Михаил Казбекович Басханов

История изучения восточных языков в русской императорской армии

© М. К. Басханов, 2018

© Издательство «Нестор-История», 2018

Посвящается Alma Mater – Военному Краснознаменному институту, его преподавателям и выпускникам.

Мы слишком близки к Востоку для того, чтобы интересоваться им только отвлеченно.

профессор И. П. Минаев

Из всех европейских армий только одна лишь русская армия соприкасается на огромном протяжении непосредственно с восточноазиатскими театрами войны, и она одна принуждена быть всегда наготове к борьбе с противником-азиатом, который так значительно отличается от каждого из противников-европейцев, и при том не в пользу господ европейцев. А эти условия ставят русскую армию в исключительное положение.

есаул П. З. Черепахин

Введение

Одной из наименее известных страниц истории русской императорской армии является организация изучения стран Востока и восточных языков. В русской армии интерес к подготовке военных специалистов со знанием восточных языков относится к периоду деятельности Петра Великого, когда была сформирована армия на регулярных началах. По мере расширения азиатских владений России и активизации ее колонизационной и оборонной политики на Востоке потребность в специалистах, знающих языки и страны Востока, непрерывно нарастала. Начало систематической подготовке военно-востоковедных кадров в русской императорской армии было положено учреждением в 1789 г. Омской Азиатской школы с целью подготовки административных кадров для пограничного управления Сибирской линии.

В первой половине XIX столетия развитие дела изучения восточных языков в русской императорской армии происходило под влиянием тех военно-политических задач, которые Военное министерство решало на Кавказе и в Средней Азии. Кавказская война и туркестанские походы имели важное значение для формирования у высшего военного руководства взглядов на необходимость знания восточных языков при ведении боевых действий на Востоке. С покорением Кавказа и Средней Азии и введением системы военно-народного управления потребность в специалистах со знанием восточных языков, религии, культуры, быта и обычаев местного населения еще более возросла. Для подготовки таких специалистов в военном ведомстве были открыты Неплюевское военное училище (1824 г.) и Новочеркасская войсковая гимназия (1850 г.): первое учебное заведение готовило переводчиков для русской военной администрации в Средней Азии, второе – для Кавказского края.

Середина XIX столетия совпала с началом Крымской войны (1853–1856 гг.), явившейся результатом обострения так называемого Восточного вопроса – борьбы европейских держав за военно-политическое и экономическое доминирование на Востоке. Война со всей очевидностью указала на возрастающие возможности турецкой армии и на способность Османской империи быть сильным противником, особенно при действиях ее в коалиции и при использовании европейского оружия. Опыт войны свидетельствовал о нарастании для России угроз и вызовов с Востока, и что для противодействия им русская армия должна быть в полной мере готова как в военном, так и в страноведческом и лингвистическом отношении. Ближайшим результатом переоценки Турции как военного противника стало открытие курсов турецкого языка в Императорской военной академии (1853 г.). Тем самым в России впервые была признана необходимость владения восточными языками для офицеров Генерального штаба, а сами восточные языки становились одним из факторов, которые подлежали учету при военном планировании.

Значительный прогресс в постановке изучения восточных языков в русской армии последовал после учреждения офицерских курсов восточных языков при учебном отделении Азиатского департамента Министерства иностранных дел (1883 г.). С этого события подготовка военно-востоковедных кадров переносилась на качественно новый уровень, который характеризовался основательностью и системностью востоковедного образования, большей ориентацией на реальные потребности штабов военных округов, дислоцированных на русской границе в Азии.

Конец XIX в. ознаменовался в истории русского военного востоковедения началом подготовки языковых специалистов непосредственно на азиатской окраине империи, в региональных центрах военного востоковедения. В 1897 г. в Ташкенте открылись курсы языка индустани (урду) с целью подготовки специалистов по основному языку мусульманских народов Британской Индии. Деятельность курсов имела важное значение для оборонных задач России в условиях нараставшего англо-русского соперничества в Центральной Азии. В связи с активизацией русской внешней и оборонной политики на Дальнем Востоке руководство военного ведомства обратило внимание на подготовку специалистов со знанием языков дальневосточных соседей России. В результате в 1899 г. состоялось открытие офицерского отделения в Восточном институте во Владивостоке, благодаря чему в русской армии впервые появились квалифицированные офицеры-востоковеды[1] со знанием китайского, маньчжурского, японского, монгольского, корейского и тибетского языков.

Война с Японией (1904–1905 гг.) вскрыла многие недостатки в подготовке армии к войне на Востоке и в системе подготовки военно-востоковедных кадров. Новый тип войны, развернувшейся на суше и на море, с участием массовых армий и привлечением новейших средств вооруженной борьбы, потребовал от русской армии пересмотра многих положений военного искусства, стратегии и тактики по самому широкому диапазону вопросов. Война выявила новую стратегическую реальность на Дальнем Востоке и специфику вооруженного противоборства с армиями Востока. Результатом осознания этой реальности стала военно-востоковедная реформа (1905–1911 гг.) в русской армии, которая предусматривала совершенствование системы изучения армий и государств Востока и реорганизацию процесса изучения восточных языков. В ходе реформы была принята концепция перехода от подготовки офицеров-восточников с высшим востоковедным образованием к подготовке офицеров-переводчиков с целью насыщения языковыми специалистами строевых частей в мирное время и боевых порядков войск на войне. Короткий опыт применения этой концепции не позволил сделать однозначный вывод о ее эффективности и жизнеспособности.

Одним из центральных элементов военно-востоковедной реформы явилась разработка и введение в действие нового «Положения об изучении офицерами восточных языков» (1911 г.). Положение предусматривало создание окружных подготовительных школ восточных языков при штабах военных округов – Кавказском, Туркестанском и Приамурском. Школы готовили офицеров-переводчиков для штабов и строевых частей русской армии, расположенных по обширному периметру русской азиатской границы – от Азиатской Турции до Японии. Таков общий абрис истории изучения восточных языков в русской императорской армии, которая будет в деталях предложена читателю настоящей книги.

Всего в военно-востоковедных заведениях русской императорской армии за период с 1883 по 1914 г. было подготовлено около 300 военных востоковедов, которые в разное время изучали в общей сложности 15 языков народов Российской империи и сопредельных стран Востока. Язык урду изучался в императорской России только в военном ведомстве. Изучение языку пушту было возобновлено в России также силами военного ведомства спустя полвека со времени первых попыток академика Б. А. Дорна организовать его изучение на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета[2]. Русские военные лингвисты также стали одними из первых в России, кто предпринял попытку научного изучения языков Памира и Гиндукуша – канджутского, шугнанского и читральского.

История изучения восточных языков в русской императорской армии – тема, которая долгое время незаслуженно оставалась в России как бы на периферии военно-исторических и востоковедных исследований. Причиной тому отчасти является тот факт, что тема междисциплинарна и лежит на стыке двух научных дисциплин – истории общего востоковедения и военной истории, что предполагает необходимость вовлечения в исследование принципов, методик и подходов, используемых как в востоковедных, так и в военно-исторических исследованиях. Между тем тема представляет несомненный интерес, поскольку позволяет существенно расширить наши представления об истории отечественного востоковедения и значительно дополнить сведения по одному из наименее известных разделов истории русской императорской армии. Новизна темы и отсутствие сколько-нибудь устоявшегося взгляда на вопрос потребовали не только установить исторические события, их последовательность и хронологию, но и представить вопрос в концептуальной форме, дать анализ господствовавших в русской армии основных идей, взглядов и подходов к изучению восточных языков в их эволюции и взаимосвязи. С этой целью в работе значительное внимание уделяется рассмотрению различных проектов, концепций и идей, которые помогают лучше представить тему изучения восточных языков в русской императорской армии.

Настоящая книга опирается на широкий круг источников – архивных, печатных, нарративных. Центральный массив сведений, представленных в исследовании, получен на основе изучения фондов Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА), крупнейшего и уникального хранилища документов по русской военной истории. Наибольшую ценность представляют коллекции фондов высших и центральных военных учреждений и управлений, а также органов местного военного управления и подведомственных им учреждений: «Канцелярия Военного министерства» (Ф. 1), «Главный штаб Военного министерства» (Ф. 400), «Военно-ученый комитет Главного штаба» (Ф. 401), «Главное управление Генерального штаба» (Ф. 2000), «Главное управление военно-учебных заведений» (Ф. 725), «Николаевская академия Генерального штаба» (Ф. 544), «Штаб Туркестанского военного округа» (Ф. 1396), «Штаб Омского военного округа» (Ф. 1450), «Штаб Иркутского военного округа» (Ф. 1468), «Штаб Приамурского военного округа» (Ф. 1558), «Послужные списки офицеров» (Ф. 409). Весьма ценными для целей настоящей работы явились сведения из военно-востоковедных изданий императорского периода, хранящихся в научно-справочной библиотеке РГВИА.

Для разработки вопроса об истории офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД были широко использованы документы Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), прежде всего коллекция документов фонда «Учебное отделение восточных языков при Азиатском департаменте» (Ф. № 153).

Для реконструкции истории офицерского отделения Восточного института и, особенно, событий военно-востоковедной реформы использовались документы личного архива известного русского военного востоковеда П. В. Шкуркина (Shkurkin Far East Archive. San Pablo, CA, USA (ShFEA)). Документы Российского государственного военного архива (РГВА) позволили уточнить ряд вопросов, связанных с подготовкой военных востоковедов на офицерском отделении Восточного института и их дальнейшей служебной деятельностью.

В настоящем издании все даты приведены по старому стилю; названия органов государственного и военного управления, а также воинские звания соотносятся с конкретными эпизодами в фиксированный момент времени и могут быть различны применительно к одному и тому же учреждению или лицу в зависимости от времени повествования. Географические названия, кроме общепринятых, приводятся в соответствии с традицией их использования в императорский период[3].

Русско-японская война 1904–1905 гг. в тексте книги дается как «русско-японская война» (без обозначения дат), как для удобства подачи материала, так и по причине явного анахронизма использования дат в указании события, не имевшего повторов в дальнейшей истории.

В книге в качестве справочного материала в виде приложений приведены списки выпускников основных военно-востоковедных учебных заведений русской императорской армии, а также основные законодательные и нормативные документы, которыми регламентировалось изучение восточных языков как в императорской армии в целом, так и в отдельных военно-востоковедных учебных заведениях. Книга иллюстрирована редкими фотографиями эпохи и документами.

Настоящая книга не смогла бы состояться без участия и поддержки многих специалистов – историков, лингвистов, архивистов, библиографов, фалеристов и др., которые на всем протяжении работы автора над темой оказывали широкое содействие полезными советами, замечаниями и предложениями, а также в поиске и подборе документов, биографических и библиографических сведений, иллюстративного ряда. Автор считает своим приятным долгом выразить слова благодарности академику М. И. Стеблин-Каменскому, профессору А. А. Колесникову, профессору Е. А. Резвану, Р. С. Авилову, А. И. Андрееву, Л. С. Афанасьевой, С. А. Баубековой, А. М. Буякову, Т. А. Вавиловой, П. П. Вибе, С. Ю. Врадию, А. С. Дыбовскому, Д. Н. Максимову, О. А. Сыромятникову, Н. К. Тер-Оганову, А. К. Терентьеву, А. А. Торопову, С. Л. Шевельчинской, В. В. Шкуркину, Э. Якобсону. Автор также выражает благодарность руководству и сотрудникам Российского государственного военно-исторического архива за оказанное содействие в работе с фондами архива.

Глава I

Становление системы подготовки военно-востоковедных кадров русской императорской армии (1789–1874)

Омская Азиатская школа

Начало систематической подготовке в России военно-востоковедных кадров было положено в эпоху императрицы Екатерины II с образованием в Омске Азиатской школы. К эпохе правления императора Александра I относится появление в России еще одного военно-учебного заведения с преподаванием восточных языков – Неплюевского военного училища в Оренбурге. Школа и училище были учреждены для пограничных сношений с народами Западной Сибири, Казахской степи и Средней Азии. Этим определялся и основной контингент обучавшихся в них – выходцы из казачьего сословия. В более поздний период в этих учебных заведениях получили право учиться дети из офицерских и солдатских семей, а также дети мусульманских чиновников, находившихся на русской службе. Азиатская школа и Неплюевское военное училище положили собой начало традиции системной подготовки в военном ведомстве собственных востоковедных кадров для службы на Востоке.

Омская Азиатская школа[4] была учреждена 25 апреля 1789 г. с целью подготовки кадров для пограничного управления Сибирской линии. Идея создания учебного заведения принадлежит командиру Сибирского корпуса генерал-поручику И. И. Шпрингеру, но непосредственно осуществлена несколько позже генерал-майором Г. Э. Штандманом. Деятельность школы регламентировалась Положением 1789 г., которое было переработано в 1792 г. Учебное заведение было основано на базе гарнизонной школы в Омске, в которой солдатские, драгунские и казачьи дети учились грамоте, арифметике и основам военного дела – «солдатской экзерциции». Первоначально школа имела в своем составе 25 учеников из детей чинов Сибирского казачьего войска. Позднее школа была преобразована в военно-сиротское отделение с классами топографов и съемщиков. Заведование отделением было возложено на смотрителя и его помощника. На содержание школы отпускалось в год 443 руб.

В Азиатской школе изучались татарский, монгольский и маньчжурский языки, как наиболее необходимые для сношений с коренными народами Западной Сибири и сопредельными Монголией и Западным Китаем. На маньчжурском отделении школы обучалось до 20 учеников при одном учителе, на маньчжурско-монгольском отделении – пять учеников и два учителя (монгольского и маньчжурского языков).

Выпускники школы занимали разнообразные административные должности по пограничному управлению – переводчиков и толмачей, участвововали в топографических работах, сопровождали с конвоями торговые караваны. В 1821 г. один из выпускников школы в качестве переводчика татарского языка состоял при помощнике смотрителя Омского военно-сиротского отделения Лещеве, которому было поручено с казачьим конвоем сопроводить до ущелья Джеты Огуз (южное побережье оз. Иссык-Куль) торговый караван, направлявшийся из Семипалатинска до китайского г. Кашгара[5].

После 1821 г. на содержание Азиатской школы выделялись средства по линии министерств народного образования и иностранных дел. В 1821 г. последовало разрешение из числа учеников школы посылать шесть наиболее способных в Казанскую гимназию для дальнейшего совершенствования в восточных языках с оплатой обучения по 600 руб. в год до момента, когда эти ученики поступят в Казанский университет и перейдут на содержание университета. В 1823 г. в Казань для продолжения изучения восточных языков были направлены ученики школы Курбанаков и Бикмаев. Примерно с этого времени была расширена и учебная программа Азиатской школы, введены дополнительные предметы – Закон Божий, русский язык, география, история и основы математики[6]. В таком виде Азиатская школа просуществовала вплоть до своего закрытия в 1836 г.

В августе 1829 г. Азиатскую школу посетил известный немецкий ученый Александр Гумбольдт, почетный член Петербургской академии наук, совершавший в то время обширную научную поездку по Азиатской России. В Омске Гумбольдту был оказан торжественный прием. Одним из центральных событий стало посещение Азиатской школы, во время которого к Гумбольдту, известному полиглоту, по очереди четыре ученика школы обратились с приветственным словом на русском, французском, монгольском и татарском языках. Посещение школы произвело на Гумбольдта очень приятное впечатление, о чем он сообщил министру финансов Российской империи графу Е. Н. Канкрину[7].

Училище Сибирского линейного казачьего войска

22 августа 1826 г. в Омске было открыто училище Сибирского линейного казачьего войска[8]. Директором училища был назначен полковник Н. Л. Черкасов. В октябре 1828 г. приказом командира Отдельного Сибирского корпуса генерала И. А. Вельяминова в ведение директора училища Сибирского линейного казачьего войска была передана Омская Азиатская школа[9]. Мера эта была вызвана стремлением «вывести названную школу из ничтожного состояния, в котором она до того находилась». При этом школа административно подчинялась руководству училища, но сохранила собственную учебную программу и специализацию. В самом училище в это время восточные языки не преподавались.

Начало преподавания восточных языков в войсковом училище относится к 1835 г., когда для казачьих детей французский язык был заменен на татарский. В 1836 г. последовало окончательное слияние войскового училища и Омской Азиатской школы с образованием на базе училища особого класса восточных языков, в котором было продолжено обучение татарскому, монгольскому и маньчжурскому языкам (последний вскоре был упразднен)[10]. Ввиду того, что из особого класса предполагалось выпускать не только переводчиков восточных языков, но и военных топографов, то учебная программа была частично расширена для обучения математике, основам геометрии и черчения. Общее количество учеников в особом классе составило 30 чел., которые занимались под руководством трех учителей на трех отделениях: топографическом (15 чел.), монгольского языка (5 чел.) и татарского языка (10 чел.). Срок обучения в особом классе составлял девять лет. Для обучения принимались дети от 10 до 12 лет, обладавшие хорошим здоровьем. На летнее время для речевой стажировки ученики отправлялись в близлежащие к Омску казахские аулы.

Сибирский кадетский корпус (Сибирская военная гимназия)

В 1845 г. училище Сибирского линейного казачьего войска было преобразовано в Сибирский кадетский корпус и подчинено Главному управлению военно-учебных заведений. В 1846 г. на отделении восточных языков Сибирского кадетского корпуса обучались 22 ученика. В январе 1847 г. отделение восточных языков в корпусе было закрыто, и его ученики переведены в специально учрежденное отделение восточных языков при Омском батальоне военных кантонистов[11].

В Сибирском кадетском корпусе после упразднения отделения восточных языков было продолжено преподавание татарского языка для детей из казачьего сословия. В 1853 г. было введено новое Положение о Сибирском кадетском корпусе. Срок обучения в корпусе составлял семь лет, обучение разделялось на периоды («классы»): подготовительный, общие (5 лет обучения) и специальный (офицерский) класс. По новому Положению, в учебной программе был оставлен татарский язык. В приготовительном классе изучение татарского языка заключалось в чтении печатных и письменных текстов, заучивании наиболее употребительных слов и выражений. В общих классах изучались основы грамматики и составление фраз (1-й и 2-й классы), переводы с татарского, ведение простых бесед и изучение идиоматических выражений (3-й), завершение изучения грамматики (4-й), несложные письменные сочинения и разговорные беседы (5-й). В специальном классе проводилась речевая практика татарского языка.

Изучение татарского языка продолжилось и после преобразования корпуса в Сибирскую военную гимназию (1866 г.) и велось вплоть до 1874 г. Вместе с тем преподавание татарского языка не предполагало подготовки переводческих кадров. Изучение татарского языка будущими офицерами было связано с задачами по военно-географическому изучению края и сопредельных стран Востока, а также с потребностями военно-народного управления. «Многонациональный состав населения региона, – справедливо указывает О. В. Гефнер, – делал актуальным для военнослужащих знание татарского языка, так как служба в Сибири и в Степном крае требовала от них умения общаться с инородцами»[12]. Знание татарского языка, имевшего широкое распространение у народов Западной Сибири и Средней Азии, открывало большие возможности для выпускников Сибирского кадетского корпуса в их практической деятельности. Не случайно среди выпускников корпуса были такие выдающиеся исследователи Центральной Азии, как Г. Н. Потанин, Ч. Ч. Валиханов, Н. М. Ядринцев и др.

Особое отделение при Омском батальоне военных кантонистов для приготовления переводчиков (1850–1858)

25 августа 1850 г. состоялось Высочайшее утверждение «Положения об особом отделении при Омском батальоне военных кантонистов для приготовления переводчиков». Согласно Положению, особое отделение учреждалось «для приготовления на службу в Сибири переводчиков монгольского и татарского языков» (§ 1)[13]. На отделении предусматривалось обучение до 30 воспитанников. Отделение находилось под общим руководством командира Отдельного Сибирского корпуса и в непосредственном заведовании командира 5-й учебной бригады военных кантонистов. Прямое управление отделением осуществлял командир Омского батальона военных кантонистов.

Право поступления на особое отделение предоставлялось преимущественно детям обер-офицеров и служащих Сибирского линейного казачьего войска, а также детям зауряд-офицеров[14], гражданских чиновников казачьего сословия и представителям коренных народов края («азиатцам»). На учебу принимались дети в возрасте от 10 до 14 лет «здорового телосложения и умеющие читать и писать по-русски». Прием в отделение производился ежегодно в августе месяце, решение о зачислении на учебу принимал непосредственно командир Отдельного Сибирского корпуса.

Курс обучения разделялся на два класса: нижний и верхний, в каждом из которых воспитанники обучались в течение двух лет. На отделении изучались следующие предметы: Закон Божий; русский, татарский и монгольский языки; арифметика и геометрия; краткая российская история; черчение ситуационных планов. В свободное от изучения основных предметов время воспитанники занимались строевой подготовкой. Преподавание татарского и монгольского языков возлагалось на учителей, состоящих на службе в Сибирском кадетском корпусе. В летнее время воспитанники отправлялись в ближайшие к г. Омску казахские кочевья для «практического разговора в обучаемых азиатских языках» (§ 18)[15].

При переводе воспитанников из класса в класс производились «частные испытания». Воспитанники, окончившие обучение в верхнем классе, ежегодно в мае месяце сдавали экзамен («публичное испытание») в присутствии командира Отдельного Сибирского корпуса, военных и гражданских чиновников, родственников воспитанников. Для экзаменов по восточным языкам по распоряжению командира корпуса назначались «особые экзаменаторы». Воспитанники, показавшие на публичных экзаменах отличные успехи в науках, в знании восточных языков и при примерном поведении, выпускались в переводчики: окончившие с отличным результатом производились в старшие урядники, остальные – в младшие урядники. В случае отсутствия вакансий переводчиков, воспитанники, происходящие из казачьего сословия, поступали на службу в Сибирское линейное казачье войско, впредь до открытия вакансий переводчиков. Лучшие из воспитанников, выпущенные в званиях старших урядников, по ходатайству командира Отдельного Сибирского корпуса, могли быть произведены в звания хорунжих.

С языков и продолжилось обучение татарскому и монгольскому языкам. Одновременно в училище Сибирского линейного казачьего войска в дополнение к имевшимся 30 ученикам, предназначенным для подготовки в переводчики восточных языков, приняли на учебу еще 20 учеников («казачьих малолеток») для подготовки из них учителей в школы Сибирского линейного казачьего войска. В 1859 г. в школе числилось 33 воспитанника, из которых в дальнейшем семеро поступили на службу переводчиками, а пятеро отчислены «по неспособности к наукам». В период с 1859 по 1867 г. в школе ежегодно обучалось около 35 учеников (при комплекте в 40 чел.), средний ежегодный выпуск переводчиков был незначительный – около пяти человек[16]. В 1866 г. набор учеников в Омскую военно-начальную школу был приостановлен, и в 1867 г. она преобразована в Омскую военную прогимназию[17].

При образовании Омской военной прогимназии комиссией Главного управления военно-учебных заведений, по представлению Западно-Сибирского губернатора А. П. Хрущева, было признано желательным создать отделение восточных языков на 30 учеников для подготовки переводчиков киргизского (казахского) языка для нужд войск Западно-Сибирского военного округа[18]. При этом указывалось, что «вместо отправления воспитанника в каникулярное время для практических упражнений в близлежащие аулы, полезнее иметь в отделении воспитателя, хорошо знающего киргизский язык»[19]. Программа обучения на восточном отделении в Омской военной прогимназии была идентична той, что была принята для Оренбургской военной прогимназии. Преподавание восточных языков в Омской военной прогимназии прекратилось в 1874 г. «ввиду изменившейся потребности в приготовлении переводчиков» для службы в Западно-Сибирском военном округе. Вместо восточных языков в прогимназии вводилось изучение французского и немецкого языков.

Неплюевское военное училище

К периоду царствования императора Александра I относится создание в Оренбурге Неплюевского военного училища[20], которое в течение продолжительного периода времени готовило военно-востоковедные кадры для нужд Отдельного Оренбургского корпуса, а затем и для Оренбургского и Туркестанского военных округов. Училище открыто по Указу императора Александра I от 9 февраля 1824 г. и получило имя бывшего начальника Оренбургской экспедиции[21] Ивана Ивановича Неплюева (1693–1773), много сделавшего для развития Оренбургского края, в то время лишенного «самых примитивных условий общественного благоустройства» и находившегося в состоянии, которое вызывало «постоянную тревогу у русского правительства за безопасность разбросанных там поселений»[22]. Наследники Неплюева также пожертвовали крупные денежные средства (11 000 руб.) на создание первого в Оренбургском крае учебного заведения. 24 февраля 1824 г. первым директором училища был назначен подполковник Г. Ф. Генс.

2 февраля 1825 г. военный губернатор Оренбургского края генерал от инфантерии граф П. К. Эссен торжественно открыл училище. Новое учебное заведение существенно отличалось от прочих учебных заведений военного ведомства как по своим задачам, организации и финансированию, так и по учебной программе и составу учащихся. Цель нового учебного заведения заключалась в том, чтобы «способствовать сближению азиатцев с русскими, внушать первым любовь и доверие к русскому правительству и доставлять этому отдаленному краю просвещенных чиновников по разным частям военной и гражданской службы»[23]. В училище принимались не только дети русских офицеров и чиновников, служивших в Оренбургском крае, но и «дети киргизов, казаков, башкир, мещеряков и разного звания татар». Одной из главных задач училища была подготовка военно-востоковедных кадров для нужд Отдельного Оренбургского корпуса и администрации края. «Училище сие, – отмечалось во время официальной церемонии открытия училища, – есть первое в своем роде. Преподавание восточных языков составляет один из главных предметов обучения. Образование переводчиков, офицеров для иррегулярных войск[24] здешнего корпуса и распространение просвещения между азиатцами есть цель сего заведения»[25].

При открытии училище было рассчитано на 80 учеников, но в первый год своего существования имело лишь 20 воспитанников, половина которых была из числа мусульман. Для последних в учебную программу дополнительно вводилось изучение Корана и правил мусульманского вероисповедания. Училище состояло из трех классов: нижнего, среднего и верхнего; продолжительность обучения в каждом классе составляла два года. Из восточных языков преподавались арабский, персидский и татарский[26]. В нижнем классе преподавали грамматику восточных языков, в среднем – синтаксис и написание сочинений по грамматическим правилам, в верхнем – чтение литературных произведений восточных авторов на языке оригинала[27]. Учебное время распределялось следующим образом: в нижнем классе на татарский язык отводилось шесть часов в неделю, на арабский и персидский – по три часа[28].

В качестве учителей восточных языков были приглашены носители языка, предварительно прошедшие аттестационный экзамен. Учителем татарского языка был назначен сотник 9-го Башкирского кантона[29] Хусейн Абдусалямов (преподавал в училище до самой своей смерти в 1828 г.). Преподавание персидского языка было доверено «находящемуся при мечети Менового двора» имаму Абдул-Гасан Сардакову[30].

Среди воспитанников Неплюевского военного училища и Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса особо следует отметить тех генералов и офицеров, которые оставили заметный след в истории русского военного востоковедения – генералы от инфантерии В. Д. Дандевиль и Н. Г. Залесов, генерал-лейтенант В. А. Карликов, генерал-майоры Д. А. Мельников, Р. Ш.-А. Сыртланов, А. К. Разгонов, полковник Д. И. Ливкин, подполковники М. А. Полумордвинов, Г. А. Панкратьев, Н. Н. Стромилов и др.

Среди выпускников Неплюевского военного училища были Мир-Салих Мирсалимович Бекчурин, Салих-Джан Кукляшев и Искандер Батыршин, которые затем преподавали в училище восточные языки. Бекчурин составил несколько учебников, среди которых наиболее известно «Начальное руководство к изучению арабского, персидского и татарского языков с наречиями бухарцев, башкир, киргизов и жителей Туркестана»[31]. Бекчурин также явился автором «Нового самоучителя татарского языка»[32] и казахского букваря. Батыршин служил драгоманом в Оренбургской пограничной комиссии, в 1858 г. в качестве переводчика участвовал в составе военно-дипломатической миссии Генерального штаба полковника Н. П. Игнатьева в Хиву и Бухару. Кукляшев по окончании филологического факультета (разряд восточной словесности) Казанского университета был назначен в 1836 г. в Оренбургское Неплюевское военное училище преподавателем арабского и персидского языков. Продолжительное время служил в составе Оренбургской пограничной комиссии переводчиком восточных языков. Известен как составитель татарской хрестоматии и словаря[33].

Подготовка переводчиков и толмачей в Неплюевском военном училище продолжалась без особых изменений до преобразований, внесенных в деятельность училища Оренбургским военным губернатором П. П. Сухтеленом. В сентябре 1831 г. он поднял вопрос об изменениях как самого Положения об училище, так и его организации. В основу реорганизации были положены соображения, изложенные Г. Ф. Генсом в рапорте к П. П. Сухтелену (21 августа 1830 г.), в котором он считал программу училища несколько перегруженной и предлагал точнее сформулировать ее цели. Генс, назначенный 1 января 1825 г. председателем Оренбургской Пограничной комиссии (с оставлением в должности директора училища), высказался за расширение программы подготовки переводческих кадров для нужд Оренбургского края. Генс отмечал в этой связи: «Пограничная комиссия, имея их весьма ограниченное число, должна употреблять в сей должности людей разного сословия, недостаточного образования и, кроме всего, за редким исключением, магометан, на которых не всегда можно положиться, особенно в делах тайных»[34].

Основываясь на предложениях, высказанных Г. Ф. Генсом, П. П. Сухтелен в конце декабря 1831 г. направил в Совет о военно-учебных заведениях предложения по усовершенствованию учебной программы училища. Сухтелен предлагал сделать подготовку кадров более специализированной, в связи с чем считал необходимым разделить училище на два отделения – восточное и европейских наук. В первом отделении должны были обучаться «дети азиатцев и иноверцев», во втором – «русские, которые желают обучаться восточным языкам».

Новый проект училища и штаты были Высочайше утверждены 6 декабря 1840 г. По новому проекту, училище было выведено из подчинения Оренбургского генерал-губернатора и переподчинено Главному управлению военно-учебных заведений. Основные изменения затронули порядок преподавания европейских и восточных языков: было образовано два отделения – восточных и европейских языков. На восточном отделении при сохранении прежнего набора изучаемых языков произошло увеличение учебного времени, выделяемого для их изучения. В нижнем классе на изучение татарского языка отводилось в неделю двенадцать часов, в среднем классе – восемь и в верхнем (офицерском) классе – десять часов. Количество часов, отводимых на арабский и персидский языки, для всех трех классов было одинаковым – по пять часов в неделю. На отделении европейских языков вводилось преподавание французского и немецкого языков. На обоих отделениях преподавался русский язык, но на восточном отделении на него выделялось в два раза больше учебного времени. Кроме того, в программе восточного отделения отсутствовали такие предметы, как фортификация и артиллерия. Других существенных изменений учебная программа Неплюевского военного училища не претерпела и продолжала действовать вплоть до 1854 г., когда была введена новая программа. Окончившие восточное отделение прикомандировывались по линии пограничного управления в Оренбургском крае для занятия должностей, на которых было необходимо знание восточных языков.

С 1832 г. в училище татарский язык преподавал Мартиниан Иванович Иванов[35], который успешно совмещал преподавательскую деятельность с исполнением обязанностей переводчика при канцелярии военного губернатора. Иванов в качестве переводчика участвовал в Хивинском походе 1839–1840 гг., за свою деятельность во время похода был пожалован орденом Св. Станислава 3-й ст. В 1841–1842 гг. Иванов сопровождал в Петербург послов среднеазиатских ханов. Им были составлены «Татарская грамматика»[36] с «Татарской хрестоматией»[37] – лингвистические работы, способствовавшие распространению татарского литературного языка.

В апреле 1831 г. учитель арабского и персидского языков А. Сардаков вышел в отставку, и на его место был приглашен преподаватель Казанского университета П. И. Демезон (старший учитель в 1831–1836 гг.), впоследствии известный востоковед и исследователь Средней Азии. В 1836 г. Демезона, переведенного в Азиатский департамент МИД, сменил Салих-Джан Кукляшев.

В 1841 г. по инициативе директора училища Генерального штаба подполковника И. М. Маркова (вступил в должность в мае 1837 г.) в училище введены должности младших преподавателей восточных языков. Тем самым произошло подразделение преподавателей восточных языков на две категории – старших и младших. На должность последних были приглашены бывшие воспитанники училища, служащие Оренбургской Пограничной комиссии коллежские регистраторы Искандер Батыршин (татарский язык) и Василий Костромитинов (арабский и персидский языки). Костромитинов перед назначением на должность выдержал экзамен по восточным языкам в Санкт-Петербургском университете и был признан «способным к их преподаванию». В 1842 г. М. И. Иванов ушел в отставку по расстроенному здоровью, и место старшего преподавателя татарского языка занял В. Костромитинов. На должность младшего преподавателя арабского и персидского языков поступил М. Бекчурин.

В 1844 г. училище было преобразовано в Неплюевский кадетский корпус. В 1848 г. в России программы кадетских корпусов подверглись существенному изменению. В соответствии с ними, Неплюевский кадетский корпус был разделен на два эскадрона – первый и второй, с разными программами обучения. Для первого эскадрона была установлена программа, существовавшая в «европейском» отделении, а для второго – программа «азиатского» отделеления с изучением арабского, персидского и татарского языков[38]. В самостоятельные предметы были выделены физика, химия, механика, математическая и физическая география. Изменения коснулись и программ преподавания русской словесности и истории[39]. Однако каких-либо изменений в программе преподавания восточных языков не произошло. В 1854 г. было введено новое Положение о Неплюевском кадетском корпусе, по которому кроме трех ранее существовавших классов вводился «приготовительный» класс с двухгодичным обучением. В целях «ближайшего применения курса Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса к мирным потребностям Оренбургского края и к специальному кругу службы кадет» преподавание европейских языков в первом «европейском» отделении было прекращено, а взамен введено преподавание арабского, персидского и татарского языков[40]. Одновременно были увеличены штаты преподавателей восточных языков.

Летом 1857 г. в Неплюевский кадетский корпус был командирован из Петербурга чиновник штаба Е. И. В. главного начальника военно-учебных заведений статский советник В. Н. Семенов, в задачу которого входило изучение учебного процесса в корпусе и выработка необходимых рекомендаций по его совершенствованию. Необходимость улучшения учебной программы корпуса признавал и новый оренбургский и самарский губернатор генерал-адъютант А. А. Катенин, считавший необходимым приблизить ее к программам других военно-учебных заведений империи. При этом учитывалось и недовольство дворянства Оренбургской и особенно Самарской губерний действовавшей программой, тем, что обязательное изучение в 1-м эскадроне трех восточных языков – арабского, персидского и татарского, лишало их детей прав, которыми пользовались выпускники других подобных военно-учебных заведений, и они были вынуждены служить на пограничной линии и в башкирских кантонах, «где в удалении от общества, не находя для себя никакого умственного занятия, забывая все, чему учились, они поневоле коснеют в праздности»[41].

В. Н. Семенов по возвращении в Петербург представил проект (официально утвержден 30 января 1858 г.), согласно которому в Неплюевском кадетском корпусе сохранялась прежняя эскадронная организация, но было предложено, что в 1-й эскадрон будут приниматься только дети потомственных дворян, а во 2-й эскадрон – дети личных дворян, чиновников, духовенства, почетных граждан, купцов и «азиатцев». При этом детям потомственных дворян, желавшим изучать восточные языки, разрешалось поступать на учебу и во 2-й эскадрон. В виде поощрения для слушателей 2-го эскадрона было оставлено право для наиболее успешных в науках и поведении переводиться в 1-й эскадрон (с разрешения начальника края). Ввиду перегруженности предметами учебной программы 1-го эскадрона из нее были изъяты арабский и персидский языки и оставлены французский и татарский языки, один из которых являлся необязательным. Из учебной программы 2-го эскадрона изъят арабский язык, как «крайне трудный к изучению и малопригодный воспитанникам в будущем назначении их». Нетрудно заметить, что при такой организации корпуса и постановке учебной программы сословные ограничения выходили на первый план и ставили кадет, изучающих восточные языки, в положение изгоев. Это, безусловно, негативно отразилось на качестве подготовки военно-востоковедных кадров.

В связи с изменением учебной программы и упразднением преподавания арабского и персидского языков в 1-м эскадроне преподаватели этих языков С.-Д. Кукляшев и М. Бекчурин остались за штатом. С целью дать им возможность дослужить определенный для пенсии срок, по распоряжению А. А. Катенина, их оставили в корпусе еще на два с половиной года «для практических занятий с кадетами восточными языками».

Оренбургская военная прогимназия

В 1860 г. главным начальником военно-учебных заведений стал Великий князь Михаил Николаевич, под руководством которого началась подготовительная работа к реформе кадетских корпусов. В декабре 1862 г. проект реформы был Высочайше одобрен, и в следующем году началось преобразование в системе военно-учебных заведений. Кадетские корпуса были упразднены и взамен их созданы военные гимназии. В 1866 г. Оренбургский Неплюевский кадетский корпус был преобразован в Неплюевскую военную гимназию. Произошло изменение и учебной программы гимназии, в которой более не предусматривалось изучения восточных языков.

В докладной записке сотрудника Главного управления военно-учебных заведений подполковника И. С. Симонова «О преподавании восточных языков в Оренбургском Неплюевском и Сибирском кадетском корпусах» (1908 г.) указывалось, что в обоих корпусах «восточные языки преподавались со времени основания этих заведений до 1874 года»[42]. Здесь имеет место очевидная неточность, связанная с тем, что Симонов по какой-то причине не разделил деятельность военных гимназий и военных прогимназий, действовавших в Оренбурге и Омске в одно и то же время. Именно прекращение преподавания восточных языков с целью подготовки переводчиков в новых военных гимназиях и вызвало к жизни проект учреждения отделений восточных языков при Оренбургской и Омской военных прогимназиях, о чем речь пойдет ниже.

В докладе начальника Главного управления военно-учебных заведений генерал-адъютанта Н. В. Исакова в Военный Совет от 12 июля 1868 г. о проекте учреждения особых отделений восточных языков при Оренбургской и Омской военных прогимназиях содержится указание на то, что к тому времени в Оренбургской Неплюевской военной гимназии восточные языки не изучались. «В настоящее время, – отмечалось в докладе, – преобразованная из кадетского корпуса, Оренбургская военная гимназия не имеет уже назначения приготовлять переводчиков восточных языков, а потому оказывается настоятельно необходимым неотлагательно открыть для этой цели особое заведение»[43].

