том месте, где мы соприкоснулись, и озирается, нахмурившись, но потом шагает дальше в гостиную и усаживается в чёрное кожаное кресло.

– Ты видел объявления о пропавших собаках, Джесмонд? – спрашивает Томми. – Весь сайт «Уитли Ньюс Гардиан» в них.

То, как он это произносит, заставляет меня прислушаться повнимательнее. Он пристально смотрит на Джесмонда, словно следя за его реакцией. Томми не просто так завёл этот разговор.

Тут вы, наверное, уже успели прийти к тому выводу, к которому пришла я, но я об этом ещё не упоминала, потому что это было просто подозрение, и я не была уверена, насколько это правда. А моё подозрение таково: близнецы Найт неким образом связаны с пропадающими собаками. Это всё из-за той стычки на пляже, когда я была невидимой, а они куда-то вели Леди. Прочие события того дня вроде как отодвинули эту догадку на задний план, но она никуда не делась у меня из головы и скреблась там, словно крыса, грызущая электрический кабель: знаете, грызь, грызь, ничего и тут… бах!

Джесмонд либо очень хороший актёр, либо действительно не имеет к этому никакого отношения. Он ведёт себя совершенно расслабленно. Даже едва ли отрывается от ноутбука.

– Хм-м? Пропавшие собаки? Не видел, пап, – потом он меняет тему: умно. – Можешь завтра подбросить нас до школы, пожа-а-алуйста? У нас куча вещей для школьной поездки.

Но Томми так просто не отвлечь.

– Послушай, Джесмонд – если я узнаю, что вы в этом замешаны, я…

Тут Джесмонд всё-таки отрывается от ноутбука. Чем-то пригрозит ему отец?

– …я буду очень разочарован.

Джесмонд не отвечает. Вместо этого он встаёт и закрывает ноутбук. Но тут мне точно не удастся провернуть тот же трюк, что и наверху, с его сестрой – его отец сидит тут же.

– Я спать, пап. Спокойной, – говорит Джесмонд, и Томми Найт озадаченно морщит лоб.

Джесмонд выходит через другую дверь, ту, что ведёт в коридор. Телефон он держит в руке.

Как мне всё провернуть? Большинство ноутбуков, если их не выключили как следует, через пару минут выключаются сами. У меня не так много времени.

Я быстро подхожу к задней двери и самую малость приоткрываю её так тихо, как только могу. В верхней части висит цепочка, которую я набрасываю, чтобы дверь не открылась шире чем на пару сантиметров, а потом начинаю дразнить Мэгги.

– Эй, Мэгги, – шепчу я. – Ты жуткая, уродливая псина – ты в курсе?

Этого достаточно. Мэгги начинает рычать, лаять и скулить, просовывая здоровенную морду в зазор между дверью и косяком и пытаясь установить источник звука.

Через секунду Томми Найт уже пересекает кухню, а я прохожу мимо него в гостиную.

– Мэгги! Будь потише, лапочка. Как ты открыла дверь? Ты хочешь войти, а?

Нет, пожалуйста! Нет!

– Прости, лапочка. Побудь там ещё немного. И тс-с-с!

Фух.

Это даёт мне достаточно времени, чтобы открыть ноутбук Джесмонда. Вот только вместе с ноутбуком оживает и дисковод, и когда Томми возвращается, компьютер светится и жужжит.

Тут я не могу сказать с уверенностью, что Томми Найт напуган, но он встаёт в дверях как вкопанный, таращась на ноутбук. Крышка открыта лишь наполовину, под углом в сорок пять градусов к клавиатуре, озаряя комнату свечением.

Так он стоит секунд, может, десять – что довольно долго, если отсчитывать – потом смотрит через кухню на заднюю дверь, дотрагивается до руки в том месте, где она коснулась моей, и хмурится так сильно, что его брови чуть ли не превращаются в одну.

Затем он вздыхает, возвращается в своё кресло и переключает каналы, пока не находит передачу, которая ему по душе: документалка про животных.

Теперь у меня проблемы. Под таким углом мне не видно экран, если только я не лягу на пол.

Это я и делаю, очень осторожно. Мне никак не повторить ту же процедуру поисков, что и на ноутбуке Джарроу. Не под этим углом и не с этими клавишами, каждая из которых будет громко клацать.

Значит, вариант «уничтожение». Уничтожить все данные на ноутбуке, вернуть его к заводским настройкам. Пока на расстоянии двух метров сидит Томми Найт.

Со своего места он не может видеть экран, что хорошо, но нажимать на клавиши беззвучно практически невозможно. Если не верите мне – попробуйте как-нибудь.

Вам, наверное, неинтересно, как уничтожать данные с компьютера. Но в ходе этого процесса нужно нажать на некоторые клавиши, зажимая их, пока не появится ДОС (что, по сути, представляет собой просто кучу операционных команд), а потом нажимать «DELETE» и «ENTER», пока всё не исчезнет.

Что было бы нетрудно и (практически) выполнимо – даже лёжа на белом ковре, глядя на экран под углом и нажимая клавиши  о ч е н ь   о с т о р о ж н о, с сидящим на расстоянии двух метров мужчиной – вот только удаление требует изрядной активности жёсткого диска, и он издаёт жужжание, которое никакой шум телика заглушить не в состоянии, особенно если вышеупомянутый мужчина уже напуган.

Я должна нажать на команду «Удалить», и я знаю, что это запустит жёсткий диск.

Я просто должна это сделать.

Мой палец зависает над клавишей, а потом я ударяю по ней. Жёсткий диск с громким свистом – Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш – активируется, и Томми Найт резко поворачивается и вскакивает на ноги.

Думаю, всё дело в том, что я лежу слишком близко к ковру. Но я действительно не могла выбрать худшего времени, чтобы чихнуть.

Глава 68

Это всего лишь тихий чих: вовсе не громогласное комедийное «А-А-А-АПЧХИ-И-И!». Выходит скорее мило, как чихает панда: «чх-х-хи!».

Тем не менее, это определённо чих.

Томми Найт просто стоит. Я понятия не имею, что ещё он делает, потому что я сижу, скрючившись, за кофейным столиком и не осмеливаюсь поднять взгляд.

Знаю, знаю: это нелепо. Он не может меня видеть, так почему бы мне не шевельнуть головой? Думаю, это просто вшито в нас на уровне инстинктов: если чувствуешь угрозу или опасность, свернись калачиком, вроде как защищаясь, и именно это я и делаю.

Поначалу, по крайней мере.

Спустя несколько секунд я осознаю глупость своего поведения и приподнимаю голову. В носу опять щекочет.

Томми Найт по-прежнему стоит посреди комнаты, наклонив голову, очень встревоженный и подозрительный.

Потом меня настигает второй чих – его я сдерживала так усиленно, что на выходе он больше походит на взрыв и звучит не как чихание, а как фырканье, а на ноутбук приземляются мелкие капельки слюны, немедленно становящиеся видимыми.

Томми Найт с опаской подходит, поднимает ноутбук и рассматривает его. Ноутбук по-прежнему жужжит, удаляя все данные. Держа его одной рукой, пальцами второй мужчина проводит по каплям на крышке. Он трёт пальцы между собой и нюхает их. Медленно положив ноутбук на кофейный столик, он спиной вперёд выходит через двойные двери и на кухню, а там возится с цепочкой – я слышу звяканье – чтобы впустить собаку.

Я пользуюсь шансом и бросаюсь в коридор, закрывая за собой дверь как раз в тот момент, когда Мэгги врывается в дом через другую дверь, а Томми следует за ней по пятам, приговаривая:

– Что там такое, Мэгги? Ищи, девочка. Ищи!

Я слышу, как наверху принимают душ. Джесмонд в ванной, а значит, его телефон будет в его спальне. Это мой шанс – и я бегу наверх, наплевав, что мои ноги громко топают по толстому ковру на лестнице.

Я распахиваю дверь в спальню. В нос мне немедленно ударяет запах. Не то чтобы грязный. В нём много чего намешано. Какой-то одеколон, это точно. «Линкс»? Что-то подороже, скорее всего. Но тут пахнет и чем-то ещё. Чем-то более… приземлённым. Животным.

Я быстро оглядываю комнату, проверяя, не оставил ли Джесмонд свой телефон на кровати или на столе.

Не оставил.

У него большая двуспальная кровать, выступающая из стены, и я обхожу её – и вот тогда-то и обнаруживаю источник животного запаха.

Животное.

Поначалу саму собаку я не вижу, только маленькую клетку-переноску, в которой она заперта. Потом она подходит к решётчатой дверце, и я вижу её. Маленького йоркширского терьера.

Без одной лапы.

Это Джеффри миссис Аберкромби. Тут вообще без сомнений.

Он тихонько поскуливает. Чует ли он меня? Это печальное поскуливание, которое заставляет меня испытать совершенно новое для себя чувство: мне жалко противного Джеффри.

Как папа близнецов может быть не в курсе? Подозреваю, что тайком вносить и выносить щенячью переноску не так уж и сложно, и не думаю, что родители близнецов часто бывают в их комнатах – тут один только запах отпугивает. Хотя, вспоминая разговор в гостиной, их папа явно что-то подозревает.

Но хватит о собаке. Я здесь не из-за этого.

Я ищу телефон, телефон, телефон. Где он?

Джесмондовы джинсы валяются на кровати, и я принимаюсь шарить в карманах. Не-а, тут пусто.

А потом я слышу, как на лестничной площадке щёлкает, открываясь, задвижка на двери в ванную, и, прежде чем я успеваю выскочить из комнаты, Джесмонд заходит в спальню, обернув одно полотенце вокруг пояса, другим вытирая волосы, а в свободной руке держа телефон. Он с кем-то разговаривает, и его сильный ньюкаслский акцент вернулся.

– Как я и прикидывал, подруга, как я и прикидывал. Всё, чо те остаётся, – сгонять туда завтра, забрать вознаграждение – и получишь десятку за посредничество. С утра самым первым делом – она не могёт тут оставаться, пушто мы едем на экскурсию. Идёт? … Ага… Чётко! … Увидимся, Минт.

Минт? Араминта Фелл? Она-то как в этом замешана?

Джесмонд швыряет телефон на кровать.

Я стою в противоположном конце комнаты так неподвижно, как только могу, с ужасом думая, что будет дальше, и…

ОГОСПОДИБОЖЕ! Полотенце упало с его пояса, и теперь я таращусь на белый и голый зад Джесмонда Найта – а это ужасно неловко. Я не могу закрыть глаза, так что поворачиваю голову, и…

ОГОСПОДИБОЖЕ, так ещё хуже! Я смотрю прямо в зеркало, в котором Джесмонд отражается спереди – во весь рост.

Мысленно я кричу: «Надень на себя что-нибудь!»

Он расхаживает по комнате, потом останавливается перед зеркалом и поигрывает мышцами рук. Потом встаёт в позу гориллы, как делают бодибилдеры: скруглённые руки смотрят вниз, грудь выпячена – и это всё так ужасающе, что мне приходится отвернуться, наблюдая за его передвижениями краем глаза, чтобы отстраниться, если он приблизится.

Думаю, я в безопасности. Я нашла удобную позицию рядом с занавесками в уголке, где точно не окажусь у него на пути, а комната довольно большая. Я просто не хочу больше смотреть на голого Джесмонда Найта, особенно когда – а-а-а! – он наклоняется, чтобы достать из-под кровати шорты.

Каким-то образом, преодолевая отвращение, мне удаётся придумать, что делать дальше. Это надолго, но другого выхода у меня нет. Я дождусь, пока Джесмонд уснёт, потом возьму его телефон и смоюсь через заднюю дверь. Или через переднюю – мне уже без разницы. Честно говоря, я думаю, что и из окна бы выпрыгнула, только бы больше не видеть ягодицы Джесмонда Найта.

Потом я слышу, как в переноске скулит Джеффри, и чувствую, как во мне вскипает ярость. Как они смеют так поступать? Похищать животных, чтобы получить вознаграждение? Серьёзно?

Джесмонд принюхивается.

– Фу ты, шавка, – говорит он, заглядывая в переноску. – Ну и вонь от тебя. – Потом его голос слегка смягчается. – Хош выйти?

О, нет. Пожалуйста, нет. Джесмонд открывает дверцу-решётку, и я напрягаюсь, но, когда Джеффри выскакивает на трёх своих лапах, он игнорирует меня и вместо этого обегает кровать.

В конце концов – к моему огромному облегчению – Джесмонд надевает пижамные шорты. Я не заметила, что стою на краешке его пижамной футболки, распластанной на ковре. Он наклоняется, чтобы взять её, но, поскольку я стою на рукаве, ему приходится вытягивать её из-под моей ступни, и это выглядит странно. Полагаю, со стороны кажется, будто рукав приклеен к полу жвачкой или чем-то таким.

На лице у него то же озадаченное выражение, какое было у его отца несколько минут назад, когда он услышал моё чихание.

Я знаю, что у Джесмонда нет причин думать, будто я нахожусь в его комнате, невидимая. Но, в отличие от своего отца, Джесмонд хотя бы знает, что невидимость возможна.

Он стоит посреди комнаты, держа в руках пижамную футболку и таращась на то место, где она «прилипала» к ковру.

Я слежу за его взглядом и вижу, на что он уставился.

Там, где я стою, на толстом ворсе ковра виднеются два идеальных отпечатка ног.

Глава 69

Скорее всего, проходит всего несколько секунд, но по ощущениям – целый год.

– Ну привет, девчонка-невидимка, – говорит Джесмонд с полуухмылкой.

А потом осторожно набрасывает на меня свою пижамную футболку. Та на секунду задерживается на моём плече, а потом падает на пол.

Джесмонд выругивается себе под нос, а дальше всё происходит так быстро, что я едва успеваю отслеживать.

Он бросается вперёд с вытянутыми руками, а я ныряю вбок и оказываюсь у его кровати.

– Я знаю, что ты тут, – шепчет он, вглядываясь в ковёр в поисках отпечатков моих ног.

Джеффри тем временем закончил с обнюхиванием и, сгорбив спину, присаживается в центре комнаты, готовясь покакать.

Джесмонд видит это и немедленно отвлекается от меня.

– Нет-нет-нет. Ах ты грязная мелкая…

Слова застывают у него во рту, и он замахивается ногой для пинка – и не просто какого-то лёгкого пинка. Он собирается пнуть Джеффри со всей дури: по углу наклона его стопы видно, что он вкладывает много силы.

А я просто не могу стоять и смотреть, как Джеффри обижают, так что ору:

– Эй! – и изо всех сил пихаю Джесмонда, и он падает, ударяясь головой о трюмо и рассыпая все свои дезодоранты и гели для волос.

У меня есть всего пара секунд. Я наклоняюсь и хватаю с кровати его телефон. Джесмонд видит, как он зловеще поднимается с покрывала сам по себе, и кое-как встаёт на ноги, а Джеффри – маленький смелый визгливый Джеффри – издаёт тихий яростный рык и атакует лодыжки Джесмонда.

Этого отвлекающего манёвра мне хватает. Я бегу к двери из спальни, распахиваю её и несусь вниз по лестнице – за мной с отставанием в три секунды следует Джесмонд, зовя сестру и проклиная нас с Джеффри, а пёсик снова бросается на своего похитителя, впиваясь зубами в его ногу, тем самым заставляя Джесмонда выть от боли.

К тому времени как я оказываюсь у подножья лестницы, дверь в спальню Джарроу открывается, и девчонка орёт:

– Какого чёрта тут происходит? Я уснуть пытаюсь!

Но потом она видит переполох, а возможно, и засекает загадочный парящий в воздухе телефон – и присоединяется к погоне.

Передняя дверь или задняя?