Прекращение подготовки военно-востоковедных кадров в Оренбурге не замедлило негативно сказаться на деятельности управлений вновь образованных Оренбургского и Туркестанского военных округов, а также в работе территориальных органов системы военно-народного управления. В конце 1867 г., в связи с преобразованием в России военно-начальных школ в военные прогимназии, Главное управление военно-учебных заведений направило командующим Оренбургского и Западно-Сибирского военных округов запрос о том, насколько соответствуют преобразуемые военно-начальные школы местным потребностям. В связи с этим командующий войсками Оренбургского военного округа генерал-адъютант Н. А. Крыжановский[44] распорядился создать особую комиссию для изучения вопроса о подготовке переводчиков восточных языков для нужд войск округа и администрации края. В феврале следующего года Крыжановский на основе заключения комиссии вышел с представлением на имя военного министра Д. А. Милютина о необходимости создать при вновь образуемой в Оренбурге военной прогимназии специального отделения для подготовки переводчиков восточных языков. Аналогичное предложение поступило и от командующего войсками Западно-Сибирского военного округа генерал-лейтенанта А. П. Хрущева.

Для рассмотрения предложений Крыжановского и Хрущева в Главном управлении военно-учебных заведений была создана комиссия под руководством действительного статского советника В. Авилова. В состав комиссии на правах эксперта вошел видный русский востоковед профессор факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета В. В. Григорьев. Комиссия в целом согласилась с необходимостью учредить особое учебное отделение для подготовки переводчиков восточных языков. Было признано, что будущие переводчики должны пройти за время учебы полный курс программы военно-начальной школы, но «для большего сбережения времени на специальные занятия» из курса общеобразовательных предметов предлагалось исключить геометрию, рисование и чистописание[45]. Комиссия признала невозможным ввод в программу подготовки переводчиков особого курса географии Оренбургского и Туркестанского края, на чем настаивал генерал-адъютант Крыжановский. Для привлечения на учебу в отделение восточных языков как можно большего числа способных учеников комиссия признала необходимым сократить для выпускников срок производства в первый офицерский чин. Комиссия согласилась с мнением профессора В. В. Григорьева о том, что для поощрения будущих военных востоковедов следует принять особое постановление, по которому «занимать места по администрации в покоренных азиатских землях и по дипломатическим сношениям с прочими могут только лица, обладающие знанием нужных для того языков»[46].

Комиссия Авилова также рекомендовала в новом Положении об отделении переводчиков восточных языков указать, что в него «предполагается принимать также детей казачьего сословия как офицерского, так и нижнего звания, равно как и детей мусульман из пределов по сию сторону Урала, из пределов же по ту сторону его – детей только тех, которые известны правительству своею преданностью и заслугами»[47].

По результатам работы комиссии Авилова состоялось представление начальника Главного управления военно-учебных заведений в Военный Совет[48], в котором излагалось состояние подготовки военно-востоковедных кадров в Оренбургском крае и Западной Сибири[49]. В представлении отмечалась необходимость создания специальных учебных заведений для подготовки переводчиков восточных языков для нужд военного и административного управления и предлагался проект Положения об этих заведениях[50].

В соответствии с проектом Положения, отделения восточных языков учреждались для «приготовления переводчиков восточных языков для службы в Оренбургском, Туркестанском и Западно-Сибирском военных округах» (п. 1). Отделения были рассчитаны для обучения 40 учащихся в Оренбургской прогимназии и 30 – в Омской из числа тех, «которые уже говорят на местных восточных языках и изъявят желание готовиться в переводчики» (п. 2). Положением предусматривалось обучение в Оренбургской прогимназии персидскому и татарскому языкам, в Омской – киргизскому (казахскому) языку. Изучение восточных языков начиналось с третьего года обучения и продолжалось в течение всего четвертого года.

Программа первых двух лет обучения для слушателей восточных отделений совпадала с общей программой обучения, предусмотренной для остальных учеников прогимназий, за исключением таких предметов, как алгебра, геометрия, черчение, рисование и чистописание. По окончании четвертого года обучения слушатели восточных отделений оставлялись для продолжения образования на дополнительном курсе, который длился в Оренбургской прогимназии два года и в Омской – один год. В это время они должны были заниматься преимущественно изучением восточных языков, другие предметы из учебной программы были изъяты (за исключением Закона Божия и русского языка). Во время обучения на дополнительном курсе слушатели размещались отдельно от остальных учеников прогимназий и находились под «надзором особого воспитателя, говорящего на местном восточном наречии» (п. 3).

Для обучения восточным языкам предусматривалось иметь «особых преподавателей», а для практических языковых занятий – «специальных дядек», хорошо владеющих восточными языками и «из лиц надежной нравственности». Кроме того, в Оренбургской прогимназии одному из преподавателей восточных языков, выбранному директором прогимназии и утвержденному Оренбургским генерал-губернатором, за дополнительную плату поручалось «общее наблюдение» за ходом занятий в отделении (п. 4).

По окончании учебы переводчики получали аттестаты об окончании курса отделений и поступали в распоряжение штабов Оренбургского, Туркестанского и Западно-Сибирского военных округов. По выпуску из прогимназии переводчики получали по 100 руб. «в пособие на обмундирование» и «прогонные деньги» для проезда к месту службы (п. 5). Переводчики зачислялись на службу в военное ведомство вольноопределяющимися на нестроевые должности и получали соответствующий классный чин (п. 6).

В начале 1873 г. командующий войсками Оренбургского военного округа генерал-адъютант Крыжановский посетил с инспекцией восточное отделение Оренбургской военной прогимназии. По итогам инспекции он подготовил докладную записку, на которой стоит остановиться подробнее ввиду изложенных в ней взглядов крупного военно-административного деятеля на систему подготовки военно-востоковедных кадров и на предъявляемые к их деятельности требования. Документ интересен и в том отношении, что в нем указывается на необходимость привития военным востоковедам более широких и комплексных знаний (по географии, страноведению и пр.), а не только узкоспециального знания восточных языков. Мнение генерал-адъютанта Крыжановского диаметрально отличалось в этом вопросе от выводов комиссии Авилова, посчитавшей излишним курс географии в учебной программе отделения восточных языков. «При обозрении класса переводчиков, – отмечал Крыжановский, – я был неприятно поражен незнанием учениками самых простых вещей из географии Средней Азии. Невежество их особенно резко бросается в глаза, когда вопросы, им предлагаемые, касаются стран, можно сказать, только что сделавшихся известными в последние годы, а именно об тех-то странах первее всего придется им переводить разговоры, письма и бумаги. Названия различных пунктов, рек, озер, а также титулы управителей Коканда, Кашгара, Кульджи, Афганистана и пр. должны быть официальным переводчикам хорошо известны. Не надо забывать, что приготовляемые здесь переводчики будут употребляться не для разговоров обиходных, а для сношений политических. Они будут писать письма владетелям Средней Азии, переводить заключаемые с ними трактаты, излагать по-персидски Высочайшие повеления, переводить объявления, делаемые нашими начальниками различным азиатским племенам и народам, короче сказать, через их руки должны проходить дела, в коих одна ничтожная ошибка может иметь громадное влияние; и как же не предположить ошибок в переводе, производимом лицом, не знающим ни самых крупных событий последних годов, ни имен географических пунктов и лиц, связанных с этими событиями. По мнению моему, дело это столь важно, что география Азии должна составлять в школе переводчиков обязательный предмет и притом в таком объеме, какой для всей прогимназии не мыслим»[51].

Следует обратить внимание на исторический момент, в который генерал-адъютант Крыжановский озаботился состоянием дел с подготовкой в вверенном ему военном округе переводчиков восточных языков – начало 1873 г., т. е. период активной фазы подготовки к Хивинскому походу, когда вопрос о переводчиках восточных языков приобрел особое значение. В марте 1873 г. при личном участии Крыжановского была составлена «Программа географии для отделения переводчиков Оренбургской военной прогимназии»[52]. Программа состояла из 13 пунктов и предусматривала изучение физической географии (включая орографию и гидрографию) Сибири, Киргизской степи и Арало-Каспийской низменности, административного деления русских владений в Азии с частным обозрением Уральской, Тургайской, Акмолинской, Сыр-Дарьинской и Семиреченской областей; общий взгляд на географию Южной Азии с упором на изучение горных систем (Гиндукуша, Болорских гор и пр.), перевалов и проходов в них. Отдельно ставились вопросы изучения этнографии Средней Азии – «пространство и народонаселение киргизских степей и Туркестанского края. Разделение киргизов на орды и племена, происхождение их; религия, этнография Туркестанского края: сарты, узбеки, таранчи и пр.; главные занятия жителей, торговля»[53]. Программа предусматривала краткое ознакомление с географией среднеазиатских владений – Бухары, Хивы, Коканда, Кундуза, Кашгара, Афганистана, Персии и Белуджистана и путей в них из Русского Туркестана, а также Индостана, Китайской империи, Азиатской Турции и Аравийского полуострова.

В 1868 г. в период обсуждения программы восточного отделения Оренбургской прогимназии Главное управление военно-учебных заведений отклонило предложение Крыжановского о введении расширенного курса географии Средней Азии «за неимением ни одного [учебного] руководства по этому предмету». В 1873 г., когда военные действия в Хиве были уже в самом разгаре, позиция Петербурга стала иной – Главное управление военно-учебных заведений просило Крыжановского подыскать для прогимназии учителя географии, на содержание которого управление готово было выделить 300 руб. в год.

В 1873 г. состоялся первый выпуск переводчиков восточных языков из восточного отделения Оренбургской военной прогимназии – всего шесть человек. Характерно, что за четыре года их обучения на восточном отделении мало кто задумывался не только о месте их будущей службы, но даже над тем, какой аттестат им надлежит выдать по выпуску из отделения. В марте 1873 г. директор прогимназии доносил в Главное управление военно-учебных заведений, что «по неимению указания формы и содержания встречается затруднение в их изготовлении»[54]. Вместе с рапортом директор представлял и копию образца аттестата, разработанную в прогимназии и согласованную с начальником штаба Оренбургского военного округа[55].

Точно не известно, принимали ли выпускники первого выпуска Оренбургской военной прогимназии участие в Хивинском походе. Отрывочные сведения имеются лишь об участии в походе преподавателя персидского языка прогимназии Александрова, который в качестве переводчика сопровождал Генерального штаба капитана Л. Н. Соболева при исследовании им дельты р. Амударьи и земель каракалпаков. Александров занимался составлением списков поселенных мест (более 110), изучением судебной системы в Хивинском ханстве, состояния туземных школ, вел полевые лингвистические сборы. Им было записано значение 300 наиболее распространенных каракалпакских слов с указанием фонетической транскрипции[56].

В 1874 г. в связи с изменением учебных программ военных прогимназий, преобразованных для подготовки выпускников к обучению в юнкерских училищах, восточное отделение Оренбургской военной прогимназии было закрыто. Общее количество переводчиков восточных языков, подготовленных в Оренбургской прогимназии, остается неизвестным.

Отделение восточных языков Новочеркасской войсковой гимназии

В продолжение почти всей Кавказской войны в составе органов военного управления на Кавказе и в строевых частях кавказских войск отсутствовали профессионально подготовленные военные переводчики. Само количество штатных мест переводчиков турецкого и арабского языков в войсках Отдельного Кавказского корпуса в 1840–1850-х гг. было ограничено, и должности эти занимались по преимуществу из числа представителей кавказских народностей[57]. По мере усложнения процессов административного управления Кавказом и боевой деятельности кавказских войск такое положение дел перестало соответствовать требованиям времени. В этой связи командование Отдельного Кавказского корпуса поставило перед Военным министерством вопрос о подготовке переводческих кадров для нужд корпуса в одном из учебных заведений Юга России. В качестве наиболее подходящего места для такой цели была выбрана Новочеркасская войсковая гимназия Донского казачьего войска, как расположенная в непосредственной близости к Кавказу.

История подготовки военно-востоковедных кадров на отделении восточных языков Новочеркасской войсковой гимназии восходит к 1843 г., когда последовало повеление императора Николая I об учреждении при Новочеркасской войсковой гимназии специализированного отделения «для приготовления переводчиков для Отдельного Кавказского корпуса»[58]. В повелении указывалось количество обучающихся на отделении переводчиков, их образовательный ценз, а также общий проект учебной программы. Предполагалось, что основу программы будет составлять изучение языков и наречий народов Кавказа, выбор которых определялся по усмотрению командира Отдельного Кавказского корпуса. Организация отделения и общее руководство им возлагалось на наказного атамана Войска Донского. Весной 1845 г. проект Положения об отделении восточных языков при Новочеркасской войсковой гимназии был составлен в отделении по иррегулярным войскам Департамента военных поселений. 18 мая 1845 г. проект передан на рассмотрение Военного Совета[59].

Необходимость учреждения отделения восточных языков была связана с потребностью иметь в кавказских войсках собственный кадр военных переводчиков из числа русских офицеров. «Молодые люди из азиатцев, – отмечалось в докладной записке канцелярии Военного министерства, – воспитывающиеся в военно-учебных заведениях, могли бы со временем образовать для войск наших хороших переводчиков, но благодетельные виды правительства в отношении этих юношей не всегда достигают своей цели. Так как для военных управлений верность переводчика вместе с его знаниями составляют главнейшее достоинство, то признано удобнейшим переводчиков образовывать из русских»[60].

При разработке общей концепции деятельности отделения восточных языков было признано целесообразным в первую очередь готовить военно-востоковедные кадры для войск, действовавших на Кавказской линии и в Дагестане. Затем, по мере насыщения переводчиками войск на Восточном Кавказе, обратиться к подготовке переводчиков для войск Черноморской линии.

Одним из основных вопросов при разработке Положения об отделении восточных языков при Новочеркасской войсковой гимназии стал вопрос об оптимальном наборе восточных языков, который бы наиболее полно отвечал потребностям кавказских войск. В Высочайшем повелении 1843 г. об учреждении отделения восточных языков указывалось на необходимость изучения арабского, татарского, аварского и абхазского языков[61]. Однако вскоре обнаружилось, что кавказские языки не имеют собственной письменности и их грамматика не разработана. Поскольку отменить Высочайшее повеление было невозможно, то в проект Положения об отделении восточных языков была внесена формулировка, что в нем «преподаются языки: татарский, арабский и – при отыскании учителей – аварский и абхазский» (§ 8 проекта Положения). В действительности изучение кавказских языков на отделении восточных языков так и не было организовано. Грамматики аварского и абхазского языков будут разработаны Генерального штаба полковником П. К. Усларом только накануне закрытия отделения, а на их издание потребуется еще почти двадцать лет.

26 апреля 1844 г. наказной атаман Войска Донского генерал от кавалерии М. Г. Власов в рапорте на запрос военного министра о восточных языках, предполагаемых к изучению в Новочеркасской гимназии, сообщал о целесообразности включения в программу нового отделения татарского, турецкого, персидского и армянского языков, а также одного-двух наиболее распространенных языков народов Кавказа[62]. Главнокомандующий Отдельного Кавказского корпуса генерал-адъютант князь М. С. Воронцов считал, что ввиду отсутствия письменных кавказских языков и неразработки их грамматик будет невозможно найти подходящих преподавателей кавказских языков. В связи с этим он предлагал ограничиться татарским, персидским и арабским языками[63]. В качестве преподавателей Воронцов предлагал пригласить выпускников Казанского университета. По его же инициативе в качестве преподавателя татарского языка в отделение был рекомендован учитель Санкт-Петербургского батальона военных кантонистов унтер-офицер Т. Н. Макаров[64], который по Высочайшему повелению в 1840 г. был отправлен на Кавказ для изучения восточных языков.

Фактическое открытие отделения переводчиков произошло с задержкой в шесть лет, что явилось результатом межведомственных согласований по организационным вопросам и учебной программе. В июле 1850 г. проект Положения об отделении восточных языков при Новочеркасской войсковой гимназии был повторно внесен на рассмотрение Военного Совета, который рассмотрел и одобрил представленный проект. 18 сентября 1850 г. последовало Высочайшее утверждение «Положения об отделении восточных языков при Новочеркасской гимназии»[65]. В соответствии с Положением, отделение получало организацию и программу, отвечавшую «нуждам долгой и упорной войны за обладание Кавказом». На наказного атамана Войска Донского возлагалось общее руководство восточным отделением, он же обладал исключительным правом приема и исключения учеников. На руководство Новочеркасской гимназии возлагалась ответственность за то, чтобы «в военные переводчики Отдельного Кавказского корпуса не были выпускаемы молодые люди, недостаточно для сего подготовленные». Состоявшим при отделении преподавателям из числа как офицеров, так и гражданских лиц предоставлялись права и преимущества преподавателей военно-учебных заведений. В служебном отношении они наравне с прочими преподавателями подчинялись директору войсковой гимназии.

Общее количество воспитанников отделения определялось в 30 чел.: 20 воспитанников от казачьих детей Войска Донского, 10 воспитанников – от Черноморского казачьего войска. Подбор воспитанников осуществлялся строго по сословному признаку, выходцы из неказачьей среды не имели права обучаться на восточном отделении. Воспитанникам предоставлялись права наравне со студентами университетов. Наиболее отличившиеся в изучении восточных языков и обладавшие примерным поведением по выпуску награждались чином хорунжего[66], остальным присваивался чин урядника[67]. По поступлению на службу военным переводчикам назначалось двойное жалованье против окладов офицеров казачьих войск. Окончившие курс восточного отделения были обязаны прослужить в войсках Отдельного Кавказского корпуса шесть лет. Оставшимся на службе по истечении этого срока делалось добавочное жалованье в размере половины оклада казачьих офицеров. Положение, таким образом, впервые в истории подготовки в России военно-востоковедных кадров указывало на необходимость материального поощрения специальных знаний у офицерского состава и предельно ясно это регламентировало.

Впоследствии этот подход будет широко применен при организации подготовки военно-востоковедных кадров в специализированных учебных заведениях русской армии.

Курс обучения на восточном отделении составлял четыре года и разделялся на «первоначальный» и «окончательный», по два года в каждом. В программу обучения входило изучение арабского, татарского и аварского, а в качестве дополнительного и абхазского языка. Программа предусматривала как теоретическое, так и практическое изучение восточных языков с тем условием, чтобы «воспитанники, свободно изъясняясь на изученных языках, могли соответствовать своему будущему назначению»[68]. В соответствии с учебной программой предполагалось иметь пять учителей: по два преподавателя для арабского и татарского языков и одного для обучения аварскому языку. С тем, чтобы снизить нагрузку на воспитанников восточного отделения, директор гимназии получил разрешение исключить из учебной программы ряд предметов, обязательных для остальных гимназистов, – латинский и немецкий языки, высшую математику, сельское хозяйство и коммерческое практическое счетоводство. Посколько изначально отделение создавалось в виде «благородного пансиона», то в нем, по ходатайству директора гимназии, начиная с 1853 г., были дополнительно введены должности «инспектора» и «надзирателя». На содержание 30 воспитанников выделялась сумма в 5142 руб. в год. Всего же на содержание отделения, как воспитанников, так и чиновников, определялась в год сумма в 6808 руб. с тем расчетом, чтобы средства поступали от Донского и Черноморского казачьих войск пропорционально количеству воспитанников, определенных на учебу от этих войск. На Войско Донское приходилось две трети, а на Черноморское казачье войско – одна треть от общей суммы расходов.

Из гимназии востоковедная библиотека была передана в фонды гимназической библиотеки и продолжала там храниться до 1880 г., затем по просьбе Туркестанского генерал-губернатора К. П. фон Кауфмана была передана в Ташкент на формирование фондов Туркестанской публичной библиотеки. Всего в Ташкент было отправлено 54 наименования (112 томов) редких книг по Востоку и все 380 экземпляров «Учебника татарско-азербайджанского наречия», составленного преподавателем отделения восточных языков Новочеркасской войсковой гимназии Абуль-Гасанбеком Визировым[69].

Церемония официального открытия отделения восточных языков затягивалась по причине неполучения гимназией средств, составляющих долю Черноморского казачьего войска[70]. Наконец 1 февраля 1853 г. состоялась торжественая церемония открытия отделения восточных языков Новочеркасской войсковой гимназии. На торжество кроме официальных и именитых лиц Новочеркасска были приглашены и родители будущих военных переводчиков. В церемонии открытия приняли также участие все находившиеся в то время в Новочеркасске генералы и до ста штаб-офицеров. «В 11 часов утра, – отмечалось в официальном сообщении, – по прибытии войскового наказного атамана М. Г. Хомутова с архиепископом Донским и Новочеркасским Иоанном в дом[71], занимаемый отделением, началось соборное молебствие <…>. Затем директор училищ Войска Донского полковник Золотарев прочитал предписание военного министра на имя войскового наказного атамана об учреждении по Высочайшему повелению при Новочеркасской гимназии отделения восточных языков, а также положения и штата отделения. По оглашению этих актов, старший учитель татарского языка Макаров произнес речь «О языках и наречиях, употребляемых на Кавказе»[72]. Затем воспитанники 1851 академического года продемонстрировали собравшейся публике свои успехи в изучении восточных языков – письмо под диктовку, чтение и перевод несложных восточных текстов.

Первый выпуск воспитанников восточного отделения состоялся в декабре 1856 г. После выпускных экзаменов аттестатов удостоились 12 слушателей. Право быть выпущенными со званием военного переводчика получили пять воспитанников: Гавриил Подхалюзин (за отличия в науках награжденный чином хорунжего), Василий Михайлов, Дмитрий Голубов, Петр Фицхелауров и Иван Ротов. Остальные семь воспитанников были оставлены на восточном отделении еще на один год – «дабы дать им возможность для пользы будущей их службы дополнить сведения их в восточных языках»[73].

Основные выпуски восточного отделения пришлись на годы окончательного покорения Кавказа, и участие первых выпускников отделения в боевых действиях было незначительным. Основная полезная их деятельность состоялась на ниве мирной жизни, по преимуществу на службе по линии военно-народного управления, в сфере судебной системы, образования и науки. По замечанию военного востоковеда полковника П. Г. Пржецлавского, бывшего приставом при имаме Шамиле, сделанному в конце 1860-х гг., – «При управлении в судах [в Дагестане] служат с большою пользою военные переводчики из уроженцев земли Войска Донского, воспитанники Новочеркасской школы восточных языков; они во всех отношениях стоят далеко выше большей части переводчиков из туземцев Кавказа <…>»[74].

Из офицеров первого выпуска наибольшую известность получил есаул Г. А. Подхалюзин благодаря своей педагогической деятельности в горской школе (затем в прогимназии и реальном училище) в Темир-Хан-Шуре[75]. В горской школе Подхалюзин кроме прочих предметов преподавал и арабский язык. Он также известен как автор ряда переводов с арабского языка на русский – сочинения «Низам Шамиля» и работы Гаджи Али «Сказания очевидца о Шамиле». Известен своей деятельностью на Кавказе и А. А. Подхалюзин (брат Г. А. Подхалюзина), также выпускник восточного отделения Новочеркасской войсковой гимназии. В 1878 г. в чине подполковника он состоял на службе по линии военно-народного управления, занимая должность помощника начальника Казикумухского округа Дагестанской области, и был известен как человек очень энергичный, даровитый, хорошо знавший арабский и азербайджанский языки.

Подготовка военно-востоковедных кадров на восточном отделении Новочеркасской войсковой гимназии продолжалась без изменений вплоть до конца 1866 г., пока наказным атаманом Войска Донского генерал-адъютантом А. Л. Поповым в январе 1867 г. в письме на имя главнокомандующего Кавказской армии не был возбужден вопрос о закрытии восточного отделения «как несоответствующего требованиям настоящего времени»[76]. Формальным основанием для закрытия послужило окончание Кавказской войны, для нужд которой отделение и было создано. Но имелась и другая причина, которая заключалась в том, что отделение восточных языков, существовавшее при гимназии, не соответствовало требованиям новой образовательной реформы, проводившейся в то время в России и предполагавшей усиленное и преимущественное внимание к классическим языкам и литературе.

В отзыве на запрос генерал-адъютанта А. Л. Попова Главнокомандующий Кавказской армии отмечал: «С изменившимися на Кавказе военными обстоятельствами совершенно справедливо освободить Донское Войско от обязанности содержать при Новочеркасской гимназии отделение восточных языков»[77]. Была также выражена мысль о желательности «для образования военных переводчиков <…> учредить особую школу в пределах Кавказского края»[78]. С этой целью предполагалось дополнительно рассмотреть вопрос и, выработав новый проект, представить его на Высочайшее рассмотрение[79]. Впрочем, каких-либо практических действий в этом направлении не последовало, и проект «особой школы» так никогда и не был реализован. Также рассматривалась возможность подготовки военных переводчиков для Кавказской армии в проектировавшемся Азиатском институте для изучения восточных языков в Астрахани[80]. Идея создания такого института получила Высочайшее одобрение в 1866 г.

31 октября 1867 г. последовало Высочайше утвержденное постановление Военного Совета о закрытии отделения восточных языков Новочеркасской гимназии по окончанию в нем курса остающихся 11 слушателей (7 чел. – уроженцы Войска Донского, 4 чел. – Кубанского казачьего войска). Из этого числа успели окончить курс со званием военного переводчика только семеро человек, остальные четверо покинули отделение до окончания курса. Последний, двенадцатый выпуск восточного отделения состоялся в августе – сентябре 1869 г. Со званием военных переводчиков были выпущены: Варфоломей Болдырев, Петр Власов, Георгий Иванков, Виктор Кирп, Никифор Пужай, Михаил Сидоров и Михаил Ульянов.

Из выпускников восточного отделения Новочеркасской гимназии известны по своей деятельности на Востоке дипломат Петр Михайлович Власов (1850–1905)[81] и генерал-майор Иван Иванович Драчев (1843–?), специалист по турецкому языку[82].

Деятельность военных переводчиков – выпускников Новочеркасской войсковой гимназии была столь успешна на Кавказе, что в военном ведомстве периодически возвращались к мысли о возобновлении в ней подготовки военно-востоковедных кадров. В период обсуждения в военном ведомстве вопроса об учреждении офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД на одном из документов военный министр П. С. Ванновский сделал пометку: «В Новочеркасске было училище инородческое, что ли? Все лучшие переводчики-офицеры на Кавказе из этого заведения. Надо навести справку, когда и зачем его упразднили. Подумать бы и возобновить»[83]. Командующий войсками Кавказского военного округа генерал-адъютант князь А. М. Дондуков-Корсаков в 1884 г. в письме на имя начальника Главного штаба с большим сожалением указывал на закрытие восточного отделения в Новочеркасске, с деятельностью которого он был прекрасно знаком по своей службе в должности начальника штаба Войска Донского (1860–1863). «На Кавказе, – сообщал Дондуков-Корсаков, – со времени последовавшего в конце [18]60-х годов уничтожения существовавшего при Новочеркасской войсковой классической гимназии особого отделения восточных языков постоянно чувствовался вред от закрытия этого училища, дававшего для Кавказа очень хороших переводчиков и полезных для службы в крае офицеров, вполне знакомых с местным языком»[84].

Курсы турецкого языка в Императорской военной академии

В русском военнном ведомстве изучению Османской империи традиционно уделялось большое внимание, что было обусловлено рядом геополитических и военных факторов. Войны с Турцией дали русской армии значительный боевой опыт и оказали влияние на развитие русского военного искусства. Военные конфликты с Турцией указали на необходимость учитывать в военном планировании и боевых действиях специфику национально-психологических особенностей, традиций и ментальности армий восточного типа. Для войн с восточными армиями понадобились специалисты, знающие не только их специфику, но и восточные языки. Подготовка таких специалистов для русской армии была очевидна, но часто откладывалась до лучших времен. Крымская война представила турецкую армию в качественно новом состоянии – с иностранными военными инструкторами и европейским вооружением она стала более опасным противником. Осознание этого факта имело большое воздействие на русскую военную элиту. Образ турка в английском мундире при крупповском орудии, словно ночной кошмар, со времен Крымской войны неотступно преследовал русское военное руководство. Неудачи в Крымской войне привели к пересмотру взглядов русской военной элиты на необходимость системного изучения Турции и ее вооруженных сил. Ближайшим следствием этого нового подхода стало учреждение курсов турецкого языка в Императорской военной академии[85].

9 декабря 1853 г. военный министр князь В. А. Долгоруков в письме на имя директора Императорской военной академии сообщил о получении от профессора Санкт-Петербургского университета А. К. Казем-Бека предложения о безвозмездном преподавании турецкого языка офицерам Генерального штаба и слушателям академии. В письме также указывалось, что по Всеподданейшему докладу по этому вопросу император высказался «с удовольствием о похвальном предложении профессора Казем-Бека» и соизволил для окончательного принятия решения по этому вопросу получить заключение директора Императорской военной академии[86].

Предложение профессора Казем-Бека адресовывалось «русским офицерам, в особенности офицерам Генерального штаба и Военной академии, желающим изучить турецкий язык, как европейский, так и малоазиатский, в самоскорейшем времени». С этой целью он предлагал составить на русском языке учебное пособие «доселе не существующее», а также открыть «особенный бесплатный курс турецкого языка в одном из заведений ведомства Военного министерства». С ноября 1853 г. Казем-Бек приступил к сбору подготовительных материалов для написания учебного пособия (объемом в 15–20 печ. л.), которое он предполагал закончить к весне 1854 г. При этом Казем-Бек выразил готовность безвозмездно передать свой труд в полное распоряжение Военного министерства для использования в качестве учебного пособия для офицеров, изучающих турецкий язык.

Сам учебный курс турецкого языка, по замыслу Казем-Бека, должен был длиться четыре месяца и состоять из трех лекций в неделю. Число слушателей ограничивалось 50 офицерами, которые назначались Военным министерством. Посторонние слушатели на курсы не допускались. К занятиям Казем-Бек предполагал привлечь двух своих помощников – муллу Гусейн Фейзханова и каллиграфа Ибни-Ямина, которые должны были заниматься со слушателями во время практических занятий.

Казем-Бек представил также на рассмотрение Военного министерства план учебного пособия турецкого языка и план самого учебного курса. Учебное пособие состояло из четырех отделений: первое – очерк грамматики турецкого языка с указанием при необходимости на отличительные особенности малоазиатского диалекта, очерк дополнялся примерами для упражнений по всем основным частям речи; второе – языковые ситуации и тематическая лексика («разговоры») «о самонужнейших предметах офицерской полезной жизни во время похода, войны и мира, как то: о предметах окружающего нас мира; о распознании дороги; о путях сообщения; о местности; о разговорах с пленными; о нуждах жизни и пр.»[87]. Третье отделение включало «избранные статьи на турецком языке» и предназначалось для офицеров, занимающихся по углубленной программе. Четвертое отделение состояло из двустороннего русско-турецкого и турецко-русского словаря, причем в первую часть входили общеупотребительные выражения и лексика, а во вторую – лексика, используемая в учебном пособии. Развитие лексического запаса и разбор хрестоматийных статей предполагалось осуществлять по принципу от простого к сложному. Диалектное различие в языке указывалось в скобках, произношение турецких слов давалось русскими буквами.

Учебная программа курсов делилась на два разряда: первый – «для начинающих и не имеющих никаких еще сведений в восточных языках», второй – «для тех, кто уже знаком с первоначальными элементами языка». Весь курс строился на основе 50 лекций продолжительностью по полтора часа каждая. В первом разряде четыре лекции посвящались изучению букв «в разных их положениях с правильным произношением», составлению слогов, слов, упражнению в чтении и письме на основе примеров. Восемь лекций отводилось на чтение и письменные занятия с изучением краткого очерка грамматики турецкого языка. Десять лекций предназначалось для продолжения занятий по письму и чтению, закреплению грамматики и для грамматического разбора при чтении и переводе с турецкого на русский язык самых простых статей. Остальные лекции составляли занятия по разговорной практике, переводу с турецкого на русский и с русского на турецкий язык. В течение всех лекций проводились упражнения по чтению и письму под диктовку. Во втором разряде шесть лекций отводились для занятий по чтению, письму и грамматическому разбору. Еще шесть лекций использовалось для перевода с грамматическим разбором с турецкого на русский язык. Остальные лекции посвящались разговорной практике и переводу с русского на турецкий язык.

12 декабря 1853 г. директор Императорской военной академии генерал-адъютант И. О. Сухозанет доносил военному министру о том, что имел личную встречу с профессором Казем-Беком для обсуждения деталей организации курсов. «Касательно распределения времени, – сообщал Сухозанет, – и порядка преподавания все уже условлено окончательно, и кафедра турецкого языка в академии будет открыта немедленно по получении распоряжения о сем»[88]. Рапорт Сухозанета военным министром был доложен императору Николаю I, который лично интересовался развитием проекта. Вскоре князь Долгоруков уведомил Сухозанета о том, что «Государь император <…> с удовольствием Высочайше разрешил соизволить открыть кафедру турецкого языка в Императорской военной академии»[89].

20 декабря 1853 г. последовал приказ по академии, в котором указывалось: «Преподавание турецкого языка в Военной академии принял на себя безвозмездно ординарный профессор Императорского Санкт-Петербургского университета действительный тайный советник Мирза Казем-Бек. Лекции назначаются по понедельникам и субботам вечером от семи с половиной до девяти часов, а по четвергам от восьми с половиной до десяти часов утра в часы, назначенные для классных академических занятий. При таковых лекциях должен всегда находиться дежурный полковник»[90].

После отбора слушателей академии, предназначенных для изучения турецкого языка, выявилось еще 13 вакантных мест, которые были предложены для офицеров Генерального штаба. Вице-директор академии генерал-майор Г. Ф. Стефан в письме на имя вице-директора Департамента Генерального штаба генерал-лейтенанта Е. Е. Ризенкампфа просил сообщить, «не найдется ли желающих слушать лекции» из числа офицеров Генерального и Гвардейского Генерального штаба[91]. В ответном письме Ризенкампф представил список офицеров Департамента Генерального штаба, изъявивших желание изучать турецкий язык на учрежденных в академии курсах. Кроме того, Ризенкампф ставил в известность, что от Гвардейского Генерального штаба кроме пяти выделенных вакансий имеется еще пять офицеров, желающих изучать турецкий язык. В связи с этим Ризенкампф обращался к генералу Стефану с просьбой предоставить возможность еще пяти («или по крайней мере трем») офицерам заниматься на курсах.

Как следует из документов, для обучения на курсах турецкого языка от Гвардейского Генерального штаба рекомендовались: капитан Г. В. Мещяринов, штабс-капитаны П. Д. Зотов, И. В. Турчанинов и И. П. Новиков, поручик Ф. П. Веймарн. От Генерального штаба – полковник Н. Х. Агте, подполковник барон А. К. фон Штакельберг, капитаны А. П. Клачков, князь И. А. Мещерский, штабс-капитаны П. И. Мезенцов, М. А. Терне, И. Ф. Пейкер, причисленный к Генеральному штабу ротмистр А. И. Беренс. Позже штабс-капитан Пейкер отказался от курсов, и его место было предоставлено офицеру Гвардейского Генерального штаба[92]. Полный список офицеров-слушателей Императорской военной академии и офицеров Генерального и Гвардейского штаба, обучавшихся на курсах, остается неизвестным. Из офицеров Генерального штаба, проходивших обучение на курсах турецкого языка, отметим тех, кто получил известность своей деятельностью на Востоке. Александр Иванович Беренс плодотворно занимался педагогической и научной деятельностью в стенах академии: адъюнкт-профессор, профессор и заслуженный профессор военной истории и стратегии в НАГШ (1855–1875 гг.), генерал-майор (1868) и член ВУК Главного штаба; совершил в 1856 г. поездку в Алжир, автор ряда востоковедных работ[93]. Петр Иванович Мезенцов также получил известность своей педагогической деятельностью, занимал должности адъюнкт-профессора в НАГШ (1856–1864), директора 2-й Московской военной гимназии (1864–1871) и Пажеского корпуса (18711878), генерал-лейтенант, член ВУК Главного штаба. Полковник Николай Христофорович Агте прославился своими путешествиями и исследованиями в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке.

На издание учебного пособия турецкого языка, приспособленного к программе курсов, Казем-Бек испросил 1000 руб. серебром, но получил отказ военного министра по причине того, что «для изучения турецкого языка уже изданы разные учебные пособия»[94]. При этом к ответу министра прилагался перечень имевшихся пособий, из которых две работы принадлежали русским востоковедам, а три были французскими.

В числе русских работ рекомендовались «Общая грамматика турецко-татарского языка», составленная самим Казем-Беком, и «Карманная книга для русских воинов в турецких походах»[95]. О последней стоит сказать особо, как об одном из первых (если не первом) опыте военного разговорника на восточном языке для русской армии. Русско-турецкий военный разговорник «Карманная книга для русских воинов в турецких походах» предназначался для чинов действующей армии в период русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Разговорник составлен профессором Санкт-Петербургского университета О. И. Сенковским. Работа состояла из двух частей: в первой части имелось два раздела – «Разговоры российско-турецкие» и «Словарь российско-турецкий употребительнейших слов». Словарь явился одним их первых русско-турецких словарей и включал в себя около 4000 слов. Вторая часть – «Основные правила турецкого разговорного языка» – явилась первой в России грамматикой турецкого языка. Работу Сенковского выгодно отличала весьма точная транскрипция турецкого языка русскими буквами. «Карманная книга» оказалась столь успешно составленной, что была переиздана в 1854 г. в период Крымской войны[96].

В качестве компромиссного варианта было принято решение не издавать пособия по турецкому языку типографским способом, а издать лекции более дешевым литографическим способом. С этим согласился и сам Казем-Бек, который писал директору Императорской военной академии: «Взявшись за дело, удостоенное монаршим одобрением, я не щадя сил предался ему; как известно начальству Военной академии, я приготавливаю все нужные материалы для моего курса, эти материалы предварительно литографируются, и мои слушатели имеют все, что нужно для успешного продолжения курса; следственно, вопрос об издании учебного пособия, о котором я имел честь предложить Военному министерству, вовсе не касается до моих занятий в Военной академии. Мои слушатели здесь будут иметь все средства к продолжению курса мною начатого и не будут нуждаться в особых учебных пособиях, имея в руках своих «Материалы для курса турецкого языка в Императорской военной академии»[97]. Первые литографированные лекции Казем-Бека были доставлены в Императорскую военную академию, Департамент Генерального штаба и в штаб Главнокомандующего Гвардейским и Гренадерским корпусами уже в конце декабря 1853 г.