Передняя ближе, но как только я оказываюсь почти на месте, я вижу панель ввода и кнопочную консоль, которые они используют вместо фиговых ключей, и быстро меняю траекторию, уворачиваясь от добравшегося до подножья лестницы Джесмонда, преследуемого очень разозлённым трёхлапым йоркширским терьером.

– А ну отдай, – рычит Джесмонд, пытаясь схватить свой телефон, левитирующий вдоль коридора.

Когда я уклоняюсь от него, коврик у меня под ногами скользит по наполированному полу, и я вытягиваю руку, чтобы удержать равновесие. Рука опирается на стеклянный шкафчик с фарфоровыми собачками, и он с громким дребезгом обрушивается на пол, усыпая всё вокруг осколками стекла и фигурок.

Я босиком, но мне некогда об этом думать. Я бросаюсь прямо через стекло, пяткой наступая на сломанную шею ирландского волкодава и хромая к двери кухни.

Мэгги к этому времени уже присоединилась к преследованию, но до неё пока не доходит, на кого надо нападать. Она решает кинуться на Джеффри, но тот не разделяет её взглядов. Настоящий маленький храбрец, он издаёт такой залп тявканья, что на пару секунд здоровячка Мэгги – которая, вероятно, могла бы проглотить Джеффри не жуя – пятится.

Мне вполне хватает этого времени – я вылетаю через заднюю дверь и даю дёру по саду, а за мной гонятся, в такой последовательности: сыплющий ругательствами Джесмонд Найт, тявкающий и рычащий терьер (которому удаётся одновременно покусывать Джесмонда за лодыжки) и здоровенная пускающая слюни адская псина. За ними несётся Джарроу, а самым последним бежит Томми с криками:

– ЧТО происходит? Джарроу? Джесмонд? Кто разбил шкафчик? И откуда взялась вторая собака?

И ещё тут Бойди.

Бойди? Понятия не имею, что он делает в заднем саду, но он уже несётся со мной. Я на бегу включаю телефон, чтобы экран загорелся и дал Бойди понять, где я.

– Скорей, там в заборе есть дыра. За мной! – пыхтит он, но его лишний вес мешает ему бежать быстро.

Я обгоняю его, направляясь туда, куда, по-моему, он велит.

– Справа! – вопит он.

На улице темно, но я вижу, что за дыру он имеет в виду. В просвете между двумя кустами виднеется сломанный участок забора, и я, не оглядываясь, ныряю сквозь него, но мне приходится остановиться, потому что я не могу просто взять и бросить Бойди.

– Скорей, Бойди! – ору я в дыру.

Он почти добежал и уже падает на землю, чтобы протиснуться, когда Мэгги, оскалившись, совершает финальный прыжок.

Бойди взвывает: собачьи клыки пронзают джинсы и впиваются ему в зад. Я вижу, что Джесмонд приближается и вот-вот схватит Бойди за лодыжки, когда Джеффри в очередной раз нападает, на этот раз на вытянутую руку Джесмонда, и тот вопит.

Я схватила Бойди за руку и тащу его через дыру изо всех сил, пока он отбрыкивается от Мэгги. На секунду единственными звуками остаются рычание двух собак и наше пыхтение, а потом Мэгги размыкает зубы, готовясь к новой атаке.

Бойди этого хватает. С последним отчаянным взбрыком он протискивается через дыру. Я подобрала одну из недостающих штакетин и встала в позу бейсболиста, готовящегося отбить мяч.

Мгновение спустя в дыре возникает башка Мэгги, и я со всего размаха заезжаю по ней штакетиной. Псина издаёт душераздирающий вой, но всё-таки продолжает лезть через дыру в заборе, и я обнаруживаю, что говорю:

– Прости, Мэгги, прости, – и снова огреваю её.

Она рушится на землю, и на один жуткий, полный ужаса миг мне кажется, что я её убила, но потом Мэгги, пошатываясь, поднимает голову и отступает, побитая и окровавленная, но живая.

Тявканье Джеффри продолжается, но делается более отдалённым, перемещаясь от забора в сторону дома.

Бойди лежит возле меня, но вместо того чтобы стонать от боли, просто спрашивает:

– Получилось?

Я киваю.

Он не видит моего кивка.

– Ну так что?

– Дело сделано!

Я кладу телефон ему в ладонь, и Бойди расплывается в улыбке, а потом всё-таки стонет от боли. По ту сторону забора… тихо. Не слышно ни криков, ни угроз. Там вообще никого нет.

– Они пошли через передний вход. Будут тут в любую минуту, – говорю я.

Глава 70

Бойди кое-как встаёт на ноги, и мы перелезаем через забор соседнего сада. У меня болит пятка от впившегося в неё фарфорового пёсика, и я нагибаюсь вытащить из плоти осколок. Кровь идёт, но не сильно.

Две минуты спустя мы с хрипами и стонами вваливаемся в калитку моего заднего двора, а через минуту слышим топот в переулке.

– Она где-то тут живёт. В каком-то из этих, – слышу я голос Джарроу.

Но они не знают, в каком именно. Мы слышим, как они стучат во все задние двери, но ни одна из них не открывается, а моя – тем более.

Нет… моя крепко заперта. Волноваться не о чем.

То, о чём мне надо волноваться, находится прямо за моей спиной.

Ба. Она стоит на заднем крыльце с Леди.

– Эллиот? Батюшки мои, что с тобой стряслось? И где Этель? Я вся извелась. Я уже собиралась звонить в полицию. Ты видел, который час?

На секунду у меня мелькает мысль, что это очень странно – чего это она спрашивает, где я… а потом я вспоминаю.

Она меня не видит.

Глава 71

Нужно отдать Бойди должное. Врать в условиях стресса: не так-то просто освоить этот навык к тринадцати-то годам. Впрочем, история, которую он выдумывает, настолько притянута за уши, что я просто стою, разинув невидимый рот от его складной лжи.

– Ох, вы не спите! Это хорошо – я не хотел вас будить. С Этель всё в порядке, она просто, эм… ей стало нехорошо, и она легла спать в нашей свободной комнате.

Пока он говорит это, я, конечно, стою с ним рядом и перевожу взгляд с одного на другую.

– Тебе лучше войти, – говорит ба.

Она на это не ведётся, я вижу. Пока что.

Я следую за Бойди через заднюю дверь на кухню и стою в углу, наблюдая. На этот раз Леди не пугается, хотя я вижу, как её нос подёргивается: она чувствует моё присутствие. Вместо этого она просто ретируется в гостиную.

При свете масштабы травм Бойди становятся более явными. Задняя часть его джинсов разорвана и пропитана кровью.

– А ну снимай это, – велит ба. – Приведём тебя в порядок, и ты расскажешь мне в деталях, что там у вас случилось.

Я дожила почти до тринадцати лет и до сих пор мне ни разу не приходилось лицезреть голый мальчишеский зад. Теперь я видела уже два – и это всего за один вечер.

Ох и везёт мне.

– Как это произошло? – довольно мягко спрашивает ба.

Раны выглядят нехорошо. На бедре у него следы от зубов, а из огромной бледной ягодицы вырван кусок плоти. Бойди наклоняется над кухонным столом, а ба приносит гамамелис и вату. Он рассказывает через плечо:

– На меня в переулке набросилась собака.

– Святые небеса. Нужно вызвать полицию! Такое нападение – это очень серьёзно.

– Э, нет… не делайте этого! – В его голосе звучит отчаяние.

– Почему это нет, Эллиот?

– Я был, эм…

Честно говоря, я практически слышу, как крутятся шестерёнки у него в голове, пока он пытается на ходу что-нибудь придумать.

– Я… я срезал путь через чей-то задний сад, и на меня кинулась сторожевая собака! – судя по голосу, Бойди очень доволен своей выдумкой, и он продолжает: – Видите ли, я шёл сообщить вам про Эффи, потому что – ау-у, щиплет! – потому что мама велела взять на себя ответственность.

Неплохо. Умно. Приплёл приказ ответственного взрослого.

– Ответственность за что, Эллиот?

– Я думаю, она – на самом деле я знаю, что она – эм… выпила немного алкоголя. Ау-у-у-у-у!

Ох, ну спасибочки, Бойди. Огромное, здоровенное спасибо и сбоку бантик.

– Алкоголя? Ох, Эллиот, о нет-нет-нет.

Теперь я знаю, что из всех вещей, которые можно сказать ба, это, вероятно, худшая, учитывая, через что она прошла с моей мамой. Все краски сбежали с её лица, и она стоит, держа бутылочку гамамелиса, и трясёт головой.

– Мне очень жаль, миссис Ледерхед. Это было всего одно пиво. Оно ей даже не понравилось, а потом её стошнило, и моя мама уложила её спать.

– Где она его взяла? Это ты ей дал? – Ба с удвоенной энергией возобновляет своё лечение.

– Я не знаю, миссис Эл. Ау-у-у-у! Честно говоря, пила только она. Мы пили спрайт и фанту. Мне ужасно жаль. Я должен был остановить её. Уй-й-й-й!

«Хорошо, – думаю я, – я очень рада, что тебе больно». Это ж надо было соврать, будто я пила алкоголь. Начать с того, что алкоголь отвратительный. (Я никогда его не пила, но как-то понюхала вино – не думаю, что я вообще когда-нибудь стану это пить. Зачем вообще пить скисший фруктовый сок, а судя по всему, именно это вино из себя и представляет?) Кроме того, почему он выбирал именно это? Мог бы просто сказать, что я переела пиццы. Ну знаете, лишний кусок пеперони с грибами – и всё попросилось наружу, так что меня уложили спать.

Слишком богатое воображение, вот в чём проблема Бойди.

Ба уже достала пластырь и наклеивает его на покусанный зад Бойди.

– Что ж, честно говоря, Эллиот, я удивлена и разочарована. Я считала тебя гораздо более ответственным мальчиком. Хотя я ценю то, что ты зашёл и сообщил мне всё лично. Ладно, вот мы тебя и подлатали. Сейчас уже поздно, но утром я позвоню твоей матери. И скажи Этель, чтобы зашла сюда, прежде чем отправиться в школу.

Бойди – к моему огромному облегчению – натягивает штаны и ковыляет к задней двери.

Ба поворачивается спиной к нам обоим и убирает лекарства.

Бойди достаёт из кармана джинсов мобильник Джесмонда и демонстрирует его мне. Он указывает на него, потом на себя и рукой изображает, как стирает что-то.

Он собирается стереть данные с телефона Джесмонда. Хорошо. Это можно сделать без пароля. По сути, это единственное, что можно сделать без пароля: сбросить до заводских настроек, стирая всю сохранённую информацию.

Потом Бойди достаёт мой телефон, который я дала ему раньше, и кладёт его вне поле зрения ба, за тостер.

– Спасибо, миссис Ледерхед. И, эм… простите.

– До свидания, Эллиот. Захлопни заднюю дверь за собой.

И если я думала, что у меня было достаточно напряжения и волнений, от которых чуть сердце не останавливается, для одного дня, то, что происходит дальше, делает переполох у Найтов похожим на спокойный вечер перед телевизором за просмотром «Прогулок по стране с Робсоном Грином».

Я всё ещё на кухне, помните, пытаюсь не наступать на раненую ногу.

Я всё решила. Пора ввести ба в курс дела касательно моей невидимости.

Я смогу это доказать – я ведь невидимая.

Я как раз раздумываю, как ей лучше сказать: «Эй, ба, помнишь, я говорила тебе, что стала невидимой?» Но я всё ещё как-то… что? Стесняюсь? Нет, не стесняюсь, но…

В общем, это неважно, потому что ба начинает говорить с кем-то, кто, по всей видимости, находился всё это время в гостиной.

– Всё нормально. Он ушёл. Можешь выходить.

Глава 72

И он выходит. Молодой ухажёр ба, тип из фойе «Прайори Вью», выходит на кухню и говорит:

– Что там такое?

– Этель сегодня ночует у друга. Ей… ей не очень хорошо.

Это первый раз, когда мне удаётся хорошенько его рассмотреть после той первой встречи в пансионате.

– Придётся в другой раз, значит? – говорит он.

– Да. Может, ты мог бы прийти завтра?

Ухажёр улыбается: улыбка у него приятная.

– Без проблем. Наберёшь меня.

В последний раз, когда я его видела, он был одет элегантно: куртка, выглаженные брюки. Сейчас он просто в футболке и джинсах. К своему удивлению я обнаруживаю, что его руки сплошь покрыты татуировками, и это меня озадачивает. Ба категорически против наколок. Конечно же, она не может…

Потом мужчина поворачивается. Вверх по шее, выныривая из горловины футболки и устремляясь к линии роста волос, вьётся ещё одна татуировка. Приметная, легкоузнаваемая лоза плюща, которую я уже где-то видела.

Я громко ахаю, и они с ба оглядываются, но, вероятно, списывают всё друг на друга.

Как только эта мысль приходит мне в голову, всё встаёт на свои места.

Акцент. Никакой он не лондонский. Он новозеландский.

Всё, что я могу сделать – буквально: на это уходят ВСЕ мои усилия, – это не окликнуть мужчину: «Пап?»

Но я не должна забывать, что я голая и невидимая. Я не хочу, чтобы мой папа увидел меня – первый раз за десять лет – вот такой. Если вы улавливаете мою мысль.

Я слышу, как ба говорит у двери:

– Доброй ночи, Рик.

Я всё ещё стою на кухне, не шевельнув ни единым мускулом. Кажется, я даже не дышу. Сердце колотится с той же скоростью, с какой крутятся мысли в голове, и теперь я определённо не собираюсь заводить разговор о невидимости.

Ба возвращается выключить свет, прежде чем отправиться в постель. Цифровые часы на плите светятся синим. Сейчас 23:45.

Я несколько минут жду, пока ба уляжется, а потом так тихо, как только возможно, прокрадываюсь к себе и залезаю в кровать.

И тут мысль, которая маячила на периферии моего сознания, становится отчётливее: разве у меня не должно уже начаться покалывание по всему телу? Зуд, сопровождаемый головной болью, который предшествует возвращению моей видимости?

Пока что я пытаюсь отмахнуться от этой мысли. Я вымотана. Умственно и физически истощена. Кроме того, у меня появилась новая тема для размышлений.

Мой папа? Ричард Малкольм?

Я думаю об этом снова и снова. В перемене внешности ничего загадочного нет. Из человека с кривыми зубами, длинными и патлатыми рыжими волосами и здоровенной немытого вида бородой он превратился в опрятного, побритого мужчину, который мог бы быть учителем или… ну, кем угодно, но точно не рок-бунтарём. Различие поразительное, и я ни за что не поверила бы, если бы не татуировка.

Сидя в комнате, я тихонько открываю ноутбук и ищу в гугл-картинках Рика Малкольма.

Вот он: волосатый рокер.

Я увеличиваю одно фото, на котором он на сцене, а волосы у него отброшены назад, открывая татуировку на шее. Определённо та же самая.

И теперь я вглядываюсь в его глаза: тот же серо-зелёный оттенок. На этом фото он смотрит прямо в камеру, и я приближаю картинку ещё сильнее, так что начинают проявляться пиксели, а глаза делаются натуральной величины. Я поворачиваю фото, пока глаза не начинают смотреть прямо, а потом просто таращусь и таращусь.

Это тот самый взгляд, которым он смотрел на меня, когда мы болтали про Леди в «Прайори Вью». Он так пристально вглядывался мне в глаза, потому что знал. Он знал, что глаза у нас одинаковые и что я его дочь.

Почему он ничего не сказал?

Я лежу в кровати, и какая-то часть меня просто знает, что другого шанса показать ба, что я и правда невидимая, мне может не представиться. Да, у меня есть запись того, как я становлюсь невидимой, – вот тут, на ноутбуке, то, что я сняла в гараже. Но будет ли это доказательством? Я пересмотрела её и, что ж… я не уверена.

Я уже собираюсь закрыть ноутбук, когда он негромко пищит – мне пришёл имейл.

От thomasknight@ringmail.co.uk. Мне пишет Томми Найт?

Оказывается, нет. Это Джесмонд и Джарроу воспользовались отцовским аккаунтом.

Оч умно, Невидимка. Мы это признаём. И с нашими ноутами тоже ты это сделала? Короче, Невидимка, откуда те знать, что у нас нет копии?

Ты украла мой телефон. Верни его, иначе завтра видос окажется на Ютубе.

Джесмонд

Уже за полночь, но я всё равно пишу Бойди сообщение, прикрепляя этот имейл.

Он не отвечает. Наверное, спит. И скорее всего, на животе.

Я сама по себе, и настроение у меня такое, что я не собираюсь идти на уступки.

Так что я пишу ответ.

Спасибо за адрес вашего отца. Он мне пригодится, когда я захочу рассказать ему про ваши махинации с собаками и кошками. Или, может, я загляну лично и расскажу всё сама, после того как сообщу в полицию, кнчн.

И кстати, я не верю, что у вас есть копия. Но даже если бы и была, на вашем месте я бы никому её не показывала.

Чао,

Этель

Я жму «ОТПРАВИТЬ». А что мне терять? У меня появляется чувство, что это конец всей этой истории.

Как бы не так.

Глава 73

Ба ещё не спит. Я слышу, как открывается дверца антресоли и ба достаёт жестяную коробку с памятными вырезками о маме.

Именно тогда я понимаю, что не могу потребовать у неё объяснений. Пока что. Это вроде как перебор, заявиться к ней в комнату и сказать: «Привет, ба. Смотри – я невидимая. И к слову, нам надо поговорить о содержимом вон той жестяной коробки, а потом ты объяснишь, почему лгала мне все эти годы. Ой, и к другому слову, сейчас ведь приходил мой папа, не так ли?»

Я репетирую это – уже прогресс. Но просто не могу этого сделать. Пока что.

Я лежу на кровати и жду зуда и головной боли.

Они всё не начинаются.

Ни к полуночи.

Ни к двум ночи – я ещё не сплю и слышу, как ба всё убрала и легла.

В четыре утра я по-прежнему не сплю и в сероватом рассветном свете, пробивающемся через занавески, смотрю на себя, чтобы проверить, не стала ли я каким-то образом видимой без зуда и головной боли. Но нет: я всё ещё невидима. За окном просыпаются птицы.

«Ничего страшного, – говорю я себе. – Просто в этот раз оно проходит чуть медленнее».

На каком-то этапе я погружаюсь в неглубокий, беспокойный сон. Не думаю, что мне что-то снится, по крайней мере, я ничего не помню.

Я слышу, как ба встаёт, и едва осмеливаюсь оглядеть себя и выяснить, до сих пор ли я невидима.

Да.

Меня накрывает страх, который отчего-то больше чем страх. Это как знать что-то, не зная, откуда знаешь это.

Вот чего я боюсь: что невидимость теперь навсегда. Я напортачила с клетками, из которых состоит моё тело. Они потеряли способность… что? Регенерировать? Обновлять свой светоотражающий потенциал? Откуда мне знать?

Вот именно. Откуда мне знать? О чём я думала вообще?

И почему в моменты стресса я постоянно слышу в голове голос ба?

«Что сделано, то сделано, Этель. Сильный человек не стонет и не ноет, но разбирается по очереди с первой проблемой, потом со второй, а потом и с третьей. Некоторые люди или бросаются делать всё разом, или убегают от проблем. Это не наш путь».

Первая проблема в очереди? Это моя невидимость.

Хотя вообще-то есть проблема понасущнее. По словам Бойди, я должна прийти домой переодеться перед школой после того, как опозорилась на его деньрожденной тусе.

Ба – я слышу, как она заваривает чай внизу – будет ждать меня где-то… ох-х, примерно сейчас.

Глава 74

Я прокралась вниз – и, несмотря на то, что я невидимая, красться гораздо, гораздо труднее, чем можно было бы подумать. Леди гуляет на заднем дворе, делает свои утренние делишки. Я только что отправила ба сообщение. Хочу посмотреть на её реакцию.

Привет, ба. Мне очень-очень жаль, что вчера так вышло. Я знаю, что Бойди тебе рассказал, и на самом деле всё было не так плохо, но мне очень стыдно. Слишком стыдно, чтобы разговаривать с тобой сейчас. Я взяла с собой форму. Увидимся позже. Люблю, целую, Э.

Свой телефон я оставила наверху лестницы. Нажала «ОТПРАВИТЬ» и тихонько поспешила вниз, и вот я на кухне, стою в дверном проёме, когда телефон ба пищит, уведомляя о входящем сообщении.

Она сидит за кухонным столом, одетая в элегантную рабочую одежду, и поднимает телефон, как обычно делает: как будто кто-то размазал по нему что-то, о чём и сказать неприлично.

Ба читает сообщение и поджимает губы, но в целом на её лице ничего особо не отражается. Потом она тычет пальцами в экран и прикладывает телефон к уху. Она звонит мне… а я оставила телефон на лестнице.

Как только я осознаю это, я громко и чётко слышу свой рингтон, а ба встаёт. Я спешу убраться с её пути, и она топает вверх по лестнице, а там взирает на мой весело звонящий телефон. Подняв его, она отправляется в мою комнату, где непременно увидит незаправленную кровать.

О нет, о нет. Всё делается только хуже. Ба быстро спускается вниз (я уже на кухне) и снова берёт свой телефон. Потом кладёт на место. Мой телефон она держит в другой руке и смотрит на него, потом на свой, и на её лице появляется полное недоумение.

Она идёт обратно в коридор.

– Этель? – кричит она вверх по лестнице. – Этель? Ты дома?

Я уже на грани того, чтобы просто сказать: «Ба! Это я! Я тут, и я невидима!» – но она всегда такая бодрая и деловая, а я так боюсь, что останусь невидимой навсегда, что просто не могу заставить себя так сделать.

Две минуты спустя ба выходит за дверь и с моим, и со своим телефонами в кармане. По средам Леди остаётся дома, потому что у Кэрол, собачьей няньки, занятия в колледже. Думаю, Леди привыкает к моей невидимости. Во всяком случае, пугаться она перестала.

Мне надо действовать быстро.

Глава 75

Если я не появлюсь в школе, миссис Монкур, администраторша, свяжется с ба примерно через час, чтобы выяснить, куда я запропастилась. А потом всё действительно пойдёт наперекосяк.

Наперекосяковее.

Я не собираюсь во второй раз проделывать фокус с разгуливанием-по-улице-голой-но-невидимой. Я просто не могу. Во-первых, собирается дождь, а кроме того, у меня уже ноги болят от вчерашнего бега босиком и стояния на разбитых фарфоровых собачках.

Так что придётся опять маскироваться. Чулок на голову, капюшон пониже, солнцезащитные очки, дождевик, штаны, ботинки…

Опустив голову, я выхожу из дома и мчусь в школу. Я могу успеть за восемь минут.

У главного входа толпятся мои одноклассники, которые совершенно не замечают, как я пробегаю мимо по противоположной стороне дороги. Лучше зайти через задний вход. Там народу поменьше.

На этот раз мне некогда беспокоиться о камерах видеонаблюдения, и кроме того, облако дыма, поднимающееся над рододендроновыми кустами, даёт мне понять, что внутри того, что я привыкла считать своей раздевалкой, сейчас кто-то курит.

Я дожидаюсь перерыва в тонкой струйке учеников, стекающихся к воротам, и тоже подхожу. Я прижимаю невидимый большой палец к панели безопасности. Как устройство его считывает? Понятия не имею, но всё же считывает, и ворота распахиваются. Я не вхожу, и этого вообще никто не замечает.

Таким образом я отметилась как якобы присутствующая. Первым уроком у нас сдвоенная физика, и есть вероятность, что мистер Паркер заметит моё отсутствие, но есть и вероятность, что не заметит…

Вернувшись домой, я снимаю маскировку и надеваю тапочки и пижаму. Так я просто чувствую себя менее странно. Леди подходит ко мне и виляет хвостом, и это поднимает мне настроение.

Я беру трубку домашнего проводного телефона. Я хочу позвонить Бойди, но мой телефон у ба, а его номера я не помню. А пока мне нужно узнать ещё один номер.

Домашний телефон хранит в памяти двадцать последних набранных номеров, но на экранчике отображаются только цифры. Остаётся только надеяться. Один за другим я начинаю звонить по ним, набирая перед каждым 141, чтобы мой собственный номер не определялся. Некоторые люди не отвечают на такие вызовы. Придётся просто рискнуть.

0191-878-4566. Голосовая почта. «Это преподобный Генри Робинсон. К сожалению, сейчас я не могу ответить на ваш звонок, пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала».

0191-667-5544. «Алло, Диана у телефона…» Я вешаю трубку.

0870… нет, это вообще не личный номер.

118 118… нет, это справочная.

Я дохожу до пятнадцатого номера, но так и не сдвинулась с мёртвой точки. Кажется, все эти номера принадлежат либо друзьям ба, либо каким-то организациям или переключаются на голосовую почту. На шестнадцатом и семнадцатом просто идут гудки безо всякого ответа.

В восемнадцатом я узнаю приёмную школы.

Девятнадцатый – мой мобильный, на который ба, видимо, звонила.

Так что в памяти телефона остаётся последний номер.

Незнакомый мне номер мобильного. Я вообще-то видела его в списке и не решилась позвонить, потому что хотела делать всё методично и потому что волновалась о том, что может произойти, если кто-то всё-таки поднимет трубку.

07886-545-377. Если бы я могла видеть свои пальцы, я бы смотрела, как они дрожат, нажимая кнопку повторного набора.

Отвечают моментально.

– Алло. Говорит Ричард Малкольм.

Мой папа.

Глава 76

Зачем мне звонить папе?

Ну, а кому бы вы позвонили в случае чрезвычайного происшествия? Знаю, знаю: мамы – это классно. Вообще-то большинство знакомых мне мам великолепно справляются с большинством чрезвычайных происшествий. Мама Такса Гудбоди вообще родила его на заднем сиденье такси (так он и получил своё имя), а мама Холли Мастернак раньше работала парамедиком. Просто, учитывая, что я выросла и без мамы, и без папы, думаю, я имею право выбирать, и прямо сейчас я выбираю папу.

(Я не хочу показаться бестактной. Возможно, у вас нет папы. Я понимаю, и в таком случае мне очень жаль. Не забывайте: до вчерашнего вечера у меня его, по сути, тоже не было.)

Я думаю о своих знакомых, чей папа с ними не живёт. Хейли Броад, например: её папа служил в Афганистане и погиб там, и она ненавидит своего отчима.

Особо не задумываясь, я могу назвать по меньшей мере шесть человек, у которых нет пап. Отчимов я не считаю: отчимы (за исключением отчима Хейли Броад) – это, насколько я могу судить, те же папы. (Что касается папы Бойди, что ж – у них там явно что-то не то, я уверена, только не знаю, что.)

Любой мужчина может быть отцом. Но не думаю, что каждый мужчина может быть папой.

И я хочу дать своему папе шанс. Пока что я даже не знаю, что произошло между ним и мамой, ним и ба, даже между ним и прабабулей, потому что она как-то замешана в этом, и, хоть ей и сто лет, ей не отвертеться от вопросов, когда я в следующий раз загляну в «Прайори Вью». Что, кстати говоря, может произойти раньше, чем она ожидает.

Могу лишь предположить, что он хочет меня увидеть. Правда же? А зачем ещё ему заявляться после десяти лет затворнической жизни так далеко от меня, что дальше только космос?

Я хочу дать папе шанс помочь мне в трудную минуту – самую трудную, какая только бывала у меня в жизни.

Поэтому и звоню ему.

Глава 77

– Алло, – говорю я. – Это Этель. Этель Ледерхед.

Долгая пауза.

– Твоя бабушка знает, что ты мне звонишь?

– Эм… нет.

– А откуда у тебя мой номер?

Я себе не так это представляла – если представляла вообще. Я ожидала (надеялась, возможно) скорее, нечто вроде: «О боже мой, моя давно потерянная дочь, как чудесно слышать твой голос. Моё сердце болело каждый час разлуки с тобой…»

Допроса я не ожидала.

– Твой номер? Он сохранился в памяти телефона.

– Понятно, и… Слушай, это немного неловко, понимаешь…

– Ты мой папа?

Я слышу доносящийся из трубки вздох. Долгий такой вздох, в котором будто скрывается десять лет сожалений.

– Да. И мне очень жаль, что…

Я его перебиваю. Сможет извиниться попозже.

– Ты где?

– Я в отеле в Ньюкасле.

– Как быстро ты сможешь приехать сюда?

– Слушай, эм… Этель. Я не уверен, что твоя бабушка…

– Пап. У меня тут ЧП. Ты мне очень нужен. Прямо сейчас. Объясню, когда приедешь.

Глава 78

Когда спустя полчаса раздаётся звонок в дверь, моё невидимое сердце колотится практически в моём невидимом горле, потому что я знаю, что за дверью стоит он, и понятия не имею, как он отреагирует, увидев меня.

Я вижу его сквозь шероховатое стекло. Я снова напялила свою маскировку: худи, очки, перчатки. Я хочу рассказать ему про невидимость, но собираюсь ввести в курс дела помягче.

Если вам вдруг интересно – нет, я не открываю дверь и не кидаюсь в его распахнутые объятья. Всё происходит совсем не так.

Первое, что он говорит, это:

– О!

Только это. Просто «О!».

Он мог бы сказать: «О, боже милостивый, зачем ты так вырядилась?» – но не говорит. Просто «О!» (Хотя подозреваю, остаток фразы вроде как укладывается в один этот слог.)

Он стоит на пороге, и я едва осмеливаюсь посмотреть на него, но всё же смотрю, и на лице у него написано полнейшее замешательство.

– Входи, – говорю я спустя секунду-другую, и он входит в коридор и идёт за мной на кухню.

– Почему, эм… Ну знаешь, почему ты так необычно одета?

Он сидит за кухонным столом, а я завариваю чай, параллельно рассказывая ему свою историю, прямо как вам, начиная с акне, и солярия, и «Доктора Чанга Его Кожа Такой Чистый», и оказывается, что он здорово умеет слушать. Он просто сидит, держа маленькую чашечку в своих больших ладонях, и кивает, время от времени задавая уточняющие вопросы, но не слишком много. Он не перебивает, когда я делаю паузы, интересуясь, что будет дальше, но в конце концов мне просто приходится это сказать.

– И потом я стала невидимой.

Я внимательно наблюдаю за выражением его лица. Я осознаю, что использую эту ситуацию в качестве проверки, чтобы понять, будет ли он таким папой, какой мне нужен, и знаю, что это не очень-то честно, но просто вот такое у меня чувство, а ба вечно твердит: «Чувства всегда искренни, Этель, но говорить о них слишком много – весьма пóшло. Самое главное – то, как мы на них реагируем».

Он медленно кивает и делает большой глоток чая. Потом вытаскивает из кармана пачку жвачки, суёт одну подушечку в рот и задумчиво жуёт.

– Значит… под всем этим ты… ты невидимая, верно?

– Да.

– И никто больше об этом не знает?

– Бойди знает.

– Понятно. Но не бабушка?

– Нет.

– Ты мне покажешь?

И голос у него такой мягкий, такой ободряющий, что я киваю. Он мог посмеяться, мог съязвить, и мне всё равно пришлось бы ему показать, из чувства рассерженного противоречия: «Да? Хочешь взглянуть? Хочешь, чтобы я доказала? Ну вот, пожалуйста».

Но он реагирует не так – совсем не так. Он просто сидит за столом, Рикки Малкольм, мой папа, слегка склонив голову набок, и жуёт жвачку. Он скептичен, возможно, но явно заинтересован, а, самое главное, уважителен.