Курсы турецкого языка при Императорской военной академии были полностью прочитаны профессором Казем-Беком в декабре 1853 – июле 1854 гг. и больше не возобновлялись. Отчасти этому помешали обстоятельства военного времени. Несмотря на свою краткую историю, курсы сыграли весьма важную роль в развитии в России системы военного востоковедения. Они были первой попыткой соединить высшее военное образование в России с классической востоковедной наукой. Кроме того, курсы положили собой начало подготовке военно-востоковедных кадров в Петербурге – военной столице империи. До их открытия языковые специалисты готовились на азиатских окраинах России – в Сибири, Оренбургском крае и на Кавказе. Большой успех курсов в среде офицеров Генерального штаба свидетельствовал об имевшейся уже в то время потребности у наиболее передовой части русского офицерского корпуса в изучении стран Востока и восточных языков, что было вполне естественно, принимая во внимание, что многие офицеры Генерального штаба проходили службу в Азиатской России и делали там успешную карьеру, а также тот факт, что первая половина XIX в. явилась для русской армии полосой непрерывных войн на Востоке – Кавказская война, вооруженные конфликты с Персией и Турцией, начало военных кампаний в Средней Азии. Курсы также явились примером удачного соединения академической востоковедной науки с практическими задачами военного ведомства на Востоке.

Санкт-Петербургский университет и военное ведомство

В 1860 г. при факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета кяхтинским купечеством были учреждены первые «частные» стипендии им. Н. Н. Муравьева-Амурского (Высочайше утверждена 3 октября 1860 г.) и Николая Игнатьева (Высочайше утверждена 4 апреля 1861 г.)[98]. Стипендии учреждались для поощрения молодых людей к изучению китайского, маньчжурского и монгольского языков. Согласно положению о стипендиях, стипендиат по окончании курса на факультете восточных языков и получении ученой степени обязан был прослужить по указанию правительства в пограничных пунктах, установленных для ведения сношений с Монголией и Китаем. Стипендии по своим размерам (525 руб. в год) значительно превосходили правительственные (300 руб.). Именные стипендии не только признавали заслуги государственных деятелей, но и стимулировали процесс целевой подготовки востоковедных кадров для решения колонизационных и оборонных задач на русском Дальнем Востоке. Между тем выпускники факультета восточных языков с неохотой покидали столицу и отправлялись на восточные окраины империи. Еще осенью 1859 г. генерал-губернатор Западной Сибири генерал от инфантерии Г. Х. Гасфорт отправил в адрес руководства факультета запрос, «не желает ли кто из окончивших курс факультета занять вакантную должность старшего переводчика татарского языка при генерал-губернаторе». Желающих ехать в Сибирь не оказалось. Летом 1863 г. на факультет поступила аналогичная просьба найти кандидата на вакантную должность переводчика маньчжурского языка при военном губернаторе Амурской области, но и она осталась безответной.

В разные годы отдельным офицерам по личной инициативе в качестве вольнослушателей удалось получить востоковедное образование в ведущих учебных заведениях России: генералы Д. Н. Богуславский, П. Ф. Унтербергер и Генерального штаба полковник Н. А. Караулов закончили факультет восточных языков Санкт-Петербургского университета, генерал М. А. Терентьев – Лазаревский институт восточных языков. Все они получили известность на ниве военного востоковедения и внесли в его развитие весомый вклад. Вместе с тем подготовка офицеров-востоковедов в этих учебных заведениях носила случайный характер, без какого-либо участия со стороны военного ведомства.

Главный штаб для подготовки офицеров-востоковедов со знанием китайского и японского языков для войск Приамурского военного округа рассматривал возможность обучения офицеров на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета. С этой целью предполагалось ежегодно направлять на факультет восточных языков двух офицеров для изучения китайского и японского языков. Каждому офицеру предполагалось выдавать по 600 руб. в год на оплату лекций и учебные пособия. В 1895 г. Главный штаб испрашивал Высочайшее разрешение на выделение средств на университетскую подготовку военных специалистов: на 1896 г. – 1200 руб., 1897 г. – 2400 руб., 1898 г. и последующие – 3600 руб.[99] Такое разрешение последовало, и Главный штаб получил испрашиваемые средства.

Между тем проект так и остался нереализованным в связи с обращением временно командующего войсками Приамурского военного округа генерал-лейтенанта Н. И. Гродекова в Главный штаб с просьбой разрешить использовать средства, выделенные для подготовки офицеров на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета для устройства во Владивостоке офицерского курса китайского, японского и корейского языков. Генерал-адъютант Н. Н. Обручев счел возможным согласиться с предложением Гродекова в связи с тем, что «преподавание языков в университете более теоретическое, а на Дальней окраине нужны по преимуществу практические знания»[100].

В более поздний период в военном ведомстве также изучалась возможность подготовки кадров на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета, к примеру, известен проект генерала В. П. Целебровского (1901 г.), о котором будет сказано ниже. Однако дальше изучения возможностей военное ведомство не продвинулось, причиной тому, возможно, были опасения поместить офицеров в студенческую среду. В послемилютинский период в военном ведомстве на университеты смотрели как рассадники антиправительственной пропаганды. В известной мере такие опасения имели свои основания, об этом будет сказано в разделе, относящемся к истории офицерского отделения Восточного института во Владивостоке.

Лингвистические работы: словари, учебные пособия, разговорники

Важное значение для развития в русской армии традиций изучения восточных языков имела деятельность выдающегося русского лингвиста и кавказоведа Петра Карловича Услара (1816–1875). Получив образование в Инженерном училище и Императорской военной академии, П. К. Услар непродолжительное время служил в Отдельном Сибирском корпусе (1844–1846), дивизионным квартирмейстером 1-й Гренадерской дивизии, принимал участие в Венгерском походе 1849 г. В мае 1850 г. Услар был назначен на службу в Отдельный Кавказский корпус (с 6 декабря 1857 г. – Кавказская армия) и провел на Кавказе без малого четверть века[101]. В штабе Кавказской армии на Услара были возложены работы по военно-статистическому описанию Эриванской губернии и составлению истории Кавказа. С конца 1850-х гг. П. К. Услар принимается за изучение языков народов Кавказа и посвящает этому грандиозному делу всю свою последующую жизнь[102]. Изучение языков горских народов Кавказа Услар начал с западно-кавказской группы – черкесского, абхазского и убыхского. Результаты работ по изучению черкесского и убыхского языков (вместе с очерком сванской грамматики) были опубликованы уже после смерти Услара. В 1861–1862 гг. Услар работал над составлением грамматики и азбуки абхазского языка, изучение которого положило начало серии лингвистических работ по кавказским языкам. В 1861 г. Услар разрабатывает «Кавказскую азбуку» в качестве универсальной основы для записи бесписьменных кавказских языков. За основу он взял принцип грузинской азбуки с использование русских букв и букв осетинского словаря, созданного русским лингвистом А. М. Шёгреном. К разработке грамматик, букварей и словарей горских языков Кавказа Услар привлекал наиболее образованных горцев – носителей языка. В относительно короткий период времени ему удалось разработать кабардинскую азбуку и чеченскую грамматику. Отлитографированные монографии «Абхазский язык» и «Чеченский язык» Услар представил на конкурс Императорской академии наук и был удостоен за эти сочинения Демидовской премии.

С 1863 г. Услар приступает к изучению дагестанских языков – аварского, лакского («казикумухского»), арчинского, ураклинского («хюркилинского»), лезгинского («кюринского») и табасаранского. В этот период Услар много путешествовал по Кавказу, проживал в удаленных и не всегда безопасных местах края, встречался со многими просвященными горцами. В ходе многочисленных поездок Услар разработал основы методики полевых исследований в российском языкознании. Лингвистические работы Услара (за исключением грамматики табасаранского языка[103]) были опубликованы уже после его смерти Управлением Кавказского учебного округа[104]. Научное наследие Услара не ограничивается только лингвистическими работами, он также известен своими исследованиями в области этнографии и истории кавказских народов.

В 1894 г. штабом Приамурского военного округа была организована крупная рекогносцировка малоизвестных районов Уссурийского края силами нескольких рекогносцировочных групп. Одну из них возглавлял начальник строевого отделения штаба Владивостокской крепости Генерального штаба капитан С. Г. Леонтович. В его задачу входило исследование бассейна р. Тумнин, впадающей в Татарский пролив. Им был собран ценный географический и статистический материал, представленный в штаб округа в форме отдельной записки. За выдающиеся научные результаты рекогносцировки и «лишения, которые экспедиции пришлось испытать в дикой и негостеприимной стране» удостоен ордена Св. Анны 3-й ст. На основе лингвистических материалов рекогносцировки Леонтович составил «Краткий русско-ороченский словарь с грамматической заметкой»[105]. За исполненную работу был избран в члены-сотрудники Общества изучения Амурского края.

До появления работы Леонтовича уже имелся небольшой словарь, составленный протоиереем Александром Протодиаконовым и изданный Православным миссионерским обществом[106]. Леонтович обнаружил в словаре Протодиаконова, основанном на малораспространенном амурском наречии орочского языка, некоторые неточности и ошибки. На основе собранного в ходе рекогносцировки лингвистического материала Леонтович создал свой словарь орочского языка, в основу которого был положен тумнинский диалект, более крупный и распространенный в бассейне р. Тумнин. В словаре Леонтович рассмотрел также фонетические особенности и грамматику орочского языка, в котором на тот момент отсутствовала письменность. Словарь Леонтовича явился важным вкладом в изучение южной группы тунгусо-маньчжурских языков.

В середине 1880-х гг. Главный штаб приступил к реализации важного проекта по изданию разговорников на восточных языках, предназначенных для использования офицерами строевых частей и проходящими службу по линии военно-народного управления. В основу проекта легло предложение А. В. Старчевского[107], известного в России журналиста и историка русской литературы, передать безвозмездно Военному министерству подготовленные им разговорники с русского на восточные языки. Старчевский еще в 1878 г. по поручению военного губернатора Семиреченской области генерала Г. А. Колпаковского составил «Спутник русского человека по Средней Азии». «Спутник» состоял из словарей и кратких грамматических очерков узбекского, казахского, татарского и таджикского языков. Издание пользовалось спросом, и им были снабжены все офицеры и чиновники Степного генерал-губернаторства[108].

Предложение Старчевского было поддержано начальником Тверского кавалерийского училища генерал-майором бароном А. А. Бильдерлингом. В специальной записке, подготовленной для ВУК Главного штаба, Бильдерлинг указывал на неудовлетворительное положение в русской армии дела изучения иностранных языков и рекомендовал воспользоваться предложением Старчевского с тем, чтобы придать процессу изучения иностранных языков «практический, а не учено-филологический интерес». «Занятия эти (иностранными языками. – М. Б.), – отмечал Бильдерлинг, – в наших учебных заведениях идут крайне неудовлетворительно, и, несмотря на признанную всеми способность славянских рас усваивать иностранные языки, большинство нашей молодежи после восьмилетних занятий французским и немецким языками не говорит впоследствии ни на одном из этих языков.

Так, например, во время последней войны [с Турцией] парламентер выехал однажды на аванпостную цепь[109], занятую эскадроном вверенного мне полка. Несмотря на то, что высланный из армии Мегмета Али-паши[110] турецкий офицер отлично говорил по-французски, ни эскадронный командир, ни его офицеры не могли с ним объясниться и просили меня выехать на аванпосты»[111].

Бильдерлинг отмечал, что собранный Старчевским богатый лингвистический материал еще не издан, сам Старчевский человек уже не молодой и что в случае его смерти накопленный полувековой работой материал может пропасть бесследно. Бильдерлинг считал, что «для целей военных, административных и коммерческих желательно, подобно тому как в Англии, иметь возможно большее число справочных книжечек, карманных переводчиков, словарей нужнейших слов для разных языков, на которых говорят наши соседи»[112]. Записка генерала Бильдерлинга, имевшего влияние в ВУК Главного штаба и пользовавшегося личным расположением начальника Главного штаба Н. Н. Обручева, имела важное значение для успеха всего проекта по изданию разговорников восточных языков для нужд русской армии.

В феврале 1886 г. начальник Главного штаба докладывал военному министру, что Старчевский в течение 40 лет собрал до 700 тыс. «слов разных языков и наречий» и по разработанной им системе составил самоучители для десяти азиатских языков – «персидского, курдского, афганского, бухарского, тибетского, монгольского, маньчжурского, китайского, корейского, японского и подготовил материал для руководств турецкого, арабского, мадьярского, татарского, тюркского, индустанского и тунгузского языков»[113]. Все самоучители Старчевский снабдил разговорной лексикой (слова и фразы), а также необходимой военной лексикой и краткими словарями с русского на восточные языки. Старчевский предлагал Главному штабу издать на выбор пять самоучителей и просил выделить на издание каждого по 150 руб. и еще 100 руб. на «наем помощника для надзора за печатанием».

Генерал-адъютант Н. Н. Обручев предлагал воспользоваться предложением Старчевского и приступить к изданию самоучителей, начиная с персидского языка. «Предлагаемые Старчевским самоучители, – отмечал Обручев, – будут весьма полезны не только лицам, командируемым для исследования Азии, но и всем офицерам и чиновникам, служащим на окраине и в частях Империи, населенных татарами, киргизами, китайцами и пр., а также всем нашим купцам, ведущим торговлю с Азиею»[114]. Обручев предлагал в качестве первого шага издать до 1000 экз. самоучителей персидского, турецкого, сартовского и китайского языков. Поскольку сам Старчевский не был знатоком восточных языков, то в помощь ему были привлечены авторитетные специалисты – военный востоковед генерал-лейтенант Д. Н. Богуславский для составления персидского, турецкого и сартовского самоучителей и известный китаевед, русский консул в Ханькоу П. А. Дмитревский для работы над китайским самоучителем. Предложения Обручева были встречены с полным пониманием военным министром П. С. Ванновским, одобрившим реализацию проекта.

В октябре 1886 г. Обручев докладывал Ванновскому, что изданные Старчевским «Переводчики»[115] с персидского, турецкого, сартовского и китайского языков тиражом в 1000 экз. каждый доставлены в Главный штаб[116]. «Переводчики» Старчевского были отправлены в войска Кавказского, Туркестанского, Омского, Приамурского, Иркутского и Одесского военных округов, на офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД, в штаб войск Гвардии и Петербургского военного округа, Азиатскую часть Главного штаба[117], Азиатский департамент МИД, в Николаевскую академию Генерального штаба, военным агентам в Константинополе и Пекине, заведующему обучением персидской кавалерии.

«Переводчики» Старчевского быстро разошлись по войскам и получили в целом положительную оценку офицеров, соприкасавшихся с восточными языками по роду службной деятельности. В апреле 1887 г. военный агент в Константинополе доносил в ВУК Главного штаба: «Пять экземпляров “Переводчика с русского языка на турецкий” Старчевского, полученные мной из канцелярии Комитета в Петербурге, розданы мною офицерам парохода “Тамань”[118], занимающимся изучением турецкого языка. Ввиду встретившейся надобности для тех же офицеров и вновь ожидаемых имею честь покорнейше просить зависящих распоряжений для высылки мне еще десяти экземпляров упомянутого “переводчика”»[119].

Старчевский еще в 1878 г. обращался в ВУК Главного штаба с предложением профинансировать издание подготовленного им «афганско-русского и русско-афганского словаря и разговорников (военных) и грамматического очерка языка»[120].

По отпечатании тиража Старчевский выражал готовность передать в распоряжение военного ведомства 200–300 экз. словаря и разговорника. Это лингвистическое пособие представляло значительный интерес для Главного штаба в связи с обострением военно-политической обстановки вокруг Афганистана и началом второй англо-афганской войны (1878–1880). Главный штаб обратился с просьбой к известному востоковеду И. П. Минаеву дать оценку работе Старчевского с научной и практической точки зрения. Минаев высказался резко против работы Старчевского, указав, что она во многом скомпилирована со словаря британского военного медика Г. Беллью[121] и «не имеет никакого научного достоинства, и сомнительно, чтобы ею возможно было воспользоваться для практических целей»[122]. Вместо издания работы Старчевского Минаев предлагал переиздать в русском переводе сам первоисточник – словарь Беллью[123].

В рассматриваемый период разработкой военно-востоковедных лингвистических пособий плодотворно занимался Генерального штаба подполковник Н. А. Волошинов. В конце 1884 г. он был командирован с научной целью на Командорские острова и по делам службы провел полтора месяца в Японии. Находясь в Японии, он на собственном примере убедился в том, насколько сложно подыскать в Японии хорошего переводчика японского языка. Постоянные трудности в переводе испытывали и офицеры русских военных кораблей и судов, имевших зимнюю стоянку в Йокогамском порту. Это обстоятельство подтолкнуло Волошинова к мысли составить специальный русско-японский разговорник. «С этой целью, – доносил он в Главный штаб, – я взял с собой один экземпляр книжки “Военный переводчик с русского языка на турецкий, болгарский и румынский” издания Военно-ученого комитета Главного штаба 1877 года. Убедившись на практике в полной пригодности этой книжки при сношениях с турками, румынами, а также болгарами во время последней русско-турецкой войны и считая ее за наиболее краткий, но вместе с тем вполне достаточный сборник всего того, что нужно для сношений с иностранцами, я принял ее за образец»[124].

Волошинов обратился к переводчику Российского императорского консульства в Йокогаме Ханиуде с просьбой составить русско-японский переводчик. Ханиуда давно служил в консульстве, заведуя канцелярией и исполняя обязанности переводчика при официальных сношениях русского консула с японцами. Он изучил русский язык в русской школе в Токио и продолжительное время совершенствовал свои знания как разговорного, так и литературного языка, занимаясь переводами русской литературы на японский язык. Волошинов попросил Ханиуду исполнить работу как можно тщательнее, не торопясь с ее окончанием, с тем, чтобы избежать ошибок и неточностей. В конце 1885 г. Ханиуда закончил работу и прислал ее рукопись Волошинову в Хабаровск.

Неотложные служебные дела и недостаток шрифта не позволили Волошинову издать «Переводчик» в типографии штаба Приамурского военного округа. Находясь в ноябре 1886 г. в служебной командировке в Петербурге, Волошинов представил в ВУК Главного штаба рукопись работы и обратился с просьбой помочь издать «Переводчик». В докладной записке на имя военного министра начальник Главного штаба генерал-адъютант Н. Н. Обручев отмечал: «Эта книга по системе отличается от китайского переводчика, изданного г. Старчевским, но для военных целей она более пригодна, потому что в ней отдел военных фраз и военный словарь несравненно обширнее. Главное же достоинство “Японского переводчика” состоит в том, что транскрипция слов сделана на месте и природным японцем»[125]. Обручев предложил издать «Японский переводчик» тиражом в 1200 экз., из которых 300 экз. безвозмездно передать подполковнику Волошинову «в возврат сделанных им затрат по заказу этой книги». Военный министр полностью согласился с мнением Обручева. 19 марта 1887 г. Обручев представил Ванновскому экземпляр изданного «Японского переводчика», первого в военном ведомстве издания на японском языке[126].

В докладной записке П. С. Ванновскому по поводу издания «Японского переводчика» Н. Н. Обручев также высказал мысль о желательности иметь аналогичное издание по монгольскому языку. Для подготовки такого пособия он предлагал обратиться к командующему войсками Забайкальской области с просьбой оказать содействие в подборе офицера, хорошо знающего монгольский язык, для работы над «Монгольским переводчиком». Н. Н. Обручев считал, что выполнить эту работу будет проще в Забайкалье, «где знание монгольского языка довольно распространено, чем в Петербурге, где трудно найти человека свободно говорящего по-монгольски и в то же время знающего русский язык». Найти такого специалиста в Забайкалье не удалось, и за разработку «Переводчика» взялся полковник Н. А. Волошинов. Основную работу по составлению русско-монгольского разговорника принял на себя видный русский монголовед профессор факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета А. М. Позднеев[127].

В самом начале русско-японской войны Главный штаб в спешном порядке осуществил переиздание «Японского переводчика» полковника Волошинова и Ханиуды[128]. Переиздание разговорника велось под руководством помощника начальника 7-го отделения (военная статистика иностранных государств) Главного штаба полковника М. А. Адабаша. В работе ему помогал мичман А. А. Де-Ливрон (Деливрон), выпускник Морского кадетского корпуса и юридического факультета Токийского университета (1903). Де-Ливрон в 1903 г. издал в Порт-Артуре «Русско-японский словарь», который в 1904 г. вышел вторым изданием[129].

Издание Адабаша вызвало критику со стороны чиновника Главного управления уделов В. П. Панаева[130], который в самом начале войны с Японией также издал русско-японский военный разговорник, составленный по его просьбе японцем Иосибуми Куроно[131]. «Как мог полковник Адабаш, – задавался вопросом Панаев, – редактировать столь ответственное издание, как разговорное пособие для военных, сам будучи совершенным невеждой в японском языке, является более чем непонятно. Но во всяком случае факт тот, что из-под его редакции вышел безграмотный японский переводчик, отнюдь не может хоть мало-мальски послужить намеченной цели. Однако, как об этом ни указывалось Панаевым Адабашу, какие доказательства он тому ни приводил, все было напрасно, и полковник Адабаш продолжал и продолжал наводнять армию десятками тысяч экземпляров своей макулатуры, благо это право было в его руках»[132].

В начале русско-японской войны В. П. Панаев обратился в Главный штаб с предложением приобрести у него права на издание составленного им «Военного русско-японского толмача». Главный штаб отклонил предложение по причине как высокой стоимости – 40 000 руб., так и в связи с тем, что в феврале 1904 г. вышло второе издание «Русско-японского переводчика». После войны Панаев предпринимал энергичные усилия, чтобы добиться покупки военным ведомством его работы. С этой целью он не только обращался на имя военного министра, но и непосредственно к императору Николаю II. В настойчивых предложениях Панаева Главный штаб даже обнаружил признаки «предложения взятки»[133]. После отказа военного ведомства от услуг Панаева последний обвинил Главный штаб в том, что при издании «Русско-японского переводчика» из работы Панаева были без его разрешения позаимствованы «таблицы числительных». Панаев пригрозил Главному штабу судебным разбирательством, но затем предложил мировую с условием, что его работа все же будет приобретена военным ведомством со скидкой.

В сентябре 1909 г. Генеральный штаб окончательно отказался от всяких переговоров с Панаевым по поводу его «Толмача». Генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал-майор Ю. Н. Данилов отмечал в этой связи: «Отклонение покупки стереотипа было вызвано, во-первых, его непомерной дороговизной, совершенно несоразмерной с достоинством издания, а во-вторых, и это главным образом, отрицательными отзывами специалистов о выпущенном г-ном Панаевым “Толмаче”, причем достоинства “Толмача” были сравнены с изданным Главным штабом “Переводчиком”. Между прочим, это сравнение привело к заключению, что “Толмач” не отличается никакими преимуществами перед “Русско-японским переводчиком”, а приложенная к “Толмачу” “Таблица чисел”, которой издатель придает особенное значение, составлена крайне небрежно и поверхностно, не говоря уже о том, что она далеко не обнимает все необходимые и употребительные в японском языке категории числительных»[134].

В период русско-японской войны Главный штаб предпринял также издание русско-корейского словаря «Разведчику в Корее», предназначенного для частей войск, действовавших на Дальнем Востоке[135].

В 1887 г. выходит в свет один из первых в России военно-технических словарей на восточных языках, подготовленный директором Учебного отделения восточных языков при Азиатском департаменте МИД М. А. Гамазовым, – «Краткий военно-технический русско-французско-турецко-персидский словарь с русскою транскрипцией восточных слов»[136]. Экземпляр словаря был подарен Гамазовым военному министру П. С. Ванновскому. При работе над словарем Гамазов пользовался широкой поддержкой Главного штаба. По просьбе Гамазова ВУК Главного штаба отдал распоряжение русскому военному агенту в Константинополе собрать и отправить в Петербург новейшие турецкие издания по военному делу. В марте 1886 г. состоящий при военном агенте Генерального штаба подполковник Н. М. Чичагов доносил управляющему делами ВУК генерал-лейтенанту Ф. А. Фельдману, что для Гамазова приобретены и отправлены в Петербург «турецкие руководства, принятые в училище генерального штаба в Константинополе». Среди отправленных наставлений и учебников оказались: «Тактическое учение», «Организация и устройство иностранных армий» (2 тома), «Курс тактики», «Курс полевой фортификации» (с атласом), «Курс топографии», «Курс артиллерии» (2 тома), «О порядке службы в военное время» (2 тома). Кроме того, как указывал Чичагов, в скором времени он надеялся дополнительно приобрести еще несколько изданий, из которых «наиболее интересными будут география и устройство турецкой армии»[137].

Глава II

Офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД

Часть первая (1883–1901)

Втечение почти десяти лет с момента закрытия в 1874 г. отделений восточных языков при Оренбургской и Омской военных прогимназиях и вплоть до открытия офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД в 1883 г. в русской армии отсутствовала какая-либо системная подготовка специалистов со знанием восточных языков, и наступил кадровый кризис, последствия которого не замедлили сказаться в период русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

Реализация проекта специальных офицерских курсов восточных языков произошла на смене эпох в истории развития русской императорской армии – «милютинской» и «ванновской» и хронологически совпадает с крупными кадровыми перестановками в высшем руководстве Военного министерства, произошедшими после ухода Д. А. Милютина с поста военного министра. При военном министре П. С. Ванновском, в период деятельности которого быстрыми темпами происходило усиление военного потенциала России на Востоке, в руководстве Главного штаба образовалась влиятельная группа генералов, которую условно можно назвать «азиатским лобби». К ней относились начальник Главного штаба Н. Н. Обручев, управляющий делами ВУК Главного штаба Ф. А. Фельдман, генералы при Главном штабе А. Н. Куропаткин, Л. Н. Соболев, Н. М. Пржевальский, заведующий Азиатской частью Главного штаба Л. Ф. Костенко и др. Представители этой группы не только выступали за наращивание русского оборонного потенциала в Азии, но и придерживались той идеи, что Россия должна быть хорошо осведомлена о военно-политической обстановке в сопредельных странах Востока. Как ближайший результат деятельности «азиатского лобби», следует рассматривать реализацию программы военно-географических исследований в Центральной Азии и на Дальнем Востоке, учреждение института военных агентов и негласной агентуры в сопредельных азиатских государствах, издание специализированных военно-востоковедных изданий. Эта новая концепция усиления русской армии на Востоке явилась тем благоприятным событийным и интеллектуальным фоном, на котором происходило создание офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД[138].

После учреждения в Министерстве иностранных дел России Азиатского департамента (1819 г.) при последнем в 1823 г. было открыто особое учебное отделение с целью «приготовления молодых людей к драгоманской службе при императорских миссиях и консульствах на Востоке»[139]. Это отделение иногда неофициально именовалось Институтом драгоманов. Первоначально на учебном отделении велось преподавание пяти иностранных языков – арабского, персидского, турецкого, новогреческого и французского, а также отдельного курса мусульманского права. Знание французского языка при поступлении в учебное отделение являлось необходимым условием ввиду того, что преподавание арабского и турецкого языков велось на французском языке. Срок обучения на отделении в зависимости от потребностей Министерства иностранных дел составлял от одного до двух лет.

Руководил учебным отделением заведующий (затем – управляющий), который подчинялся непосредственно директору Азиатского департамента. С 1872 г. управляющим учебного отделения состоял известный востоковед М. А. Гамазов[140], которого в 1893 г. сменил И. А. Иванов[141], которого, в свою очередь, в 1905 г. сменил В. А. Жуковский[142]. При руководстве учебным отделением этими лицами происходило становление и протекала основная деятельность офицерских курсов восточных языков. Профессорско-преподавательский состав отделения набирался из чиновников Министерства иностранных дел и специально приглашенных иностранных специалистов из числа «просвещенных туземцев Востока».

Штат учебного отделения был небольшой – кроме управляющего отделением имелись четыре преподавателя, секретарь и смотритель. Преподавателями на курсе состояли И. Г. Нофаль[143] – по арабскому языку и мусульманскому праву, М. К. Абединов[144] – по персидскому языку и А. Фардис[145] – по турецкому языку.

Сохранились довольно интересные зарисовки, что называется с натуры, портретов преподавателей учебного отделения, сделанные студентом отделения (19001902 гг.), впоследствии известным дипломатом С. В. Чиркиным. Мы намеренно приводим здесь пространное цитирование, чтобы лучше представить атмосферу учебного отделения и его основных деятелей. «Араб Нофаль, – вспоминал Чиркин, – был старый и больной человек, относившийся к преподаванию арабского языка совершенно индифферентно, что было в полном соответствии с отсутствием у студентов, хорошо знавших классический арабский язык, интереса к разговорному арабскому языку, без которого можно было отлично обходиться на службе. <…> При Нофале уроки сводились к болтовне на французском языке на разнообразные, большею частью фривольные темы, до которых и сам Нофаль, человек остроумный, много видавший на своем веку, был большой охотник. Изредка, в особенности в дни посещения класса И. А. Ивановым, о чем студенты знали заранее, брались за чтение арабской газеты. Квартира Нофаля находилась в доме учебного отделения, и он по болезненному состоянию (у него был не то хронический ревматизм, не то несросшийся перелом ноги), кажется, никуда не выходил. Он был единственным авторитетом министерства по арабскому языку, но в тех случаях, когда требовалось перевести какой-либо документ с арабского, работал у себя на дому»[146].

Весьма интересно представлен в описании Чиркина и другой преподаватель учебного отделения – М. К. Абединов: «Преподаватель персидского языка Мирза Казем-Бек Абединов не был настоящим коренным персом. Если не ошибаюсь, он был уроженцем Северной Персии, сродни нашим бакинским татарам. Это был уже пожилой, грузный человек, интересовавшийся главным образом состоянием биржи, готовый всегда дать справку о котировках тех или иных бумаг. Усовершенствование наше в персидском языке, самом легком и красивом из арабской группы, состояло в чтении и переводе на русский жалких тегеранской и тавризской еженедельных литографированных газет, провозглашавших благополучие и процветание нищенской и косной в то время Персии под мудрым правительством Каджарской династии»[147].

Учебное отделение располагалось в центре Петербурга недалеко от Министерства иностранных дел в особняке на ул. Большой Морской, д. 20[148]. Слушатели отделения из гражданских лиц получали комнату в этом же здании и проживали на условиях пансиона. В распоряжении учебного отделения находилась отличная библиотека, в которой имелось немало ценных и редких восточных рукописей, книг и периодических изданий.

Несмотря на то что после русско-турецкой войны 1877–1878 гг. настоятельная потребность в высшем учебном заведении для подготовки военно-востоковедных кадров сознавалась в Военном министерстве многими высшими должностными лицами, сам проект такого заведения возник достаточно случайно и не в правительственных кабинетах. Успеху дела, как это часто бывает, помог частный почин. В начале сентября 1881 г. к управляющему учебным отделением восточных языков при Азиатском департаменте МИД М. А. Гамазову обратился генерал-майор А. А. Бильдерлинг с просьбой допустить к слушанию лекций в учебном отделении трех гвардейских офицеров[149]. Генерал-майор Бильдерлинг, выпускник Пажеского корпуса, видный и влиятельный представитель сообщества гвардейских офицеров, не мог не посодействовать просьбе молодых офицеров, увлекшихся благородной мыслью об изучении восточных языков. В ответном письме Бильдерлингу Гамазов сообщил, что хотя в предыдущие годы отдельные офицеры и могли посещать лекции на начальном курсе, удовлетворить просьбу стало невозможным в связи с изменениями в порядке обучения – приемом на курс только закончивших изучение восточных языков в Санкт-Петербургском университете или в Лазаревском институте – и в связи с ликвидацией начального курса[150].

Вместе с тем Гамазов отнесся весьма сочувственно к идее организовать обучение офицеров на вверенном ему отделении, выдвинув условие, что такое обучение должно финансироваться Военным министерством. В письме к Бильдерлингу он сообщал, что ранее имел беседу с военным министром Д. А. Милютиным, и тот вполне разделял мнение Гамазова. «Если Военное министерство сознает пользу, по-видимому несомненную, – отмечал Гамазов, – иметь собственных специалистов восточных языков, то оно едва ли остановится перед незначительными для достижения этих целей расходами в размерах не многим более 2000 руб. в год»[151].

Готовность к открытию курсов, выраженная М. А. Гамазовым, а также последующая активность, проявленная им в переписке с Главным штабом, со стороны могли показаться довольно необычными, принимая во внимание традиционную манеру ведения дел на Певчьем мосту и боязнь взять на себя дело новое и неизвестное. Чтобы сдвинуть дело с мертвой точки и открыть курсы, Гамазов способствовал приему на учебу первых офицеров «без расхода от казны». Он же заявлял, что преподаватели отделения готовы трудиться на благо военного ведомства и интересы дела «ставят выше денежных расчетов».

В то же время в вопросе о создании офицерских курсов у управляющего учебным отделением могла быть вполне определенная мотивация, оставшаяся за кадром официальной переписки с военным ведомством. Дело в том, что к моменту описываемых событий учебное отделение переживало не самые лучшие времена. По штату в отделении имелись всего семь студентов и один-два вольнослушателя. Выпуски также были немногочисленны – обычно два-три, редко пять человек в год. Фактически отделение готовило «штучный товар», и подготовка таких специалистов обходилась достаточно дорого. Содержание самого учебного отделения обходилось министерству в приличные суммы, и на него начинали смотреть как на обузу и явный пережиток. Среди студентов отделение часто называлось «лавочкой» ввиду его общей бесполезности для тех, кто уже владел восточными языками. «Я думаю, – отмечал в этой связи С. В. Чиркин, – мало кто слышал о существовании учебного отделения восточных языков. Странное это было учреждение, существовавшее по инерции и совершенно ненужное для молодых людей с хорошей теоретической подготовкой по языкам Ближнего и Среднего Востока»[152].

В условиях явно обозначившегося в учебном отделении кризиса интерес Военного министерства к учебному отделению был для М. А. Гамазова подарком небес; он быстро оценил ситуацию и постарался не упустить момент. Внезапно открывшийся проект позволял Гамазову значительно поднять авторитет возглавляемого им учреждения и вывести его из нараставшего кризиса. После открытия офицерских курсов число обучающихся в стенах отделения выросло более чем в двое. Начиная с 1887 г., количество офицеров, обучавшихся на учебном отделении, постоянно превышало количество студентов. С этой поры М. А. Гамазов значительно укрепил свое личное влияние, он стал вхож в высшие кабинеты Главного штаба, получил возможность инициировать через военное ведомство награждение своих сотрудников, добиваться выделения дополнительных средств на оплату лекций, издание пособий и пр.[153] Из захиревшей «лавочки» учебное отделение довольно быстро превратилось в солидный учебный центр, респектабельный и авторитетный.

Возвращаясь к событиям осени 1881 г., заметим, что решение вопроса о финансировании офицерских курсов было выдвинуто Гамазовым в качестве основного условия. В представленном им проекте сметы будущего курса расчет основывался на том предположении, что на курсе будут обучаться десять офицеров-слушателей, изучающих арабский, персидский и турецкий языки, и что лекции будут вестись три раза в неделю. В смете расходов по содержанию курса на выплату вознаграждения трем преподавателям предусматривалось 2160 руб. в год. В случае заинтересованности Военного министерства в изучении офицерами языков, распространенных в Средней Азии, предусматривалось приглашение дополнительного преподавателя с вознаграждением в 720 руб. в год. При большем комплекте обучающихся офицеров от Военного министерства потребовалась бы и дополнительная сумма на приобретение для офицеров-слушателей учебных пособий. В заключении письма к генералу Бильдерлингу Гамазов сообщал, что в случае интереса к этому предложению со стороны Военного министерства он готов обсудить вопрос с представителями Главного штаба.

Письмо Гамазова было переправлено генералом Бильдерлингом в ВУК Главного штаба. Оно инициировало рассмотрение вопроса об офицерском курсе в Военном министерстве. События при этом развивались достаточно стремительно, без традиционной канцелярской волокиты. Это было весьма необычно, принимая во внимание то обстоятельство, что для военного ведомства обсуждаемый вопрос не относился на тот момент к числу приоритетных. Не исключено, что к ускоренному решению вопроса об открытии офицерских курсов могли быть причастны влиятельные лица, в том числе и из царственных особ[154].

2 октября 1881 г. военный министр в отношении на имя министра иностранных дел просил сообщить, на каких условиях могло бы состояться обучение офицеров на подготовительном отделении восточных языков[155]. В ответном письме управляющий МИД статс-секретарь Н. К. Гирс сообщил, что со стороны его ведомства «не встречается никаких препятствий к допущению офицеров к слушанию лекций»[156]. В письме Гирс повторил те же условия обучения офицеров на подготовительном отделении, что были высказаны ранее тайным советником Гамазовым. Для решения конкретных вопросов по созданию офицерского курса Н. К. Гирс предлагал Военному министерству войти в сношения с управляющим учебным отделением.

Военный министр на основании письма Н. К. Гирса отдал распоряжение начальнику Главного штаба обсудить вопрос с управляющим учебным отделением МИД. Для выяснения деталей вопроса генерал-адъютант Н. Н. Обручев распорядился вызвать к нему трех гвардейских офицеров, с которых, собственно, и началась вся история с учебным отделением. По итогам рассмотрения вопроса Обручев докладывал военному министру: «Предварительно испрошения установленным порядком денежного ассигнования на устройство особых курсов для офицеров, желающих заняться изучением восточных языков с целью занятия впоследствии должностей агентов в пограничных азиатских государствах (подчеркнуто в тексте документа военным министром П. С. Ванновским. – М. Б.), приглашены были для личного объяснения заявившие такое желание офицеры.