Теперь я понимаю, что именно поэтому не рассказала ба. Я люблю её, ясное дело, но чего я хочу – что мне нужно – так это спокойная реакция, без осуждения…

Без упрёков.

Я начинаю с перчаток. Он наклоняет голову, чтобы заглянуть мне в рукава. Дальше очередь худи – я откидываю капюшон, открывая то место, где должна быть голова, потом идут солнечные очки и чулочная нога.

Этого достаточно. Я не хочу раздеваться догола.

Он протягивает руку и поражённо касается моей, и я пожимаю его ладонь. Потом другая его рука касается моих головы и лица, проводя по носу и ушам, ощупывая волосы, щёки, и всё это время он вообще ничего не говорит.

Я смотрю на его красивое лицо – не думаю, что когда-нибудь в жизни я видела кого-то настолько потрясённого. Его серо-зелёные глаза со светлыми ресницами осматривают то место, где должна быть моя голова, а потом останавливаются там, где, по его мнению, находятся мои глаза. Он делает это наугад, но попадает в самую точку. Я гляжу на него в ответ и стискиваю обе его ладони, лежащие на столе, и сильно, потому что чувствую, что одновременно хочу и не хочу заплакать.

Глаза у него становятся влажными, и я ужасно не хочу, чтобы заплакал он. Я ничего не имею против плачущих мужчин: дело не в этом. Я просто не хочу, чтобы мой папа плакал, по крайней мере сейчас.

Он встаёт и обходит стол, вставая со мной рядом и не отпуская моих рук. Я тоже встаю. Моя макушка доходит ему примерно до подбородка. Потом он обнимает меня и гладит по волосам.

– Бедняжка, – говорит он, и я разражаюсь рыданиями, глотая всхлипы и глядя, как его рубашка темнеет от моих слёз.

Он не плачет. Он просто стоит, надёжный и крепкий, гладит мои волосы и дышит ровно. Я чувствую его мятное дыхание.

– Всё будет хорошо. Мы со всем разберёмся, вот увидишь.

Молодец, пап. Ты прошёл.

Глава 79

«Разбираться со всем», впрочем, не подразумевает опрометчивых действий. Есть несколько вопросов, которые нужно решить.

В основном – с ба.

И потом, куда мы пойдём? В больницу? В полицию? Это та же самая проблема, с которой я столкнулась в самом начале, и она никуда не делась.

К кому обращаться за помощью, если стала невидимкой?

Но ещё до того как мы перейдём к этому, я хочу задать отцу несколько вопросов.

Мы поднялись в комнату ба, и я вытащила жестяную коробку, которую ба снова положила в верхний шкафчик, но папино внимание привлекает нечто иное: ещё одна коробка в самом дальнем углу, которую папа замечает, потому что он выше меня.

Он осторожно опускает её и аккуратно держит в руках. Это дорожный футляр: такой серебристый контейнер со скруглёнными углами и чёрными упрочнёнными краями. Он не очень большой – куб сантиметров по тридцать с каждой стороны.

– Это принадлежало твоей маме, – говорит папа.

Сидя на краешке кровати ба, он открывает футляр. Внутри лежит просто куча косметики: кисточки и спонжи, тюбики помады, тушь, румяна и основы.

– Вот так она перевоплощалась: из Миранды Маккей становилась Фелиной, и одна скрывала другую. Иногда я её красил, – голос у папы тихий.

Я протягиваю руку и беру баночку основы – крема телесного цвета, который наносится под макияж. Я касаюсь его кончиком пальца и смотрю на папу.

Пришла ли эта идея нам в голову одновременно? Или он подумал об этом раньше? Не знаю, но он широко улыбается, глядя на меня.

– Давай сделаем это вместе, – говорит он.

Несколько секунд спустя я уже сижу на табуретке перед туалетным столиком ба, на котором разложено содержимое футляра.

Сначала при помощи спонжика накладывается основа. (Это походит на аквагрим, только не холодный.) Постепенно, мазок за мазком, моё лицо снова становится видимым.

Ясное дело, выходит неидеально. Начать с того, что на месте моей головы и волос всё ещё зияет пустота, но всё же… это срабатывает.

Мы пробуем наложить помаду, но на мне она смотрится странно – будто я пытаюсь сойти за взрослую, так что мы останавливаемся на тёмных румянах, которые выглядят вполне убедительно.

Папа в этом разбирается. Он даже намешивает оттенок потемнее для моих ушей. Потом – лёгкий коричневато-красный для бровей и ресниц.

Блестящий парик выглядит безумно, но по крайней мере он прикрывает пустоту, так что остаются только глаза и рот.

И то, и другое выглядит отвратительно и пугающе. Мои глаза – просто тёмные дыры в голове. Если развести в стороны волосы парика на затылке – через глаза можно посмотреть насквозь. Со ртом дела обстоят не лучше: я не могу накрасить язык и зубы. Так что очки останутся, а рот я буду держать закрытым.

Я гляжу на себя в зеркало – выглядит шикарно. Я широко улыбаюсь – это выглядит уже куда менее шикарно, как будто мне все зубы выбили.

Я даже ладони крашу, а ногти намазываю беловатым лаком.

Папа с сентиментальной полуулыбкой на лице наблюдает, как я верчу головой, чтобы оценить результат со всех сторон.

– Ты выглядишь точно как твоя мама, – говорит он, и я решаю, что сейчас самое время задать ему вопросы, которые мне до смерти хотелось задать.

Потому что всё не делается прекрасно, как по волшебству, понимаете?

Не то чтобы я такая: «Ой, мой папа нарисовался из ниоткуда, так что теперь я буду жить долго и счастливо, ни о чём его не спрашивать и всегда доверять ему. Вуп-ди-ду! Конец».

Нет. У меня есть вопросы, на которые – насколько мне известно – может ответить лишь он. Ну, то есть он, ба и прабабуля, но поскольку папа сейчас ближе всех, придётся спрашивать его.

Я делаю глубокий вдох и спрашиваю:

– Почему ты сбежал в Новую Зеландию и бросил меня?

Глава 80

Когда мама умерла, я жила с ба, хотя, как я уже, кажется, сказала, я не очень много помню – мне было всего три.

– Твоя мама всегда хотела для тебя самого лучшего, – говорит папа. – Она не могла заботиться о тебе как следует – со всеми гастролями и записями альбомов, ну и, что ж, ты понимаешь…

Я не понимаю. Не то чтобы.

– Значит, со мной ей было… что? Неудобно?

Папа кажется обиженным, и я осознаю, что задела за живое.

– Скорее «невозможно». Жизнь, которую мы вели, была не совсем подходящей для маленькой девочки.

– Так почему было не изменить свою жизнь?

Папа негромко фыркает от смеха.

– Твоя бабушка так и сказала. Она радовалась успеху твоей мамы, но ненавидела мир, в котором она крутилась: эстрада, шоу-бизнес, музыка. Это люди, которые завидуют всему: люди, которые тебя предадут. Чтобы выжить, нужно быть сильным. Думаю, твоя бабушка винила себя, что твоя мама оказалась недостаточно сильной.

– Безумие какое-то.

– Возможно. Но мы все чуточку безумны. Иначе жизнь была бы скучной, правда?

Мы по-прежнему в комнате ба, и папа, рассказывая, всё достаёт и достаёт вырезки и фото из жестянки и вертит их в руках. Он добирается до той, на которой мы с мамой под дождём, и просто глядит на неё.

– Говорили, что она была пьяницей. Наркоманкой, – говорю я.

– Нет, – отвечает папа. – Кто угодно, но не твоя мама. О, все так говорили, и – что ж, она ходила по острию ножа. Но после твоего рождения она перестала.

– От чего же она тогда умерла?

– Сердечный приступ. Так сказали врачи. Думаю, если быть совсем уж честным, она была довольно слабенькой, физически. Но ты знаешь поговорку «поливай грязью – что-нибудь да пристанет»?

– Заработай дурную репутацию – и она с тобой останется?

– Именно, в яблочко. А тот единственный человек, который мог ей помочь, – не помог.

Он держит в руках открытку с посланием для ба, ту, что с маяком: «Если всё пойдёт наперекосяк, пожалуйста, спрячь Бу подальше от всего этого».

– Кто это был? – Я ужасно надеюсь, он не ответит «твоя бабушка». Я не вынесу, если он станет винить ба.

– Я. Я был не в себе. Я запутался, был жалок и совершенно не в состоянии воспитывать маленькую девочку. Ну то есть, я пытался. Я сказал судье, что буду обеспечивать тебя и брошу шоу-бизнес, но в суд я заявился пьяным, ну вот и всё. Твоя бабушка, храни её господь, сделала в точности то, что обещала твоей маме. Она увезла тебя подальше, дала тебе новое имя, новый дом, новое прошлое.

Должна сказать, это всё сваливается на меня несколько быстровато.

Я не уверена, что мне это нравится, но нужно слушать дальше. Папин голос мягкий и ободряющий. Вот только то, что он говорит, вовсе не мягкое и не ободряющее.

– Это ба выбрала мне имя? – спрашиваю я.

Папа смотрит на меня.

– Да ладно, я что, похож на человека, который назвал бы ребёнка Этель? – Тут на его лице появляется застенчивая полуулыбка, и я понимаю, что он меня испытывает, и улыбаюсь.

– Не очень. – Я оглядываю его опрятную одежду и аккуратную причёску. – Но ты не похож и на человека, который назвал бы ребёнка Тигрица Кошечка. Больше не похож, по крайней мере.

Он улыбается сконфуженной полуухмылкой.

– Подловила, – говорит он.

– Так как мне теперь себя называть? – спрашиваю я.

– Ты можешь зваться как тебе угодно. Мы с твоей мамой всегда называли тебя Бу – как на этой открытке, – он приподнимает её. – Как девочку из «Корпорации монстров». Твоя мама обожала этот мультик.

– Я тоже, – говорю я. – Но то имя… оно немного, я не знаю… попахивает шоу-бизнесом. Правда?

Он смеётся.

– Ага. Шоу-бизнес совсем вскружил нам головы! Теперь я предпочитаю Этель.

– Серьёзно?

Он пристально смотрит на меня сквозь мои солнцезащитные очки.

– Да, серьёзно.

Это приятно слышать, но я не собираюсь от него отвязываться.

– А теперь? Зачем ты появился сейчас?

Следует ужасно долгая пауза. Такая долгая, что я начинаю сомневаться, услышал ли папа мой вопрос.

– Пап?

Он поворачивается ко мне и кивает.

– Я тебя слышал. Я просто не уверен, будет ли мой ответ достаточно хорош.

– Всё равно скажи.

– Я боялся. Боялся, что ты станешь меня ненавидеть; боялся, что станешь винить. Как только я привёл себя в порядок, мне стало ясно, как сильно я тебя подвёл. Я решил, что без меня тебе должно быть лучше, и кроме того, твоя бабушка так постаралась, что найти вас было очень нелегко.

– Так как же ты меня всё-таки нашёл?

– Знаешь что, Этель. Думаю, есть кое-кто, кто сможет объяснить лучше, чем я. Но нам придётся выйти из дома.

Он встаёт и достаёт из кармана очередную подушечку жвачки. Тогда-то я и замечаю: это никотиновая жвачка, её жуют те, кто хочет бросить курить. Я смотрю на папины пальцы: жёлтые пятна сделались куда бледнее, и он больше не пахнет застарелым табаком.

– Ты бросил курить, – говорю я.

– Стараюсь изо всех сил, – вот и всё, что он говорит, а потом снова принимается жевать.

Я тоже встаю.

– Так куда мы отправимся?

– Повидаться с твоей прабабулей, – отвечает он.

Глава 81

Когда мы входим, прабабуля поворачивает крошечную седую голову в нашу сторону. Она как будто начинает кивать активнее и не сводит глаз с широко улыбающегося папы. Мы взяли с собой Леди; теперь она совершенно спокойна рядом со мной и немедленно подходит и плюхается у прабабулиных ног в тапочках.

– Старая добрая миссис Фриман! Второй раз за несколько дней, а? – говорит папа. – Вы довольно хорошо сегодня выглядите. Ну, определённо гораздо лучше, чем имеете право для человека вашего возраста.

Я перевожу взгляд на папу, в ужасе от его… чего? Дерзости, наверное. Он продолжает в том же духе: прямо, задорно, весело.

Даже, не побоюсь этого слова, совсем чуточку пóшло.

– Я привёл с собой Этель – или, как ей теперь известно, Тигрицу Кошечку. Она всё знает, только смотрите не свалитесь из-за меня с сердечным приступом, моторчик-то у вас уже не тот.

Это всё его новозеландский акцент: он вроде как чуточку перебарщивает – превращается в делового, прямолинейного и своего в доску парня, с которым всегда можно посмеяться. Он даже не кричит – просто говорит отчётливо – и у прабабули, кажется, не возникает проблем с тем, чтобы его расслышать.

И знаете что? Ей это нравится! Я вижу по её глазам, и по улыбке, пляшущей на древних потрескавшихся губах, и едва заметному румянцу, вернувшемуся на щёки. Мне даже кажется, что она краснеет.

Честно говоря, думаю, с прабабулей уже много лет так не разговаривали.

Он дружелюбный, забавный и уважительный. Называет её миссис Фриман. Разговаривает с ней так, как будто она нормальная.

И она, конечно, нормальная. Просто очень, очень старая – и нормальная. Возможно, я об этом позабыла.

Я по-прежнему в очках и в капюшоне на блестящий парик.

– Прости за солнечные очки, прабабуля, – говорю я и добавляю, чтобы объяснить: – У меня тут небольшая глазная инфекция, – однако она почти не сводит глаз с папы.

Он прихватил с собой из бардачка арендованной машины, на которой мы доехали в «Прайори Вью», айпад.

– Я подумал, что покажу Этель, как я вас всех нашёл, – говорит папа, включая планшет и что-то быстро печатая.

Несколько секунд спустя на экране появляется передовица газеты «Уитли Ньюс Гардиан».

Пролистав немного, папа останавливается на одной статье с фотографией.

Сотня лет – полёт нормальный!

Местная жительница празднует вековой юбилей

В прошлую среду миссис Элизабет Фриман отпраздновала свой сотый день рождения в пансионате «Прайори Вью», где она живёт вот уже девять лет.

Перенесённый несколько лет назад инсульт повлиял на её речь, но персонал пансионата сообщил, что, когда наступил важный день, она «пребывала в добром здравии и не теряла бодрости духа».

Рождённая во время Первой мировой войны – при Георге V и до изобретения телевидения и коммерческих перелётов, – миссис Фриман повидала на своём веку уже девятнадцать премьер-министров, первым из которых был Дэвид Ллойд Джордж.

Она получила торт, который испёк персонал «Прайори Вью», и послание с поздравлениями от Её Величества Королевы.

На фото она со своей дочерью, миссис Беатрис Ледерхед, и правнучкой, Этель Ледерхед.

– И всё? – не веря своим глазам, спрашиваю я. – Этого было достаточно?

– Достаточно? Её старый дом разделили на квартиры, все письма возвращались отправителю. Как-то я пытался обзванивать все дома престарелых, но «Прайори Вью» в моём списке не было, потому что он числится как «резиденция-пансионат для людей пожилого возраста». Так что на протяжении трёх лет два раза в неделю я гуглил «Элизабет Фриман». У меня было чувство, что ей вот-вот стукнет сто, но я не помнил точно, когда у неё день рождения. Также я знал, что, когда это случится, об этом напишут в местных новостях. Так что я ждал и ждал. Этого или… что ж… – он понижает голос, – некролога, – он поворачивается к прабабуле и снова говорит громко: – Но я был полностью уверен, что вы сдюжите, а, миссис Фриман?