При переговорах с ними, а равно с управляющим учебным отделением Азиатского департамента тайным советником Гамазовым выяснились, между прочим, размеры воспособлений, на которые рассчитывают упомянутые офицеры. Из числа их один только прапорщик Гольцгауэр ограничивается просьбою об освобождении его от обыкновенных служебных занятий, т. е. об откомандировании от полка на том же основании, как это положено для поступающих в военные академии. Остальные же офицеры, число которых возросло теперь до пяти, просят поставить их в денежном отношении в такое положение, которое не было бы менее выгодным, чем настоящее их положение в полку, где они пользуются, по гвардейскому окладу, полуторным содержанием, казенною квартирою и прислугою. На этом основании они просят о назначении им тех же добавочных окладов, которые положены для обучающихся в академии Генерального штаба. Один из этих офицеров просит сверх того о назначении суточных ввиду недостаточности денежного квартирного оклада[157].

Ссылка офицеров на права академистов представляется не вполне основательною, так как поступление в академию обставлено условиями экзамена, гарантирующими интерес казны от расхода, который может оказаться впоследствии бесполезным; поступление же на предполагаемые курсы последует без экзамена; предметы изучения в академии представляют во многом менее затруднения, чем изучение азиатских языков.

Тайный советник Гамазов разделяет мнение о том, что было бы желательно, по крайней мере в течение первого года лекций, пока не выяснятся успехи обучающегося, ограничить по возможности отпускаемые добавочные оклады, дабы назначаемые преимущества не послужили остальным поводом и целью поступления на эти курсы. Для уменьшения расхода тайный советник Гамазов предлагает снабдить обучающихся (но не более шести) учебниками из библиотеки отделения»[158].

На докладной записке военный министр оставил резолюцию, в которой распорядился определить продолжительность курса, число офицеров-слушателей, сумму на вознаграждение преподавателей. Также было указано на необходимость определить продолжительность срока, который офицеры-выпускники курсов обязаны были прослужить по специальности за полученное образование. Рассматриваемый документ интересен в том отношении, что впервые обозначил два важных вопроса – место языковых курсов в системе высшего военного образования в России и порядок последующего прохождения службы офицеров-выпускников.

21 ноября 1881 г. Главный штаб представил на Высочайшее утверждение первоначальный проект курсов. В документе указывалось на необходимость для армии иметь собственных специалистов со знанием восточных языков: «Со времени окончательного покорения Кавказа и упрочения нашего влияния на среднеазиатские владения весьма часто встречается необходимость в офицерах, на которых возможно бы возложить постоянные или временные поручения в пограничных районах. Назначения военных чинов допущены, начиная с 1878 года, даже на консульские должности, по примеру того, как это принято западными государствами. Одним из важных условий при подобном назначении является знание местного языка. На необходимость распространения знания турецкого языка в Кавказских войсках также указано было в Высочайше одобренных 25 января 1879 года предположениях Кавказского начальства»[159].

24 ноября 1881 г. проект создания офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД получил Высочайшее соизволение[160]. В соответствии с проектом, офицерские курсы восточных языков открывались «в виде опыта». Срок обучения на курсах составлял три года. Право выбора и приема слушателей на курсы предоставлялось Главному штабу по согласованию с управляющим учебным отделением Азиатского департамента. Количество обучающихся ограничивалось десятью офицерами. На курсе предполагалось изучение арабского, турецкого и персидского языков. Слушатели курсов на период обучения считались в командировке от своих частей, не занимающими штатных должностей. Офицеры, обнаружившие слабые результаты в изучении восточных языков, по представлению управляющего учебным отделением, возвращались в свои части. По завершению курса наук офицерам выдавалось удостоверение об успешном окончании полного курса, засвидетельствованное управляющим учебным отделением. За полученное образование офицеры обязаны были отслужить в азиатских округах не менее трех лет по окончании курса.

После принятия решения об открытии офицерских курсов стало ясно, что приступить к занятиям можно будет не ранее сентября 1882 г. Как следует из докладной записки управляющего ВУК Главного штаба генерал-майора Ф. А. Фельдмана, для вызова кандидатов и «справедливого выбора» будущих слушателей необходим был запас времени[161]. Для того чтобы «выработать приемы преподавания», на вновь открытом курсе М. А. Гамазов предложил первоначально принять трех наиболее серьезных кандидатов. В качестве таких кандидатов ВУК Главного штаба предлагал Л.-гв. Московского полка прапорщика Гольцгауэра, Л.-гв. Семеновского полка поручика Петрова («говорящего по-турецки») и Л.-гв. 2-го Стрелкового батальона князя Химшиева («знающего несколько кавказских языков»).

По свидетельству выпускника офицерских курсов М. Г. Певцова, известие о учреждении офицерских курсов восточных языков было встречено в армейской среде с большим энтузиазмом. «Когда проникли в общество первые слухи, – отмечал Певцов, – что при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел учреждаются для офицеров курсы восточных языков, где будет даваться им и подготовка к дипломатической деятельности, к директору учебного отделения со всех сторон стали поступать просьбы от офицеров о принятии их в число слушателей.

Желание заявляли офицеры всех родов оружия – даже и моряки. Число желающих быстро росло и в течение первых же двух недель достигло семнадцати»[162]. Подавляющее большинство кандидатов (12) являлись офицерами Гвардии, лидером стал Л.-гв. Егерский полк, в котором оказалось шесть офицеров, желавших поступить на курсы[163].

В конце декабря 1881 г. по докладу управляющего делами ВУК Главного штаба выяснилось, что отпущенный военному ведомству кредит по статьям, из которых изначально планировалось выделить 2160 руб. для оплаты преподавателей, исчерпан. Генерал Фельдман отмечал в докладе руководству, что единственным ресурсом оставался наградной кредит. Прикасаться к этому деликатному фонду начальник Главного штаба не решился и на докладной записке об открытии курса поставил короткую резолюцию: «Повременить»[164].

В конце декабря 1881 г. ВУК Главного штаба разработал Положение о новом курсе – «Основания для курса восточных языков, учреждаемого для офицеров при учебном отделении Азиатского департамента Министерства иностранных дел»[165]. За базовые положения «Оснований» были взяты докуметы, регламентирующие деятельность военных академий императорской армии. «Основания» включали в себя сведения о целях курса, порядке его управления, приеме офицеров, обучении, переводных и выпускных экзаменах. Отдельно оговаривались права и обязанности по выпуску и отчислению от курса. В связи с разработкой документа ВУК Главного штаба подготовил записку на имя начальника Главного штаба, в которой испрашивал разрешение на доведение до войск сведений о новом курсе и условиях приема на него. Начальник Главного штаба счел преждевременной эту меру и оставил на документе резолюцию: «Повременить до рассмотрения сметы на 1882 г.». Таким образом, открытие курсов вновь откладывалось по финансовым соображениям на неопределенное время.

«Основания» представляют собой любопытный исторический документ, в котором отразились взгляды и подходы Главного штаба в вопросе подготовки военно-востоковедных кадров. По этой причине остановимся на основных положениях документа подробнее. В разделе о целях курса отмечалось, что он учреждается «в виде опыта для офицеров, желающих изучить арабский, персидский и турецкий языки и подготовить себя для службы в восточных округах, в которых чувствуется недостаток в таких офицерах»[166]. При этом обращает на себя внимание очевидный отход от первоначально заявленной цели курса – предоставить офицерам возможность, пройдя трехлетнюю курсовую программу, посвятить себя службе в качестве военных агентов в пограничных азиатских государствах. Ввиду того, что содержание «Оснований» не обнародовалось, эта замена целей курсов осталась незамеченной для офицеров, как желавших поступить на учебу, так и тех, кто уже приступил к занятиям в 1883 г. Фактически эти офицеры обучались на курсах, цели которого оставались им неведомы. О целях курсов официально было объявлено только в «Положении о курсе восточных языков», обнародованном в 1885 г.

Вторым важным моментом «Оснований» стало положение о порядке управления курсами. Интересной особенностью здесь было то, что заведование офицерами-слушателями было передано в руки управляющего учебным отделением, а не представителю военного ведомства. Это связано с относительно небольшим числом обучающихся на курсах (всего ок. 15 чел.) и нежеланием Военного министерства идти на дополнительные расходы. Как показала последующая практика, подобная организация управления доказала свою полную эффективность и во многом сблизила офицеров-слушателей с руководством и профессорско-преподавательским составом учебного отделения, что не могло не сказаться на общей атмосфере курсов и результативности процесса обучения. Общее служебное руководство офицерами, наложение на них дисциплинарных взысканий, решение служебных вопросов передавалось в ведение управляющего делами ВУК Главного штаба, который в отношении офицеров-слушателей наделялся правами начальника бригады.

Важное значение имела регламентация порядка приема и обучения на курсах восточных языков. Офицеры, изъявившие желание поступить на курсы, обязаны были получить от старших начальников «одобрительные аттестаты», подтверждающие их высокие моральные и служебные качества, и пройти предварительный экзамен при штабах дивизий. Вступительный экзамен держался при учебном отделении Азиатского департамента. К поступлению на курсы допускались офицеры всех родов оружия без ограничения времени службы в строю, но не старше звания штабс-капитана (штабс-ротмистра) армии или поручика Гвардии. Вольнослушатели на курсах не предусматривались. Обучение на курсе продолжалось в течение трех лет; обязательными предметами были арабский, персидский и турецкий языки. Предполагалось, что в течение трех месяцев (с начала июня по конец августа) слушатели будут освобождаться от языковых занятий для топографических работ и производства военно-глазомерных рекогносцировок[167]. Руководство этими занятиями возлагалось на одного из делопроизводителей ВУК Главного штаба. Экзаменационные испытания должны были производиться два раза в год (после рождественских праздников и после летнего отпуска). В зависимости от результатов, показанных на выпускных экзаменах, офицеры распределялись на два разряда: к первому относились окончившие курс на «отлично», ко второму – на «удовлетворительно». Офицеры-выпускники за полученное образование обязаны были прослужить в войсках или штабах азиатских военных округов не менее трех лет. Отчисление с курса предусматривалось в случае «неодобрительного поведения», пропуска занятий и неудовлетворительных результатов в учебе.

С конца декабря 1881 г. в реализации проекта учреждения офицерских курсов наступила пауза, которая длилась до июля 1883 г. В конце июля управляющий учебным отделением М. А. Гамазов уведомил Главный штаб, что учебное отделение «находит возможным в виде опыта учредить у себя безвозмездно начальный курс языков арабского, персидского и турецкого для пяти знакомых с французским языком офицеров и предоставить им на время прохождения означенного курса и по мере надобности те учебные пособия, которые имеются в его распоряжении»[168]. Это письмо вывело из оцепенения основные лица в военном ведомстве, к ведению которых относился проект создания курсов восточных языков.

Управляющий делами ВУК подготовил записку на имя начальника Главного штаба, в которой отметил, что получивший Высочайшее разрешение курс восточных языков не мог быть открыт по причине отсутствия свободных средств. В связи с предложением Гамазова, указывал Фельдман, появилась возможность вновь вернуться к проекту открытия курса на временных началах. С этой целью он просил разрешения вновь испросить Высочайшего соизволения на открытие курса, на который предполагалось допустить только офицеров войск Гвардии и Петербургского военного округа[169]. Генерал-адъютант Н. Н. Обручев согласился с предложением управляющего делами ВУК Главного штаба. 1 сентября 1883 г. был сделан доклад по Главному штабу с предложением об открытии курсов «без всякого сверхштатного на этот предмет расхода», который получил Высочайшее соизволение[170].

Число желающих поступить на курсы восточных языков было в это время весьма значительно: от войск Гвардии – 26 офицеров, от армейских частей – 23 офицера[171]. Гамазов высказал Главному штабу просьбу зачислить на курс восемь офицеров с тем расчетом, чтобы после двухмесячного испытания отчислить тех из них, которые по недостатку знаний не смогут продолжить обучение. При этом предполагалось, что если все восемь офицеров покажут успешные результаты, то средства учебного отделения позволят оставить на курсе всех офицеров. В результате совместного рассмотрения кандидатур учебное отделение и ВУК Главного штаба остановились на восьми гвардейских офицерах: поручики Фидровский, Гиппиус, подпоручики Шлиттер, Шимкевич, прапорщики Гольцгауэр, Шах-Тахтинский, Божерянов, Абаковский. По докладу генерала Фельдмана генерал-адъютант Обручев сделал доклад на Высочайшее имя, который 8 ноября 1883 г. получил одобрение[172]. 19 ноября 1883 г. после молебствия в помещении учебного отделения Азиатского департамента офицеры приступили к слушанию лекций.

Занятия на курсе велись с понедельника по субботу и включали в себя лекции по арабскому, турецкому, персидскому языкам, международному и мусульманскому праву (последние два предмета читались в старшем классе). Продолжительность лекций составляла четыре часа в день с получасовым перерывом на чай между двумя лекциями.

Уже с первых дней выяснилось неудовольствие Гвардейских офицеров в связи с их материальным положением. Управляющий учебным отделением секретным письмом уведомлял генерала Фельдмана о сложившейся на курсе ситуации: «Гвардейские офицеры, слушающие в управляемом мною учебном отделении курс восточных языков, объяснили мне, что поступление на этот курс лишило их полугодового оклада, отпускаемого из капитала в 300 000 руб., Высочайше пожалованного гвардейским офицерам; что если, по существующему положению, слушатели военных академий также теряют право на получение упомянутой добавки к их содержанию, то взамен этого им производится усиленный оклад жалованья. Находя себя поставленными таким образом по сравнению как с товарищами их, находящимися в строю, так и со слушателями военных академий в невыгодное материальное положение, упомянутые офицеры просят меня представить об этом Военному министерству в той надежде, что, быть может, оно признает уместным принять какую-либо меру к улучшению оного.

Я тем охотнее побуждаюсь поддержать перед Военным министерством такое ходатайство господ офицеров, что не могу не опасаться, не охладело бы их расположение к избранной специальности вследствие того, что на все время приобретения оной они должны быть стеснены в материальном отношении, и не ослабило бы рвение, с которым они, все до одного, принялись за трудное дело изучения восточных языков; такой оборот не мог бы не затруднить и успешности преподавательской деятельности учебного отделения по отношению к его военным слушателям»[173].

В конце 1883 г. Главный штаб вновь поднял вопрос об учреждении в 18841885 учебном году постоянного офицерского курса при учебном отделении Азиатского департамента. Возник вопрос о денежном вознаграждении в связи с предстоящим увеличением числа офицеров-слушателей и количества лекций. На запрос Главного штаба о возможной сумме вознаграждения преподавателям М. А. Гамазов ответил, что преподаватели по ознакомлении с письмом Главного штаба заявили ему, что «честь трудиться для надобностей Военного министерства они, во всяком случае, ставят выше денежных расчетов» и оставляют решение вопроса на усмотрение военного ведомства[174].

Однако при организации постоянного отделения в 1884–1885 учебном году у Главного штаба вновь возникли финансовые сложности. Пытаясь найти средства на открытие отделения, начальник Главного штаба обратился к начальнику Николаевской академии Генерального штаба с просьбой рассмотреть вопрос о выделении в распоряжение Главного штаба 5000 руб. из сверхсметного кредита академии. В ответном письме генерал-адъютант М. И. Драгомиров сообщил, что выделить указанную сумму «без ущерба для дела» невозможно[175]. В результате Главный штаб вновь отложил открытие постоянного отделения еще на один год. Таким образом, набор офицеров на 1884–1885 учебный год не был произведен.

В мае 1884 г. состоялся переводной экзамен офицерам-слушателям учебного отделения Азиатского департамента: 21 мая был принят экзамен по арабскому языку, 22-го – по персидскому и 23-го – по турецкому. Сдача экзамена осуществлялась по специальной программе учебного отделения. Экзамен должен был показать результаты, достигнутые офицерами за пять учебных месяцев (с ноября 1883 г. по май 1884 г.).

Как следует из отношения тайного советника Гамазова на имя генерала Фельдмана, экзамен строился исходя из объема знаний, которые должны были усвоить офицеры за пять месяцев обучения. За это время они получили следующие знания и навыки: по арабскому языку – «<…> начав, за исключением двух офицеров, с азбуки, прошли четыре главы Евангелия (в арабском переводе) и могут на экзамене прочесть из этой части любое место, объяснить на французском языке содержание прочитанного, сделать грамматический разбор арабского текста и составить изустно легкие задаваемые фразы, построенные из элементов прочитанного»; по персидскому языку – «[офицеры] прошли четыре главы Евангелия (в персидском переводе) и могут на экзамене прочесть из этой части любое место, объяснить на русском языке содержание прочитанного, сделать грамматический разбор персидского текста и составить изустно на персидском легкие фразы, построенные из элементов упомянутой части Евангелия и первых страниц Оллендорфа[176]»; по турецкому языку – «[офицеры] прошли несколько первых страниц турецкого перевода Робзона[177] и могут на экзамене прочесть из этой части любое место, объяснить на французском языке содержание прочитанного, ответить на вопрос из первой части грамматики турецкого языка, перевести на этот язык заданное место из первых 45 параграфов французского текста Оллендорфа, составить задаваемые фразы по-турецки и, наконец, изустно и письменно перевести несколько фраз из “Военного переводчика”[178] с военными терминами»[179]. Кроме того, в ходе экзамена офицеры должны были представить образцы каллиграфии канцелярских шрифтов, употребляемых в Турции и Персии.

На экзамене офицеры-слушатели показали достаточно высокие результаты. Наиболее высокие баллы получили Гольцгауэр, Шах-Тахтинский, Фидровский и Гиппиус, имевшие по 10 баллов за каждый из трех восточных языков[180]. Шимкевич от сдачи экзамена был освобожден по причине нахождения в госпитале. От Главного штаба для проверки знаний офицеров был командирован генерал-лейтенант Д. Н. Богуславский – известный специалист по восточным языкам, продолжительное время служивший драгоманом при императорском посольстве в Константинополе. Генерал Богуславский принес с собой на экзамен из своей библиотеки несколько книг на арабском, турецком и персидском языках, а также составленные им диктанты, совершенно незнакомые офицерам-слушателям. Фактически Богуславским был устроен дополнительный экзамен, который длился почти 7 часов[181]. Генерал заставил офицеров читать и переводить на русский и французский языки, а также писать под диктовку. Каждый офицер экзаменовался Богуславским более часа, и сам экзамен проходил «при трудной обстановке».

Как отмечал в письме на имя начальника Главного штаба генерал Ф. А. Фельдман, «все офицеры прекрасно выдержали экзамен, и генерал-лейтенант Богуславский остался весьма доволен их знаниями по всем трем языкам и успехами, которые они сделали в течение года по французскому языку»[182].

В связи с тем, что процесс обучения офицеров на курсах восточных языков приобрел устойчивый характер и показал свою жизнеспособность, в Главном штабе пришли к мнению, что настал момент озаботиться о будущем выпускников. С этой целью в июне 1884 г. Главный штаб направил запросы командующим Кавказского и Туркестанского военных округов, как наиболее заинтересованным в специалистах с высшим востоковедным образованием, с просьбой указать, какие должности могут быть предложены выпускникам курсов и какие служебные перспективы их могут ожидать[183]. При этом Главный штаб указывал, что пополнение слушателей курсов будет происходить преимущественно за счет офицеров войск Гвардии, как наиболее подготовленных и перспективных (чего в действительности не произошло). Полученные от командующих военных округов ответы не вселяли оптимизма в успех востоковедного проекта Главного штаба.

Командующие войсками, вполне сочувствуя идее учреждения курсов, вместе с тем указывали, что основной сферой деятельности выпускников курсов могла быть служба по линии военно-народного управления, но что даже такая служба требует определенной подготовки и знания местных условий, которые офицеры не могут получить в Петербурге. Кроме того, служба по военно-народному управлению не дает офицерам-выпусникам никаких благ и преимуществ и потому не может удовлетворить офицеров с высшим востоковедным образованием, и что едва ли офицеры Гвардии при всех своих достоинствах и выдающихся качествах будут подходящими для службы по военно-народному управлению.

Командующий войсками Кавказского военного округа вообще поставил под сомнение пользу приема на курсы офицеров Гвардии. «Считаю нужным со своей стороны сделать замечание, – отмечал генерал-адъютант князь А. М. Дондуков-Корсаков, – по поводу <…> этого проекта, согласно которому к приемному экзамену для поступления на этот курс постановлено допускать исключительно офицеров войск Гвардии и Петербургского военного округа и только в особых исключительных случаях представляется начальству отдаленных округов империи возбуждать ходатайство о командировании для этой цели офицеров из этих округов. По моему мнению, вопрос этот должен был бы быть поставлен совершенно обратно, т. е. что курс этот должен наполняться исключительно офицерами из азиатских округов, так как знакомство с краем и бытом, и нравами его населения играет несомненно в данном случае солидную роль, и если к этому знанию края и его жизненных условий присоединить обучение туземным языкам, тогда действительно получится отличный контингент офицеров для службы в азиатских округах. Если же курс этот будет наполняться исключительно офицерами Гвардии, то при всех несомненных достоинствах этих офицеров, в них не будет важного элемента – знакомства с особенностями, столь присущими отдаленным окраинным округам»[184].

И действительно, вскоре после первого выпуска офицеров-ориенталистов, служебная практика обнаружила полную их неподготовленность к административной деятельности. Полученная ими «лингвистико-дипломатическая» подготовка была излишней для административно-полицейской службы. Командующие войсками затруднялись принимать офицеров-ориенталистов, ссылаясь на отсутствие штатных должностей, которые подходили бы для офицеров со специальным высшим образованием. Для того чтобы быть назначенными впоследствии по военно-народному управлению, получать должности участковых приставов и уездных начальников, совсем не обязательно было иметь специальное высшее образование. Для подобной деятельности больше подходили строевые офицеры Кавказского и Туркестанского военных округов, продолжительное время прослужившие на местах и успевшие ознакомиться с языками и жизнью местных народов. Подобные офицеры могли быть эффективнее использованы для целей местной администрации, к тому же без дополнительных расходов от казны для их специальной подготовки. Кроме того, сама программа учебного отделения, составленная Министерством иностранных дел для подготовки дипломатических кадров на Востоке, не была приспособлена к подготовке военных специалистов, предназначенных для административно-полицейской деятельности. Военное министерство изначально также не планировало подготовку офицеров со знанием восточных языков для прохождения службы по линии военно-народного управления, о чем косвенно говорит и тот факт, что сам проект курсов разрабатывался и курировался Военно-ученым комитетом – структурой, ведавшей военной агентурой, а не Азиатской частью Главного штаба, отвечавшей за кадры военно-народного управления в азиатских военных округах.

В октябре 1884 г. ВУК Главного штаба подготовил проект Положения о курсе восточных языков, учрежденном для офицеров при учебном отделении восточных языков Азиатского департамента Министерства иностранных дел. Проект прошел согласование в департаментах Военного министерства и был представлен на доклад военному министру генерал-адъютанту П. С. Ванновскому. Многочисленные правки и замечания, сделанные по тексту проекта, свидетельствуют о большом интересе военного министра к офицерским курсам восточных языков[185]. Проект курсов также был направлен на согласование в Министерство иностранных дел. В письме на имя военного министра по проекту Положения Н. К. Гирс отметил, что со стороны Министерства иностранных дел «препятствий не встречается»[186].

24 января 1885 г. проект Положения был внесен на рассмотрение Военного Совета. В ходе слушаний Военный Совет согласился с необходимостью предоставить право поступления на курс не только офицерам – выпускникам военных училищ, но и получившим образование в других высших учебных заведениях. Военный Совет поставил точку в дискуссии о преимущественных правах офицеров войск Гвардии и Петербургского военного округа при поступлении на офицерские курсы восточных языков. Было признано «бесполезным сохранять относительно поступления на курсы преимущества, установленные для офицеров Петербургского военного округа, так как в восточных округах могут найтись офицеры из туземцев, знанием восточных языков более подготовленные к успешному прохождению курсов»[187]. Этим решением упразднялась монополия Гвардии и войск Петербургского военного округа на право поступления на курсы и открывалась возможность для выбора кандидатов из более широкого круга офицеров.

11 февраля 1885 г. «Положение о курсе восточных языков» было официально утверждено и опубликовано в Приказе по военному ведомству 1885 г. за № 96[188]. В марте 1885 г. Государственный Совет рассмотрел предложения военного министра о содержании курса восточных языков и постановил отпустить из смет Главного штаба на содержание курсов в 1885 г. 1980 руб. с последующим выделением на эти цели по 5760 руб. на 1886 и 1887 гг., а начиная с 1888 г. – по 6300 руб. в год. 16 апреля 1885 г. мнение Государственного Совета[189] получило Высочайшее соизволение. Тем самым была подведена прочная финансовая основа под учреждаемые курсы восточных языков.

В своих общих чертах «Положение о курсе восточных языков» 1885 г. основывалось на ранее разработанных ВУК Главного штаба «Основаниях для курса восточных языков» 1881 г. Положение 1885 г. избавлялось от излишней детализации ряда статей и в более системном виде определяло порядок прохождения курса от поступления до выпуска и дальнейшее прохождение службы. В частности, были уточнены правила приема на курсы – наличие строевого ценза (не менее трех лет в строю в офицерском чине), введены некоторые ограничения (не допускались к сдаче вступительных экзаменов офицеры запаса; офицеры, два раза экзаменовавшиеся, но не выдержавшие испытания; офицеры, бывшие под судом и им не оправданные). Принципиально новым моментом в Положении 1885 г. по сравнению с Основаниями 1881 г. стало изменение основных целей подготовки офицеров на курсах, отказ от обязательных летних топографических работ и рекогносцировок, увеличение продолжительности обязательной службы в азиатских округах с трех до четырех с половиной лет.

Отсутствие в Положении упоминания о подготовке офицеров для военно-дипломатической службы нанесло серьезный удар по ожиданиям в офицерской среде, разочарованию многих не было пределов. Особенно оно было заметно среди офицеров гвардейских частей, энергии и настойчивости которых курсы и были обязаны своим появлением на свет. Это не замедлило отразиться на составе второго набора курсов (1885 г.), в котором не оказалось ни одного офицера Гвардии, – в то время как в ноябре 1883 г. от войск Гвардии и Петербургского военного округа управляющему учебным отделением Азиатского департамента поступило 35 заявок офицеров, желавших поступить на учебу в 1884 г.![190] Введение в действие Положения привело к резкому оттоку желающих не только в Гвардии, но и в офицерском корпусе в целом. Два последующих года при приеме на курсы восточных языков наблюдался некомплект кандидатов.

Изменение целей курса имело особенно негативное воздействие на офицеров первого набора, которых выход Положения застал во время учебы на среднем курсе. Ближайшим последствием этого явилась утрата мотивации и, как следствие, снижение интереса к учебе. Ситуация усугублялась еще тем обстоятельством, что офицеры стали как бы заложниками сложившихся условий, когда оставлять курс и возвращаться в свои части было уже поздно без признания факта напрасно потраченного времени и сил. В докладе в Главный штаб по итогам выпускных экзаменов управляющий учебным отделением отмечал: «Смело могу сказать, что гг. офицеры, с таким отличием окончившие курс восточных языков в нынешнем мае, вынесли бы из стен учебного отделения еще больший запас знаний, если бы, обескураженные незаманчивостью обстановки своей будущей служебной карьеры, не утратили в последний год посещения классов прежнего расположения к занятиям»[191].

В мае 1885 г. состоялся переводной экзамен в старший класс для офицеров первого набора. Представителем от Военного министерства на экзаменах вновь присутствовал генерал-лейтенант Д. Н. Богуславский, а также директор Азиатского департамента МИД И. А. Зиновьев. Экзаменационная комиссия признала высокими результаты, достигнутые офицерами на втором году обучения. Ознакомившись с итогами экзаменов, военный министр П. С. Ванновский выразил благодарность М. А. Гамазову и профессорам учебного отделения.

В августе 1885 г. на курсы был сделан второй набор офицеров-слушателей. Среди поступивших не было ни одного офицера Гвардии. Особенностью этого набора слушателей явилось наличие офицера Генерального штаба (капитан Э. Х. Калнин), первого и единственного за всю историю офицерских курсов.

В 1885–1886 учебном году на старшем курсе начались лекции по международному и мусульманскому праву. Международное право читал профессор Ф. Ф. Мартенс[192], признанный авторитет по вопросу международных правовых отношений. Лекции по мусульманскому праву читал Нофаль, который специально для слушателей курса восточных языков составил на французском языке руководство – «Мусульманское право». По представлению М. А. Гамазова, ВУК Главного штаба ходатайствовал перед генерал-адъютантом Н. Н. Обручевым об издании на средства военного ведомства труда Нофаля в русском переводе, обосновывая это тем, что «по этому предмету не имеется ни одного сочинения, а между тем в подобном руководстве встречается настоятельная надобность на всех наших азиатских окраинах»[193]. Работа Нофаля в 1886 г. была издана на средства Главного штаба[194].

17 мая 1886 г. состоялся первый выпуск офицеров набора 1883 г., или, как его называли, «гвардейского» набора, ввиду комплектования исключительно офицерами Гвардии[195]. Всего были выпущены шестеро офицеров – поручики Гольцгауэр, М. А. Шлиттер, А. И. Гиппиус, А. И. Абаковский, П. П. Шимкевич и А. А. Шах-Тахтинский. Обучавшиеся вместе с ними два других офицера – поручики Фидровский и А. В. Божерянов – курса не окончили. Фидровский сдал выпускной экзамен, но вскоре скончался от чахотки. Божерянов по причине болезни был отчислен от курса в свой полк.

Как и предполагалось, определение офицеров на службу происходило в танталовых муках. Только после долгой переписки со штабами Кавказского, Туркестанского и Омского военных округов для офицеров были найдены места по линии военно-народного управления. Поручики Шимкевич и Шах-Тахтинский отправились на Кавказ, где первый получил должность окружного начальника в Закаспийской области, второй – помощника Александропольского уездного начальника. Поручики Гольцгауэр и Шлиттер определены на службу в Туркестан: первый – комиссаром вакуфной комиссии[196] Ферганской области, второй – комиссаром поземельно-поданной комиссии[197] Сыр-Дарьинской области. Поручик Абаковский отбыл в распоряжение командующего войсками Омского военного округа для последующего назначения на должность.

Определение офицеров на должности военно-народного управления, к каковой службе их не готовили, и психологически они не были готовы сами, вызвало у офицеров полное разочарование в полученном востоковедном образовании. Неудивительно, что офицеры-выпускники курсов искали первой возможности, чтобы вырваться из тенет административной службы. Первым, сославшись на расстроенное здоровье, покинул Туркестан поручик Гольцгауэр, прослужив в Фергане всего несколько месяцев (с января по август 1887 г.). В том, что Гольцгауэр, один из инициаторов учреждения курсов восточных языков, стал первым офицером, покинувшим службу на Востоке, угадывалась тревожная тенденция, предвещавшая военному ведомству немало проблем. Внезапная смерть Гольцгауэра, последовавшая вскоре после отъезда из Туркестана, произвела тяжелое впечатление на всех офицеров курсов восточных языков. По прошествии положенных четырех с половиной лет обязательной службы на Востоке поспешили вернуться в строй Абаковский, Шлиттер и Шах-Тахтинский. Надолго задержался в Туркестане только поручик Шимкевич.

Наиболее удачно сложилась служба у поручика А. И. Гиппиуса, который был единственным из офицеров выпуска 1886 г., получившим назначение, полностью соответствовавшее полученному образованию. Около десяти лет Гиппиус занимал должность негласного военного агента в Ризе (Азиатская Турция), где плодотворно занимался изучением Турции и турецких вооруженных сил. Интересна характеристика А. И. Гиппиуса и его деятельности в Турции, данная другим выпускником офицерских курсов восточных языков, капитаном К. Н. Смирновым: «Гиппиус был из гвардейской артиллерии, окончил артиллерийскую академию, а потом пошел на восточный курс, который кончил с неприятностями с товарищами[198]. Как академик, не в пример прочим, он скоро был командирован в Турцию, а работы его по изучению дорог Турции считались долго очень ценными. Он изучил Сивасский район и потом был назначен в Трапезунд. Здесь он не ладил с консулом. После Трапезунда он был откомандирован в Петербург, в Главный штаб, и впоследствии был военным губернатором в Туркестане. Там он сумел очень хорошо успокоить [туземное] население во время волнений [1916 г.], прочитав и растолковав им соответственное место из Корана, но, говорят, его методы (будто бы он надел однажды халат и чалму) в Питере не понравились, и он был отозван. Во всяком случае, на восточном поприще он достиг генеральских чинов. Конечно, Гиппиус <…> был большим знатоком Турции»[199].

В 1887 г. выпуска офицеров на учебном отделении не было. В этом году на курсы поступили штабс-капитаны Гутор, Кашуба, поручики Ломакин, Юрьев, Зельстрем. Последний в феврале 1890 г. был отчислен с курса «за неуспеваемостью»[200].

Второй выпуск офицерских курсов восточных языков состоялся в 1888 г., выпускались четыре офицера – Генерального штаба капитан Калнин, штабс-капитан Корвин-Каменовский, поручики Сатов и Алексеев. По отзыву управляющего учебным отделением М. А. Гамазова, «по всем предметам результаты испытаний отличные; при этом с каждым годом офицеры оказывают все лучшие успехи, и объем их знаний расширяется; при выпуске почти все пишут под диктовку без ошибок на всех трех языках, хорошо переводят и довольно свободно изъясняются. Мусульманское и международное право офицеры усвоили себе очень хорошо и из первого предмета отвечали на изысканном французском»[201].

Выпускники были удостоены возможности представиться императору Александру III на церковном параде войск Л.-гв. Уланского и Конно-гренадерского полков. На представлении офицеры-выпускники офицерских курсов восточных языков следовали за выпускниками артиллерийской, инженерной и юридической академий. Эта маленькая церемониальная деталь несла в себе своеобразный иерархический код, который указывал на то, что офицерские курсы восточных языков по своему статусу относятся к военным академиям императорской армии и по своему значению замыкают их список. Когда в 1902 г. в газете «Русский инвалид» курсы назвали «самой маленькой академией» русской армии, то в этом не было преувеличения[202].

Все офицеры выпуска, за исключением Генерального штаба капитана Э. Х. Калнина, получили распредение по линии военно-народного управления на Кавказ и в Среднюю Азию. По просьбе военного агента в Турции Генерального штаба подполковника Н. Н. Пешкова капитан Калнин был командирован в Константинополь для работ по составлению карты Верхнего Босфора[203]. Срок командировки изначально определялся в шесть месяцев, но затем был продлен еще на полгода. В дальнейшем служба Калнина сложилась вполне благоприятно, чему во многом способствовало прекрасное образование, полученное на курсах восточных языков. В 1890 г. он был вновь направлен в Константинополь, затем служил на посту военного агента в Греции (с 1895 г.), состоял военным агентом в Константинополе (1899–1904), возглавлял генерал-квартирмейстерскую службу штаба Одесского военного округа (1904–1913). В русской армии Калнин по праву считался одним из авторитетных специалистов по Турции и турецкой армии.

По итогам вступительных экзаменов в 1888 г. в младший класс были зачислены поручики Туманский, Михайлов, Дмитриев, Белов и Ножин. Поручик Туманский стал первым гвардейским офицером, поступившим на курс после введения в действие Положения 1885 г. Положение оказало столь негативный эффект на настроения гвардейских офицеров, что на его преодоление потребовалось почти три года.

По согласованию с Военным министерством, программу курса учебного отделения в 1888 г. дополнили татарским языком. Как следует из докладной записки начальника Главного штаба, «опыт показал, что офицеры при поступлении по окончании курса на службу в азиатские округа для ознакомления с местными наречиями вынуждены приняться за изучение татарского языка. На этом основании полезно было бы дать им уже на курсе возможность ознакомиться с этими наречиями, чтобы лучше подготовиться к дальнейшей службе»[204]. Для чтения лекций по татарскому языку был приглашен коллежский регистратор Гатаулла Баязитов[205]. Содержание нового преподавателя отделения – 500 руб. – взяли на себя в равной части Военное министерство и Азиатский департамент. Документы, относящиеся к деятельности офицерских курсов восточных языков, содержат мало подробностей о постановке на курсах изучения татарского языка. Известно, что татарский язык изучался преимущественно в старшем классе. В архивных фондах имеются только две экзаменационные ведомости (1893 и 1894 гг.), в которых отражены результаты экзаменов по татарскому языку в среднем классе[206]. Первая экзаменационная ведомость, где указываются татарский язык и отметки по нему для офицеров-выпусников, относится к 1889 г.[207] Отметка за татарский язык входила в общий подсчет баллов итогового экзамена. Предположительно, преподавание татарского языка было прекращено в конце 1890-х гг.

В 1888 г. М. А. Гамазов поднял перед ВУК Главного штаба вопрос о введении в программу старшего класса нового предмета – курса чагатайского языка[208]. Как отмечал Гамазов, изучение этого языка могло принести существенную практическую пользу ввиду то, что «турецкий язык, происходя от чагатайского корня, облегчает офицерам, по выходе из курса, усвоение местных татарских наречий Туркестана и стран, соседних с Кавказом, т. е. сартовского, киргизского, туркменского и пр. языков»[209]. Предложение не нашло поддержки у руководства Главного штаба, опасавшегося перегрузить учебную программу для офицеров дополнительными предметами, особенно после введения в программу курса татарского языка.

В 1886 г. профессор Ф. Ф. Мартенс прекратил чтение лекций по международному праву на учебном отделении. По рекомендации Мартенса курс по этому предмету в конце 1888 г. перешел к тайному советнику М. И. Муромцову. Расходы на ведение курса (500 руб. год) взяли на себя в равной части Военное министерство и Азиатский департамент.

В рассматриваемый период был сформирован бюджет офицерских курсов восточных языков, который в последующие годы практически не подвергался сколько-нибудь значительным изменениям. Ежегодно Главным штабом на содержание курсов выделялось 5760 руб., из которых 3600 руб. – на вознаграждение профессорско-преподавательского состава. На содержание офицеров-слушателей выделялось 2160 руб. из расчета по 15 руб. в месяц на слушателя для приобретения учебных пособий и канцелярских принадлежностей.