Прабабуля как будто начинает кивать усиленнее (хотя порой трудно сказать).

Папа продолжает:

– А то фото? Что ж, может, твоя бабушка и сменила очки и причёску, но я всё равно сразу её узнал. Что до тебя: уж свою-то собственную дочь отец всегда узнает!

– И ты вернулся?

Он пристально смотрит на меня светлыми серо-зелёными глазами.

– Вылетел следующим же рейсом, Бу. Дело было лишь за тем, чтобы убедить твою бабушку, что я уже не тот человек, что раньше, и что она не предаст последней воли твоей мамы, разрешив мне встретиться с тобой.

Всё это время я смотрю на прабабулю, чьё выражение лица переменилось. Она ненадолго перестала трястись, а её глаза влажнее, чем обычно. Она смотрит прямо на меня, а её дрожащая левая рука словно меня подманивает.

Но я не двигаюсь. Я просто не знаю, как реагировать. В смысле, папа очень милый и всё такое, но до меня доходит, что эта пожилая леди, почти на десятилетие, в общем-то, ставшая заложницей собственного разума, всё это время обманывала меня. Несмотря на всё счастье от обретения папы и получения ответов на, по крайней мере, несколько из миллионов моих вопросов, внутри меня закипает тихая злость.

Потом за моей спиной раздаётся голос ба, и эта злость находит цель.

– Ох, моя милая Этель. Я собиралась тебе сказать, я правда… и батюшки, что это на тебе надето?

Глава 82

Так вот кому папа лихорадочно строчил сообщения, пока мы сюда ехали.

Ба продолжает:

– Ты что, накрасилась, Этель? – потом она обращается к папе: – Ричард, как это всё произошло?

И хотя сейчас не самое удачное время и обстоятельства не самые лучшие, у меня, в общем-то, не остаётся выбора.

Я лицом к лицу с тремя взрослыми. Мне двенадцать. Им на всех примерно лет двести, и всё равно у меня такое чувство, будто это во мне больше здравомыслия, будто это я поступаю правильно.

– Как? Как ты могла? – тихо говорю я и поворачиваюсь, чтобы обратиться и к прабабуле тоже. – Как вы обе могли?

Может, это папино поведение «своего в доску парня» придаёт мне уверенности говорить с ними так прямо.

Ба ещё даже не села, и никто ничего не отвечает, так что я продолжаю.

Я практически шепчу:

– Вы знали. Ты и прабабуля, вы двое сговорились скрывать от меня правду. Всю свою жизнь я прожила… не будучи самой собой. И вы знали?

Никто ничего не говорит, так что я шиплю:

– Как вы могли?

Мой голос теряет спокойствие.

Папа поднял руку в успокаивающем жесте.

– Тише, Бу, – говорит он. – Она всё-таки пожилая леди.

Тогда-то внутри меня словно что-то срывается. И чувство примерно такое же, как когда натянутая эластичная резинка слетает с пальца. Всё, что я скрывала, всё напряжение, которое я в себе держала, все те моменты, когда я хотела поделиться своим секретом, но не могла, – всё это словно вырывается на свободу из-за одного мягкого папиного жеста и его тихих слов.

– Не надо на меня «тишкать»! – говорю я, гораздо громче. – И я знаю, что она пожилая леди. Достаточно пожилая, чтобы понимать, что к чему. Вот что я скажу.

Я смотрю на прабабулю и обращаюсь непосредственно к ней.

– Тебе сто лет, а ты так и не научилась не врать? Все думают, будто ты просто маленькая миленькая старая леди, которая сидит себе в своей шали, но ты не лучше, чем все остальные. И что, что ты не можешь говорить? По-твоему, это оправдание?

Теперь папа тоже встал.

– Бу, достаточно, – он прав, конечно. Это было грубо. Но я уже завелась и чувствую, что должна продолжить.

– Достаточно? Да я даже не начала. И нечего звать меня Бу. Я Этель. И мне нравится моё имя! Моё имя – то, что написано в том дурацком фейковом свидетельстве о рождении! – Я уже кричу, и у прабабули на лице написан ужас, но дальше больше, я чувствую.

Я обращаю свой гнев на ба.

– Ты это видела? – спрашиваю я, снимая свои очки, чтобы продемонстрировать тёмные глазницы на месте глаз. – А как насчёт этого? – я широко разеваю рот и придвигаюсь к ба. – Это я! Чего ты так испугалась? Или невидимость – это для тебя слишком «пóшло»? Или только «вульгарно»? Ну так мне плевать – вот что со мной происходит, и меня уже тошнит от вранья! Тошнит от пряток!

Я стаскиваю блестящий парик, и ба тут же прикрывает рот ладонями, ахая со всхлипом от чистого ужаса.

Глава 83

Меня уже несёт, и я вряд ли могла бы остановиться, даже если бы хотела.

Я шагаю к раковине в прабабулиной комнате, возле которой, как всегда, стоит баночка крема для кожи «Нивеа». Открутив крышку, я погружаю пальцы в крем и размазываю его по лицу.

– Бу? Этель? Мне правда кажется, что мы должны сесть и всё обсудить, – папа говорит негромко, но я понимаю, что он супервстревожен. – Подумай о своей бабушке, а?

Я пропускаю его слова мимо ушей. Я хочу ответить как-то в духе: «С чего мне о ней думать? Она превратила меня в кого-то, кем я не являюсь» – но не могу, потому что яростно стираю весь свой аккуратно нанесённый макияж, оставляя на прабабулином полотенце для рук розовато-коричневые разводы.

Наконец дело сделано. Долой парик, худи, джинсы, кроссовки – и вот я стою перед ними.

Они таращатся, лишившись дара речи. Секунд пять, может, десять.

Просто.

В полном.

Шоке.

– Это я! – в конце концов говорю я. – Видите? Я ничто – вообще ничто. И знаете, что? Думаю, мне так больше нравится. По крайней мере, это правда.

Я смотрюсь с зеркало и стираю остатки макияжа, пока папа мнётся и говорит всякое вроде: «Бу. Подумай, что ты делаешь».

Бедная прабабуля явно в ужасе. Ба села в низенькое кресло и глядит прямо перед собой, с трудом моргая.

Я думаю о том, что делаю. Я думаю, что, если эта невидимость навсегда, мне придётся к ней привыкать. И ложь больше не поможет.

Леди отступила в дальний угол комнаты, напуганная повышенными голосами.

– Ко мне, Леди, – говорю я, гораздо мягче, и, хоть она меня и не видит, она уже привыкла ко мне и подходит к тому месту, где я стою. Мне нравится, что в комнате есть хоть одна личность (если считать Леди за личность, а я вроде как считаю), кому явно всё равно, видимая я или нет.

Я на полпути к двери, когда вижу, как ба встаёт и делает рваный вдох. Когда она заговаривает, фраза получается тихой, почти неразличимой, но в следующих трёх словах заключено столько печали, сколько я никогда в жизни не слышала.

– Я потеряла дочь.

И когда она произносит это, мне жутко хочется подойти к ба, обнять её и услышать, что всё будет хорошо. Я стою на пороге и уже собираюсь сделать шаг, как вдруг прямо в меня врезается крупная медсестра – бам! – и взвизгивает от удивления. Она оттеснила меня в сторону, и мне остаётся лишь шмыгнуть в коридор.

Леди идёт со мной. Медсестра перепугана до чёртиков: она задела меня рукой.

– Ай-й-й! Я потрогала! Я что-то, кого-то потрогала!

Поднимается переполох, и мы бежим.

Минуту спустя мы уже на побережье, глядим на море цвета индиго, и я чувствую себя очень, очень растерянно.

Дело не только в том, что я наорала на столетнюю старушку и убежала, разве что не хлопнув дверью, от своего вновь обретённого папы, как дерзкий подросток из какого-нибудь сериала.

Дело ещё и в том – помимо всего прочего – что я проигнорировала тот факт, что моя собственная ба тайно горевала почти десять лет. Её «Я потеряла дочь» не выходит у меня из головы.

Плюс ко всему я в ужасе, потому что моя невидимость, кажется, сделалась постоянной.

Кроме того, я ослабла и вымотана – я осознаю, что не ела с прошлого вечера. Я даже не вспомнила об этом за всем беспокойством, волнением, страхом, злостью и примерно несколькими миллиардами других эмоций, которые испытала за последние полдня или около того.

Но да. Теперь, когда я об этом наконец вспомнила, я голодная как волк, да ещё и пить хочу.

Я поворачиваюсь посмотреть на «Прайори Вью» и вижу арендованный папой Ниссан Микра, выезжающий с подъездной аллеи и устремляющийся к побережью с ба на пассажирском сиденье.

Я знаю, что вспылила, и, не думая, поднимаю руку и машу.

Это офигеть как помогает, учитывая, что я вообще-то невидимая.

Я смотрю, как папина машина укатывается вверх по прибрежной дороге.

Я знаю, что не смогу сделать это – вообще ничего – одна.

Я гляжу на свою поднятую руку. Лак, которым я накрасила ногти, всё ещё на месте: пять маленьких сияющих пластинок на каждой руке, которые почти – но не совсем – невидимы.

Я снова поворачиваюсь к морю и плюхаюсь на деревянную скамейку.

Быть мне теперь Невидимой Девчонкой. Такой секрет просто невозможно скрыть. Враньё и обман ба, чтобы спрятать меня от мира славы, будут бессмысленны.

Кроме того, если только я не стану вести жизнь стопроцентной затворницы – никуда не буду выходить, не вернусь в школу – обо мне все узнают. Заголовки. Документалки. Громкие эксперименты. Медицинские исследования. Книги.

Я так и вижу передовицы газет:

«Давно потерянная дочь мёртвой звезды – загадка для учёных».

«Невидимая Девчонка – поразительное наследие трагически погибшей певицы».

«Вы видели дочку Фелины?»

Этель Ледерхед или Тигрица Кошечка «Бу» Маккей? Беатрис Ледерхед или Белинда Маккей? Миранда или Фелина? Кому вообще какое дело, кто есть кто? Я не уверена, что и сама-то знаю.

Я чувствую себя никем – и это странно. Странно, потому что я привыкла думать, что я чувствую себя никем.

А теперь так оно и есть.

Глава 84

Еда, еда, еда. Ого, до чего я проголодалась. Мысли у меня путаются, а голова здорово кружится.

Варианты:

Вернуться в «Прайори Вью» и потусить возле тамошней кухни. Там полно еды, но как мне её достать? И даже если допустить, что я смогу стащить сэндвич или что-то такое – как я буду его есть? Как тогда, когда я в первый раз выпила чай, и он недолго оставался видимым в моём желудке, пока не – что? Оневидимился? В «Прайори Вью» постоянно медсёстры и сиделки – куда ни глянь. Так что не вариант.

На пляже есть кафе, но тут встаёт та же проблема.

Дома куча еды, и это, по сути, мой единственный выбор, так что я перехожу дорогу и жду на автобусной остановке.

Каждые полчаса вдоль побережья и до самой деревни Ситон-Слуис ходит автобус. Когда он приходит, передние двери не открываются, потому что кроме меня на остановке никого, а меня водитель не видит. Зато открываются центральные, и через них мужчину в инвалидной коляске спускает на землю его жена. Мне как раз хватает места протиснуться мимо них, держа Леди за поводок.

Но прежде чем двери с шипением захлопываются, один из пассажиров подаёт голос:

– ‘Звините, водитель! Тут только что собака сама по себе вошла!

И я вижу, что водитель открывает дверцу из кабины и приближается по проходу к нам.

Я не жду; тяну Леди за ошейник и выхожу из автобуса, пока пассажиры и водитель смотрят, улыбаясь, на собаку, которая может смело сесть в автобус и сойти с него.

Полминуты спустя я опять жду, глядя на удаляющийся автобус.

Пешком я добралась бы примерно за час, но я вымотана и ослабла, и всё-таки выбора не остаётся. Чтобы ногам было не так тяжело, я спускаюсь по асфальтовой дорожке на пляж и иду уже там. Сегодня первый по-настоящему жаркий летний день: Леди то и дело забегает в море, чтобы охладиться, и даже чайки, кажется, жалуются на жару.

Я быстро шагаю в сторону Калверкота и церкви с видом на море. Никто не замечает ни цепочку следов, появляющихся на мокром песке, ни десять крошечных полукружий полупрозрачных выкрашенных лаком ногтей, пляшущих над ними.

Что сейчас будет делать папа?

Он пообещал, что поможет мне. Могу ли я ему доверять?

Честно говоря, выбора у меня нет особого.

Дневная жара как будто усиливается, и я чувствую, как у меня на лбу образуются капельки пота.

Если я их чувствую, значит, кто-то может их увидеть. Я смотрю на себя вниз и вижу едва заметное сияние пота, очерчивающее мой силуэт. Мне нужно убраться с жары. Я смотрю через пляж на длинную каменную лестницу, ведущую к церкви.

Если я вообще произношу молитву – она получается одной из безмолвных и мысленных, и либо моя молитва услышана, либо мне просто везёт: церковь открыта. Мы с Леди входим внутрь – там прохладно и темно: настолько прохладно, что меня сотрясает лёгкая дрожь на контрасте с уличной жарой. Кроме меня, в церкви нет людей. Пахнет полиролью для дерева и ладаном, и я чувствую себя в безопасности, садясь на одну из задних скамей; дерево холодит мне спину. Жара и купание вымотали Леди, и она растягивается под скамьёй.

Здесь, в тени, хорошо. Думаю, усталость, нахлынувшая на меня, отчасти вызвана тем, что я не могу толком закрыть глаза и отгородиться от яркого солнечного света. Может, размышляю я, то, что мы целыми днями моргаем без конца, – это способ дать глазам отдохнуть от света?

Я кучу раз была в этой церкви с ба. Она говорит, ей тут нравится из-за «литургии» – кажется, это означает слова, которые используют во время службы. Они все на староанглийском, со всякими «аки» и «иже» – в точности так, как это всегда представляют себе люди, никогда не бывавшие в церкви. Ба однажды сказала, с одобрением, что никто не играет на гитаре во время псалмов, что, по моему мнению, обидно, но по мнению ба – нет.

Я сижу, сгорбившись и опустив голову на сложенные руки, и вспоминаю какие-то слова, которые когда-то произносила в церкви, когда ходила сюда с ба. Это вроде как молитва, но не совсем, потому что в конце нет слова «аминь». Все говорят это хором:

Веруем в единого Бога, Всемогущего Отца:

Творца неба и земли, всего видимого и невидимого…

– Просто поставь вон туда, Линда – на тот стол. Спасибо, дружок.

Я погрузилась в мысли и даже не заметила, что кто-то вошёл, хотя двери тут тяжёлые, укреплённые железом. Я оглядываюсь и вижу двух леди, которых вроде бы узнаю, только имён их не знаю. Ну, то есть одно знаю, потому что услышала только что: ту, что помоложе, зовут Линда.

У каждой в руках по картонной коробке, которые они ставят на стол на козлах прямо позади меня.

Я таращусь на Линду, потому что знаю её откуда-то. Только когда она заговаривает, до меня доходит.

– И-и, ну и тяжеленные они, агась! Надо быть аккуратненько, чтоб не сверзиться!

Яркий ньюкаслский говор, солнечный загар: это девушка из «Ньюкаслской бронзы», и она достаёт из коробок консервные банки супа, пачки макарон, буханки хлеба…

– Лучше оставь как есть, в коробке, Линда. Им всё равно придётся нести это в зал.

Линда складывает всё обратно, и я понимаю, что это: церковный продовольственный фонд, в который люди жертвуют еду для бедняков.

Я хочу догнать Линду и показать ей, что я невидима. Продемонстрировать, что случилось после того, как я воспользовалась солярием, который она мне отдала. Не то чтобы я гордилась этим или что-то в этом духе; просто если мне надо привыкать к невидимости, возможно, будет неплохо начать с Линды? Может быть?

Я всё равно опоздала. Они ушли, дверь за ними захлопнулась с металлическим грохотом, и я опять осталась одна в безмолвной церкви.

Коробки стоят на столе, освещённые светом, льющимся через один из витражей, и скажу вам вот что: если бы это был фильм, сейчас бы запел хор ангелов, выводящих: «Ла-а-ла-а-ла-а…»

Первым я открываю хлеб. Он чёрный, пряный и ужасно вкусный. Большая часть добра из коробок мне не подходит: мешки с мукой и рисом, сырые яйца, овощи (хотя одну морковку я съедаю, она оказывается ничего так) и консервные банки, для которых нужен специальный нож. Ещё есть банка с консервированной фасолью, которую можно открыть, потянув за кольцо на крышке, так что я открываю её и принимаюсь есть фасоль с хлебом. В другой коробке лежит пакет яблок. Я ем жадно, крошки летят во все стороны, и я как раз собираюсь откусить от яблока здоровенный кусок, когда двери церкви опять распахиваются.

Я роняю яблоко на пол и прячусь за скамью как раз вовремя, чтобы увидеть, как оно катится по плитке к Линде, несущей очередную коробку. Это вроде как инстинктивная реакция, то, что я спряталась. На самом деле нужды в этом нет, потому что я невидимка, но я рада, что сделала так, потому что, глядя вниз, я вижу комок ещё не оневидимившейся еды, парящий в районе желудка.

Линда ставит коробку и озадаченно смотрит сначала на яблоко, потом на стол. Другая женщина через пару секунд присоединяется к ней, в руках у неё два полных пакета из супермаркета.

– И-и, господи боже, ты ток глянь! – говорит Линда.

Другая леди ничего не отвечает.

– Оно подкатилось прям ко мне, яблоко-то это. Просто упало и покатилось.

– Ну и кто брал еду? Мы же только сходили до твоей машины и обратно, Линда.

– Они, наверно, ещё тута, Морин.

– Да это наверняка кто-то из этих мальчишек-певчих, – говорит Морин, а потом повышает голос. – Эта еда для бедных, маленькие вы негодники! – восклицает она.

По церкви разносится эхо: «Негодники… негодники… негодники…»

– Прячутся поди, – говорит Линда и шагает по нефу, оглядывая ряды скамей.

К этому времени я заползла под деревянную скамью, и она не видит странного комка жижи в тени.

– Это ты сделала? – слышу я её голос, и у меня ёкает сердце.

Но она стоит через несколько рядов от меня, нагнувшись.

– Я нашла преступницу, Морин. Тута собака!

Я слышу, как хвост Леди стучит по полу, когда она принимается вилять.

– И-и, ах ты пройдоха, чего ты тут делаешь?

Морин спрашивает:

– Кто оставил бы собаку в церкви?

Я не высовываюсь, пока Линда и Морин решают, что лучше оставить Леди тут, потому что она, скорее всего, принадлежит органисту или ещё кому-то, а несколько минут спустя уходят, посмеиваясь над собакой, ворующей еду у бедных семей, и обсуждая, что надо переговорить на этот счёт с преподобным Робинсоном.

Я выползаю из-под скамьи, и я вымотана. Просто совершенно разбита. Я утомилась от бега, от пряток, от лжи и от всего сразу.

Я беру одну из подушечек, на которых встают на колени, и кладу её на скамью, а потом ложусь на неё головой, вытянувшись во весь рост, и пытаюсь уснуть, но не могу, потому что глаза закрыть не получается. Я нахожу псалтырь и кладу его в открытом виде себе на лицо, и он блокирует большую часть света.

Может, когда я проснусь, всё будет хорошо.

Глава 85

Я слышу, как начинает играть орган.

Органист, наверное, пришёл попрактиковаться. Я убираю псалтырь с лица и оглядываюсь вокруг. Лучи света, льющиеся сквозь витражи, падают уже с другой стороны.

Я не знаю, сколько времени, но, видимо, проспала я долго. Коробки с едой пропали со стола, значит, здесь кто-то был, это ясно. Леди по-прежнему спит под скамьёй.

Я медленно иду по широкому нефу к алтарю в передней части церкви, и в голове всплывают отрывки из службы, на которую я раньше ходила с ба.

Я даже знаю, не гадая, что органист играет Баха. Это его «Токката и фуга ре минор». Держу пари, вы её слышали, честно.

Не то что я чувствую себя как-то особенно религиозно. На меня не снисходит никакое огромное откровение, меня не «переполняет святой дух», как сказала Зуки Кингхорн после того, как побывала в каком-то церковном лагере и, не затыкаясь, болтала о своём «новом лучшем друге» Иисусе. (Близнецы Найт некоторое время подкалывали её насчёт её «невидимого друга», что, по-моему, было довольно некрасиво, ещё задолго до того, как идея невидимого друга стала для меня реальнее, чем хотелось бы.)

Я скорее вспоминаю. Я смотрю на огромного вырезанного из дерева Иисуса на кресте, висящего над алтарём. Когда я была маленькой, я его боялась. Он раскрашен красками, на руках и ногах у него кровь, и я помню историю о том, как Иисус умер и воскрес, и помню, что даже в детстве думала, что это весьма маловероятно.

Конечно, всё это было до того, как я стала невидимой, во что в детстве я не поверила бы тоже.

Это я? Я живой призрак?

Я смотрю вниз на себя: на невидимую себя, не отбрасывающую тени, как вампиры в кино.

Могу ли я прожить жизнь, всю свою жизнь, вот так?

Глава 86

Снаружи светло, но температура немного упала: вечереет. Ветра нет, но, по крайней мере, я больше не буду потеть. Над морем собирается огромная грозовая туча, и воздух такой плотный, что кажется, будто он приглушает шум прибрежной дороги.

Позади меня, за толстой дверью, органист по-прежнему играет Баха, который эхом разносится по моей голове, когда я смотрю на большие часы на стене церкви. Почти девять – это хорошо, потому что…

Девять?

Девять часов?

Типа, девять часов сегодняшнего вечера?

Я пялюсь на часы, слушаю приглушённые звуки органа и вижу, как минутная стрелка подползает к двенадцати. Одновременно с этим в голове у меня всплывает мысль.

Бойди.

Зажигай свет.

Зажигай свет сегодня вечером.

Я пообещала. Он никогда меня не простит, если я не приду. Никогда в жизни. Как я могла быть такой эгоистичной, тупой, легкомысленной?

Бедный Бойди. Он сердце и душу в это вложил, деньги потратил, подвергся насмешкам, а теперь?

Он говорил мне, что это будет сегодня вечером. Пригласил кучу народу: в частности, журналистов и телевизионщиков. Я пыталась ему сказать, что мне кажется, что это не такое мероприятие, на которое люди охотно соберутся, – ну знаете, чтобы он «реально оценивал ситуацию», но он, в типичном своём стиле, плевать на это хотел. И, учитывая всё это, становится лишь важнее, чтобы я, по самой меньшей мере, хотя бы пришла.

А теперь я его подвела, а друзья так не поступают. Я не могу даже удивлённо улыбнуться при осознании, что Бойди теперь мой друг: настоящий друг, такой, которого не хочется подводить, потому что ты знаешь, что он не подведёт тебя. Я замоталась со своими собственными проблемами и напрочь забыла о том, что он планировал долгие месяцы.

Без мобильника я не могу позвонить ему и извиниться, или сказать где я, или сказать это:

Я буду на месте.

Если побегу.

Если я побегу отсюда до маяка Святой Марии, я буду там к девяти. Сколько тут? Три километра? Четыре? Я никогда в жизни так далеко не бегала. Но теперь именно это я и делаю, Леди радостно семенит со мной рядом, и ритмическое движение – одна босая нога за другой, одна за другой – оказывает на меня своего рода гипнотическое воздействие.

Вскоре я миную небольшой павильон с аттракционами и индийский ресторан в Калверкоте и сворачиваю к объездной дороге, ведущей вниз к пляжу и набережной.

Пять минут спустя я дышу глубоко, но ровно.

– Я иду, Бойди, – пыхчу я себе под нос.

Калверкот заканчивается знаком «Добро пожаловать в Уитли-Бэй». Маяк маячит в отдалении, белый на фоне медленно темнеющего неба; я вижу большой белый купол старого Испанского Города – танцевального зала, который теперь заколочен досками; пробегаю мимо бассейна «Волны» с заносчивым персоналом; Леди по-прежнему не отстаёт. (Обычно она никогда не слушается команды «к ноге», но сейчас бежит рядом, словно образцовая собака на проверке послушания. Может, она думает, что если умчится вперёд, то уже не сможет меня найти.)

Я всё продумала. Я не хочу похищать лавры Бойди. Я дождусь, пока он провернёт свою штуку с маяком. И вот тогда расскажу всё людям, которые там будут. Я предполагаю, что кто-то всё-таки да заявится.

Я пробегаю мимо прогуливающихся людей. Теперь моё дыхание тяжёлое и сиплое. Шумное.

Мне уже просто наплевать. Я знаю, что люди удивлённо оборачиваются, услышав топот моих ног по камням, а я только припускаю быстрее, потому что знаю: время на исходе. Ноги жутко болят, особенно пятка, которой я наступила на фарфоровую собачку, и мне приходится перебраться на песок, так что я спускаюсь по песчаной тропинке на пляж – бежать там медленнее, зато не так больно.

Мы почти на месте. Ещё метров пятьсот? Четыреста?

Чтобы подстегнуть себя, я представляю Бойди – его обиженное лицо, когда он понимает, что меня не будет с ним во время его минуты славы – и пробираюсь по камням на ведущий к острову волнолом, заработав очередной порез на стопе ракушкой морского черенка, но не сбавляя темпа.

– Бойди! – кричу я. – Подожди!

Как будто он может меня услышать за грохотом музыки, играющей из его собранной дома акустической системы. Он врубил Фелину. Ну конечно. Потому что именно это мне и нужно.

«Зажигай свет

Мне нужна твоя любовь

Я хочу увидеть тебя, увидеть тебя вновь…»

Сейчас отлив, но по обе стороны волнолома ещё плещется вода.

Я достаточно близко, чтобы увидеть их в сумерках. Возле маяка собралась группа людей, но небольшая: может, человек шесть или около того. Это что, все, кто пришёл?

Бойди стоит на ступеньках, возвышаясь над собравшимися, и вглядывается в волнолом. Я уверена: он высматривает меня.

Музыка внезапно обрывается, как многие мамины песни: резкий аккорд и двойной барабанный бой: бум-бум.

Леди, очевидно, решила, что уже не потеряет меня, и несётся к группе людей.

– Я тут! Я иду! – ору я, тяжело дыша. Кровь стучит у меня в ушах.

Маленькая толпа поворачивается на мой голос.

А потом зажигается какой-то свет, и движется он прямо на меня. Я шокированно оборачиваюсь – на меня по волнолому несутся автомобильные фары. За рулём папа, а рядом с ним – ба.

– ПАПА! – кричу я, или, по крайней мере, думаю, что кричу.

Я точно не знаю. Знаю, что это последнее, что я слышу.

Он меня не видит, ясное дело.

Но он чувствует столкновение, когда машина в меня врезается. Всё, что он видит, – это всплеск, когда я отлетаю от машины и падаю в воду.

УИТЛИ НЬЮС ГАРДИАН

СОСТОЯНИЕ ДЕВОЧКИ, СБИТОЙ У МАЯКА, ВСЁ ЕЩЁ «ТЯЖЁЛОЕ»

Врачи Норт-Тайнсайдской многопрофильной больницы прошлым вечером сообщили, что Этель Ледерхед, двенадцатилетняя девочка, в среду вечером пострадавшая в ужасном автопроисшествии на волноломе, ведущем к маяку в Уитли-Бэй, по-прежнему находится в «тяжёлом» состоянии.

Водитель, мистер Ричард Малкольм, приходится Этель отцом. Её бабушка – бывшая тёща мистера Малкольма миссис Беатрис Ледерхед – сидела на пассажирском сиденье, когда в 21.00 машина врезалась в девочку и сбила её в море.

Свидетели, которые помогли спасти Этель, собрались на острове Святой Марии на неофициальную церемонию под названием «Зажигай свет».

Одноклассник девочки – Эллиот Бойд, тринадцати лет, проживающий на Вулкомб-Драйв в Монкситоне – планировал совершить неофициальное «повторное возжжение» выведенного из эксплуатации маяка.

За несколько мгновений до того, как маяк должен был зажечься, они услышали крики мистера Малкольма о помощи. Эллиот Бойд бросился в воду, доходящую ему до пояса, где лицом вниз лежала его одноклассница, по всей видимости, мёртвая. Эллиот, специалист по оказанию первой помощи, вытащил её бездыханное тело на берег и делал ей искусственное дыхание до тех пор, пока пятнадцать минут спустя не приехала скорая.

По-прежнему не установлено, почему на момент столкновения Этель была без одежды.

Представитель Северо-Восточной скорой помощи заявил: «Этель очень повезло, что она выжила. Она была, по сути, мертва, когда её увезли на скорой. У неё не наблюдалось ни пульса, ни дыхания».

Её поспешно унесли в ожидающую скорую, где парамедики провели процедуру срочной дефибрилляции – сообщение контролируемого электрического шока для стимуляции сердца.

Инспектор уголовного розыска Максвелл Форд из полиции Нортумбрии сказал в своём заявлении: «Это явно был несчастный случай, и полиция не намерена выдвигать обвинения в адрес мистера Малкольма. Наши мысли обращены к Этель и её семье».

Совет Северного Тайнсайда, которому принадлежит маяк Святой Марии, отреагировал вчера на давление общественности и отозвал заявление, призывающее принять в отношении Эллиота Бойда меры за вторжение.

«Без быстрых и самоотверженных действий Эллиота Бойда Этель почти наверняка умерла бы на месте. В свете его героизма мы не станем предпринимать каких-либо дальнейших действий», – сказал мэр Северного Тайнсайда, член Совета Пэт Пилл.

Преподобный Генри Робинсон, викарий церкви Святого Георгия в Калверкоте, прихожанами которой являются Этель и её бабушка, прошлой ночью провёл вигилию на открытом воздухе на месте инцидента, где собрались прихожане и ученики Уитли-Бэйской академии, в которую ходит Этель. Он сказал: «Пожалуйста, помолитесь за Этель. Она милая девочка с замечательной улыбкой, и мы хотим, чтобы она полностью поправилась».

Глава 87

Что я замечаю, когда открываю глаза:

1. Я не дома.

И всё. Это всё, что я замечаю.

Свет режет глаза, так что я снова зажмуриваюсь. (После этого всё темнеет, но я даже не обращаю на это внимания. Поначалу.)

Голова болит. Грудь болит. Всё болит.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я снова открываю глаза, но когда это происходит, вот что я замечаю:

1. Я всё ещё не дома.

2. Снаружи темно. Я вижу рыжеватый свет фонаря, пробивающийся через полуприкрытые жалюзи, если смотреть в сторону окна.

3. Если смотреть в другую сторону – там на стуле сидит мужчина. Голову он уронил на грудь.

4. Этот мужчина мой папа.

5. Я снова видима.

Глава 88

Я узнаю, что папа и ба были со мной в больнице и не отходили от меня, пока я не пришла в сознание.

Проломленный череп, два сломанных ребра, обширные синяки, остановка сердечной деятельности. То есть сердечный приступ.

Я была мертва, когда Бойди и папа вытащили меня из воды.

Я была сбита машиной, без сознания отброшена в воду, утонула и перенесла сердечный приступ.

(На тот случай, если вам интересно – а я знаю, вам будет интересно – у меня не было «околосмертных переживаний»: я не видела саму себя, паря над происходящим, меня не влекло навстречу яркому свету – ничего такого. Я вообще ничего не помню.)