С 1888 г. на учебном отделении была введена практика привлечения офицеров-слушателей к выполнению самостоятельных научных работ. Слушатели приняли участие в литографировании на персидском и тюркском языках составленной русским консулом в Кашгаре Н. Ф. Петровским «Программы и вопросов среднеазиатским туземным разведчикам, посылаемым для собирания политических и других сведений»[210]. Работа была издана Главным штабом в количестве 150 экз. и отправлена в штабы азиатских военных округов. По инициативе офицеров-слушателей для «Сборника материалов по Азии» был осуществлен перевод персидского историко-географического описания Афганистана[211]. Поручик С. А. Геппенер по материалам лекций преподавателя персидского языка М. К. Абединова составил «Краткий очерк персидской грамматики (этимология)», который был литографирован осенью 1888 г. По отзыву М. К. Абединова, составленная Геппенером грамматика была вполне удовлетворительна и могла служить хорошим руководством для начинающих[212]. Офицеры-слушатели также готовили для издания извлечение в русском переводе из грамматики турецкого языка, составленной на французском языке профессором Фардисом.

С целью пополнения библиотеки учебного отделения ВУК Главного штаба регулярно отправлял на имя управляющего свежие издания Главного штаба и военных округов на восточную тематику, географические карты Азиатской России и сопредельных стран Востока, выделял средства на приобретение периодической печати на восточных языках (150 руб. в год).

В связи с исполнявшимся 29 мая 1888 г. 65-летием учреждения учебного отделения Азиатского департамента управляющий отделением М. А. Гамазов обратился к министру иностранных дел Н. К. Гирсу с ходатайством об установлении для всех лиц, с успехом закончивших курс учебного отделения, особых академических знаков. Право ношения таких знаков Гамазов предлагал распространить и на офицеров – выпускников курсов. В служебной записке по этому вопросу Гамазов отмечал: «Ни воспитанники Министерства иностранных дел, ни военные слушатели отделения не получают от него по окончании курса ни дипломов, ни простых аттестатов, ни даже каких-либо внешних доказательств того, что они получили специальную подготовку к службе на Востоке и кому именно они обязаны этою подготовкою. Военные слушатели отделения не пользуются правами, соответствущими тем, которые предоставляются окончившим курс в военных академиях; а между тем приобретенная ими путем усидчивых трудов совершенно новая (подчеркнуто М. А. Гамазовым. – М. Б.) для них специальность и исключительность обязанного с нею рода службы обрекают их на нравственные и очень тяжелые жертвы провести, быть может, всю жизнь вдали от родины и привычной обстановки»[213].

В свою очередь, ВУК Главного штаба признал желательность введения такого знака для офицеров и просил генерал-адъютанта Н. Н. Обручева обратиться с ходатайством к министру иностранных дел распространить право ношения знака на офицеров. Обосновывая желательность введения знака, управляющий делами ВУК Главного штаба отмечал: «Офицеры эти не пользуются никакими преимуществами по службе, а по знаниям не только не уступают гражданским слушателям, но, может быть, даже превосходят их»[214].

Составленный по проекту Гамазова знак представлял собой серебряный академический значок, в центре которого располагался государственный герб в обрамлении лавровой и дубовой ветвей, с золотым восходящим солнцем в нижней части. Знак предназначался для ношения на правой стороне груди. Знаком удостаивались выпускники учебного отделения, получившие на выпускном экзамене не менее 10 баллов по каждому предмету учебной программы. 30 января 1890 г. знак для окончивших курс учебного отделения восточных языков Азиатского департамента получил Высочайшее утверждение[215].

Введение академического знака имело большое морально-психологическое значение для офицеров курса восточных языков, поднимало их авторитет в военной среде и являлось дополнительным стимулом для успешной учебы. В то же время мнение о полезности знака разделялась не всеми в русской армии, особенно в высшем военном руководстве. Вопрос о целесообразности награждения офицеров-выпускников специальным академическим знаком был поднят в начале 1900-х годов в ходе пересмотра в Военном министерстве программы подготовки офицеров на учебном отделении восточных языков. К этому сюжету мы еще вернемся несколько ниже.

В мае 1889 г. состоялись выпускные экзамены, на которых присутствовали директор Азиатского департамента тайный советник И. А. Зиновьев и русский консул в Астрабаде (Персия) Л. С. Кохановский. «Результаты экзаменов <…>, – отмечалось в докладе начальника Главного штаба, – были отличные. На всех трех восточных языках офицеры говорили, переводили и писали свободно, а на персидском языке они даже представили сочинения на темы, заданные тайным советником Зиновьевым. Из мусульманского права экзамен происходил на французском языке»[216]. За труды по подготовке военно-востоковедных кадров, по представлению начальника Главного штаба, управляющему учебным отделением была объявлена Высочайшая благодарность.

Все выпускники получили назначение на службу по линии военно-народного управления Туркестанского края и практически всю жизнь провели в Туркестане, оставив о себе добрую память. С. А. Геппенер занимал различные руководящие должности в администрации Туркестанского края, известен своими работами по изучению Ферганской долины. Л. Л. Иессен, сын тайного советника Л. П. Иесена, руководителя дешифровальной службы при МИД, продолжительное время занимал руководящие должности в Ферганской области. А. А. Ломакин получил известность своими работами в области тюркских языков Средней Азии и преподавательской деятельностью. Продолжительное время преподавал тюркские и персидский языки в учебных заведениях Туркестанского края, в Ташкентской офицерской школе восточных языков.

В 1889 г. на курс восточных языков поступили пять офицеров: капитан Мышаков, подъесаул Ливкин, поручики Левшин, Иванов и Шамин.

В 1889 г. на офицерских курсах введена практика языковых и страноведческих стажировок в Турции и Персии. После 1889 г. такие стажировки больше не проводились вплоть до 1901 г., но они создали прецедент и доказали свою эффективность для повышения качества изучения офицерами восточных языков и стимулирования у них интереса к познанию стран и народов Востока. Как следует из докладной записки управляющего делами ВУК Главного штаба, в основу командировок выпускников был положен пример зарубежных стажировок гражданских выпускников учебного отделения до их назначения на штатные должности в Министерстве иностранных дел. В отношении трех офицеров-выпускников ВУК Главного штаба выражал мнение, что, являясь отличными офицерами, «они вполне заслуживают поощрения и могут, состоя при консульстве, собрать разные статистические сведения, которыми мы очень бедны, в особенности относительно Персии»[217]. По согласованию с Министерством иностранных дел, офицеры сроком на четыре месяца командировались в русские дипломатические представительства: Ломакин – в Мешхед, Иессен – в Тегеран, Геппенер – в Трапезунд[218].

В период стажировки поручик Иессен получил предложение от заведующего обучением персидской кавалерии полковника А. Н. Кузьмина-Караваева занять место инструктора артиллерии в Персидской казачьей бригаде[219]. Назначение поддержал и командующий войсками Кавказского военного округа, но по неизвестной причине место в бригаде Иессен не получил.

Поручик Ломакин доносил из Мешхеда о ходе стажировки: «<…> первое время по приезде в Мешхед я по совету г-на генерального консула занялся разбором рукописей, поступающих в Генеральное консульство, и таким образом имел возможность, во-первых, усовершенствоваться в чтении манускриптов, а во-вторых, ознакомиться с формою ведения переписки в консульствах. В настоящее время я главным образом занимаюсь практическим изучением персидского языка»[220].

В 1889 г. был поднят вопрос о возможности продолжения образования офицеров – выпускников офицерских курсов восточных языков в Николаевской академии Генерального штаба. Руководство Главного штаба исходило при этом из желания иметь подготовленных к службе в азиатских округах офицеров Генерального штаба со знанием восточных языков. На это, в частности, указывал генерал-лейтенант Ф. А. Фельдман: «В числе офицеров, кончающих курс восточных языков, были и имеются в настоящее время выдающиеся молодые люди, изъявляющие желание поступить в академию Генерального штаба»[221]. Как указывал генерал Фельдман, выпускникам офицерских курсов восточных языков представлялось затруднение при поступлении в НАГШ в связи с обязательным условием прослужить на Востоке не менее четырех с половиной лет (ст. 40 «Положения о курсах»). По мнению Фельдмана, за этот период офицеры «могут потерять привычку к занятиям или получить чин капитана, лишающий их права на поступление в академию»[222]. В этой связи он предлагал разрешить офицерам держать экзамен в академию Генерального штаба по выслуге в азиатских военных округах одного года с условием, что после окончания академии в звании офицеров Генерального штаба они обязаны будут выслужить остающиеся три с половиной года на Востоке. В 1889 г. начальник Главного штаба не поддержал эту вполне здравую идею.

К этому вопросу вновь вернулись в мае 1891 г. В докладной записке на имя военного министра начальник Главного штаба указал на ненормальность положения, при котором выпускники офицерских курсов обязаны были прослужить на Востоке четыре с половиной года, прежде чем получали право на поступление в НАГШ. Это требование выглядело особенно нелепо в связи с тем, что все остальные выпускники академий обязаны были прослужить в строю по одному году за каждый год обучения и у них не было обязанности служить на Востоке. Создавшееся положение привело к тому результату, что во всей русской армии в то время имелся лишь один офицер Генерального штаба, профессионально подготовленный по восточным языкам, – капитан Калнин.

Генерал-адъютант Н. Н. Обручев предлагал решить проблему подготовки офицеров Генерального штаба со знанием восточных языков по двум направлениям: первое – допустить к приему на офицерские курсы восточных языков офицеров Генерального штаба до капитана включительно через два года после выпуска из академии[223]; второе – разрешить бывшим слушателям офицерских курсов восточных языков поступать в академию Генерального штаба по прошествию двух лет со времени окончания курса, чтобы они дослужили обязательный срок в Азии по выпуску из академии. Со вторым вариантом военный министр полностью согласился.

Новый порядок поступления в НАГШ для офицеров-выпускников офицерских курсов восточных языков был введен в действие с 22 мая 1892 г. В этом году поступил в академию состоящий в распоряжении командующего войсками Кавказского военного округа штабс-капитан И. С. Кашуба (вып. 1890 г.)[224]. За ним последовали состоявший в распоряжении военного губернатора Сыр-Дарьинской области поручик Д. М. Левшин (вып. 1892 г.)[225], а также состоявший в распоряжении военного губернатора Самаркандской области поручик П. А. Рейхель (вып. 1894 г.)[226]. Тем не менее следует отметить, что открывшаяся в 1892 г. возможность к поступлению в НАГШ не оказалась востребована у выпускников офицерских курсов восточных языков. Это наглядно видно на примере офицеров-восточников, проходивших службу в Туркестане. Из шести офицеров выпусков по 1892 г. включительно, удовлетворявших условиям поступления в академию, желание получить академическое образование высказал только один офицер (поручик Д. М. Левшин)[227]. Бσльшая часть офицеров, поступивших на офицерские курсы восточных языков, оставляла строевую службу с желанием поступить на военно-агентурную и административную службу на Востоке. Получение дополнительного образования в НАГШ означало автоматическое возвращение в строй, с которым офицеры ранее простились вполне осознанно и возвращаться в который уже не желали. В этом можно найти объяснение низкого интереса у офицеров-восточников к академии Генерального штаба.

В конце 1890-х гг. офицерские курсы восточных языков продолжали пользоваться популярностью у офицеров, но поступить на курсы было крайне сложно из-за малого числа вакансий и довольно сложного предварительного отбора кандидатов. На протяжении всей истории курсов наблюдались попытки офицеров быть зачисленными на курсы хотя бы в качестве сверхштатных слушателей. Однако руководство Главного штаба в этом вопросе строго придерживалось законодательства (ст. 9 «Положения о курсах»), которое запрещало прием сверхштатных слушателей. При управлении Военным министерством генерал-адъютантом А. Н. Куропаткиным ввиду малого числа офицеров на среднем курсе (в 1900 г. числилось три вместо положенных пяти) было разрешено принять на младший курс двух сверхштатных слушателей, которых разрешалось зачислить в штатные слушатели среднего курса после сдачи переводных экзаменов[228].

Одной из наиболее известных попыток попасть на курс в обход существовавших правил стало обращение поручика А. И. Термена (брата уже обучавшегося на курсе поручика Р. И. Термена) к министру народного просвещения графу И. Д. Делянову с просьбой оказать содействие. Просьбу он мотивировал тем, что два раза поступал на курс, оба раза выдержал экзамен, но зачислен на курс не был. Когда военному министру П. С. Ванновскому доложили о просьбе графа Делянова помочь поручику, который «страстно желает изучить восточные языки, чтобы посвятить себя службе в Азии», то последовал категорический отказ. В резолюции на документе военный министр указал, что «нельзя и нет надобности делать отступлений» и что офицеру предосудительно «обращаться не к начальству своему, а к министру народного просвещения»[229]. На документе также имеется и пометка помощника начальника Главного штаба генерал-лейтенанта Ф. К. Величко «вытребовать его (поручика Термена. – М. Б.) в Главный штаб, где я сам объясню п[оручику] Термену неправильность его шага». На следующий год поручик Термен все же поступил на курсы, но на общих основаниях.

Одно исключение из строгих правил приема все же было сделано. В апреле 1901 г. военный министр А. Н. Куропаткин представил императору Николаю II справку о русских офицерах-добровольцах, принимавших участие в англо-бурской войне. В документе упоминалось о подпоручике Августусе, «весьма предприимчивом и храбром», у которого была заветная мечта поступить на офицерский курс восточных языков. Однако этому мешала одна техническая деталь – Августус получил образование не в военном, а в юнкерском училище, что, согласно Положению о курсах, делало поступление невозможным. Узнав о желании офицера, император лично распорядился принять его на офицерский курс восточных языков. В резолюции на докладной записке на Высочайшее имя Куропаткин указал: «Государь высказал пожелание, что Августуса надо принять на курс восточных языков. Прошу исполнить это в исключение из правил теперь же»[230].

В 1890 г. на офицерский курс восточных языков поступили: штабс-капитан Дандевиль, поручики Баумгартен, Войно-Оранский, Дельфин и Гриневский. Окончили курс штабс-капитан Гутор, поручики Давлетшин, Юрьев и Кашуба.

Из выпускников этого года наиболее заметный след в истории русского военного востоковедения оставил А. Давлетшин.

Абдулгазиз Давлетшин получил известность благодаря командировке в Хиджаз в 1898 г. с целью изучения военно-политической обстановки в Аравии. По итогам поездки он представил обстоятельный отчет[231], получивший высокую оценку военного министра А. Н. Куропаткина. Продолжительное время служил в Азиатской части Главного штаба, которую возглавил в 1917 г. По роду службы имел непосредственное отношение к организации и деятельности военно-востоковедных учебных заведений. Один из авторов нового Положения 1911 г. об изучении офицерами восточных языков в русской армии. О деятельности Давлетшина при разработке Положения и его роли в военно-востоковедной реформе будет сказано ниже.

В 1891 г. на курс поступили хорунжий Дитерихс, поручики Соколов, Рейхель, барон фон дер Ховен, подпоручик Зундблад. Окончили курс поручики Туманский, Михайлов, Дмитриев, Белов и Ножин. Они стали первыми из офицеров, удостоенных знака об окончании офицерского курса восточных языков. Все выпускники были распределены в азиатские военные округа. Наибольшую известность в этом выпуске получили А. Г. Туманский и Ф. А. Михайлов.

Одним из наиболее выдающихся выпускников офицерских курсов восточных языков является Александр Григорьевич Туманский (1861–1920), который, по мнению академика И. Ю. Крачковского, являлся «одним из редких в России ориенталистов по призванию, а не профессии»[232]. В период учебы на курсах он отличался большими успехами в изучении восточных языков, имея по ним на переводных и выпускных экзаменах высшие баллы. После назначения на службу по линии военно-народного управления Закаспийской области он получил известность своими трудами по изучению секты бабидов. При поддержке известного русского ориенталиста барона В. Р. Розена[233] занялся изучением их религиозного учения. Туманский перевел с арабского языка и издал сочинение «Кетебе Акдес» («Священная книга»), являющееся основой вероучения бабидов[234]. Для изучения вопроса о бабидах он в 1894 г. совершил поездку в Персию, откуда привез ряд документов и письменных источников по секте бабидов. Одновременно провел рекогносцировку Южной Персии и путей, ведущих от российской границы в Закаспии к Персидскому заливу[235]. Поездка Туманского вызвала большой интерес у британской разведки в Персии, которая внимательно следила за его работами в Южной Персии[236].

В историю русского востоковедения Туманский вошел как первооткрыватель выдающегося памятника географической литературы X в. на персидском языке «Худуд ал-Алам» («Границы мира»)[237]. Рукопись была приобретена Туманским в Бухаре в 1892 г. и издана В. В. Бартольдом с расширенным предисловием в 1930 г.[238] Рукопись также была переведена на английский язык профессором В. Ф. Минорским[239]. В 1893 г. Туманский окончил перевод известного исторического сочинения XVII в. «Родословное древо туркмен» хивинского государственного деятеля, военачальника и летописца Абу-л-Гази-хана (1603–1664). Он также занимался изучением работы «Китаби дедем Коркуд», выдающегося памятника древнетюркской словесности.

А. Г. Туманский состоял негласным военным агентом в Ване (1900–1905), совершил ряд рекогносцировок приграничных с Россией турецких территорий. Составил ценный военно-статистический очерк Эрзерумского и Битлисского вилайетов[240]. В 1908 и 1909 гг. командировался для выполнения ряда заданий в Персию. После открытия в 1911 г. в Тифлисе окружной подготовительной школы восточных языков назначен ее заведующим.

Весьма интересную характеристику А. Г. Туманского оставил его сослуживец капитан К. Н. Смирнов: «Александр Григорьевич Туманский был крупной личностью. <…> Он прекрасно окончил курс восточных языков и изо всех офицеров-восточников был единственным в своем роде по теоретическим знаниям. Он слыл хорошим арабистом. Начинал он службу после восточного курса в Асхабаде, где тогда был Куропаткин. В то время давал себя чувствовать бабистский вопрос. В Закаспий был наплыв бабистов, и начальство не знало, как надо смотреть на эту секту, считать ли ее вредной или полезной. Был послан в Персию Туманский, который до того написал книгу “От Каспийского моря до Ормузского пролива”. <…> Во время поездки в Персию Туманский собрал большой материал о бабизме, и Академия наук издала его перевод книги “Беян”. Научные ориенталисты не раз ссылались в своих трудах на Туманского. Бехаиты считали Туманского своим покровителем, ибо после его поездки был принят вполне благожелательный курс в отношении этих сектантов[241].

Когда Туманский был в Ване, <…> как военный агент он был признан неподходящим. Начальство было недовольно им за бездеятельность, и особенно его подводил его эрзерумский коллега[242], который доносил и о том, что делается по военной части в Ване, чего не знал Туманский. Туманского отозвали и назначили в распоряжение командующего войсками [Кавказского военного округа] полковником, числящимся по гвардейской артиллерии. Потом, в сравнении со сверстниками, он дошел до генерал-майора. В Тифлисе он собственно ничего не делал. Каждый день он приходил на часок в штаб, читал газету и уходил. Иногда ему давали поручение быть в какой-нибудь комиссии <…>.

Во время войны отставным генералом он доживал свой век в своем имении в Цихисдири, близ Батума. <…> [Он] был совсем расслаблен, сердце его билось плохо, и, конечно, вялостью сердечной деятельности и надо объяснять его всегдашнюю вялость и недостаток энергии, мешавшими развернуться его способностям и большим знаниям в области восточной филологии. Когда ожидали большевиков, он сначала хотел оставаться, отправив семью за границу, на чем настаивала Елена Андреевна (жена Туманского. – М. Б.), но в конце концов и сам уехал. Доехал он до Константинополя и там умер. <…> У него была значительная библиотека, которую потом взяли в городскую библиотеку Батума. Часть его книг попала на базар. <…> Самую ценную книгу из библиотеки – “Худут-эль-Алем” (“Границы мира”) – Елена Андреевна вывезла за границу, там она была приобретена для советской Академии наук, как мне говорили, за 5000 руб., и была издана на английском языке в 1937 году в Габбавской серии[243] В. Ф. Минорским. Рукопись эта называется в ученом мире “Рукописью Туманского”, увековечив его имя»[244].

Как свидетельствует ряд документов, после службы в Закаспийской области А. Г. Туманский стремился попасть на преподавательскую работу на офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД. В 1895 г. он представил в Главный штаб проект программы учебного курса «Исторический очерк русских западно-азиатских окраин в связи с очерком административного устройства военно-народного управления». Туманский предлагал ввести новый учебный курс с целью «дать офицерам, оканчивающим курсы восточных языков при учебном отделении Азиатского департамента, наглядное понятие о той деятельности, которая их ожидает вслед за выпуском из означенного учебного отделения, сообщением им в зависимости от современного состояния науки необходимейших сведений об этнографии, сравнительной грамматике, юридических обычаях, истории и общественном устройстве тех народностей, среди которых будет протекать деятельность офицеров в роли администраторов, наблюдающих за судебными фукциями местного суда, за поземельным устройством и т. п.»[245].

Предлагавшийся Туманским цикл лекций должен был дать в сжатой форме сведения о грамматике тюркских языков Средней Азии; общие сведения из истории Средней Азии и приграничных с Россией частей Северной Персии, а также истории русского завоевания Средней Азии; административном устройстве военно-народного управления в Средней Азии и на Кавказе. Эти сведения он предлагал дополнить кратким библиографическим обзором литературы по намеченным темам. Продолжительность курса Туманский определял в два года, распределив лекции между слушателями среднего и старшего курсов. Им также была детализирована программа курса, включавшая восемь отделов, в которых рассматривались этнографические сведения о народах Средней Азии, история среднеазиатских государств, приводился очерк развития русских государственных учреждений в Средней Азии и на Кавказе, сообщались общие сведения об исламе и шариате и др.

Главный штаб остался равнодушен к предложению Туманского, и проект был положен под сукно, предположительно по причине нежелания втягиваться в новые расходы по содержанию курса восточных языков. На оригинале докладной записки Туманского, представленной в ВУК Главного штаба, отсутствуют следы работы с документом должностными лицами – резолюции, пометки и пр., – и ее просто подшили в архивное дело. Вместе с тем предложенный Туманским курс, безусловно, имел важное значение для подготовки офицеров, большинство из которых, особенно в начальный период существования курсов, получали назначение на должности по линии военно-народного управления на Кавказ и в Среднюю Азию. О желательности введения такого курса в учебную программу высказывались многие офицеры, столкнувшиеся на практике со спецификой деятельности учреждений военно-народного управления[246].

Другим проектом Туманского стало предложение об учреждении на офицерских курсах восточных языков кафедры обычного права тюркских народностей. Для лоббирования проекта он летом 1897 г. представил отдельную записку с обоснованием проекта своему бывшему начальнику – генерал-лейтенанту А. Н. Куропаткину. В письме на имя управляющего делами ВУК Главного штаба А. Н. Куропаткин отметил, что находит изложенные в записке Туманского соображения «заслуживающими серьезного внимания». В случае принятия положительного решения по открытию кафедры обычного права А. Н. Куропаткин рекомендовал назначить на нее капитана Туманского ввиду того, что «он и ныне обладает весьма серьезными сведениями, необходимыми для преподавания по проектированной им программе, а в будущем из него может выйти серьезный и ценный для нас ученый-ориенталист в широком значении этого слова. Такого офицера, как капитан Туманского, жаль оставлять в строю, где приобретенные им долгим изучением восточных языков и путешествиями сведения никакой пользы не приносят»[247]. Проект также был оставлен Главным штабом без внимания. Обратись Туманский к Куропаткину через год, когда тот займет кресло военного министра, судьба его проекта могла сложиться совершенно иначе.

Другим офицером, одного выпуска с А. Г. Туманским, получившим известность своей военно-востоковедной деятельностью, был Федор Андреевич Михайлов. Служба Михайлова целиком прошла в Закаспийской области, где он занимал различные должности по военно-народному управлению. В период службы он занимался изучением этнографии туркмен и увлекался археологией Закаспийской области. Ему принадлежат несколько ценных этнографических работ, среди которых следует выделить исследования «Туземцы Закаспийской области и их жизнь: этнографический очерк»[248] и «Религиозные воззрения туркмен Закаспийской области»[249]. Михайлов также составил первую подробную этнографическую карту Закаспийской области, изданную в качестве приложения к работе генерал-лейтенанта А. А. Боголюбова «Ковровые изделия Средней Азии»[250].

В 1892 г. на курс восточных языков из десяти поступавших офицеров были приняты корнет Вревский, поручики Ягелло, Джунковский, Выгорницкий и Карпов. Поручик Джунковский был впоследствии отчислен с курса. В этом году закончили обучение пять офицеров: капитан Мышаков, подъесаул Ливкин, поручики Левшин, Иванов, Шамин. Выпуск состоял из офицеров, не показавших в период учебы каких-либо выдающихся результатов. Такой же малозаметной оказалась и их последующая служба на Востоке. Исключение составил подъесаул Ливкин, получивший некоторую известность благодаря своей командировке в Индию в 1898 г.

В распределении выпускников 1892 г. возникли организационные сложности. Ввиду отсутствия в азиатских военных округах штатных должностей для выпускников курсов, все назначения были поставлены в зависимость от доброй воли командующих этими округами. При всем желании помочь с устройством выпускников командующие военными округами располагали очень ограниченным числом должностей, которые они могли предложить офицерам-восточникам. Единственным выходом в этой ситуации оставалось прикомандирование офицеров в распоряжение командующих округами. В этом статусе офицеры могли находится годами в ожидании открывшейся вакансии по линии военно-народного управления. Неопределенность служебного положения и дальнейших перспектив становились причиной нежелания части офицеров-выпускников продолжать службу на Востоке. «Положение получалось и комическое, и трагическое, – отмечал выпускник офицерских курсов Д. М. Левшин, – и вот началось бегство офицеров, окончивших курсы, из округов. Пристраивались повсюду, от придворного ведомства начиная (в качестве полицмейстера дворца и управляющего придворной квартирой) до жандармского корпуса включительно»[251].

В 1892 г. количество таких прикомандирований достигло критического числа, и командующие докладывали в Главный штаб о невозможности дальнейшего прикомандирования. В августе 1892 г. управляющий делами ВУК Главного штаба представил военному министру справку о прохождении службы офицерами-восточниками за период с момента учреждения курсов восточных языков. Из справки следовало, что шесть офицеров не занимают штатных должностей и числятся прикомандированными. Военный министр оставил на документе резолюцию: «Надо сократить прием, ибо оказывается, что офицеры не получают назначений»[252].

К вопросу о кризисе перепроизводства на офицерских курсах восточных языков вновь вернулись в 1894 г. В очередном докладе о распределении выпускников генерал-адъютант Ванновский вновь поставил вопрос о сокращении количества обучающихся на курсах: «Разводим много нештатных должностей. Надо нештатных отчислить в свои части и впредь не допускать. Не уменьшить ли число обучающихся?»[253]

В результате Главный штаб подготовил доклад на имя военного министра, в котором указывалось, что при существующей большой потребности в офицерах-восточниках во всей русской армии в 1894 г. имелся всего 31 офицер, а в Генеральном штабе только один со знанием восточных языков. Главный штаб отметил, что при сокращении численности обучающихся на курсе до четырех или даже трех человек общие расходы на содержание курсов не уменьшатся, а стоимость подготовки одного специалиста только возрастет. При этом следует заметить, что стоимость подготовки офицера на курсах восточных языков была самая высокая по сравнению с другими академиями императорской армии. К примеру, если подготовка одного офицера в НАГШ обходилась в 531 руб. в год[254], то на курсах восточных языков аналогичный показатель составлял 800 руб.

Главный штаб считал, что если выбирать между двумя мерами – откомандирование в строй офицеров, не получивших штатных должностей, и сокращение количества обучающихся на курсе, то предпочтение следует отдать второй. Первая мера неизбежно привела бы к сокращению числа желающих поступить на курс, что в конечном итоге поставило бы вопрос о закрытии самого курса.

Вместе с тем Главный штаб увидел в прикомандировании офицеров и положительные стороны. В докладе в этой связи отмечалось: «Что же касается офицеров, окончивших курс и ожидающих в продолжение нескольких лет штатных должностей, то это объясняется: 1) тем, что им нужно некоторое время, чтобы освоиться с местными наречиями; 2) тем, что штатные должности очищаются постепенно, и что бывших слушателей могут оценить только высшие начальники, все же остальные служащие относятся к ним не сочувственно и тормозят их назначение, видя в них соперников, прибывших в край для обновления личного состава; 3) тем, что на окраинах много нужных работ, которые не могут быть исполнены лицами, имеющими постоянные занятия, а именно, все вопросы научного характера, продолжительные командировки для разных рекогносцировок и разработка местных наречий, не имеющих даже грамматик, над составлением которых работают бывшие слушатели курса восточных языков»[255].

Обсуждение этого вопроса не закончилось принятием какого-либо конкретного решения. Вопрос о перепроизводстве кадров поднимался в 1901 г. при военном министре А. Н. Куропаткине и даже приблизился к пересмотру самого Положения о курсе, но также не имел практических результатов.

В 1893 г. на курс поступили штабс-капитаны Гильфердинг, Трифанов, Кулаковский, поручики Термен 2-й, Поплавский. Поручик Поплавский был впоследствии отчислен с курса. В этот год выпустились: штабс-капитан Дандевиль, поручики Баумгартен, Войно-Оранский, Дельфин[256], Гриневский. Ввиду болезни поручик Баумгартен не имел возможности сдать выпускные экзамены, поэтому в качестве исключения военный министр разрешил ему выпуститься на основании средних годовых баллов.

При выпуске Баумгартена в его аттестации указывалось, что «этот добросовестный офицер будет в Азии весьма полезным деятелем». Последующая служба Баумгартена в Закаспийской области полностью подтвердила это предположение.

О назначении Баумгартена лично хлопотал командующий войсками Закаспийской области генерал-лейтенант А. Н. Куропаткин. Баумгартен получил известность благодаря своей поездке по Восточной Персии, состоявшейся в 1894 г. по поручению военного министра. Во время рекогносцировки Восточной Персии Баумгартен провел изучение путей, ведущих из Закаспийской области в Керман, собрал ценные военно-географические и статистические сведения. За время рекогносцировки, длившейся четыре месяца, он проехал более 2800 верст пути, снял 1670 верст маршрутной съемки и составил точное описание путей[257]. Как и при поездке штабс-капитана Турманского, за рекогносцировочной группой Баумгартена внимательно следила британская разведка в Персии[258].

По результатам рекогносцировки Баумгартен опубликовал работу «Поездка по Восточной Персии в 1894 г.»[259]. Командующий войсками Закаспийской области генерал-лейтенант А. Н. Куропаткин очень высоко отзывался об отчете поручика Баумгартена, особенно о разделе работы со сведениями экономического характера. Куропаткин даже рекомендовал поручика Баумгартена министру финансов для назначения на вновь учрежденную должность торгового агента в Тегеране[260].

Просматривая докладную записку об офицерах выпуска 1893 г., генерал-адъютант П. С. Ванновский оставил резолюцию: «И на восточном курсе немцы преобладают, и чем дальше, тем больше. Прошу обратить на это внимание»[261]. В следующем году он также посетовал, что «большинство офицеров не русские фамилии носят»[262]. Эти замечания военного министра остались, впрочем, без последствий, и «борьбы с немцами» на курсе восточных языков не последовало.

В январе 1893 г. во время визита эмира Бухарского Сеид Абдул-Ахад-хана в Петербург руководство учебного отделения, по согласованию с Главным штабом, устроило в честь эмира спектакль, в котором приняли участие офицеры-слушатели. В течение недели офицеры разучили роли для небольшого спектакля, комедии в 4-х действиях на персидском языке под названием «Визирь хана Ленкоранского». 23 января в частном доме надворного советника А. В. Приселкова в присутствии эмира Бухарского, чинов его свиты, профессорско-преподавательского состава отделения и приглашенной публики состоялся спектакль. Комедия была разыграна «дружно, без суфлера». Эмир был в полном восторге от увиденного и с большой похвалой отозвался о познаниях офицеров в персидском языке. Все участвовавшие в спектакле офицеры получили от эмира по ордену «Восходящей звезды» 2-й ст.[263]

В 1894 г. на курс поступили штабс-капитаны Агабеков, Рукин 1-й, Термен 2-й, поручики Яковлев, Шмидт. Выпустились с курса: штабс-капитаны Рейхель, Соколов, поручики барон фон дер Ховен, Зундблат, сотник Дитерихс.

Поручик фон дер Ховен по окончании курса получил назначение на службу в Отдельный корпус пограничной стражи, что явилось в истории офицерских курсов единственным распределением, состоявшимся сразу после выпуска. Перевод фон дер Ховена последовал после обращения шефа пограничной стражи к военному министру с просьбой направить офицера из числа выпускников курсов на открывшуюся вакансию обер-офицера для поручений в Закаспийском таможенном округе[264].

В 1895 г. сдавали вступительные экзамены на курсы семь офицеров, из которых были приняты пятеро: поручики Семенов, Зайцев, Яровой-Равский, Попов, подпоручик Ияс. Выпускались в этом году: штабс-капитаны Ягелло, Карпов, поручики Вревский, Выгорницкий. Все четыре офицера успешно сдали выпускные экзамены и были награждены академическим знаком об окончании курсов восточных языков. На экзаменационной ведомости офицеров-выпускников военный министр П. С. Ванновский оставил короткую резолюцию: «Результаты очень хорошие».

На деятельности двух выдающихся офицеров из этого выпуска, И. Д. Ягелло и А. И. Выгорницкого, мы остановимся более подробно в главе, относящейся к истории Ташкентской офицерской школы восточных языков. По представлению Главного штаба, поручик Б. А. Вревский, как «оказавший отличные успехи в турецком», командировался для языковой и страноведческой стажировки в распоряжение русского военного агента в Константинополе[265].

В 1896 г. произошли кадровые перестановки в руководстве ВУК Главного штаба; на смену генерал-лейтенанту Ф. А. Фельдману пришел генерал-майор В. У. Соллогуб, продолжительное время служивший в ВУК Главного штаба. Пребывание генерала Соллогуба во главе ВУК Главного штаба было непродолжительным, в 1901 г. на этом посту его сменил генерал-майор В. П. Целебровский. В отличие от генерала Фельдмана, генералы Соллогуб и Целебровский по причине непродолжительного пребывания в должности не оставили сколько-нибудь заметного следа в руководстве офицерскими курсами восточных языков. С уходом Фельдмана завершилась целая эпоха в истории курсов, и при новых начальниках они вступили в беспокойные времена реформ и преобразований.

В 1896 г. на курс восточных языков поступили поручики Чемерзин, Долгоруков, Рукин 2-й, Ильяшенко. Вступительный экзамен также сдал Генерального штаба капитан Семенов. Однако при утверждении списка к зачислению на курс у военного министра П. С. Ванновского возник вопрос, отслужил ли капитан Семенов положенные годы за учебу в НАГШ[266]. Вполне возможно, что это и стало причиной, по которой Семенов не был зачислен на курс. В этом году курсы закончили: штабс-капитаны Гильфердинг, Трифанов, Кулаковский, поручики Термен 1-й, Поплавский.

В этом выпуске получили известность своей деятельностью на ниве военного востоковедения А. Ф. Гильфердинг и Р. И. Термен. Александр Федорович Гильфердинг (1862 – после 1924 г.) в качестве офицера-восточника начинал службу в Закаспийской области в период, когда в Асхабаде были открыты офицерские курсы языка индустани (урду). Гильфердинг проявил к языку индустани большой интерес и добился в его изучении значительных успехов. Он явился автором грамматики языка урду и ряда практических учебных пособий[267]. Гильфердинг принимал активное участие в работе индо-афганской комиссии Общества востоковедения.

Ричард Иосифович Термен (1870–1938) получил известность своей деятельностью по изучению Турции и ее воруженных сил. После окончания НАГШ проходил службу в штабе Кавказского военного округа, в 1905–1907 гг. являлся негласным военным агентом в Ване. В период Первой мировой войны на Кавказском фронте руководил штабами и командовал пехотным полком. За героизм и мужество в боях был удостоен Георгиевского оружия.

Интересную характеристику Р. И. Термена можно найти в воспоминаниях упоминавшегося ранее офицера-восточника К. Н. Смирнова: «Это был тип южного француза. Большого роста, живой брюнет. Прекрасно говорил по-французски, но во всех отношениях был совершенно обрусевшим типом и даже русским националистом и патриотом. Термен был очень веселый и милый человек. Он был легкомысленен, небрежен в своей внешности, всегда обходителен со всеми и всеми любим. Когда его назначили в Ван, то он своими писаниями очень смешил Гороха[268], столь абсурдного и оригинального он писал, но в сущности не так все это было абсурдно, а заключало довольно много нешаблонных взглядов и оригинального, что тогда казалось несерьезным. Как военным агентом им были не особенно довольны, и вскоре возник вопрос о перенесении этого поста в более нужный район – Багдад. Термен был против этого назначения и ушел с этой должности опять на Кавказ. <…> Термен после этого еще не раз играл роль. Он был председателем комиссии по восстановлению пограничных знаков на русско-турецкой границе. Комиссия эта как раз закончила работы к началу войны. В бытность в Ване он особенно интересовался несторианами, много ездил по своему району и написал книги о своих поездках, изданные штабом»[269].

В 1897 г. на офицерские курсы восточных языков[270] поступили: штабс-ротмистр Радошевский, поручики Добржанский, Керстич, Фолянд. Выпустились с курса следующие офицеры: штабс-капитаны Агабеков, Термен 2-й, Рукин 1-й, поручики Яковлев, Шмидт. Все офицеры были определены в распоряжение генерал-губернатора Туркестанского края. В августе 1897 г. они были назначены в распоряжение военных губернаторов областей: Самаркандской – Термен, Сыр-Дарьинской – Рукин и Яковлев, Ферганской – Агабеков и Шмидт[271]. В 1898 г. штабс-капитан Агабеков принимал активное участие в подавлении Андижанского мятежа[272]. «За отличие при отбитии шайки мятежников» был удостоен ордена Св. Владимира 4-й ст.[273] Поручик Шмидт в декабре 1898 г. вернулся в строй, добившись перевода во вновь сформированный 20-й саперный батальон (в Виленском военном округе)[274].

Среди этой группы выпускников стоит выделить двух офицеров-восточников – М. С. Агабекова и В. С. Яковлева. Мамед Садык-бек Агабеков (1865–1944) продолжительное время находился на службе по военно-народному управлению Закаспийской области. Агабеков разработал «Учебник туркменского наречия»[275] с приложением сборника пословиц и поговорок туркмен Закаспийской области. С рецензиями на работу Агабекова откликнулись известные российские востоковеды А. А. Семенов и А. Н. Самойлович.