Так что я была мертвее мёртвого, настоящая покойница.

Теперь, впрочем, я сижу на кровати.

И у меня всё болит.

Ба и папа оставались в больнице, пока я не «стабилизировалась» – по очереди дежурили у моей койки или спали в специальной комнате для родственников пострадавших в аварии.

Ба много плачет. Постарела словно лет на двадцать. Всё говорит: «Прости, Бу. Прости. Мне так ужасно, ужасно жаль».

Па тоже много извиняется, но не плачет. Вместо этого он стискивает мою руку – иногда слишком крепко, но я не против.

Думаю, он извиняется за то, что сбил меня, что, вообще-то, не его вина.

А ба извиняется за всю мою жизнь.

Приходят и уходят медсёстры.

Доктора светят мне в глаз фонариками, бормочут что-то друг другу и задают вопросы вроде «Как тебя зовут?», чтобы проверить, в норме ли мой мозг.

Невидимость никто не упоминает.

Это хорошо.

Глава 89

Несколько дней спустя навестить меня приходит Бойди, и в итоге у меня всё начинает жутко болеть, потому что он меня смешит, а у меня вообще-то рёбра сломаны.

Он приносит мне цветы! Мне раньше никогда в жизни не покупали цветов, и это мило.

– Всё норм, Эфф? – Выражение лица у него торжественное. – Спёр вот тебе. Какой-то чувак дальше по коридору коньки отбросил, так что я решил, они ему больше не понадобятся.

Я таращусь на него с выпученными глазами.

Бойди сохраняет невозмутимый вид, но надолго его не хватает.

– Да шучу я! Пришлось на денёк отказаться от пончиков, чтоб купить тебе этот веник.

Тут мне становится смешно. Он шутит над собой, надо мной, над всем, и, как только я начинаю смеяться, я сразу же стараюсь прекратить, потому что это больно, но не могу, и охаю так громко, что одна из медсестёр заглядывает в палату и цыкает на Бойди, который уже угощается бананом из миски с фруктами в ногах моей кровати.

Я лежу в отдельной палате, не в общей, возможно, потому, что я только что из отделения интенсивной терапии, и папа вышел и оставил нас вдвоём.

Бойди сидит на кровати, чистит банан и откусывает здоровенный кусок.

– Рад, что ты выкарабкалась, Эффи, – говорит он с набитым ртом. – Если б ты дала дубу, такая заваруха бы началась. А так выходит, что я герой. Фпасибо за это!

Я чувствую, что опять начинаю смеяться.

– Не за что! – говорю я.

– Нет, серьёзно. Люди смотрят на меня как-то по-другому. Я больше не просто какой-то жирный лондонский горлопан, – он делает паузу и смотрит на меня, доедая банан. – Я знаю, что они говорят, что думают. Я не тупой. Но это просто я. Я тот, кто я есть. Громковатый, нагловатый. Никем другим я быть не могу. Не нравится вам это – ну и пофиг.

– Но мне это нравится.

Он расплывается в улыбке.

– Ну что поделать. У тебя просто вкус паршивый, видимо! Ты будешь этот виноград?

Медсестра возвращается с термометром и мерным стаканчиком с обезболивающим. Пока она измеряет мне температуру, Бойди угощается виноградом, подбрасывая ягодки вверх и ловя их ртом.

Он доедает виноград и достаёт что-то из кармана: мобильник Джесмонда Найта.

– Он сегодня вечером возвращается с экскурсии. Телефон у него теперь чистый, как попка младенца.

– Постой-ка, Бойди. Это же кража, не так ли? В смысле, ты ж фактически украл его телефон.

Бойди ухмыляется.

– Я? Думаю, ты хочешь сказать «мы». Кроме того, кража – это когда ты намереваешься навсегда лишить владельца его имущества. А это просто одалживание. Думал сунуть его в щель для писем по дороге домой.

Когда медсестра уходит, Бойди подтаскивает стул к моей кровати и наклоняется поближе.

– Так что… они что-то нашли? Врачи? Что-нибудь странное? Какие-нибудь отсутствующие или невидимые части?

Я мотаю головой.

– Ты им не сказала?

Снова мотаю.

– Зачем бы мне? Это никак не связано с аварией.

– Но поэтому твой папа тебя не увидел. Поэтому всё случилось.

– И я снова стала видимой, когда умерла. Прямо как и мои слёзы, рвота, кровь. Доказательств нет никаких. Всё, что осталось, – последняя горстка порошка. Он же ещё у тебя, правда?

Его молчание красноречивее слов.

Наконец он бормочет:

– Он лежал в кармане моих штанов. Я был в них, когда нырнул за тобой в воду. Он весь растворился.

– Весь?

Бойди кивает.

Я даже не злюсь. Скорее, наоборот, чувствую облегчение.

Тем, кто знает меня лучше всех, известна правда.

А все остальные? Что ж, «Экстраординарные заявления требуют экстраординарных доказательств».

Я тянусь, морщась от боли, за ноутбуком и открываю его. Я собираюсь показать Бойди видео, которое сняла, когда в последний раз делалась невидимой, но вспоминаю, что я там голая. Я не хочу его смущать, так что проматываю до момента, где я лежу в солярии и всё не так сильно видно.

Видео не то чтобы плохое. Я попадаю и в кадр, и в фокус, и всё такое прочее. Просто яркость УФ-лучей солярия создаёт вокруг меня своего рода размазанное свечение, так что когда я исчезаю, это…

– Не очень-то убедительно, а? – говорит Бойди с угрюмым видом. Это вполне мог бы быть простой сделанный на коленке монтаж.

– Никто не поверит, – потом я улыбаюсь. – Но мы-то знаем правду.

Глава 90

За дверью моей палаты слышатся голоса, и пару секунд спустя ко мне входят девочки в школьной форме. Кирстен Олен, Кэти Пеллинг и – ещё одна! – Араминта Фелл.

Их отправили как делегацию от класса мистера Паркера, чтобы доставить открытку с пожеланиями выздоровления, подписанную всеми одноклассниками, кто не уехал в экскурсию по Озёрному краю.

В моей палате стульев на всех не хватает, так что девочки вместе с Бойди делят место на кровати и два стула.

Кирстен и Кэти ведут себя так, будто всё в порядке и всегда было в порядке.

И, честно говоря, меня это устраивает.

Но что-то в Араминте не даёт мне покоя. Я никак не могу понять, что. Она даже весьма мила с Бойди.

Она ведёт себя… подозрительно, что ли. Ей определённо не хочется тут находиться, и это не считая того факта, что она всегда относилась ко мне с прохладцей, если не сказать враждебно. Меня что-то тревожит, какое-то воспоминание пытается всплыть на поверхность из глубин памяти, но я никак не могу его поймать.

Мы обсуждаем мистера Паркера и скандальное выступление Бойди на «Уитли ищет таланты», и он напускает на себя таинственный вид и заявляет, что не может раскрыть секрет своего фокуса, когда Кэти говорит:

– Ты был совсем близко. Ты же видела, а, Минт?

Минт.

Тогда-то меня и осеняет. Это с ней Джесмонд говорил в своей спальне, договариваясь, что Араминта потребует вознаграждение за Джеффри.

Я говорю, даже не задумываясь:

– Спасибо, что пришли. Но пока вы тут: Араминта, сколько денег дала тебе в награду старенькая миссис Аберкромби?

И я знаю, что она попалась – не по тому, что она говорит, но по тому, какого цвета становится – ярчайшего розового, я такого ни у кого не видела.

– Я… я… что?

Никто понятия не имеет, о чём это я, даже Бойди. Я рассказываю им, о чём догадалась – о роли Араминты в качестве «наводчицы»: она разносила бесплатные газеты и листовки ресторанчиков, параллельно высматривая дома, из которых Джесмонд и Джарроу могли легко похитить питомцев и держать их у себя дома, пока не будет предложено вознаграждение. А если вознаграждения не предложат, вернуть украденных собак на место легче лёгкого.

Я вроде как достраиваю историю по ходу рассказа, но я знаю, что права.

Араминта даже не пытается ничего отрицать. Просто сидит, уставившись в пол.

– Близнецы сегодня вечером возвращаются, так? – продолжаю я. – Так что, если только ты не хочешь, чтобы я обратилась в полицию, – а я так и сделаю, обещаю – ты вернёшь вознаграждение миссис Аберкромби.

– Ты… у тебя нет доказательств, – говорит Араминта. Но я вижу, что она напугана.

– Ещё как есть, правда, Бойди?

Бойди, который до сих пор ошеломлённо смотрел на меня, резко захлопывает рот и оживает.

Он суёт руку в карман и вытаскивает приметный мобильник Джесмонда Найта – в красно-белую полоску, с футбольной эмблемой.

– Ясен пень, – говорит он, и глазом не моргнув.

Он встаёт и обращается к девочкам, как в суде, своим юридическим голосом.

– Вы узнаёте этот мобильный телефон? Конечно, узнаёте – он принадлежит Джесмонду Найту, подтверждаете?

«Подтверждаете?» Мне приходится прикусить щёку, чтобы не улыбнуться.

Я вижу, к чему это идёт. Это гениально.

Араминта кивает.

Бойди включает телефон и начинает набирать номер.

– О, хорошо, – говорит он, будто бы себе под нос. – Фейстайм работает. Привет, Джарроу. Как приятно видеть и слышать тебя!

На экранчике телефона появляется ошарашенное лицо Джарроу Найт. Судя по всему, она в школьном автобусе. Вокруг неё люди, но единственный, кого я могу разглядеть, это Джесмонд – он приближает лицо к камере и рычит:

– Это мой телефон, Бойд? Ты, приятель, труп.

Но Бойди лишь суперуверенно улыбается.

– Я так не думаю, Джесси, старина, – он снова включает свой юридический голос. – Видишь ли, на этом самом устройстве я нашёл немало доказательств. Текстовые сообщения, журнал звонков, много чего, и всё это приводит к однозначному выводу: имели место несколько преступлений – получение денег обманным путём, удержание животного, идущее вразрез с Законом о домашних животных от 1968 года. Все вышеперечисленные доказательства являются достаточным основанием для возбуждения дела против лиц, виновных в данных преступлениях, а именно мистера Джесмонда Найта и его сестры-близнеца, Джарроу, проживающих в доме номер сорок по Линкс-Авеню, Уитли-Бэй, – он замолкает и драматично указывает пальцем на Араминту. – А вы, мисс Араминта Фелл, являетесь соучастницей преступления и будете должным образом привлечены к ответственности.

Он блефует – чертовски блефует – но этого хватает.

Араминта стала белее белого.

На экране телефона Джарроу яростно кусает нижнюю губу и с усилием моргает.

Они попались.

Бойди возвращается к телефону, который держит словно делая селфи, чтобы Джарроу и Джесмонд всё как следует разглядели.

– К ответственности, так-то, если только все деньги, полученные обманным путём, не будут в течение недели возвращены пострадавшим, – Бойди придвигается к телефону поближе. – Дело закрыто. Разберитесь, ага? – он смотрит на часы. – Минт? Куинни Аберкромби может быть первой. У тебя есть час, прежде чем мы звякнем ей проверить, всё ли было исполнено. Уяснила? Так шевелись!

Араминта кивает и практически выбегает из палаты.

Бойди снова поворачивается к телефону.

– Я серьёзно, Джарроу, Джесмонд. Все деньги должны быть возвращены, иначе все узнают, начиная с вашего отца. Этот телефон сегодня будет опущен в ваш почтовый ящик, но не беспокойтесь – я сделал бэкапы всех данных. Пока-пока! – не дожидаясь ответа, он завершает звонок.

Кэти и Кирстен наблюдали за всем этим с нарастающим изумлением.

– Ну и корова! – говорит Кирстен.

– Она мне никогда не нравилась вообще-то, – подхватывает Кэти.

Глава 91

После того как девочки ушли, я спрашиваю Бойди:

– Насчёт тех данных, которые ты нашёл на телефоне?

– Хм-м-м?

– Ты что, просто блефовал?

– Не совсем. Но знаешь, Эффи, блефу я учился у лучших.

Я не понимаю, о чём он, но скоро пойму.

Глава 92

Меня выписали из больницы, но у меня по-прежнему болит всё тело, а на голове швы.

Папа снял дом в Монкситоне. Он хочет, чтобы мы с ба к нему переехали.

Честно говоря, я думаю, он хочет, чтобы к нему переехала я, а ба пригласил из вежливости, но я надеюсь, она переедет тоже. Будет весело.

В конце концов мне приходится попросить ба прекратить извиняться.

Она делала в точности то, о чём попросила её мама. Ради меня она десять лет прожила под именем Беатрис Ледерхед вместо своего настоящего имени, Белинда Маккей. Она каждый день беспокоилась, что кто-то может её узнать или увидеть связь между ней и «Фелиной».

Она убедила прабабулю подыгрывать ей в этом обмане при условии, что она расскажет мне правду, когда я буду «достаточно взрослой». Но к тому времени она зашла так далеко, что уже не могла выпутаться из собственной лжи.

Я выросла под именем Этель Ледерхед, и ею я и являюсь. Я не выросла под именем «Бу Маккей (или Малкольм? Кто знает), дочь трагически погибшей поп-принцессы Миранды «Фелины» Маккей» – и меня это совершенно устраивает.

Кому хочется быть настолько видимым?

И если бы ба не стала лгать, что изменилось бы?

Моей мамы всё равно бы не было. Это бы осталось прежним.

«Пропавшие годы» моего папы, как он это называет, никуда бы не делись, и он всё равно вернулся бы.

Я могла бы вырасти в Лондоне, но знаете что? Была я там как-то на экскурсии – не так уж там и здорово. Ни пляжа, ни чаек, ни маяка.

Ни Бойди – настоящего друга, который каждый день меня смешит.

Скоро я иду к нему в гости. Он пригласил меня сообщением:

Мистер Эллиот Бойд приглашает

Мисс Этель Ледерхед

На вечер с ужином и откровениями

8 июля, 19:00

Ужин и «откровения»?

Что это за нафиг?

Три недели спустя

Глава 93

Я прихожу к Бойди в семь, и, когда он открывает дверь, оказывается, что он снял школьную форму (что для него странно) и оделся в чистую белую рубашку, хотя на ногах у него летние шорты. Он практически сияет, как будто только что принял ванну.

Когда я захожу в гостиную, я заливаюсь смехом, потому что на обеденном столе стоят две зажжённых свечи, хотя вообще-то ещё светло.

– Бойди! А свечи-то зачем? – я смеюсь, а потом морщусь, потому что смеяться ещё немного больно.

– А, эт’? Низачем. Я, эм… Кажется, мама не убрала их отсюда после какого-то посетителя или что-то такое, вот так.

– А где твоя мама? Я пойду поздороваюсь.

– Ох, она, эм… её нет дома.

Он то ли юлит, то ли нервничает. Может, беспокоится из-за своих откровений, какими бы они ни оказались. Я-то думала, что мы с Бойди сядем и послушаем музыку, или поиграем в приставку, или посмотрим телик, но вместо этого он открыл французское окно на террасу (теперь, когда я об этом думаю, оно звучит гораздо роскошнее, чем есть на самом деле, потому что по сути это небольшой мощёный участок в крошечном заднем саду).

Он приносит мне сок со льдом и глубоко вдыхает.

– Не у тебя одной есть секреты, ты в курсе, Эфф?

Он перебирает руками.

Я терпеливо жду. Я вижу, что ему нелегко.

Тогда-то Бойди и говорит, что его папа, крутой лондонский юрист, отбывает семилетний срок в тюрьме города Дарема за мошенничество.

– Ого, – говорю я, выходит странновато, но прекрасно выражает мои чувства.

– Но это ещё не всё, – он не смотрит на меня, и всё остальное просто выпаливает.