Василий Степанович Яковлев (1866–?) после выпуска был распределен на службу по линии военно-народного управления Туркестанского края. Яковлев окончил также Ташкентскую офицерскую школу восточных языков, получив второе военно-востоковедное образование. В период службы в Ташкенте написал несколько работ, посвященных Афганистану.

Упоминание о А. И. Термене можно найти в воспоминаниях К. Н. Смирнова: «У Термена был брат, тоже восточник, Альфред Иванович. Мало похожий по характеру на Ричарда, он занимался естественными науками. Служил в Туркестане, потом в военно-учебных заведениях. Во время войны оказался на Кавказе, и когда назначили первых начальников округов в Турцию[276], то назначили Альфреда Термена в Ван <…>. Термен довольно долго был в Ване, обострил там отношения с военными властями, взял ошибочный курс в отношении приехавших из Америки армян и в конце концов с неприятностями ушел оттуда, и скоро умер в Тифлисе»[277].

В 1898 г. к руководству Военным министерством пришел генерал-лейтенант А. Н. Куропаткин, который по своей предыдущей службе в Закаспийской области весьма ценил и благоволил к офицерам-восточникам. При Куропаткине была намечена реформа курсов (о ней будет подробнее сказано ниже), восстановлена практика зарубежных командировок офицеров-слушателей, взят курс на переориентацию служебной деятельности офицеров-восточников – с военно-народного управления на службу в разведке.

В 1898 г. на курсы восточных языков поступили: штабс-капитаны Беляков, Гек, поручики Герарди, Данталь, корнет Спечинский. Последний был позже отчислен с курса. Выпускались в этом году следующие офицеры: штабс-капитан Попов, поручики Зайцев, Яровой-Равский, Ияс, Семенов. Первые трое были зачислены в распоряжение Туркестанского генерал-губернатора, Ияс – в распоряжение командующего войсками Закаспийской области, Семенов – в распоряжение главноначальствующего Кавказской администрации. Поручик Яровой-Равский в августе 1899 г. с разрешения Туркестанского генерал-губернатора командировался в Петербург для «держания дипломатического экзамена при Министерстве иностранных дел»[278].

Среди офицеров этого выпуска известность получил Александр Иванович Ияс (1869–1914). После выпуска с курсов вся последующая служебная деятельность А. И. Ияса прошла в Персии, где он последовательно занимал должности негласного военного агента в Турбети-Хейдари (Хорасан) и Сауджбулаке (Персидский Курдистан). Ему принадлежат несколько работ по географии и экономике Восточной Персии. Весьма ценные сведения о Персии и персидских вооруженных силах, британской политике в Персии содержатся в донесениях Ияса в штаб Туркестанского военного округа. Ияс увлекался фотографией и в период службы в Персии составил богатую коллекцию фотографий с видами Персии, этнографическими сценами и типами местных жителей[279]. В Первую мировую войну в самом начале военных действий на Кавказском фронте предательски убит и обезглавлен курдами.

Весьма интересную характеристику Ияса оставил известный русский ориенталист В. Ф. Минорский, который по службе был с ним хорошо знаком: «На своем посту А. И. [Ияс] сумел себя поставить необыкновенно хорошо, и репутация его, как крайне знающего, спокойного, умелого и обходительного человека, распространилась далеко за пределы Хорасана. Кто бы ни приезжал из Восточной Персии – перс, русский или иностранец, – он непременно говорил о каком-нибудь внимании или услуге капитана Ияса. Его донесения были в высокой мере содержательны, добросовестны до мелочей, и округ свой он изъездил вдоль и поперек, узнав его во всех отношениях. Все это находило должную оценку, и в одном официальном отзыве А. И. [Ияс] был аттестован как “отличный агент, заслуживающий полное одобрение Министерства иностранных дел и уважение всех кругов местного населения”.

С детства говоря по-фински, шведски и русски, А. И. [Ияс] изучил ряд европейских и азиатских языков. Он был едва ли не единственным у нас практическим знатоком афганского языка; ту же монополию он в последние годы приобрел и в отношении курдского языка. По-персидски он не только отлично говорил, но и писал безукоризненно; у меня хранится свидетельство, выданное им одному персу, написанное настоящим канцелярским стилем и, что для европейца еще более удивительно, отличным персидским почерком»[280].

В 1898 г. выпускники и офицеры-слушатели отметили пятнадцатилетие со дня открытия офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. В Ташкенте это событие было отмечено 12 февраля 1899 г. товарищеским обедом в Военном собрании, на котором присутствовали семь выпускников курсов и негласный «старшина» туркестанских восточников – генерал-майор М. А. Терентьев[281].

В 1899 г. на курсы восточных языков поступили пятеро офицеров: поручики Шелковников, Цветков, Брянчанинов, Титов, корнет Арсеньев[282]. Двое последних позже были отчислены с курса. Выпускались в этом году следующие офицеры: поручики Чемерзин, Рукин 2-й, Ильяшенко, князь Долгоруков. Поручики Чемерзин, Ильяшенко и Рукин 2-й получили назначение на службу в Туркестанский военный округ, но Чемерзин по собственному желанию был отчислен в свой полк. Поручик князь Долгоруков для практического совершенствования в турецком языке командировывался на один год в императорское посольство в Константинополь.

Среди офицеров выпуска следует отметить поручика Б. А. Чемерзина, который, оставив военную службу, перешел в Министерство иностранных дел, посвятив свою жизнь службе на Востоке. По поступлении на службу в МИД Чемерзин был зачислен в Первый департамент, занимал должность вице-консула в Болгарии (1904–1909), секретаря и поверенного в делах миссии в Абиссинии (1910–1917), состоял в политическом отделе МИД (1917).

О Чемерзине имеются сведения в воспоминаниях С. В. Чиркина: «Отсутствие знатоков арабского языка и интереса к нему студентов [учебного отделения восточных языков] ярко сказались при посещении Петербурга, кажется, в 1901 г. чрезвычайным абиссинским посольством во главе с высшим представителем абиссинской церкви Абуна. Я был тогда слушателем учебного отделения и помню разговоры о тех затруднениях, которые испытывало министерство, не имея под рукою надежного переводчика, не говоря уже об абиссинском, никому не известном диалекте арабского языка, так как старый Нофаль был болен, да если бы и был здоров, по немощам своим совершенно не был бы пригоден для этой живой роли. Спасителем положения оказался причисленный к Первому департаменту Чемерзин – бывший гвардейский офицер, прослушавший курс учебного отделения, который взялся за обязанности переводчика при Абуне. Исходя из тех соображений, что он был учеником того же Нофаля, непонятно, откуда он мог приобрести достаточные знания разговорного арабского языка; тем не менее говорили, что он, имея некоторое знакомство с разговорным арабским языком, благодаря частной поездке на Восток со своей задачей справился»[283].

В 1900 г. в связи с недобором слушателей в младший класс в 1899 г. было разрешено принять семеро офицеров, из которых пятеро были штатными слушателями: штабс-капитан фон дер Фляас, поручики Смирнов, Певцов, Давыдов, Вольский (два последних отчислены с курса до выпускных экзменов[284]), двое – сверхштатными: штабс-капитан Кавтарадзе (впоследствии отчислен с курса) и поручик Данилевский. В этот год с курсов выпускались: штабс-ротмистр Радошевский, поручики Добржанский, Керстич, Фолянд.

Александр Николаевич Добржанский (1873–1937) в 1903 г. предназначался в качестве помощника начальника экспедиции и востоковеда для участия в экспедиции, организуемой ИРГО для изучения областей Месопотамии и Курдистана, а также условий судоходства по р. Тигр[285]. Один из инициаторов создания автомобильных войск в России, командир первого в истории русской армии подразделения бронеавтомобилей. Участник Первой мировой войны, генерал-майор. Награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. и Георгиевским оружием.

В 1901 г. на офицерский курс восточных языков поступили: штабс-капитаны Дворжицкий, Павлов, Скурат, поручики Соколовский, Августус. Выпустились с курса штабс-капитаны Беляков, Гек, поручики Герарди (все – в Кавказский военный округ), Данталь (в Туркестанский военный округ)[286].

Из выпускников этого года двое офицеров, А. А. Герарди и Н. А. Данталь, продолжили службу в Туркестанском военном округе на различных должностях в военной разведке. Бσльшую известность получил Николай Альбертович Данталь (1870–1907) благодаря своей деятельности на посту офицера-востоковеда в составе Российского императорского вице-консульства в Сеистане (1904–1907). Скончался от туберкулеза легких в персидском г. Бирдженд на пути из Сеистана в Россию.

Важным событием в жизни офицерских курсов восточных языков стало возобновление в 1901 г. зарубежных стажировок офицеров-слушателей в Персию и Турцию. Главным штабом было признано целесообразным направлять в эти стажировки не по выпуску из учебного заведения, а в период учебы, после переводных экзаменов в средний и старший классы. Из командировашихся в 1901 г. слушателей достоверно известно только о поручике К. Н. Смирнове, совершившем поездку в Турцию.

В 1901 г. офицерские курсы восточных языков вступили в эпоху преобразований, которая продолжалась вплоть до их закрытия в 1909 г. Основной вопрос, вызвавший необходимость реформы курсов, заключался в несоответствии получаемого высшего востоковедного образования последующему прохождению службы офицерами-восточниками. По представленному ВУК Главного штаба докладу о служебном положении офицеров, окончивших курс восточных языков, начальник Главного штаба генерал-лейтенант В. В. Сахаров признал необходимым приступить к пересмотру Положения о курсе восточных языков 1885 г.[287]

Комиссия по реорганизации офицерских курсов восточных языков (1902–1904)

В конце 1902 г. по распоряжению военного министра генерал-адъютанта А. Н. Куропаткина была образована особая комиссия с участием представителя Министерства иностранных дел для рассмотрения вопроса о реорганизации офицерских курсов восточных языков при Первом департаменте МИД. Комиссия не включала в себя представителей от штабов Кавказского и Туркестанского военных округов и потому не могла в полной мере учесть действительной потребности войск в военных востоковедах. Комиссия установила, что, несмотря на полное соответствие курсов поставленным целям и задачам, практические итоги подготовки военно-востоковедных кадров свидетельствовали о том, что «курс восточных языков не оправдал возлагавшихся на него надежд и не соответствует достижению тех результатов, кои имелись в виду при его основании»[288].

Полученные комиссией сведения свидетельствовали, что за пятнадцатилетний период существования курсов только четверть офицеров-выпускников занимали должности, соответствующие полученному образованию, около трети выпускников лишь частично использовали знание восточных языков, немало выпускников оставили военную службу.

В своих действиях комиссия руководствовалась указаниями начальника Главного штаба относительно общей концепции подготовки кадров, смысл которых сводился к следующим положениям: 1) придать подготовке специалистов возможно более практический характер; 2) обязать выпускников более продолжительное время служить по специальности, предоставить им право преимущественного занятия должностей, на которых предусматривалось использование восточных языков; 3) с целью привлечения лучших офицеров на курсы предоставить им по выпуску определенные привилегии; 4) решить вопрос о целесообразности объединения петербургских и ташкентских курсов или сохранении двух отдельных курсов, а также выработать новое Положение и программу курсов; 5) привлечь к подготовке кадров лучшие преподавательские силы и придать курсам прочную организацию.

В период работы комиссии начальник Главного штаба обратился с запросом к командующим войсками Кавказского и Туркестанского военных округов с просьбой высказать свое мнение по существу вопроса. Штабам указанных округов предлагалось представить проекты новой редакции Положения и программы курсов.

Представляет интерес ответ командующего войсками Туркестанского военного округа генерал-лейтенанта Н. А. Иванова. Документ содержит ценные сведения о взглядах высшего регионального командования на вопрос подготовки военно-востоковедных кадров, в связи с чем приведем этот документ в развернутом виде.

«Рассмотрев прилагаемый к сему проект, – сообщал Н. А. Иванов, – и действующее ныне Положение о курсе восточных языков, прихожу к следующему. Курсы, ныне существующие при Министерстве иностранных дел, как то сознано Главным штабом, не удовлетворяют поставленной им цели; весьма опасаюсь, что и видоизмененные по проекту, выработанному здесь, в окружном штабе, курсы также не дадут нам желаемого.

Мне кажется, что ошибка как действующего Положения, так и вновь проектируемого заключается в том, что курсам придается значение академии; окончившие курсы снабжаются значками, поднимаются вопросы о более быстром продвижении по службе по сравнению со строевыми сверстниками, проектируются даже должности особых штаб-офицеров при корпусах и т. д.

Эти значки и мечтания повели к тому, что цели, для которых курсы устанавливались, решительно не дали полезных результатов. Офицеры со значками считали ниже своего достоинства занимать младшие должности по административному управлению и в ожидании чего-либо лучшего или оставались без дела, или в лучшем случае, забыв то, что они на курсах слушали и самые восточные языки, возвращались в строй и даже в посторонние ведомства.

Конечно, полезнее было бы, как то проектирует окружной штаб, иметь курсы, если они должны быть, не в Петербурге, а в Ташкенте или в Тифлисе как в центрах, в которых слушатели кроме теоретических познаний могли бы изучать практически восточные языки, но позволяю себе высказать, что самые курсы не нужны нам в том объеме и программе, как они существуют и проектированы.

Для нас важно иметь офицеров для службы по административному управлению в азиатских округах России, хорошо знающих местные наречия, свободно говорящих и пишущих, знающих азиатскую географию и историю, знакомых с местными обычаями и Положением об управлении инородцами, ознакомленных с учением Корана и мусульманского шариата, и только.

Офицер, окруженный подобными знаниями, будет всегда желанным для замещения административных должностей <…>. Если с этим мнением моим согласится Главный штаб, то я думал бы курсы существующие закрыть, новых не создавать в широкой программе, а учредить в Ташкенте курсы упрощенные, которые будут и стоить недорого, и преподаватели на которые могут быть найдены здесь же на месте.

Никаких значков, никаких служебных прерогатив слушателям не должно быть обещано; единственно, чего желал бы, чтобы офицерам, окончившим курсы и не получившим пока назначение на административные должности, выдавалась известная прибавка к содержанию»[289].

Письмо командующего войсками Туркестанского военного округа отражает в себе несколько групп проблемных вопросов, связанных с подготовкой офицеров со знанием восточных языков: для какого рода службы готовить военных востоковедов; где иметь специализированное учебное заведение для обучения восточным языкам; кому отдать предпочтение – ориенталистам-академикам или переводчикам-практикам. Оценивая письмо генерал-лейтенанта Н. А. Иванова с точки зрения исторической перспективы, следует заметить, что в вопросе развития общей концепции русского военного востоковедения оно представляло собой явный шаг назад. К примеру, высказанное Ивановым мнение о необходимости готовить только специалистов по военно-народному управлению. От этого взгляда пришлось отказаться после печальных итогов русско-японской войны, выявившей провалы в организации всей системы информирования о сопредельных государствах Востока и их вооруженных силах, а также в подготовке военных переводчиков. В послевоенный период в Военном министерстве вопрос о подготовке офицерских кадров со знанием восточных языков для нужд военно-народного управления больше не поднимался и был окончательно снят с повестки дня. Другой мыслью Н. А. Иванова было размещение востоковедного учебного заведения не в столице, а на азиатской окраине, там, где в выпусниках существовала непосредственная потребность. В период военно-востоковедной реформы 1905–1911 гг., под несомненным влиянием этого распространенного в то время в военной элите взгляда, произошла ликвидация петербургского центра подготовки военно-востоковедных кадров, и армия осталась без офицеров-восточников с академическим образованием по профилю ближневосточных языков.

Взгляды Н. А. Иванова, уважаемого и авторитетного военного деятеля, во многом отражали воззрения немалой части представителей военной элиты «старой школы» о том, что офицеры-академики с восточными языками армии не нужны, что существует потребность только в военных переводчиках и военных администраторах со знанием восточных языков. Эти взгляды, которые имели и рациональный элемент, тем не менее придавали развитию военного востоковедения в России другую крайность – отрицание важности специалистов по Востоку с академическим образованием. Взгляд этот, как мы увидим ниже, оказал господствующее влияние при проведении военно-востоковедной реформы в русской армии 1905–1911 гг.

К рассматриваемому периоду относится еще один интересный документ, подготовленный в рамках работы комиссии по пересмотру постановки изучения офицерами восточных языков, – записка преподавателя курсов языка индустани в Ташкенте капитана И. Д. Ягелло, составленная в январе 1901 г. Записка адресована на имя военного министра генерал-адъютанта А. Н. Куропаткина и подавалась капитаном Ягелло через штаб Туркестанского военного округа. Документ представляет собой обобщение личного опыта и взглядов капитана Ягелло на систему подготовки военно-востоковедных кадров, в нем вскрываются причины проблем и предлагаются пути их решения.

В записке капитан Ягелло подробно рассмотрел процесс подготовки специалистов на офицерских курсах восточных языков при Первом департаменте МИД по состоянию на начало 1901 г. По мнению Ягелло, выбор преподавательского состава и система преподавания на курсе были весьма удачными. Проблема возникала после выпуска офицеров с курсов, когда они сталкивались с отсутствием штатных должностей. По данным Ягелло, из 64 офицеров, закончивших курс к началу 1901 г., и за вычетом пяти умерших, на действительной службе находились 59 офицеров. Из этого числа вернулись в строй или перевелись в Европейскую Россию – 50 % выпускников, заняли штатные места на Востоке – 25 %, перешли на службу по военно-народному управлению – 13 %, служили вице-консулами – 2 %, находились на должностях, не требующих знания восточных языков, – 10 %[290].

«Говоря другими словами, – отмечал капитан Ягелло, – значительный процент офицеров отказались от Востока, ничтожный процент получили штатные места и незначительный процент состоял в “распоряжении”, т. е. не у места. То и другое показывает, что офицеры, с одной стороны, бегут с Востока, с другой, ими пользуются там весьма мало. Отчего это происходит? Бегут (подчеркнуто Ягелло. – М. Б.) по следующим причинам. Офицеры, оставив строй и идя на курс, естественно, рассчитывают улучшить свое материальное и социальное положение. Это является главным и почти единственным серьезным двигателем для всякого офицера, идущего в какую-либо академию. Затратив, однако, три года кропотливого труда на изучение совершенно чуждых им языков и приобретя специальную восточную подготовку, офицеры терпят по окончании курса неудачу за неудачей.

Прежде всего, что дает им курс? 15 руб. добавочных к содержанию и право на четырехмесячный отпуск с сохранением содержания. Вот и все. Но первое имеет силу только до [получения] штатного места, второе – вещь относительная, и не всякий им пользуется. Такие права, конечно, очень ничтожны, особенно по сравнению с другими академиями. Даже кончающие два класса академии (Генерального штаба, артиллерийской или инженерной) имеют неоспоримое преимущество перед восточниками в виде денежной награды в размере годового оклада и льготного производства в штаб-офицеры.

Дальше, на Востоке ждет офицеров целый ряд разочарований. Приехав на место, т. е. в Туркестан или на Кавказ, они поступают в распоряжение главного начальника края, а от него – губернатора. Для последнего они являются как снег на голову, и с ними не знают, что делать. Особенно положение ухудшилось со времени циркулярного письма управляющего Военно-ученым комитетом [Главного штаба], закрывшего этим офицерам, неизвестно почему, службу в штабах и управлениях. Куда идти? Одна дорога – по административно-полицейскому управлению. Но и тут губернаторы предпочитают обходиться местными офицерами, пробывшими в крае более или менее продолжительное время и успевшими до некоторой степени ознакомиться практически с местным языком и некоторыми особыми условиями быта туземцев. Помимо того, не все офицеры, кончившие курс, чувствуют призвание к этого рода деятельности, не говоря уже о том, что для этого ни к чему было заканчивать курс[291].

Поэтому большинство офицеров предпочитает, по крайней мере на первое время, отказаться от службы по административно-полицейскому управлению и остаться в неопределенном положении “состоящего в распоряжении”. Находясь, однако, долго в таком распоряжении, не получая штатного места, не обеспечив себя производством в штаб-офицеры и не видя ничего утешительного в будущем, офицеры эти начинают тяготиться своим неопределенным положением и жалеть о непоправимом шаге. Раскаяние является полное. После долгих усилий и поисков им удается наконец как-нибудь пристроиться: кому по той же полиции, кому в жандармах, интенданстве, пограничной страже, кадетской школе или на других случайных поприщах, большинство же, как показывают числовые данные, оставляет негостеприимный для них Восток и бежит без оглядки, считая уже за счастье иметь право бежать обратно по истечении обязательного срока пребывания на Востоке»[292].

Задаваясь вопросом, почему при таких тягостных условиях прохождения службы офицеры все-таки стремятся попасть на курс восточных языков, капитан Ягелло сам дает ответ: «Во-первых, по незнанию. Большинство офицеров, поступающих на курс, часто недостаточно, а то и совсем, неосведомлены с настоящим положением дела, так как слухи о бесцельности окончания курса и незавидной участи “восточника” достигают офицеров во всей своей наготе лишь только “на месте”, т. е. уже слишком поздно. Впрочем, за последнее время сведения подобного рода все чаще и чаще стали проникать в печать. Этим и объясняется, почему число желающих с каждым годом уменьшается <…>. Во-вторых, из жажды знаний и более широкой деятельности, чем в строю; наконец, по многим другим причинам. Во всяком случае, чем бы ни руководствовались офицеры, идя на курс, факт неоспоримый тот, что они портят свою карьеру и бывают вынуждены, против желания, оставить Восток и бежать обратно в строй или в Европейскую Россию»[293].

Вкрывая недостатки использования военно-востоковедных кадров на местах, капитан Ягелло выражал в записке твердую уверенность в необходимости таких специалистов для нужд императорской армии. «Кто может снять завесу будущего? – отмечал он. – Кто мог предсказать факт и результаты китайско-японского столкновения [1895 г.], последних событий в Китае[294] и ожесточенную и бессмысленную грызню Англии с бурами. События разворачиваются так быстро и неожиданно, что преступно не готовиться к возможному[295]. Случись вооруженное столкновение, государству понадобится целая армия военных востоковедов, не простых переводчиков (курсив мой. – М. Б.), а лиц, которым можно было бы доверить различные серьезные и сложные государственные военные задачи как внутри империи, так равно и заграницей, в восточных странах. На этот случай необходим уже готовый запас интеллигентных военных востоковедов»[296].

Капитан Ягелло высказался в своей записке за необходимость проведения коренных преобразований в системе подготовки и использования военно-востоковедных кадров. Прежде всего, он считал необходимым объединить все существовавшие языковые курсы в один, выбрав за его основу действовавшие в Петербурге офицерские курсы восточных языков при Первом департаменте МИД. Передать руководство курсами в ведение Азиатской части Главного штаба[297] как органа военного управления, непосредственно отвечающего за координацию действий с азиатскими военными округами и лучше осведомленного в возможностях наиболее рационального использования военно-востоковедных кадров. Ввести в программу объединенного курса восточных языков дополнительные предметы: историю Востока, полицейское право, политическую экономию, статистику, обычное право, английский язык и язык индустани (последний вместо самостоятельного курса индустани в Ташкенте).

В дополнение к этим мерам капитан Ягелло предлагал с целью облегчения учебного процесса и отсутствия необходимости офицерам изучать все восточные языки, предусмотренные программой, разделить курс на два отделения: иранское – арабский язык, персидский и индустани; тюркское – арабский, турецкий и татарский. Остальные предметы сделать обязательными для всех слушателей курса. Для преподавания на курсе привлекать выпускников, окончивших курс. Он также высказывался за необходимость приравнять курс восточных языков к другим военным академиям[298]. Для выпускников курса предлагалось установить все академические права, которыми пользовались выпускники военных академий: право на денежную награду в размере годового жалованья, право на производство в следующий чин и льготное производство в штаб-офицеры[299].

Для изучения других восточных языков, не предусмотренных программой на новом курсе, но необходимых для азиатских военных округов, таких как таджикский, сартовский[300], киргизский и туркменский, капитан Ягелло предлагал в дополнение к петербургскому курсу учредить одногодичные курсы местных наречий. Такие курсы он предлагал создать: в Тифлисе – для азербайджанского и турецкого языков, в Асхабаде – для персидского и туркменского, в Ташкенте – для сартовского и киргизского. Такие курсы, по мысли Ягелло, могли находиться в ведении выпускников, окончивших петербургский курс. Основная цель их – дать возможность изучить местные языки как офицерам-выпускникам петербургского курса, оказавшимся на службе в азиатских военных округах, так и строевым офицерам[301].

В силу содержавшихся в записке критических высказываний о деятельности курсов языка индустани в Ташкенте, которые незадолго до того возглавил капитан Ягелло, его записка, адресованная военному министру, не ушла дальше окружного штаба, хотя с некоторыми ее положениями, как видно из пометок на полях документа, начальник штаба Туркестанского военного округа генерал-лейтенант Вс. В. Сахаров вполне был согласен. Остается только сожалеть, что столь важные и заслуживающие внимания предложения не были доведены до высшего военного руководства.

Комиссия Главного штаба, рассмотрев весь имевшийся справочный материал и изучив заключения командующих Кавказского и Туркестанского военных округов, пришла к выводу о необходимости сохранить только офицерский курс в Петербурге, но выработать для него совершенно новые начала, которые бы в полной мере учитывали интересы Кавказского и Туркестанского военных округов. Основные предложения комиссии касались учебной программы курсов, которая должна была включать изучение: языков – арабского, персидского, турецкого, чагатайского, английского и французского; курсов международного права, политической экономии и общей статистики, основ торгового, гражданского и полицейского права; судопроизводства и административного права; положений об управлении Туркестаном, Кавказом и степными областями; военной статистики с подробным военным обзором пограничных районов, ситуационного черчения.

Комиссия пришла к выводу о необходимости сочетать теоретическую подготовку с практическими занятиями. С этой целью предлагалось установить ежегодные летние командировки слушателей: после первого курса – в Туркестан и на Кавказ, после второго курса – в Персию и Турцию.

Отдельно обсуждались вопросы поднятия престижа службы военных востоковедов. Комиссия пришла к выводу о необходимости обеспечить за ними некоторые преимущества при прохождении службы, к примеру, сокращение срока выслуги в чине капитана (ротмистра) для производства в подполковники при условии занятия соответствующих должностей. С целью привлечения на курсы действительно достойных кандидатов предлагалось допускать на курс только тех офицеров, которые имели ходатайства от штабов Туркестанского и Кавказского военных округов. Число ежегодных вакансий для поступления на курс предусматривалось оставить тем же (5 чел.), предоставив три из них в распоряжение штаба Туркестанского военного округа и две – штабу Кавказского военного округа. Для придания более строгой организации курса предлагалось ввести на них штаб-офицерскую должность заведующего офицерами, обучающимися на курсах.

Вместе с тем комиссия оставила вне рассмотрения несколько важных вопросов, от решения которых во многом зависела вся система подготовки и использования военно-востоковедных кадров, – образование отдельного корпуса офицеров-ориенталистов и совершенствование порядка прохождения ими службы по линии военно-народного управления.

Одним из первых, кто отметил необходимость учреждения отдельного корпуса офицеров-ориенталистов, был капитан Э. А. Корвин-Каменовский, выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (вып. 1888 г.). Еще за несколько лет до начала работы комиссии Главного штаба в журнале «Разведчик» он опубликовал статью[302], в которой подробно рассмотрел вопросы прохождения службы офицерами-выпускниками курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД.

Э. А. Корвин-Каменовский выдвинул идею создания «особого корпуса офицеров», дав входящим в него офицерам наименование «офицеров восточного отдела», с присвоением особого мундира и установлением линии чинопроизводства[303]. Установление линии производства, т. е. нормативной системы чинопризводства, для офицеров-выпускников офицерских курсов восточных языков имело важное значение для их служебного роста. Как известно, после окончания курсов выпускники в большинстве случаев получали административные должности – чиновника особых поручений, помощника начальника уезда и т. д. В связи с этим они числились на службе «по роду оружия» и могли производиться в следующий чин только за отличие. Это ставило их в неравные условия по отношению к чиновникам военного ведомства, проходившим службу на административных должностях и получавшим чины за выслугу определенного числа лет. Поскольку офицеры-ориенталисты не входили в состав специального корпуса, как, например, офицеры корпуса Генерального штаба или корпуса военных топографов, то на них не распространялся и способ чинопроизводства «за выслугу лет в предыдущем чине». Последний способ чинопроизводства был более предпочтительным для карьерного роста офицеров-ориенталистов по сравнению со способом «за отличие», при котором получение чина рассматривалось как награда.

О проблемах, имевшихся у офицеров-ориенталистов с чинопроизводством по способу «за отличие», достаточно убедительно свидетельствовал капитан Э. А. Корвин-Каменовский: «По существующим узаконениям, после награды чином – новое представление возможно только по истечении трех лет. Новое это представление, вероятнее всего, будет к ордену и выйдет к 30 августа четвертого года. Затем после ордена возможно удостоиться представления в течение двух лет, а самая награда последует на третий год. Если, следовательно, при стечении всех благополучных обстоятельств, офицер будет представлен и удостоится чинопроизводства, то следующий чин за его отличную, при всякой возможности поощряемую службу достанется ему через 8 лет. Далее следует та же процедура – три года ожидания, на четвертый год следующий орден, два года выжидания и на третий, с производства седьмой год – чин. В итоге прекрасно окончивший курс поручик, отлично служа все время, может получить чин капитана не ранее 15 лет службы со дня выпуска [с офицерских курсов восточных языков]»[304].

В период работы комиссии Главного штаба по пересмотру Положения о курсе восточных языков слушатель старшего курса, поручик М. Г. Певцов опубликовал в 1902 г. в журнале «Военный сборник» интересную статью, посвященную истории создания и деятельности офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Певцов высказался в статье за необходимость определиться с целью курса, и что если будет признано желательным готовить офицеров только для службы на низших должностях военно-народного управления, то офицерский курс в Петербурге лучше закрыть и иметь вместо него учебное заведение с более простой программой. Вместе с тем М. Г. Певцов считал, что для интересов дела желательно иметь на Востоке специально подготовленных администраторов, для обучения которых можно использовать существующие при учебном отделении курсы, изменив несколько их программу. Певцов вновь поднял вопрос о необходимости создать в русской армии «отдельный корпус офицеров-ориенталистов», дав ему свою организацию, особую форму одежды, собственную линию чинопроизводства, самостоятельное старшинство в чинах и определив должности, которые бы занимались исключительно офицерами этого корпуса[305]. Идея нашла большое сочувствие в среде офицеров-восточников и получила дальнейшее развитие в ходе военно-востоковедной реформы 1905–1911 гг.

Комиссия продолжала свою деятельность вплоть до начала войны с Японией, но за три года не дала каких-либо практических результатов. В военной печати появлялись сообщения, что по результатам работы комиссии Главного штаба готовилось решение о переводе офицерских курсов восточных языков из ведения Первого департамента МИД в непосредственное заведывание Азиатского отдела Главного штаба, об увеличении числа обучающихся на курсе, расширении учебной программы и увеличении срока обучения на один год[306]. В действительности этих изменений так и не произошло. По представлению комиссией изменений в проект Положения о курсе восточных языков при Первом департаменте МИД, начальник Главного штаба, согласившись с основаниями выработанного Положения, признал целесообразным по финансовым соображениям намеченные преобразования отложить до окончания войны.

Несмотря на отсутствие практических результатов, деятельность комиссии имела важное значение, она фактически запустила процесс военно-востоковедной реформы в русской армии. Этот процесс был прерван русско-японской войной и был продолжен сразу после войны с учетом ее итогов и опыта. В период военно-востоковедной реформы 1905–1911 гг. опыт работы комиссии был в значительной степени востребован и достаточно широко использован.

Проект создания отделения дальневосточных языков на офицерских курсах восточных языков («Проект Целебровского»)

В 1901 г. в истории офицерских курсов восточных языков имело место событие, оставшееся малоизвестным даже для специалистов, занимавшихся изучением темы русского военного востоковедения. 26 мая во время представления офицеров-выпускников офицерских курсов восточных языков император Николай II высказал пожелание, чтобы в программу курса был включен и китайский язык. Вполне возможно, что такое пожелание было сделано под впечатлением опыта похода русских войск в Китай и в связи с общим усилением русского военного потенциала на Дальнем Востоке. Какими бы ни были мотивы, стоящие за пожеланием императора, но оно привело в действие пружины исполнительного механизма в Главном штабе.

В короткий промежуток времени, всего за десять дней, в недрах ВУК Главного штаба был разработан довольно оригинальный проект, фактически предусматривавший трансформацию курсов в востоковедную академию. «Проект Целебровского», как его можно условно назвать по имени автора – управляющего делами ВУК Главного штаба генерал-майора В. П. Целебровского, – предусматривал более широкие основания, чем простое введение в учебную программу китайского языка[307]. Целебровский считал желательным открыть при действовавших курсах восточных языков своего рода «дальневосточное» отделение, которое вместе с «ближневосточным» отделением позволило бы готовить офицеров-восточников по всему спектру восточных языков, распространенных в приграничных с Россией странах. «Проект Целебровского» предусматривал введение в программу дальневосточного отделения преподавание китайского, маньчжурского, японского и корейского языков, а также курса международного права, с включением раздела о правовой базе, регулирующей отношения России с государствами Дальнего Востока. На отделении также предлагалось преподавать историю и географию дальневосточных государств.

Целебровский считал, что для реализации подобного проекта в Петербурге существуют все необходимые условия, прежде всего, имелись подготовленные преподавательские кадры, которыми располагал Санкт-Петербургский университет. На организацию отделения предполагалось выделить около 1000 руб. и еще 70008000 руб. на вознагражение лекторам дальневосточных языков. В случае невозможности разместить новое отделение в учебном отделении Первого департамента МИД помещение для него (3–4 комнаты) предлагалось найти в одном из зданий Военного министерства.

В «Проекте Целебровского», в целом передовом и практически значимом, имелся между тем и один существенный изъян – проект, по сути, игнорировал факт начала подготовки военно-востоковедных кадров дальневосточного профиля в Восточном институте во Владивостоке. Учреждение еще одного высшего учебного заведения для подготовки офицеров-восточников с языками Дальнего Востока привело бы к распылению довольно скромных ресурсов Военного министерства. Проект совершенно не принимал во внимание уже вполне осязаемую проблему перепроизводства офицеров-восточников, отсутствие для них достаточного числа служебных должностей. Кроме того, Петербург отстоял за тысячи верст от основного района применения дальневосточных языков. Владивосток располагал несомненно лучшими возможностями как для изучения дальневосточных языков, так и для организации лингвистических стажировок. «Проект Целебровского» не получил поддержки Главного штаба и не был реализован, но для истории офицерских курсов восточных языков он представляет несомненный интерес.

Часть вторая (1902–1911)

В 1902 г. на офицерские курсы восточных языков поступили: штабс-капитан Терлецкий, поручики Карташевский, Ван дер Гюхт, Калусовский, подпоручик Степанов[308]. Последний впоследствии был отчислен с курсов. Выпустились с курсов три офицера: поручики Шелковников, Цветков, Брянчанинов.

Заслуживает внимания военно-востоковедная деятельность выпускников 1902 г. Б. А. Шелковникова и П. П. Цветкова. Борис Алексеевич Шелковников (годы жизни неизвестны) по окончании курсов восточных языков продолжительное время служил в разведке Кавказского военного округа. В 1902–1903 гг. под видом археолога[309] совместно с женой совершил тайную поездку по Месопотамии в районе дислокации частей турецкого 6-го армейского корпуса и составил обстоятельный отчет о результатах поездки. В 1904–1905 гг. в штабе Кавказского военного округа редактировал военно-страноведческое издание «Известия штаба Кавказского военного округа». В 1905 г. переведен на службу в Министерство иностранных дел и исполнял должность негласного военного агента в Ване, затем – в Хаме (Сирия). Автор ряда военно-востоковедных работ по Турции и Ближнему Востоку.

Павел Павлович Цветков (1875 – ок. 1920) служил в Туркестанском крае по линии военно-народного управления, состоял на службе в разведке Туркестанского военного округа. С 1909 г. служил офицером-востоковедом при Российском императорском вице-консульстве в Сеистане. Цветков – автор русско-турецкого и турецко-русского словарей, ряда важных работ по исламоведению, среди которых особо выделяется фундаментальное четырехтомное исследование «Исламизм»[310].

В 1902 г. произошел курьезный случай с поручиком Августусом, который был принят в 1901 г. в младший класс по Высочайшему распоряжению. В октябре 1902 г. Первый департамент МИД препроводил в Главный штаб донесение российского императорского генерального консула в Эрзеруме весьма странного содержания. «В минувшую среду, 11 сентября, – сообщал генеральный консул, – в Эрзерум прибыл пешком от станции Хайдер-Паша Анатолийской железной дороги (расстояние от Константинополя по Эрзерума около 1050 км. – М. Б.) состоящий слушателем на офицерских курсах учебного отделения восточных языков поручик 192-го пехотного Ваврского полка Евгений Федорович Августус. Вследствие полученного раньше генеральным консульством телеграфного распоряжения императорского посла в Константинополе этому поручику, явившемуся в крайне истощенном и болезненном состоянии и без средств для дальнейшего путешествия, было оказано здесь возможное гостеприимство и покровительство, и сегодня он, во исполнение выраженного им желания, был отправлен в Караурган для проезда в Карс, дабы поступить там в военный госпиталь для поправления своего здоровья. На этот конец г-н Августус был снабжен мною надлежащими рекомендательными письмами на адрес Караурганской таможни и военного губернатора Карсской области, а равно и денежным пособием в сумме 2 тур[ецких] лир»[311]. Ознакомившись с документом, военный министр А. Н. Куропаткин сделал пометку: «Главному штабу. Зачем он туда отправился пешком?». История эта, впрочем, продолжения не имела и вполне сошла Августусу с рук, поскольку он был оставлен на курсе восточных языков и отчислен с него только в 1903 г. по неуспеваемости. Вопрос о том, что делал поручик Августус в Турции летом 1902 г. и при каких обстоятельствах туда попал, так и остался загадкой. По впечатлениям о поездке в Турцию поручик Е. Ф. Августус опубликовал статью в журнале «Разведчик»[312].

В 1903 г. на курс были приняты подъесаул Карабанов и штабс-капитан Раевский. Сведений о принятии на курс других офицеров в нашем распоряжении не имеется. В начале 1904 г., по объявлению мобилизации в связи с началом военных действий на Дальнем Востоке, офицеры набора 1903 г. убыли в свои войсковые части. Таким образом, обучающихся офицеров в младшем классе не оказалось, что привело к отсутствию выпуска офицеров в 1906 г. Однако уже в ходе русско-японской войны Главный штаб вновь приступил к приему офицеров на курсы восточных языков. Вполне возможно, что на это решение Главного штаба повлияла ситуация с катастрофической нехваткой языковых специалистов в действующей армии в период войны на Дальнем Востоке.

В 1903 г. закончили офицерский курс восточных языков следующие офицеры: штабс-капитан фон дер Фляас, поручики Данилевский, Смирнов, Певцов. Среди них наибольшую известность получили штабс-капитан фон дер Фляас и поручик К. Н. Смирнов.

Владимир Иванович фон дер Фляас (1872–?) состоял на службе в разведке Туркестанского военного округа. В 1908–1910 гг. исполнял обязанности офицера-востоковеда при Российском императорском вице-консульстве в Сеистане, совершил несколько рекогносцировок по Восточной Персии и издал по их результатам военно-географическую работу[313].

Константин Николаевич Смирнов (1877–1938) состоял на службе в разведке Кавказского военного округа. В 1904 г. совместно с Генерального штаба полковником В. П. Ляховым совершил поездку по Северному Курдистану с целью рекогносцировки путей, ведущих в Курдистан от русской границы. В 1907–1914 гг. находился в командировке в Тегеране, где исполнял обязанности воспитателя наследника персидского престола Солтан Ахмад-мирзы. В период Первой мировой войны находился на разведывательной работе в частях Кавказского фронта. Востоковедная деятельность К. Н. Смирнова продолжалась вплоть до его трагической гибели в 1938 г. Смирнов является автором большого числа статей, опубликованных в военно-востоковедных изданиях штаба Кавказского военного округа, а также двух ценных воспоминаний – «Записки воспитателя персидского шаха» и «“Интеллидженс” Кавказского фронта в период 1878–1918 годов».

В 1903 г. на курсах были продолжены заграничные языковые и страноведческие стажировки. Известно, что поручик Карташевский командировался в Тегеран, куда прибыл через Баку, Энзели и Решт. Стажировка длилась около трех меяцев. В Тегеране Карташевский под руководством учителя-перса совершенствовал навыки в персидском языке.

В 1903 г. в связи с реорганизацией Главного штаба и изменением его штатной структуры функции управления офицерскими курсами восточных языков были переданы от ликвидированного ВУК Главного штаба в Азиатский отдел, организационно входивший в состав Управления 1-го генерал-квартирмейстера[314]. Возглавлял Азиатский отдел генерал-майор Ф. Н. Васильев, получивший известность своими географическими исследованиями в Средней Азии.

Единственным офицером, зачисленным на курс в 1904 г., стал штабс-капитан Ардатов. В этом году курсы закончили штабс-капитаны Дворжицкий, Павлов, Скурат, поручик Соколовский.

Среди офицеров этого выпуска заслуживает внимания военно-востоковедная деятельность М. И. Дворжицкого и Л. Н. Скурата. Михаил Иванович Дворжицкий (1873–1914) в период учебы на офицерских курсах восточных языков закончил Санкт-Петербургский археологический институт с присвоением звания действительного члена. Сразу после окончания курсов добровольцем отправился на театр русско-японской войны, удостоен нескольких боевых наград. После войны проходил службу в органах разведки Кавказского военного округа. Участник Первой мировой войны, погиб в бою осенью 1914 г.

Лев Николаевич Скурат (1871–?) находился на службе в разведке Туркестанского военного округа, продолжительное время состоял негласным военным агентом в Мешхеде. В декабре 1909 г. совершил важную рекогносцировку путей в Восточной Персии по маршруту Мешхед – Турбети-Хейдари – Руй (Хаф). В русской армии являлся одним из ведущих специалистов по Персии и Афганистану; автор нескольких военно-востоковедных работ, опубликованных в изданиях штаба Туркестанского военного округа.

В 1904 г. в Главном штабе решили поставить зарубежные командировки слушателей офицерских курсов на вполне системные начала. В докладной записке на имя военного министра начальник Азиатской части Главного штаба генерал Васильев отмечал желательность замены для офицеров-слушателей среднего класса обязательных летних лагерей на страноведческие поездки за рубеж. Васильев также упомянул о положительном опыте таких зарубежных стажировок у офицеров-слушателей Восточного института. При этом отмечалось, что «командирования эти были бы особенно полезны при настоящих политических обстоятельствах, когда поездки сих офицеров могут принести пользу и в отношении собрания сведений политического характера»[315]. Предложение Азиатской части Главного штаба также встретило поддержку со стороны управляющего учебным отделением Первого департамента МИД.

Главный штаб запросил также мнение военного агента в Константинополе о возможности проведения летних стажировок в Турции. В донесении по этому вопросу генерал-майор Э. Х. Калнин (завершавший к тому времени пребывание на посту военного агента) сообщил, что признает предполагаемую стажировку «во всех отношениях полезною и желательною», но при этом высказался против командирования офицеров в Константинополь, Бруссу[316] и Дамаск. По его мнению, в Константинополе имелась большая русская и европейская колония – фактор, который неизбежно повлиял бы на занятия офицеров. Калнин опасался, что распространенность в Константинополе европейских и русского языков не позволит офицерам-стажерам в полной мере заняться изучением живого турецкого языка. Кроме того, в Константинополе среди турецких чиновников был широко распространен французский язык, что также ограничивало для офицеров возможность практики в турецком языке. «Мне приходилось встречать русских [в Константинополе], – сообщал Калнин, – которые отлично обходились здесь одним своим отечественным языком; а для человека, знающего и французский язык, почти никогда и не представится надобность говорить по-турецки. Неудивительно поэтому встретить здесь людей, проживших в Константинополе много лет и почти ни слова не знающих по-турецки»[317]. Калнин высказывался за желательность проведения стажировок в городах, расположенных в турецкой провинции. Кроме выбранных Главным штабом Бруссы и Дамаска, он указывал на Конью, Адрианополь[318], Синоп, Самсун и Трапезонд.

Донесение Калнина пришло в Главный штаб слишком поздно (в начале июня), когда решение о командировании офицеров было подписано военным министром (12 мая). Однако Главный штаб все же счел необходимым прислушаться к голосу военного агента и заменил Константинополь на другие пункты. Летом 1904 г. лингвистические и страноведческие стажировки офицеров-слушателей старшего класса состоялись в пунктах, изначально намеченных Главным штабом. Поручик Карташевский командировался в Персию и города северо-восточной Турции, поручик Ван дер Гюхт – в Конью, поручик Терлецкий – в Дамаск, поручик Калусовский – в Бруссу[319]. Время стажировок было определено Главным штабом в три месяца, для целей стажировок выделялось 2000 руб. золотом[320] – сумма по условиям военного времени огромная.

В действительности маршруты офицеров в период летней стажировки 1904 г. включали посещение многих мест Турции и не ограничивались лишь изначально указанными пунктами. По результатам летних стажировок все офицеры представили краткие отчеты, в которых были отражены не только подробности поездки, но и собранные попутно военные и политические сведения. Ознакомившись с результатами стажировки, военный министр распорядился вынести всем офицерам благодарность за успешные работы и собранные сведения.

В период летней стажировки штабс-капитан Терлецкий совершил рекогносцировку ближневосточных владений Османской империи. Терлецкий отправился из Одессы 1 июня и через Варну, Бургас, Константинополь, Смирну[321] и Бейрут прибыл в Дамаск, откуда совершил поездки в другие города Сирии – Баальбек, Хомс и Триполи. Он также посетил Иерусалим, откуда в конце августа отправился в Россию. В представленном отчете Терлецкий дал подробное описание Дамаска, сообщил сведения о системе административного управления Сирии, о войсках турецкого 5-го (Дамаскского) корпуса. Отдельная часть отчета посвящена состоянию земледелия в Сирии, наблюдениям за реакцией сирийского христианского населения на события русско-японской войны. В отчет также были включены сведения о системе образования в Сирии, о железных дорогах и др. Подводя итог поездке в Сирию, штабс-капитан Терлецкий отмечал: «Нигде так хорошо не усваиваются особенности языка, как среди самого народа, язык которого изучаем, что, впрочем, старая истина. Дала мне эта поездка много и в общеобразовательном смысле значительно расширила мой кругозор. Я вошел в непосредственное сношение со страною, о которой имел представление только по книгам, и увидел людей, бледные описания которых приходилось только читать. Я, одним словом, широко воспользовался возможностью приобрести лишние познания»[322]. В отзыве российского консула в Дамаске о поездке штабс-капитана Терлецкого отмечалось, что, по представлению консула, Терлецкий поселился в арабской семье и брал уроки арабского языка у врача Императорского православного палестинского общества, араба по национальности. Консул с похвалой отозвался о деятельности Терлецкого, заметив, что если в будущем военное ведомство решит продолжить командирование офицеров в Сирию, то желательно оповещать русское консульство об этом заранее, чтобы оно успело подобрать хороших преподавателей арабского языка. Консул также рекомендовал перед поездкой знакомить офицеров в общих чертах со страной пребывания[323].

Поручик Карташевский представил в Главный штаб весьма обстоятельный отчет о своей поездке в Персию и краткий отчет о турецких городах по анатолийскому побережью Черного моря, которые он посетил попутно на обратном пути в Россию. Отчет содержит подробное описание пути от персидского г. Мешедессера[324] до Тегерана, сведения о персидской провинции Астрабад[325], о г. Тегеране, о религии персов и духовенстве, о торговле, земельном вопросе, образовании, вооруженных силах и политическом положении в стране. Обратный путь в Россию Карташевский совершил через Энзели, Баку, Батум, порты анатолийского побережья Черного моря – Трапезунд и Самсун, анатолийские города Инеболи[326], Бруссу и далее в Константинополь, откуда вернулся в Одессу.

Поручик Ван дер Гюхт выехал из Одессы в начале июля и через Константинополь, средиземноморские турецкие порты прибыл в Палестину; посетил Иерусалим, проехал по Багдадской железной дороге в Конью, в которой оставался бσльшую часть времени для изучения турецкого языка. Обратный путь он совершил через Бруссу, Константинополь, турецкие порты Черного моря и Батум. В представленном им описании содержатся сведения о Константинополе, об отношении турок к русско-японской войне, о средиземноморских портах Турции и др. В отдельной части отчета рассматривается Багдадская железная дорога и приводится описание Конийского вилайета.

Маршрут летней стажировки поручика Калусовского пролег из Одессы в Константинополь и далее в г. Бруссу. Тем же маршрутом он вернулся обратно в Россию. Отчет Калусовского о стажировке содержит обстоятельные сведения о Бруссе и Худавендикярском[327] вилайете, о турецких войсках в районе стажировки и о военной школе в Бруссе.

В докладной записке Главного штаба по результатам летней стажировки офицеров-слушателей отмечалось: «По отзывам как начальника учебного отделения восточных языков, так и преподавателей курса восточных языков, командирование офицеров за границу принесло несомненную пользу и облегчило им дальнейшее прохождение курса. Учащиеся приобрели больший интерес к изучаемым языкам и к Востоку и более сознательно относятся к своей работе. Учебное начальство курса признавало бы потому весьма желательным сохранить командирование слушателей курса за границу и на будущее время»[328].

В 1905 г. на курс восточных языков поступили пятеро офицеров: капитан Хан Иомудский, подъесаул Карабанов[329], штабс-капитан Стефани, поручик Каблицкий 2-й, подпоручик Бенкендорф. Последний был отчислен с курса в 1907 г. Для приема на курс капитана Хан Иомудского, чин которого не позволял по Положению о курсах держать вступительный экзамен, по Высочайшему повелению было сделано исключение[330]. Подъесаул Карабанов, получивший ранение и контузию, награжденный в войну с Японией четырьмя боевыми орденами и золотым оружием с надписью «За храбрость», стал первым офицером – участником войны, принятым на курсы сразу после окончания военных действий. В этом году выпускались: штабс-капитан Терлецкий, поручики Карташевский, Ван дер Гюхт, Калусовский.

Из офицеров этого выпуска весьма плодотворной оказалась военно-востоковедная деятельность Николая Васильевича Терлецкого (1875–?). Он проходил службу в разведке Кавказского военного округа, дважды совершил рекогносцировку Геджасской железной дороги (1904, 1910), в период службы в составе русского экспедиционного отряда в Персии (1909) активно сотрудничал с русской прессой, отправлял из Персии корреспонденции о положении в стране. В 1910 г. прикомандировывался к ГУГШ, был отправлен в секретную командировку по Геджасской железной дороге для сбора сведений о турецких владениях на Ближнем Востоке. В 1912 г. командировался в штаб отряда русских войск в Северо-Западном Азербайджане (Персия) для преподавания турецкого и азербайджанского языков на курсах, созданных при штабе отряда.

В разведке Туркестанского военного округа начиналась служба поручика Александра Леоновича Калусовского (1871–1908). По выпуску с офицерских курсов восточных языков прикомандирован к отчетному отделению штаба Туркестанского военного округа, назначен помощником старшего адъютанта штаба округа. С 1906 г. зачислен в Ташкентскую офицерскую школу восточных языков преподавателем английского языка. Скончался от тяжелой болезни в Петербурге.

Поручик Николай Карлович Ван дер Гюхт (1879–1921) по выпуску с курсов вышел в запас армии и поступил на службу в Министерство иностранных дел. В 1907 г. состоял при Императорской российской миссии в Тегеране, секретарем российской миссии в Афинах.

Сведения о зарубежной стажировке офицеров в 1905 г. весьма отрывочны. Достаточно полные сведения имеются лишь о поездке в Турцию слушателя среднего класса штабс-капитана Ардатова. Целью командировки было совершенствование в турецком языке и общее ознакомление со страной. Для стажировки Ардатову выбрали г. Синоп[331]. По окончании стажировки в Турции Ардатов представил отчет со сведениями о военно-политическом положении в стране и о состоянии турецкой армии[332].

В 1906 г. на офицерские курсы восточных языков поступили четверо офицеров: поручики Матиясевич, Кричевский, Раевский и подпоручик Елчанинов. Поручик Раевский отчислен с курсов в 1907 г. Выпуска слушателей в этом году не производилось ввиду специфики набора офицеров в 1903 г.

В 1906 г. состоялись очередные летние командировки слушателей среднего класса – капитанов Хан Иомудского, Стефани, Каблицкого и слушателя старшего класса штабс-капитана Ардатова. Капитан Хан Иомудский командировался в Астрабадскую провинцию Персии, остальные офицеры – в г. Тегеран. В связи с нестабильным политическим положением в Персии слушатели провели большую часть времени в лагере Персидской казачьей бригады под Тегераном и занимались совершенствованием языка с нанятым учителем, специально приезжавшим к ним из Тегерана.

По итогам стажировки все офицеры представили обстоятельные отчеты. Капитан Хан Иомудский в своем отчете дал описание туркменских племен Астрабадской провинции, ряда приграничных с русскими владениями племен Персии, а также г. Астрабада[333]. Капитан Стефани представил интересное описание поездки от порта Энзели через города Решт, Менджиль и Казвин в Тегеран. В отчете рассматривается политическая ситуация в Персии и дается оценка боевых качеств персидской армии[334]. Штабс-капитан Ардатов представил в отчете сведения о политической обстановке в Персии, состоянии персидских вооруженных сил. Он также оставил любопытные заметки о таком техническом средстве обучения, как граммофон, и подробно изложил преимущества этого устройства для постановки правильного произношения[335]. В отчете поручика Каблицкого содержались сведения об особенностях политического положения в Персии и об организации персидской армии[336].

В 1907 г. на офицерские курсы восточных языков были приняты пятеро офицеров: штабс-капитаны Васильев, Добромыслов, Малиновский, Мамонтов, штабс-ротмистр Фромм. Выпускался в этом году один офицер – штабс-капитан Ардатов. Выпускные и переводные экзамены принимались особой комиссией, в состав которой вошли от Азиатской части Главного штаба полковник С. В. Цейль и подполковник А. Давлетшин и от Главного управления Генерального штаба – подполковник А. Е. Снесарев.

Следует отметить военно-востоковедную деятельность Михаила Андреевича Ардатова (1871–1921), единственного выпускника курсов 1907 г. Сразу после выпуска Ардатов поступил на службу в разведку Кавказского военного округа. С учреждением в Тифлисе окружной подготовительной школы восточных языков был назначен преподавателем курса мусульманского права и турецкого языка. В 1910–1911 гг. учредил и издавал в Тифлисе газету «Кавказский военный переводчик», освещавшую события в Персии и Турции. Автор ряда военно-востоковедных работ, публиковался в изданиях штаба округа. В период Первой мировой войны на Кавказском фронте прославился организацией отрядов разведчиков для совершения диверсий в тылу турецкой армии.

Об Ардатове упоминал в своих воспоминаниях капитан К. Н. Смирнов: «М. А. Ардатов был сын мелкого военного начальника, начинал службу в [13-м Л.-гв.] Эриванском полку, потом был переведен в Ардаганский полк[337] и поступил на курс восточных языков, когда большинство ушло на японскую войну. Таким образом, он был в особо благоприятных обстоятельствах для изучения восточных языков. В конце концов, он был один, и для него одного приходили преподаватели. Будучи слушателем восточного курса, он побывал в Самсуне и представил очень хорошее описание Самсуна, потом [оно] было напечатано в “Известиях штаба Кавказского военного округа”. Второй год он побывал в Тегеране и написал очень интересную брошюрку за инициалами М. А. о персидской революции в 1906 году. Брошюры этой я потом нигде не встречал. Мне кажется, сам Ардатов не особенно был рад этой брошюре, ибо в военных кругах того времени она была встречена неблагожелательно. Чернозубов[338] предостерег штаб округа, что Ардатов “красный”.

Ардатов правда был человек, сочувствующий революции, но очень это скрывавший. Женился он на княжне Чавчавадзе и все воевал с нею за кажущийся ему аристократизм, хотя женщина эта была совсем не похожа на аристократку своим образом жизни.

После меня в 1907 г. Ардатов занял должность помощника начальника разведывательного отделения, и только во время войны в 1915 г. он оставил это место. Это был очень добросовестный и ревнивый работник. Человек он был очень скромный, но тяжелый, щепетильный, и работать с ним в близком контакте было трудно. Он написал много статей в “Известиях [штаба Кавказского военного округа]” и стал издавать газету “Кавказский военный переводчик”, обратившуюся потом в “Вестник Ближнего Востока”. Казна отпускала на это дело 500 руб. в год; сотрудники писали даром, а сам Ардатов от этого идейного дела имел только убыток. Наконец с войной это дело прекратилось. Перед самой войной Ардатов был в комиссии Термена по восстановлению знаков на границе с Турцией. В 1915 году он был командирован заведующим разведкой в штаб 5-го корпуса, который должен был идти десантом в Константинополь. Потом его назначили заведующим разведкой Черноморского побережья Трапезунда, где он совместно с флотом организовал подготовку восстания греков в районе Самсуна, изученного им несколько лет»[339].

В 1907 г. в программу офицерских курсов восточных языков был добавлен новый предмет – английский язык. Изучение английского языка, как отмечал Главный штаб, имело большое практическое значение: «Настоятельная необходимость этого языка свидетельствуется всеми офицерами курса, имевшими случай посетить страны Востока во время летних командировок. Пробел в этом отношении чувствуется в особенности офицерами, назначаемыми по окончании курса в Туркестанский край, по роду своей службы обязанными следить за положением дел в Британской Индии, Афганистане и в других странах, на которые распространяется в той или иной степени английское влияние. Предложение о введении преподавания английского языка встречает со стороны учебного начальства курса полное сочувствие»[340].

Желание офицеров изучать английский язык было столь велико, что они готовы были покрыть расходы по оплате преподавателя за свой счет. Главный штаб счел возможным выделить из средств Военного министерства 500 руб. для оплаты трех уроков английского языка в неделю. Помощник военного министра генерал-лейтенант А. А. Поливанов утвердил это предложение Главного штаба.

Летние стажировки офицеров-слушателей были продолжены в 1907 г. Всего командировались за границу шесть офицеров, по три от старшего и среднего классов.

Офицеры-слушатели старшего класса командировались в Турцию: есаул Карабанов – в Скутари[341], капитан Стефани – в Бруссу, поручик Каблицкий 2-й – в Трапезунд и Эрзерум. Офицеры-слушатели среднего класса командировались в Персию: поручик Матиясевич – в Исфахан, штабс-капитан Кричевский – в Мешхед, подпоручик Елчанинов – в Казвин[342].

Относительно офицеров-слушателей, командируемых в летние стажировки в Персию, российский посланник в Тегеране Н. Г. Гартвиг обратился в Главный штаб с просьбой поднять офицерам денежное содержание на период пребывания в Персии ввиду «необыкновенной дороговизны жизни». Он также отмечал желательность для офицеров иметь с собой несколько комплектов гражданского платья, включая костюмы для официальных мероприятий и светских раутов, и отмечал трудности с приобретением гражданского костюма в Персии. «Приезжая же большей частью в города, – отмечал Н. Г. Гартвиг, – где иногда имеются наши консульства, будучи приглашаемы на обеды, различные торжества и празднества, как наши, так и иностранные, и имея часто только одни дорожные костюмы, вполне естественно, что молодые люди эти поставлены в очень щекотливое положение. Носить же форменное платье им строго запрещено, что, впрочем, совершенно правильно ввиду нежелательности возбуждения лишних толков и превратных понятий о действительной цели их командировки»[343].

В 1908 г. на офицерские курсы восточных языков были приняты шестеро офицеров: подъесаул Кожевников, штабс-капитан Мариамбей, поручики Султан-Сейдалин, фон Трентовиус, Иванченко, Макаров. В этом году с курсов выпускались: есаул Карабанов, капитаны Стефани, Хан Иомудский, поручик Каблицкий 2-й.

Среди этих офицеров следует отметить капитана Хана Иомудского и поручика Каблицкого 2-го. Николай Николаевич Хан Иомудский (Карашхан-оглы) (18681928) внес важный вклад в изучение этнографии Средней Азии, он по праву пользовался репутацией большого знатока истории и этнографии туркменских племен. Продолжительное время находился на различных должностях по линии военно-народного управления Закаспийской области. Автор ряда работ по истории и этнографии туркменского народа.

Поручик Николай Евстратьевич Каблицкий 2-й (1882–1939) проходил службу в разведке Кавказского военного округа. В период языковой и страноведческой стажировки в Турции в 1907 г. составил маршрутное описание участка Эрзерум – Трапезундского тракта[344]. Опубликовал несколько работ по турецкой тематике в военно-востоковедных изданиях штаба Кавказского военного округа.

При проработке вопроса о летних стажировках офицеров-слушателей на 1908 г. слушатель младшего курса поручик Мамонтов вышел на руководство Азиатского отдела Главного штаба с предложением организовать в период стажировки военно-географическую экспедицию в г. Хамадан, расположенный в 360 верстах к юго-западу от Тегерана[345]. Эспедицию Мамонтов предполагал совершить совместно с другими офицерами-слушателями младшего курса – штабс-капитанами Васильевым и Малиновским – в период трехмесячной стажировки. Мамонтов предполагал провести рекогносцировку маршрута Энзели – Решт – Казвин – Тегеран – Хамадан и вернуться обратно в Казвин по новому шоссе, еще не отмеченному на русских военных картах. Во время рекогносцировки Мамонтов предполагал произвести маршрутную съемку всего пути в двухверстном масштабе, составить маршрутное описание, подготовить фотоальбом и собрать сведения для военно-статистического описания района поездки. Весь проект Мамонтов предлагал исполнить «без расходов от казны», за счет личных средств участников экспедиции. Ввиду сложной политической обстановки в Персии проект был признан Главным штабом нежелательным.

Штабс-ротмистр Фромм и поручик Мамонтов провели летнюю стажировку в Персии. Подробности пребывания в стране представлены Мамонтовым в отчете о стажировке[346]. Мамонтов отмечал, что политическая обстановка в Персии не благоприятствовала стажировке, и бσльшую часть времени он и штабс-ротмистр Фромм провели в расположении Персидской казачьей бригады. «С целью наиболее добросовестного выполнения возложенной на меня задачи, – отмечал в отчете Мамонтов, – я пригласил преподавателя, опытного сеида Абдулла-мирзу и ежедневно брал у него уроки; кроме того, ежедневно совершая поездки верхом по городу и его окрестностям, я постоянно вступал в разговоры с жителями окрестностей Тегерана и завязал знакомства с некоторыми из них; наконец, я совместно с штабс-ротмистром Фроммом прожил несколько дней в деревне Шамран, в двадцати верстах от города, в доме не говоривших по-русски персов. Постоянно вращаясь в среде персидских офицеров бригады, я усвоил себе простой разговорный язык в такой степени, что мне и им было вполне понятно то, что они мне и я им передавали; кроме того, я постоянно беседовал с уроженцем Тегерана, моим денщиком Али-беком»[347].

В период командировки в Персию поручик Мамонтов по предложению заведующего обучением персидской кавалерии Генерального штаба полковника В. П. Ляхова в свободное от занятий время принял на себя подготовку пулеметной команды Персидской казачьей бригады[348]. На смотре пулеметной команды персидский шах остался очень доволен результатами подготовки пулеметчиков и наградил поручика Мамонтова орденом Льва и Солнца 2-й ст. Это событие обеспокоило Главный штаб ввиду «крайней нежелательности вмешательства офицеров-слушателей курса восточных языков, командируемых с строго определенной целью – совершенствоваться в языках, в какие бы то ни было дела страны»[349]. Главный штаб запросил полковника Ляхова дать объяснение по факту участия поручика Мамонтова в обучении чинов Персидской казачьей бригады. В своем ответе Ляхов сообщил, что услугами поручика Мамонтова он воспользовался ввиду необходимости быстрого обучения созданной в бригаде пулеметной команды, и что роль Мамонтова при этом носила «интимный характер» и была скрыта от европейцев и персов, за исключением чинов Персидской казачьей бригады. В результате Главный штаб указал полковнику Ляхову на недопустимость впредь подобного вмешательства офицеров, командируемых с учебной целью, в дела политического характера. Между тем пожалованный персидский орден поручику Мамонтову было Высочайше разрешено принять и носить.

Летом 1908 г. штабс-капитан Кричевский для совершенствования турецкого языка совершил поездку в турецкий г. Айдын[350]. По прибытию в Турцию у Кричевского возникли большие проблемы в связи с тем, что в его заграничном паспорте по недоразумению было проставлено воинское звание. Паспорт вызвал большие подозрения у турок, и русскому генеральному консулу в Смирне потребовались значительные усилия, чтобы добиться от турецких властей разрешения на стажировку Кричевского[351].

В 1908 г. офицерские курсы восточных языков отмечали свой 25-летний юбилей. Это событие не осталось без внимания со стороны русской прессы[352]. С заметками и статьями выступили военные востоковеды, выпускники курсов и офицеры-слушатели. Большую статью по истории курсов и об общих проблемах русского военного востоковедения опубликовал А. Е. Снесарев[353]. Событие явилось не только поводом к юбилейным торжествам, но и подходящим моментом, чтобы привлечь внимание общественности к состоянию в русской армии вопроса об изучении офицерами восточных языков.

19 ноября в помещении учебного отделения был отслужен благодарственный молебен, на котором присутствовали старший советник Министерства иностранных дел К. Э. Аргиропуло, русский посланник в Персии Н. Г. Гартвиг, вице-директор Первого департамента МИД А. А. Нератов, чиновник особых поручений при МИД В. О. Клемм, начальник учебного отделения министерства профессор В. А. Жуковский, начальник Азиатского отдела Главного штаба полковник С. В. Цейль, Генерального штаба подполковник А. Е. Снесарев, профессора, выпускники курсов и офицеры-слушатели. С речами выступили официальные лица и выпускники курсов, которые отметили большую роль офицерских курсов восточных языков в деле подготовки квалифицированных специалистов по Востоку.

Выпускник курсов действительный статский советник Д. М. Левшин в своей речи отметил тот энтузиазм, с которым офицеры-слушатели занимались восточными языками, дополнительно изучали английский язык, параллельно посещая занятия в других учебных заведениях Петербурга, например, в Археологическом институте. Он отметил, что не все выпускники продолжили службу на ниве военного востоковедения, но это нисколько не умаляло заслугу офицерских курсов. Левшин считал, что курсы «должны существовать, преобразоваться и давать полезных родине людей»[354].

В своей блестящей речи А. Е. Снесарев отметил: «Когда в последнюю войну у нас оказался сильный недостаток в переводчиках и проявлено было крупное незнание языка и стран Востока, то печать и общество по этому поводу стали метать громы и молнии, возмущаясь, как можно было не подготовить людей, знающих язык соседей. Теперь это улеглось и как будто позабылось. Но кто знает, какая гроза может вновь надвинуться… Это может случиться вдруг, когда мы не успеем опомниться и опять окажемся неготовыми. Поэтому было бы желательно, чтобы наши студенты и офицеры теперь же были поставлены в условия, при которых, в случае надобности, они могли бы спокойно разобраться по отношению к любой стране»[355].

После завтрака все участники встречи совместно сфотографировались на память (эта редкая фотография публикуется в настоящем издании). Затем состоялся товарищеский обмен воспоминаниями и впечатлениями. Делопроизводитель Азиатского отдела Главного штаба полковник А. Давлетшин предложил ежегодно 19 ноября устраивать товарищеский обед, за которым выпускники и офицеры-слушатели могли бы встретиться и обменяться мнениями.

В декабре 1908 г. по указанию военного министра в Главном штабе было созвано Особое совещание, которое приняло решение о реформировании всей системы изучения офицерами восточных языков. Подробно о военно-востоковедной реформе в русской армии будет сказано ниже. В соответствии с новым порядком изучения офицерами восточных языков прием на офицерские курсы восточных языков при учебном отделении Первого департамента МИД с 1909 г. был прекращен[356]. 10 июля 1909 г. военный министр уведомил о принятом решении министра иностранных дел: «В ожидании окончательного разрешения находящегося ныне на рассмотрении законодательных учреждений вопроса об установлении нового порядка подготовки для армии офицеров, знающих восточные языки, Его Императорскому Величеству благоугодно было 18 мая повелеть прекратить с наступающего года прием офицеров на курс восточных языков, учрежденный при Первом департаменте вверенного Вам министерства»[357].

С введением нового порядка изучения офицерами восточных языков обучающимся на курсе офицерам было предоставлено право завершить образование. В 1909 г. курсы закончили штабс-капитан Кричевский, поручик Матиясевич, подпоручик Елчанинов.

Летняя языковая и страноведческая стажировка в 1909 г. была организована для всех остававшихся на курсе офицеров-слушателей[358]. В связи с нестабильной обстановкой в Персии Главный штаб перенес стажировку в Турцию и разработал для нее соответствующую программу. Исключение было сделано только для одного слушателя – штабс-капитана Султан-Сейдалина, который командировался в Тегеран. Офицеры старшего класса были распределены в Турции по следующим пунктам: капитан Добромыслов – Конья, штабс-ротмистр Фромм – окрестности Смирны, штабс-капитаны Васильев – Брусса, Малиновский – Айдын, Мамонтов – Салоники. Офицеры среднего класса командировались в следующие пункты: подъесаул Кожевников – Айдын, штабс-капитан Мариамбей – Брусса, поручики фон Трентовиус – Мерсина[359], Иванченко – Айдын, Макаров – Брусса.

По результатам стажировок офицеры представили в Азиатскую часть Главного штаба отчетные работы. Из последних известны работы штабс-капитанов СултанСейдалина[360], Мамонтова[361] и Мариамбея[362].

В 1910 г. курсы закончили капитан Добромыслов, штабс-ротмистр Фромм, штабс-капитаны Васильев, Малиновский, Мамонтов. Среди выпускников этого года следует выделить штабс-капитанов Н. Н. Малиновского и Н. П. Мамонтова.

Николай Николаевич Малиновский (1879–?) в период обучения на офицерских курсах восточных языков получил дополнительное образование на курсах востоковедения в Практической восточной академии и в Санкт-Петербургском археологическом институте. Проходил службу в разведке штаба Кавказского военного округа, являлся преподавателем турецкого языка в окружной подготовительной школе восточных языков при штабе Кавказского военного округа.

Николай Петрович Мамонтов (1884 – после 1920 г.) получил известность благодаря работам по изучению Персии. Автор книги «Очерки современной Персии»[363], написанной по материалам поездки в Персию в 1908 г. В качестве военного корреспондента находился в 1912 г. на театре Первой Балканской войны. По материалам поездок на Балканы опубликовал книгу «С болгарскими войсками от Балкан до Чаталджи»[364]. В период Первой мировой войны за мужество и героизм удостоен ордена Св. Георгия 4-й ст. и Георгиевского оружия.

В 1910 г. на курсе восточных языков состоялись последние языковые стажировки. Точное число офицеров и места стажировок остаются неизвестными. Как следует из архивного дела «О командировании офицеров курса восточных языков на летние месяцы за границу для совершенствования в изучаемых языках (13 мая – 16 декабря 1910 г.)», как минимум три офицера командировались в Турцию – штабс-капитан Султан-Сейдалин, подъесаул Кожевников и поручик Макаров. В деле также отложились составленные ими отчетные работы[365].

Последний выпуск офицерских курсов восточных языков состоялся в 1911 г. и был представлен шестью офицерами: подъесаул Кожевников, штабс-капитан Мариамбей, поручики Султан-Сейдалин, фон Трентовиус, Иванченко, Макаров. С этим выпуском была закрыта последняя страница славной истории «самой маленькой академии» русской армии.

Обращаясь к истории офицерских курсов восточных языков, следует кратко остановиться на некоторых итогах их деятельности. Анализируя состав обучавшихся на курсах офицеров по родам оружия, можно заметить ряд интересных особенностей. В числе окончивших курс восточных языков (102 чел.) преобладают офицеры армейской пехоты – 35 чел. (34,3 %)[366], затем следуют артиллеристы – 29 чел. (28,4 %), офицеры Гвардии – 24 чел. (23,6 %); в равной степени представлены офицеры кавалерии, казачьих войск и специальных войск (саперы и железнодорожники) – по 4 чел. (3,9 %) в каждой группе, офицеры Генерального штаба – 1 чел. (0,98 %). В этих цифрах следует обратить внимание на большую популярность курсов у артиллерийских офицеров, число которых лишь немногим уступает офицерам пехотных полков. Небольшой интерес к курсам был проявлен со стороны кавалерийских офицеров, несмотря на то что части армейской кавалерии в императорской армии дислоцировались преимущественно в Европейской России.

Также привлекает внимание тот факт, что, несмотря на очевидную связь знания восточных языков и служебного роста офицеров Генерального штаба, многие из которых занимали ответственные должности в штабах азиатских военных округов и по военной агентуре, интерес этой категории офицеров к курсам восточных языков оставался невелик. Попытка Главного штаба изменить ситуацию и стимулировать поступление офицеров Генерального штаба на курсы восточных языков, предпринятая в 1891 г. и поддержанная военным министром П. С. Ванновским, успеха не имела. Отчасти это было связано с нерешенными вопросами о порядке поступления офицеров Генерального штаба на курсы и их дальнейшей служебной деятельности после получения военно-востоковедного образования.

Вместе с тем Главный штаб предпринимал усилия по стимулированию интереса офицеров-выпусников офицерских курсов восточных языков к поступлению в НАГШ. Для поступивших в академию предусматривался ряд льгот, в частности установлено право на получение за время прохождения курса в академии добавочных к содержанию 15 руб. в месяц. Эта льгота была зафиксирована в Приказе по военному ведомству № 440 за 1907 г. с внесением дополнения в п. 41 Положения о курсе восточных языков (в редакции Приказа по военному ведомству № 276 за 1897 г.)[367].

Рассматривая состав выпусков в разные периоды истории офицерских курсов восточных языков, можно заметить, что спад интереса гвардейских офицеров к поступлению на курсы, наблюдавшийся после обнародования Положения о курсах 1885 г., длился сравнительно недолго. Начиная с 1887 г., офицеры Гвардии вновь стали проявлять устойчивый интерес к поступлению на курсы.

Представляют интерес сведения о том, из каких мест империи поступали офицеры на курсы восточных языков. Среди слушателей представители частей, дислоцированных в Европейской России, составляли подавляющее большинство – 92 чел. (90,2 %). На представителей частей, дислоцированных в азиатских военных округах, приходилось всего 10 чел. (9,8 %): от кавказских войск – 5 чел., от туркестанских – 3 и по одному представителю – от Оренбургского и Забайкальского казачьих войск. Сложившаяся картина географического распределения может быть объяснена фактором территориальной близости частей, давших слушателей на курсы, к Петербургу – военной столицы империи, а также политикой Военного министерства, особенно на начальном этапе деятельности курсов, направленной на преимущественный прием представителей войск Гвардии и Петербургского военного округа. Эта политика основывалась на стремлении военного ведомства сократить расходы на командирование в Петербург офицеров из удаленных гарнизонов Азиатской России. Мнение руководства азиатских военных округов о желательности приема на курсы преимущественно офицеров с Кавказа и Туркестана не встречало понимания в Главном штабе в течение всего периода существования курсов. По этой причине первый офицер кавказских войск появился на курсах только десять лет спустя после их открытия (штабс-капитан Агабеков в 1894 г.).

В свое время в Главном штабе было подготовлено два интересных документа, содержащие ценные сведения о выпускниках офицерских курсов восточных языков с указанием их последующей служебной деятельности: «Список офицеров, окончивших курс восточных языков со дня учреждения такового по 1894 год включительно»[368] и «Список офицеров, окончивших курс восточных языков, учрежденный при Министерстве иностранных дел. С 1886 по 1907 год»[369]. Первая мировая война не позволила Главному штабу обобщить сведения за более продолжительный период времени с указанием офицеров всех выпусков. Стремясь восполнить этот пробел, нами, на основе документальных источников, предпринята попытка свести сведения о выпускниках курсов в общий список, доведя его до начала Первой мировой войны[370].