У его мамы биполярное расстройство, которое он объясняет как психологическое состояние, при котором человек иногда безумно энергичен, едва ли не до маниакальности, а иногда ужасно вымотан и подавлен. Порой это не даёт ей работать, а однажды она даже попала в больницу.

– Когда это было? – спрашиваю я, но мне кажется, я уже знаю ответ.

– Когда я начал тусоваться с тобой. Мне нужен был кто-то, кто просто… не знаю. Не будет ужасно ко мне относиться. Когда маму увезли, ты осталась, в принципе, единственной.

Я пью сок в тишине. Я действительно не знаю, что сказать.

Наконец Бойди нарушает молчание.

– Это важно? – спрашивает он.

Видимо, вид у меня непонимающий.

– Это важно, что мой папа жулик, а моя мама… – он задумывается на мгновение. – А моя мама психически нездорова?

– Важно? Конечно, это важно! В смысле, они оба офигеть как важны.

– Нет, я имею в виду… для тебя это важно?

Тут до меня доходит.

– Нет, Бойди. Это не значит, что ты нравишься мне меньше. Перед каждым из нас свои реки, но у нас есть материал, чтоб построить мосты.

Он насмешливо кривит губы.

– Так моя ба говорит, – объясняю я.

– Блин. А я-то уж подумал, тебя какой-то философ покусал.

Потом он начинает рассказывать. Про болезнь мамы (которая началась много лет назад), про отчаяние папы, когда его юридическая фирма начала терпеть убытки, и небольшую хитрость, которая переросла в крупное мошенничество, и суд над папой, который состоялся именно в то врем, когда маму положили в больницу…

– Он хороший человек, – говорит Бойди о своём папе. – Тебе бы он понравился. Но он… он принял несколько плохих решений.

– И теперь ты за главного? – спрашиваю я.

– Ну, когда у мамы дела плохи – приходится. Прямо сейчас она в норме. Поехала папу навещать. Итак – ты голодная? Я пробую новый рецепт.

Тут-то я и понимаю, почему он такой отличный повар. Потому что ему приходится готовить себе самому, когда мамы нет дома.

У меня такое чувство, будто я вижу Бойди в совершенно новом свете. Однако он какой-то странный и дёрганый на протяжении всего ужина – а он настаивает, чтобы ужинали мы за столом, а не держа тарелки на коленях, как обычно. Он приготовил что-то с говядиной – пальчики оближешь, и я всё говорю: «М-м-м-м, вкуснятина» и всякое такое, но Бойди всё равно как будто отвлечён.

Наконец он говорит:

– Эффель?

– Бойди?

– Есть кое-что, что я собирался сказать.

– Да?

Я настораживаюсь, потому что думала, что все откровения уже позади. Что он собирается сказать? Ох, стоп. Да, конечно, нет. Да, конечно, нет?

Я приподнимаю руку и говорю:

– Бойди. Вот тут остановись. Я надеюсь, ты не собираешься «позвать меня на свидание» или что-то такое?

Следует долгая пауза, во время которой Бойди просто таращится на меня. Его плечи опустились, а выглядит он немного печальным.

– Не тупи, – наконец говорит он. – Не собирался я тебя никуда звать. В смысле, мы ж лучшие дружбаны, э? Мне нравится быть твоим другом, и было бы неприятно всё испортить, правда? В смысле, подвергать нашу дружбу риску из-за… из-за… Нет, не собирался я тебя звать. Ц-ц, ну честное слово, Эффель. За кого ты меня принимаешь?

Что ж, это было весьма эмоционально. Фух.

– Тогда что ты хотел мне сказать?

– О, эм… – он задумывается на минутку. Он потерял ход мысли. – Хочешь десерт?

– И всё?

– Лимонный сорбет. Сто процентов вкуса, пятьдесят процентов калорий.

Он хороший друг, Бойди.

Но не больше. Мы просто друзья.

Неделю спустя

Глава 94

Оказалось, что папа Бойди был не таким юристом, которые выступают в суде. Он был, скорее, из тех, которые сидят целыми днями за компьютером: занимался налогами и чем-то под названием «электронная судебная бухгалтерия» – этого я даже начать понимать не в силах.

И тюрьма у него не такая, в которой кругом металлические решётки и нужно трудиться, как на каторге, с утра до ночи. Она называется «Тюрьма категории C» – к нему разрешены визиты, и у него есть компьютер, интернет и всякое такое.

И это означает, что в качестве одолжения Бойди он изучает платёж, который я внесла в какой-то китайский банк – гонконгский, если точнее – за «Доктора Чанга Его Кожа Такой Чистый».

Бойди сказал ему, что я внесла платёж (с карточки ба) и не получила товар, так что нам не пришлось рассказывать историю с невидимостью. Мистер Бойд – Пит – говорит, что есть два вероятных варианта.

Первый – то, что небольшая компания меняет банки и счета, но сохраняет физический и IP адреса. Такие компании, говорит он, достаточно легко отследить.

Другой вариант – это гораздо более крупная корпорация, проводящая множество самых разных транзакций между странами, постоянно открывающая и закрывающая банковские счета в разных банках с разными фальшивыми адресами и каким-то образом не оставляющая электронных следов – чтобы быть на два, три, четыре шага впереди людей вроде него. Их часто невозможно отследить – особенно без большой команды и – в данном случае – беглого мандаринского или кантонского китайского. У Пита нет ни того, ни другого.

А если это первый вариант – а Пит говорит, что он оптимист – тогда есть вероятность, что мы сможем разжиться новой порцией странного зелья.

Также он дружит с товарищем по заключению из его блока, который знает и мандаринский, и кантонский и говорит, что поможет.

Что тогда?

Кто знает?

Глава 95

Семестр почти закончился, и мне хотелось бы сказать, что с Джесмондом и Джарроу произошло нечто ужасное, но это не так. Однако они всё же здорово попритихли. На фонарных столбах не появлялось новых объявлений. Слухи об этой конкретной схеме развода расползлись, и всю прежнюю популярность близнецов как ветром сдуло.

Миссис Аберкромби получила назад своё вознаграждение.

Остальные? Араминта говорит, что они тоже получили, и мне придётся верить ей на слово.

Думаю, это неплохой результат.

Я пока никому не рассказала, что Фелина – моя мама, хоть я и не хочу раздувать из этого великую тайну.

Я всё ещё размышляю, что мне делать с именем. Этель Ледерхед – не настоящее моё имя: меня зовут Тигрица Кошечка «Бу» Маккей.

Хотя в последнее время понять, что настоящее, а что нет, довольно непросто.

А моя кожа? Гораздо лучше, спасибо.

Гораздо лучше.

Еще две недели спустя

Глава 96

Завтра мой день рождения – тринадцатый.

Дождя не было уже несколько недель. Поле делается жёлтым и сухим, а безоблачное вечернее небо становится бесконечным и насыщенно-фиолетовым.

Мы бы отпраздновали завтра вечером, в мой настоящий день рождения, но папе надо лететь в Новую Зеландию разобраться с какими-то делами, так что приходится перенести на день раньше.

Вечеринка ли это? Не совсем. Я не хочу, чтобы это была вечеринка – это нечто гораздо важнее.

Кроме того, для вечеринки в честь тринадцатилетия список гостей, собравшихся на большом плоском камне под маяком, был бы ну очень странный.

Тут:

• Я, ясное дело.

• Ба.

• Леди.

• Бойди, его мама и папа, которого отпустили на день на побывку – это когда заключённым разрешают повидаться с семьёй. (Он неплохой. По сути, более старшая и толстая версия Бойди, и на преступника вовсе не походит. Мама Бойди улыбчивая и стеснительная.)

• Миссис Аберкромби с Джеффри. (Знаю, но мне вроде как пришлось её пригласить, потому что я хотела, чтобы у ба здесь был кто-то из друзей – да и миссис Аберкромби стала гораздо лучше относиться ко мне теперь, когда Джеффри перестал на меня рычать. Относилась бы ещё лучше, если б знала, что это благодаря мне ей вернули вознаграждение.)

• Преподобный Генри Робинсон.

• Кирстен Олен (которой я уже рассказала про маму/Фелину, но не про невидимость. Пока что).

• Тот же тип из «Уитли Ньюс Гардиан», который был на сотом прабабулином дне рождения. (Статус местного героя Бойди только усилится, и он зазнается ещё сильнее, но теперь я уже не очень возражаю.)

• И – из всех людей – мистер Паркер и весёлая леди по имени Никки, которую он представил как свою партнёршу. (Я и подумать не могла, что у мистера Паркера может быть девушка. Он, как выясняется, большой любитель маяков. Он сказал Бойди, что может позаимствовать из музыкального кабинета пульт звукорежиссёра и усилители и даже съездил в школу на каникулах, чтобы забрать их. Я сочла это выдающимся поступком, но мистер Паркер назвал это «сущим пустяком для собрата по фарофилии».)

Всё (и все) оказывается не тем, чем кажется на первый взгляд.

Бойди с нервным видом расхаживает из стороны в сторону. На прошлой неделе он подстригся и сбрил пух, который рос у него на подбородке, и теперь выглядит гораздо лучше – и по сути, никакого особого двойного подбородка под этим пухом и нет. Также он прикупил себе новой одежды. Это мило: он как будто принарядился по особому случаю. Не уверена насчёт рубашки с узорами, честно говоря, но, по крайней мере, новые вещи хорошо на нём сидят. Я нашла ему фуражку смотрителя маяка в интернете (кто знал, что такое вообще бывает? Точно не я), и он просто без ума от неё.

Мы ждём ещё одну гостью. Папа уехал за прабабулей в «Прайори Вью». Обычно все тамошние жители укладываются спать в девять, и руководство очень не хотело её отпускать.

«Отпускать её? – слышала я папин разговор с ними по телефону. – Она у вас пленница что ли или всё-таки пансионерка?»

Это всё решило.

Вот только они запаздывают. Обычно в этом не было бы ничего страшного, но через двадцать минут волнолом погрузится под воду, и мы застрянем на острове Святой Марии на всю ночь.

Мы все беспокойно вглядываемся в волнолом и стоянку, надеясь увидеть, как к нам в сумерках приближаются фары.

Папа же не может такое пропустить, правда?

На мне мамина футболка, та, что по-прежнему немного пахнет ею. Я знаю, что от этого запах может выветриться, но сегодня мне почему-то всё равно.

– Вон они! – кричит Бойди, указывая на пару приближающихся к нам фар, и я тихонько выдыхаю от облегчения.

Рядом с папой сидит прабабуля – крошечная фигурка на пассажирском кресле. Когда машина притормаживает у подножья ступеней, рядом с плоским камнем, я вижу, что в салоне есть ещё кто-то, какой-то мужчина на заднем сиденье.

– Кто это? – спрашиваю я ба, но она понятия не имеет.

Мы уже приготовили кресло-каталку, и я подкатываю её к машине, чтобы помочь прабабуле усесться.

– Стэнли? – говорю я, приблизившись и разглядев, что за старик сидит сзади.

– Ага, – хмыкает папа. – Твоя прабабуля не желала ехать без своего кавалера, правда, миссис Фриман?

Прабабуля широко улыбается и кивает, усаживаясь в кресло, а потом одаривает меня своей водянистой улыбкой и говорит:

– Привет, касаточка.

Папа встаёт позади кресла, а я обхожу машину и помогаю Стэнли выйти. Он хилый, но на ногах держится крепко.

– Привет, Бу, – говорит он пронзительным старческим голосом. – Я много о тебе слышал. Очень приятно увидеться с тобой.

(Лишь потом я задумываюсь, что он имел в виду. Он намекал на мою невидимость? Неужели прабабуля ему рассказала? Как бы то ни было, я с удивлением понимаю, что не против.)

– Давайте помолимся, – говорит преподобный Робинсон.

И пока мы все складываем ладони перед собой и начинаем бормотать «Отче наш», я не закрываю глаз и оглядываю собравшихся.

– Отче наш, иже еси на небесех…

Старый Стэнли стоит за прабабулиным креслом и поправляет ей шерстяную шаль. Прабабуля не закрыла глаза, вместо этого вглядываясь в какую-то точку далеко в море. Её губы двигаются, когда она молча произносит знакомые слова.

Миссис Аберкромби опустила Джеффри на землю, и он выглядит куда счастливее, вместе с Леди обнюхивая литораль.

Кирстен стоит за школьным звукорежиссёрским пультом: она отвечает за музыку.

Все произносят «Аминь», и следует пауза, во время которой нам громко отвечают чайки, пролетающие над нами.

– Мы готовы? – спрашивает Бойди.

– Подожди, подожди! – говорю я.

Я достаю из кармана пакетик «Харибо», надрываю его, высыпаю мармеладки на ладонь и раздаю – каждому по одной.

– Некоторые из вас помнят, что это мамины любимые, – и все грустно улыбаются, принимаясь жевать.

Папе сперва приходится выплюнуть никотиновую жвачку.

Я киваю Кирстен, и она передвигает ползунок. Из динамиков начинает литься мамина песня, звук густой и громкий:

«В моей жизни без тебя темнота,

И я хочу лишь с тобой быть всегда…

Ты зажигаешь свет во мне —

Давай, детка, зажигай свет!»

Пока мама поёт «Зажигай свет», Бойди щёлкает кнопкой на удлинителе, ползущем вверх по маяку, и свет миллиона кандел проливается на плоский камень, струясь из стеклянной верхушки в тридцати восьми метрах над нами.

Маяк освещает весь пляж.

Он освещает море.

Он освещает весь мир – такое у меня ощущение.

Стэнли радостно вскрикивает, хлопает и вопит: «Браво!».

И все следуют его примеру.

Ба лезет в свою холщовую сумку и передаёт мне медную вазу с резным узором, которую я видела на антресолях, когда шарилась в вещах ба. Это было словно целую жизнь назад, и – в некотором роде – так оно и есть.

Я вдыхаю запах футболки и снимаю с вазы крышку.

Мамина песня продолжает играть, люди жуют мармелад, а я поднимаю урну, давая пылеобразному содержимому высыпаться, и его немедленно уносит ветром в море. Парочка песчинок праха упали на камни, но вскоре волны слизывают их. Через несколько секунд ни в воздухе, ни на земле не остаётся ни крупинки.

Я оглядываюсь. Все плачут. Не громко, без всхлипов, но ба утирает глаза и даже у папы такое странное выражение на лице, будто он изо всех сил старается не расплакаться. У Бойди на губах перевёрнутая улыбка, которую я уже видела раньше.

Леди улеглась на камне и глядит в море.

Я сказала «все плачут» – ну, все, кроме меня.

А я? Я улыбаюсь!

Теперь всё как надо; всё идеально.

Папа подошёл ко мне со спины и стискивает за плечи, а ба держит меня за руку.

– Пока, мам! – говорю я и машу морю свободной рукой.

Тогда-то я и решаю, что буду Этель. Этель Ледерхед. Домашнее прозвище: Бу.

Вот кто я такая.

Никто и не заметил, что волнолом полностью ушёл под воду. Интересная нас ждёт ночка.

Конец

Благодарности

Спасибо моему замечательному редактору, Нику Лейну, за его терпение и советы; а также выпускающим редакторам и корректорам Мадлен Стивенс, Анне Боуэлс и Мэри О'Риордан, улучшившим эту книгу самыми разными бесчисленными и крошечными – а иногда не такими уж и крошечными – способами.

Примечания

1

Джарроу – город на северо-востоке Англии. Джесмонд – район Ньюкасл-апон-Тайна.

2

Пер. М. Лозинского.

Content

Росс Уэлфорд
Что не стоит делать невидимке

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть вторая

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Часть третья

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Три недели спустя

Глава 93

Неделю спустя

Глава 94

Глава 95

Еще две недели спустя

Глава 96

Благодарности

Примечания