Составленный список содержит сведения о 102 выпускниках офицерских курсов восточных языков по состоянию на июль 1914 г. Эти сведения могут быть представлены в следующем виде:

Умерли 13 чел. Находились в отставке или запасе 18 чел. ГУГШ 4 чел. Главный штаб 1 чел. По военной агентуре (разведывательные отделения штабов военных округов, негласные военные агенты) 14 чел. Преподавательский состав окружных подготовительных школ восточных языков 3 чел. Строевые части (на различных должностях) 19 чел. Нестроевые части 5 чел. ГУВУЗ 3 чел. Военно-народное управление 9 чел. ОКПС 1 чел. Министерство иностранных дел 3 чел. Другие государственные ведомства 6 чел. Уволен со службы по суду 1 чел. Сведений не имеется 2 чел.

Таким образом, перед Первой мировой войной в военном ведомстве непосредственно по специальности, полученной на офицерских курсах восточных языков, проходил службу 31 офицер[371].Основная часть офицеров приходится на более поздние выпуски (после 1900 г.). Одновременно в более поздних выпусках наблюдается уменьшение числа офицеров, проходивших службу по линии военно-народного управления. Эти количественные показатели в двух основных сегментах служебной деятельности выпускников курсов свидетельствуют о том, что к Первой мировой войне тенденция использования офицеров-восточников в сфере разведки становилась доминирующей. Этому во многом способствовало быстрое развитие в русской армии в предвоенный период органов разведки в азиатских военных округах и, как следствие, значительная потребность в квалифицированных востоковедных кадрах. В период Первой мировой войны на Кавказском фронте основной контингент офицеров разведки – специалистов по Турции и турецкой армии – на уровне корпусных и отрядных управлений был представлен именно выпускниками офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД.

Завершая анализ качественных характеристик всей группы выпускников офицерских курсов восточных языков, следует отметить, что, несмотря на значительные проблемы с распределением офицеров-восточников на соответствующие их образованию служебные должности, в действительности положение в этом вопросе не было столь драматичным. Вопреки мнению, распространенному в русской военной прессе того времени о трудной судьбе офицеров-восточников, перспективы службы этой категории офицеров были вполне удовлетворительными. Подтверждением этому тезису могут служить следующие цифры: из 102 выпускников курсов восточных языков дослужились до генеральского звания 18 офицеров (4 генерал-лейтенанта, 14 генерал-майоров), десять офицеров получили образование в Николаевской академии Генерального штаба[372].

«Самая маленькая академия» вошла в историю русского военного востоковедения как блестящий эксперимент, и, как всякий эксперимент, она имела свои успехи и неудачи, но именно они позволили выработать ту оптимальную модель подготовки военно-востоковедных кадров, которая с успехом была использована при учреждении и других крупных военно-востоковедных учебных заведений – Ташкентской офицерской школы восточных языков и офицерского отделения Восточного института, а затем и при создании окружных подготовительных школ восточных языков. Наиболее ценное в этом опыте – фундаментальность теоретической подготовки, языковые и страноведческие стажировки, привлечение к подготовке кадров крупных российских специалистов и преподавателей – носителей языка, вовлечение офицеров-слушателей в научную работу, разработка методических и учебных пособий, адаптированных к целям военно-востоковедного образования, и др. Важное значение имела и отработка на основе офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД нормативной базы деятельности учебных заведений подобного профиля, вопросов организации учебного процесса и административного руководства.

Глава III

Курс для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду) (1897–1909)

Вистории русского военного востоковедения Ташкентской офицерской школе восточных языков[373] принадлежит совершенно особое место. Со времени введения в России военно-окружной системы школа явилась первым военно-востоковедным учебным заведением, открытым в приграничном азиатском военном округе. Учреждение школы в Ташкенте – крупном региональном центре русского военного востоковедения – явилось прецедентом, своего рода экспериментом, в ходе которого была предпринята попытка организовать подготовку военных востоковедов непосредственно на азиатской окраине и придать этому процессу исключительно практическую направленность. Вслед за Ташкентом военно-востоковедные учебные заведения были открыты в других азиатских военных округах – в Приамурском и Кавказском. Тем самым была создана региональная система подготовки военно-востоковедных кадров, во многом обеспечившая «лингвистическую безопасность» России в Азии.

Мысль о необходимости изучения языка индустани (урду) в русской императорской армии принадлежит императору Николаю II, который обратил внимание на важность этого языка в период своей поездки в Индию[374]. В феврале 1895 г. начальник Главного штаба генерал-адъютант Н. Н. Обручев в письме на имя Туркестанского генерал-губернатора барона А. Б. Вревского сообщил о «Высочайшем Государя императора повелении относительно необходимости принятия мер, чтобы все офицеры Туркестанского округа могли изучать индусские наречия и чтобы было составлено для сего руководство, подобно тому, как существует таковое для английских войск»[375].

Вопрос о необходимости изучения в русской армии языка индустани совпал по времени с периодом активизации русской внешней политики на Среднем Востоке и в Центральной Азии. Англо-русское разграничение на Памире (1896), открытие железнодорожного пути в Кушку (1898), реорганизация войск Туркестанского военного округа (1899) – вот те события, которые в конце 1890-х гг. изменили положение России в Средней Азии по отношению к Британской Индии.

В указанный период в военном ведомстве и среди некоторой части военных специалистов тема изучения языков Индии вызывала значительный интерес. Вопрос этот обсуждался в печати и привлек внимание не только специалистов, но и широкой публики. В 1895 г. в журнале «Разведчик» под инициалами М. К. М. была опубликована статья «Индустани»[376]. Автор отмечал, что язык индустани представляет собой «помесь средневекового арийского народного языка с персидско-арабскими и турко-монгольскими элементами, занесенными в Индию чужеземными завоевателями». Язык получил большое распространение в Индии. «В Азии, – отмечалось в статье, – он составляет один из главнейших элементов цивилизации: это командный язык в войсках Индии (кроме Мадрасских провинций), это язык администратора, купца, миссионера, публициста, язык изящной словесности и новоиндийского драматического искусства»[377]. Автор высказывал мысль, что, возможно, наступил момент, когда язык индустани может «стать и в руках русского деятеля мирным, но могучим орудием; знание его должно составлять по мере возможности одно из весьма желательных условий службы на азиатской окраине». В статье предлагалось приступить к изучению языка индустани в НАГШ, университетах, на курсах восточных языков и среди кубанских, терских, уральских, оренбургских и сибирских казаков, а также сделать индустани «одним из перворазрядных предметов в туркестанских школах» и учредить в Ташкенте печатный орган на этом языке.

Высказанные в статье «Индустани» идеи были рассмотрены в критической статье, опубликованной в газете «Окраина»[378]. В статье указывалось, что, признавая целесообразным обучение языку индустани на курсах восточных языков и в академии Генерального штаба, остальные предложения автора «не выдерживают ни малейшей критики и основаны на очевидном незнакомстве их автора с положением дел на нашей окраине». «Заставлять школьников изучать язык, – отмечалось далее в статье, – на котором громадному большинству из них не придется во всю жизнь не сказать ни слова и который, таким образом, является для них в буквальном смысле мертвым, это было бы хуже введения классической системы среди туземцев и вряд ли согласовывалось бы с гуманными и просветительными задачами школы вообще. Точно так же непонятно нам, зачем может понадобиться индустани уральцам, оренбуржцам и прочим казачьим войскам, из которых большинство сегодня служит в Туркестане, а через три года может очутиться на противоположной окраине нашего обширного отечества <…>. Наконец, что касается до возможности и пользы издания специального органа на языке индустани у нас в Ташкенте, то такая возможность, конечно, нашлась бы, но польза из этого вышла бы весьма сомнительная»[379].

Вместе с тем автор статьи отмечал и положительную сторону статьи «Индустани». Высказанные в ней мысли и предложения лишний раз свидетельствовали о том, насколько мало было известно в России и Туркестане о жизни и положении дел в соседней Индии. «Если военные и политические новости из Индии, – указывалось в статье, – проникают от времени до времени в наше общество путем периодической печати, то в остальных отношениях современная Индия представляет для нас в полном смысле terra incognita, и о жизни ее народов мы имеем не многим больше сведений, чем о жизни каких-нибудь фиджийцев или пешересов[380]. Такое положение дел не может считаться нормальным. Из всех цивилизованных стран русские, а из русских – мы, туркестанцы, географически стоим ближе всех к Индии, к этой интересной и загадочной стране. Настроение ее народных масс, их настоящее и вероятное будущее далеко не безразлично для нас, даже с узко утилитарной точки зрения. Между тем никто так плохо не вооружен средствами для знакомства с Индией, как именно мы. Не говоря уже о полном незнании туземных наречий, мы должны сознаться, что и английским языком владеют очень немногие из нас. Наша литература может насчитывать только крайне ограниченное число книг или статей оригинальных или компилятивных, посвященных Индии, да и те касаются главным образом ее религии и философии. Об обществе для изучения Индии у нас никогда и вопроса не поднималось, а между тем возникновение такого общества было бы явлением очень естественным именно среди русских»[381].

Идея необходимости изучения языков Британской Индии, как вероятного противника России в Средней Азии, во многом основывалась на стремлении туркестанского военного командования не отстать от индо-британской армии, в которой изучение русского языка в описываемый период уже было поставлено на достаточно прочные основания[382]. Первый шаг к созданию системы изучения русского языка в индо-британской армии был сделан в 1886 г., когда были изданы правила, поощряющие офицеров и военных чиновников к самостоятельному изучению русского языка. В 1896 г. эти правила были дополнены новыми положениями, существенно стимулировавшими интерес к изучению русского языка. В основу подготовки переводчиков русского языка были положены самостоятельные занятия и последующие языковые стажировки в России. После сдачи предварительного экзамена в Индии офицеры и чиновники (не более 15 кандидатов) отправлялись на стажировку в Россию сроком на восемь месяцев. При этом за ними сохранялось содержание денежного оклада и дополнительно выплачивалась половина жалованья по чину, причем деньги выплачивались авансом. По возвращению из России для стажеров устраивался экзамен в Великобритании специальной аттестационной комиссией. Успешно сдавшие его получали звание переводчика русского языка и 200 фунтов стерлингов премии. В дальнейшем офицеры и чиновники со знанием русского языка получали возможность назначения на командные и штабные должности в частях, дислоцированных на северной и северо-западной границе Индии, в разведывательном управлении штаба индо-британской армии и в пограничных комиссариатах.

В связи с тем, что ни в России, ни за границей не нашлось лица, которое могло бы взяться за организацию курса по изучению языка индустани (урду), было предложено отправить за рубеж двух офицеров-выпускников офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД, которые проходили службу в войсках Туркестанского военного округа. Выбор командования округа пал на двух офицеров – штабс-капитана И. Д. Ягелло и поручика А. И. Выгорницкого, которые окончили офицерские курсы в 1895 г., находились в округе, но еще не занимали штатных должностей. Для изучения языка индустани Ягелло был командирован на два года в Париж в Специальную школу восточных языков (Ecole spιciale des langues orientales)[383], Выгорницкий – на год в Бухару и на год – в Индию[384].

В марте 1897 г. поручик Выгорницкий сообщал в ВУК Главного штаба подробности своего пребывания в Индии: «Первое время в Индии я изучал упомянутый язык в Калькутте. Калькутту выбрал оттого, что там находятся все необходимые учебники и “мунши” – филологи-преподаватели; там же, а также в Бомбее и Мадрасе находятся экзаменационные комиссии языка индустани для англичан, желающих получить соответствующую государственную должность, а потому в этих городах сосредоточены все данные для изучения языка индустани. Это дало мне возможность познакомиться в упомянутых трех городах с английскими учебниками языка индустани. Нужно отдать справедливость, что англичане много сделали на этом поприще. Лучшие учебники (доктора Ренкина[385] и др.) приобретены мною и пройдены с преподавателем. Один из таких моих преподавателей (в Бомбее) был прежде учителем одного из английских деятелей по части преподавания и издания учебников языка индустани (доктор Ренкин). Упомянутые учебники могут служить пособием для преподавания на курсах восточных языков. Англичане бесспорно в деле составления учебников сделали больше, чем какая-либо другая нация, прежде всего потому, что это их родное дело – знание языка своей колонии.

После Калькутты я отправился на север – на родину языка индустани – Бенарес, Дели. Здесь я имел практику языка индустани с гидами (путеводителями), объяснявшими историю памятников, последнее восстание и т. п. В Калькутте и Бомбее я посещал местные театры – драма и фарсы на чистом языке индустани. После севера несколько недель я прожил в Бомбее в период сильнейшего разгара чумы. Парсы и мунши говорят здесь на чистом языке индустани. Вообще же язык здесь смешанный с языком гудзерати и английским»[386].

В период командировки в Индию Выгорницкий приобретал материалы, которые могли служить учебными пособиями для изучения языка индустани – учебники, хрестоматии, газеты и др. В Индии Выгорницкий завершил работу над составлением грамматики языка индустани, взяв за основу имевшиеся британские пособия. Выгорницкий всемерно использовал поездку в Индию для подготовки к открытию курсов языка индустани в Ташкенте. В письме к управляющему делами ВУК Главного штаба он сообщал о том, что готов «предложить свои услуги как преподаватель языка индустани» на предполагаемых курсах[387].

После отъезда офицеров за рубеж штаб Туркестанского военного округа продолжил поиск кандидатов в преподаватели языка индустани. Об этом свидетельствует тот факт, что закончивший в 1896 г. офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД и прикомандированный к штабу войск Закаспийской области штабс-капитан А. Ф. Гильфердинг осенью того же года по распоряжению командующего войсками Туркестанского военного округа был прикомандирован к Российскому императорскому политическому агентству в Бухаре для изучения языка урду[388]. В июле 1897 г. с Высочайшего соизволения Гильфердинг для «усовершенствования в языке индустани командировался в Индию сроком на десять месяцев»[389]. Он проявил большую энергию и способности в изучении языка индустани и в короткий срок составил несколько ценных пособий и словарь по этому языку, которые в дальнейшем широко использовались в Ташкентской офицерской школе восточных языков. Гильфердинг являлся достойным кандидатом на должность преподавателя курсов языка индустани, но по какой-то причине остался не у дел.

Первым из зарубежной командировки в начале весны 1897 г. вернулся поручик А. И. Выгорницкий. По материалам, собранных в период командировки, он составил «Грамматику языка индустани, или урду», явившуюся первым в России учебным пособием по языку урду[390]. Тем временем ВУК Главного штаба и штаб Туркестанского военного округа совместно приступили к разработке Положения о курсе языка индустани, которое в общих чертах было закончено к июню 1897 г. В конечной редакции оно получило название «Положение о курсе для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду)»[391]. 24 сентября 1897 г. генерал от инфантерии Н. А. Махотин (за военного министра) утвердил Положение о курсе языка индустани.

Согласно Положению, курс языка индустани учреждался при штабе Туркестанского военного округа под общим наблюдением начальника штаба округа и под непосредственным управлением одного из его помощников, которому подчинялись как преподавательский состав, так и офицеры-слушатели, и который обладал дисциплинарными правами командира полка (п. 1). Офицеры-слушатели курса делились на две категории: офицеры Генерального штаба и строевые офицеры из окончивших курс военных училищ и двухгодичный курс академии Генерального штаба. Последние поступали из расчета по одному офицеру от каждой стрелковой, линейной, артиллерийской и казачьей бригады. Кроме того, право на поступление имел один офицер от группы частей, не входивших организационно в состав бригад – от саперных и резервных подразделений. Из офицеров Генерального штаба на курс могли поступать как обер-, так и штаб-офицеры; из строевых – только состоявшие в обер-офицерских чинах до штабс-капитана и подъесаула включительно (п. 2).

В период учебы все офицеры-слушатели прикомандировывались к окружному штабу и сохраняли получавшееся ими в частях по чинам и должностям содержание. За недостойное поведение или неуспеваемость офицеры откомандировывались обратно в свои части по представлению заведующего курсом (п. 3). Курс обучения был двухгодичный, занятия проводились с 1 октября по 1 мая; на остальную часть года слушатели возвращались в свои части для отбытия лагерного сбора[392] (п. 4). Заведование курсами возлагалось на офицеров, закончивших офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД и специально изучивших язык индустани. Для языковой практики предусматривалось приглашение на курс носителей языка. Число лекций составляло не менее пяти в неделю, но при необходимости могло быть увеличено. Занятия проводились в штабе округа или в Ташкентском военном собрании (п. 5).

Финансирование курса осуществлялось из «экстраординарных сумм», имевшихся в распоряжении командующего войсками округа (п. 7). Офицеры, наиболее успешно окончившие курс, могли в виде награды получать полугодовой оклад жалованья. Кроме того, допускалось испрашивание разрешения на командирование в Индию для дальнейшего практического совершенствования в языке индустани одного из наиболее отличившихся офицеров (п. 8). По завершению курса офицеры возвращались в свои части на штатные должности и обязаны были прослужить в Туркестанском военном округе два года.

При общем взгляде на основные пункты Положения обращают на себя внимание два крупных его недостатка – отсутствие четко определенных целей курса и неопределенность последующего служебного положения выпускников. Вместо возможности применить свои знания на практике выпускникам предлалось вернуться «в свои части на штатные должности» и, конечно, забыть все то, чему их учили в течение двух лет. Совершенно очевидно, что курсы создавались формально и в спешке, как желание быстрее исполнить «Высочайшее повеление» – организовать изучение языков Индии. При этом совершенно не учитывались реальные потребности округа в специалистах по восточным языкам применительно к планам боевого использования туркестанских войск. В результате полностью исключались языки наиболее вероятных противников России в Средней Азии – Афганистана и Персии, а также английский язык – основной язык индо-британской армии. Сама жизнь очень скоро внесет корректировку в программу курса языка индустани – будут введены новые восточные языки и дополнительные предметы. На всем протяжении краткой истории курсов их учебная программа находилась в непрерывной эволюции.

После утверждения военным министром Положения о курсе начальник Главного штаба отправил командующему Туркестанским военным округом предложения по порядку прохождения службы офицерами Генерального штаба, закончившими обучение на курсе[393]. Была высказана мысль, что на них следует распространить обязательство прослужить в пределах округа два года по окончании курса. Также указывалось на необходимость «установить какие-либо небольшие преимущества» для офицеров, закончивших курс и пожелавших остаться на службе в Туркестане после обязательных двух лет. В качестве меры поощрения называлась денежная надбавка к содержанию в размере 100 руб. в год.

Официально об открытии курсов языка индустани было объявлено в Приказе по войскам Туркестанского военного округа № 398 от 20 октября 1897 г. Приказ обязывал войсковых начальников немедленно выбрать и командировать на курс строевых офицеров. При этом указывалось на необходимость произвести выбор офицеров «с крайней осмотрительностью»[394]. В этом же документе объявлялось о назначении помощника начальника штаба Туркестанского военного округа генерал-майора А. А. фон Ремлингена заведующим Ташкентскими курсами языка индустани, поручик А. И. Выгорницкий назначался преподавателем курсов.

В октябре 1897 г. Выгорницкий приехал из Петербурга в Ташкент. В связи с этим в приказании по войскам округа объявлялось о начале занятий на курсах с 27 октября[395]. Занятия начинались с теми офицерами, которые были отобраны в частях и уже прибыли в Ташкент. По мере прибытия остальных офицеров намечалось приступить к чтению лекций по полной программе обучения. По решению командующего войсками к слушанию лекций допускались вольнослушателями офицеры Генерального штаба и строевые офицеры, проходившие службу в Ташкентском гарнизоне, причем число офицеров Генерального штаба не ограничивалось какой-либо нормой. Для строевых офицеров Ташкентского гарнизона устанавливался лимит вольнослушателей: по одному от каждого стрелкового и линейно-кадрового батальона, 5-го Оренбургского казачьего полка, артиллерии Ташкентского гарнизона, от инженерного, интендантского и военно-медицинских управлений. Местом проведения занятий указывалось Ташкентское военное собрание. Занятия предписывалось вести ежедневно кроме праздников с 5 до 7 часов вечера.

В 1897 г. на курсы языка индустани были зачислены 16 слушателей, из которых штатных – 8 (один офицер Генерального штаба и 7 строевых офицеров), 8 – сверхштатных[396]. Среди зачисленных на курс были Генерального штаба капитан Д. Я. Федоров и военный чиновник[397].

После возвращения из зарубежной поездки штабс-капитана И. Д. Ягелло состоялась организация асхабадского курса языка индустани. Курс создавался на основе Положения, принятого для ташкентского курса. Официально об открытии курса было объявлено в Приказе по Закаспийской области и войскам, в ней расположенным, за № 577 от 16 декабря[398]. В соответствии с Приказом, курс языка индустани учреждался при штабе области под общим наблюдением и руководством начальника штаба войск области. Подбор офицеров для обучения на курсе возлагался на начальников 1-й и 2-й Закаспийских стрелковых бригад, Закаспийской местной бригады, Закаспийской казачьей бригады и на начальника артиллерии области. От каждой из указанных частей было предписано назначить на курс по одному офицеру. Списки желающих офицеров указывалось представить ка 25 декабря 1897 г. Приказ не объявлял точной даты начала занятий. Общее руководство курсом возлагалось на штабс-капитана И. Д. Ягелло.

Срок обучения на асхабадском курсе составлял два года, но в отличие от ташкентского курса набор слушателей производился не через два года, а через год. В связи с этим асхабадский курс до его объединения с ташкентским успел произвести два полных выпуска[399]. Офицеры выпуска 1897–1899 гг. изучали только язык индустани, офицеры выпуска 1898–1900 гг. дополнительно изучали персидский язык.

Из выпускников асхабадского курса следует отметить поручика Александра Васильевича Ефимова, закончившего курс с отличным результатом. Командир 2-го Туркестанского армейского корпуса генерал-лейтенант А. А. Боголюбов обращался с ходатайством к командующему войсками Туркестанского военного округа о командировании поручика Ефимова в Индию «для дальнейшего усовершенствования в языке»[400]. В дальнейшем капитан Ефимов состоял штатным преподавателем в Ташкентской офицерской школе восточных языков. Им были составленны ценные лингвистические пособия по персидскому языку и языку пушту.

На ташкентских курсах первый учебный год (1897–1898) был посвящен главным образом изучению теории языка. Со второго полугодия в программу обучения введен английский язык, изучение которого было необязательным для всех слушателей. Уроки по английскому языку разрешалось посещать не только слушателям, но и офицерам Ташкентского гарнизона. Английский язык изучали 15 офицеров, среди которых были пять слушателей курса (включая двух офицеров Генерального штаба), два офицера штаба округа, пять – от стрелковых батальонов, по одному от Туркестанского саперного полубатальона и Туркестанской артиллерийской бригады, а также штабс-капитан Выгорницкий[401]. Преподавателем был приглашен учитель английского языка в Ташкентском реальном училище, британский подданный Джон Говард. Преподавание английского языка длилось недолго. В июне 1898 г. Говард был освобожден от должности преподавателя английского языка в реальном училище и по этой причине не мог продолжить преподавание на курсах индустани[402].

Значительно способствовало учебному процессу приглашение практиканта по индустани Кабир-шаха Мустафинова, участвовавшего в 1899 г. в поездке офицеров Генерального штаба подполковника А. А. Полозова и штабс-капитана А. Е. Снесарева в Индию[403]. Поиск практиканта по языку индустани в Туркестанском крае, несмотря на наличие индусской общины (особенно в Бухаре), был непростым делом, поскольку основная масса представителей общины говорила на хинди. Кроме того, в силу известных обстоятельств кандидаты должны были быть благонадежными и пользоваться доверием русского военного командования.

Результатами первого года обучения на ташкентском курсе штабс-капитан А. И. Выгорницкий остался вполне доволен. «Осуществление на деле вопроса о необходимости иметь офицеров, знающих индустани, – отмечал Выгорницкий, – представляется теперь фактом совершившимся; через год у нас будет 17 офицеров, знающих урду. В их числе будут находиться 4 офицера, окончивших курсы восточных языков при Министерстве иностранных дел, и из них двое, изучивших этот вопрос на родине его – в Индии»[404].

Вместе с тем Выгорницкий заметил первые признаки надвигающегося кризиса, связанного с перспективой дальнейшей службы выпускников. С этой проблемой он был хорошо знаком по опыту петербургских офицерских курсов восточных языков. «<…> неопределенное положение [выпускников курса], – указывал Выгорницкий, – в будущем может повлечь за собою то, что офицер, возвратясь в свою часть, не имея впереди другой цели кроме службы, не имея ни практики в изученных языках, ни необходимых пособий для дальнейших занятий, ни средств к приобретению этих пособий, конечно, с течением времени может забыть эти языки, на изучение которых положил два года усидчивого труда»[405].

Основными учебными пособиями на ташкентском и асхабадском курсах в первые годы их существования служили «Грамматика языка индустани» штабс-капитана Выгорницкого и учебник грамматики языка индустани, составленный британским подполковником Грином[406], в переводе капитана Ягелло. В качестве пособий использовались также подготовленные Ягелло хрестоматии в русском переводе – глава «Приключения четвертого дервиша» из поэмы классика новоиндийской литературы Мир Амана «Сад и весна»[407] и нравоучительная история «Четыре брамина»[408], – изданные в Асхабаде в 1898 г. Важное значение для постановки дела обучения имел выход составленного А. И. Выгорницким «Пособия для изучения языка индустани (урду) и военного словаря русско-индустани»[409]. Пособие представляло собой хрестоматию текстов на исторические темы, текстов с военной лексикой языка урду со словарем военных терминов[410]. Этот перечень учебных материалов в 1899 г. был расширен благодаря лингвистическим работам по языку урду, подготовленным капитаном Гильфердингом, о которых уже упоминалось выше.

В рецензии на составленное Гильфердингом «Практическое руководство индустани (урду)» штабс-капитан Выгорницкий отмечал: «Настоящий учебник капитана Гильфердинга <…> является совершенно новым элементом: изучающий язык найдет в нем и грамматику, и целый ряд фраз, имеющих практическое значение, а также небольшой словарь. Обработка учебника самая добросовестная. Каждый текст индустани снабжен двумя переводами: подстрочным и литературно обработанным. Нужно быть самому специалистом, чтобы знать как много труда потратил капитан Гильфердинг, работая в Индии, а потому нельзя не рекомендовать упомянутое руководство желающим посвятить себя изучению языка индустани»[411].

В 1898–1899 г. на ташкентском курсе в виде опыта в учебную программу ввели два дополнительных языка – персидский и сартовский[412]. Преподавателем по этим языкам был назначен выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД поручик В. С. Яковлев (он же одновременно состоял и слушателем курса языка индустани). Программа занятий по этим языкам подразумевала, что к концу учебного года слушатели смогут понимать разговорный персидский и сартовский языки, вести беседу и писать на несложную тему, пользуясь для этого лексическим запасом, усвоенным в течение года. Изучение основ грамматики проводилось по особой программе, позволявшей со второй недели приступить к практическим урокам. Слушатели имели возможность заниматься с тремя носителями языка, один из которых говорил на классическом персидском языке, остальные – на распространенном в Бухарском эмирате таджикском языке, в котором имелось немало тюркизмов, и отличавшемся по произношению от классического персидского языка. На занятиях по сартовскому языку практикантами служили те же туземцы, что и для персидского. Отсутствие словарей (имелся только один экземпляр словаря Л. З. Будагова[413]) заставляло поручика Яковлева диктовать слушателям значение незнакомых слов, встречавшихся при чтении текста, что значительно ускоряло работу, но лишало слушателей возможности приобрести навык самостоятельного поиска лексических значений в словаре. Для облегчения слушателям работы с различными почерками персидского языка поручик Яковлев прививал им навык в чтении и написании персидских слов почерками насталик, насх и шикесте (скорописный вариант почерка насталик), без знания которых дальнейшее самостоятельное изучение персидского языка значительно затруднено.

В первой половине учебного года занятия заключались в составлении несложных фраз, вопросов и ответов преимущественно на военные темы. Занятия велись с целью облечить слушателям усвоение грамматических основ изучаемых языков и пополнить лексический запас. Во второй половине учебного года под руководством преподавателя устраивались беседы офицеров-слушателей с практикантами. Каждый слушатель раз в неделю во время самостоятельных занятий готовил на одном из языков устное сообщение продолжительностью 20 минут. В этот же период обучения слушатели делали переводы статей с русского языка на персидский и сартовский, читали отдел телеграмм в «Туркестанской туземной газете» (выходила на сартовском языке в Ташкенте), персидские газеты «Иттила», «Иран» и «Хуласеи-Хавадис» и «Путешествие шаха Наср-Эддина по Мазандерану. Собственный его величества дневник»[414]. Недостаток времени и отсутствие книг не позволяли основательно ознакомить слушателей с особенностями языка персидских литературных и поэтических текстов. Офицеры были ознакомлены с несколькими главами из поэмы «Гулистан» классика персидской средневековой позии Саади, которые были прочитаны на уроках Кабир-шахом, хорошо знавшим поэму[415].

Введение в программу ташкентских курсов персидского и сартовского языков фактически приводило к изменению структуры и программы, а также к транформации основной цели курсов – готовить специалистов по языку индустани. Эта ситуация, возникшая стихийно или явившаяся результатом хорошо поставленного плана, давала преподавателю курсов штабс-капитану Выгорницкому возможность поднять вопрос о пересмотре Положения 1897 г., в котором за год деятельности курсов были выявлены крупные недочеты. Вполне понятно, что Выгорницкому было не под силу в одиночку справиться с «туркестанской» бюрократической машиной, но ему удалось найти единомышленников, вначале в лице Генерального штаба подполковника А. А. Полозова – слушателя курсов, а затем и руководителя курсов генерал-майора А. А. фон Ремлингена.

В конце 1898 г. этой группой лиц был разработан новый проект Положения о курсе, получивший название «Положение о курсе для обучения офицеров Туркестанского военного округа языкам персидскому, сартовскому и индустани (урду)»[416]. Проект подписан начальником штаба Туркестанского военного округа генерал-майором Вс. В. Сахаровым и заверен подполковником А. А. Полозовым. Документ представляет большой интерес для изучения истории Ташкентской офицерской школы восточных языков, он является своеобразной попыткой «работы над ошибками», допущенными при составлении Положения о курсах образца 1897 г. Сохраняя в целом без изменений основные пункты Положения, проект содержит и ряд качественно новых статей, касающихся, прежде всего, вопросов административного управления и финансирования курса, а также стимулирования интереса офицеров к получению военно-востоковедного образования. Следует остановиться более подробно на разборе предлагавшихся нововведений.

Проект нового Положения фактически закреплял монополию выпускников офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД на преподавательские должности на предполагавшихся курсах. Причем круг кандидатов на эти должности был значительно сужен условием – они должны были практически владеть языками, распространенными в Туркестане, и обладать профессиональной подготовкой в области языка индустани. Это условие оговаривается в п. 7 проекта нового Положения: «Обучение поручается: языков персидского и сартовского – одному из офицеров, окончивших курсы восточных языков при Министерстве иностранных дел и усвоивших практически особенности говора таджиков и сартов; а языка урду – одному из офицеров, окончивших те же курсы и после того специально изучивших индустани. Вполне понятно, что из всех выпускников офицерских курсов восточных языков этим критериям могли удовлетворить лишь трое офицеров – И. Д. Ягелло, А. И. Выгорницкий и А. Ф. Гильфердинг.

В раздел о поощрении наиболее отличившихся слушателей было сделано дополнение, предуcматривающее командирование одного офицера в Персию. Отдельно оговаривались суммы, выделяемые на такие командировки, – сверх получаемого содержания денег и прогонных по 15 франков суточных, а также подъемные – 800 франков при командировании в Индию, 600 франков – в Персию.

Особое значение имел п. 13 проекта, в котором предпринималась попытка закрепить служебное положение офицеров после окончания курса. Предлагалось офицеров, показавших наилучшие успехи, распоряжением командующего войсками назначать на вакантные должности по военному и военно-народному управлению. Остальные выпускники возвращались в свои части на штатные должности и обязаны были отслужить в Туркестанском крае два года. Кроме того, предусматривалось, что офицеры, успешно окончившие курс, ожидающие назначение на должности и имеющие оклады менее 1800 руб., могли получать вознаграждение в виде ежегодного прибавочного содержания в размере 180 руб. за знание языка индустани и такую же прибавку за знание двух языков – персидского и сартовского. Знающие все три языка получали вознаграждение в размере 360 руб. (п. 14). Относительно критериев владения языками проект Положения имел несколько туманную формулировку: «Правом на получение упомянутого вознаграждения пользуются только те из офицеров, которые могут правильно и бегло вести разговор, писать и без особого труда читать разные почерки на тех языках, за знание которых получают или желают получить вознаграждение» (п. 15).

Проект нового Положения имел некоторые весьма практичные и рациональные идеи и был значительно улучшенным продуктом по сравнению с действовавшим Положением 1897 г., но, к сожалению, покоился на слишком зыбких финансовых основаниях. В рассматриваемый период пресловутая политика «экономии от казны», практиковавшаяся в эпоху военного министра П. С. Ванновского, достигла в армии своего эпогея. Штаб округа в буквальном смысле боролся за каждый рубль, не предусмотренный сметой.

Тем не менее в декабре 1898 г. проект нового Положения был представлен начальником штаба Туркестанского военного округа в Главный штаб, где он пролежал без всякого движения до апреля 1899 г. Наконец был получен ответ за подписью управляющего ВУК Главного штаба генерал-лейтенанта В. У. Соллогуба, в котором сообщалось, что военный министр, ознакомившись с документом, указал на желательность «предварительного утверждения сего проекта в установленном порядке»[417]. Предлагалось проект доработать, включив в него изменения о командировании офицеров за границу и порядке прохождения службы офицерами после окончания курса. Изменения эти перечеркивали саму идею проекта положения. К примеру, указывалось на необходимость установить командирование офицеров в Индию и Персию «не в виде обязательной ежегодной меры, а согласно существующему ныне порядку, по соображению с ожидаемою от данной командировки пользою». При этом было не ясно, о каком «существующем порядке» шла речь – том, что существовал применительно ко всей императорской армии, или предусмотренном действовавшим Положением 1897 г. Что касается вопроса о дальнейшей службе офицеров после окончания курса, то Главный штаб не только не пошел навстречу руководству округа, но высказался по сути за своеобразное наказание выпускников курса – «всех окончивших курсы офицеров возвращать в свои части с обязательством прослужить в войсках Туркестанского военного округа не менее двух лет, не предоставляя им до истечения этого срока должностей по военному и военно-народному управлению». На практике для выпускников курса это означало двойное ограничение: к двум обязательным годам службы в Туркестане, изначально предусмотренным Положением 1897 г., добавилось новое ограничение – невозможность занимать должности по военному и военно-народному управлению. И это в то время, когда служба по линии военно-народного управления ввиду отсутствия штатных должностей в войсках округа представлялась наиболее оптимальным местом службы выпускников ташкентской и асхабадской школ.

На документе с замечаниями ВУК Главного штаба по существу нового проекта курсов начальник штаба Туркестанского военного округа генерал Вс. В. Сахаров оставил короткую резолюцию – «Повременить». Остается неизвестным, был ли доработан проект нового Положения в свете требований Главного штаба и затем повторно представлен в Петербург для дальнейшего рассмотрения. Однако это представляется маловероятным в свете тех требований Главного штаба, которые фактически сводили на нет саму идею проекта. К тому же в 1901 г. Главный штаб выступил с инициативой пересмотра всей системы изучения офицерами восточных языков, о чем уже упоминалось выше, и «туркестанский» проект терял свою актуальность.

8 апреля 1899 г. состоялись выпускные экзамены для офицеров первого набора на ташкентский курс языка индустани. В состав приемной комиссии входили помощник командующего войсками Туркестанского военного округа генерал-лейтенант Н. А. Иванов, временно исполняющий должность начальника окружного штаба генерал-майор А. С. Писаренко, помощник начальника окружного штаба генерал-майор А. А. фон Ремлинген; известный ориенталист, директор Ташкентской классической гимназии статский советник Н. П. Остроумов, преподаватель курса языка индустани штабс-капитан А. И. Выгорницкий.

На это событие благожелательно откликнулась туркестанская пресса. «Порядок испытания, – отмечалось в одной из статей, – был следующий: каждый экзаменовавшийся читал статью из хрестоматии и переводил прочитанное, затем передавал устно содержание отрывка на том же языке, после этого переводил несколько отдельных фраз с русского языка на язык индустани и, наконец, вел разговор на этом языке в качестве переводчика с туземцем-практикантом. Все экзаменовавшиеся офицеры в числе десяти человек, несмотря на короткое время обучения этому языку, обнаружили вполне хорошее знакомство с грамматическим его строем, усвоили значительное число слов и оборотов и приобрели достаточный навык для обыкновенного разговора. <…> Прекрасному делу положено хорошее начало. Естественно желать, чтобы оно не останавливалось в дальнейшем развитии, а для этого необходимо поощрять изучающих язык народа соседней с Туркестаном страны и доставлять возможность совершенствоваться в нем путем живой практики с природными туземцами, говорящими на этом языке. Командировки в эти страны офицеров могли бы оживить это новое и симпатичное дело и оправдать те затраты, с каковыми сопряжены подобные командировки. Без постоянной практики чужой язык скоро забывается, и было бы обидно для дела и самих офицеров, если бы приобретенные ими знания стали ослабевать и не имели приложения. Пример англичан, немцев и французов может служить хорошим примером, что дело это заслуживает внимания и поддержки со стороны Военного министерства»[418].

В донесении генерал-майора А. А. фон Ремлингена о результатах экзамена отмечалось: «Все десять офицеров оказались вполне владеющими этим языком, чтобы свободно общаться между индусами, не затрудняясь понимать их и быть понятыми ими; каждый из десяти экзаменовавшихся в течение года жизни между индусами может самостоятельно вполне усовершенствоваться в этом языке»[419]. Было также указано, что если офицеры-выпускники курса языка индустани будут отправлены в строевые части, то помимо своей воли, не имея языковой практики и учебных пособий, «вскоре забудут то, что знают, и весь труд пропадет даром». В связи с этим предлагалось отправить выпускников в Бухару, где имелась небольшая колония выходцев из Индии. Кроме языковой стажировки офицеры в Бухаре могли попутно собрать полезные для штаба округа сведения. При этом генерал Ремлинген не указывал, что делать с выпускниками после возвращения их из стажировки. Предложение Ремлингена о командировании выпускников в Бухару не встретило поддержки у руководства Туркестанского военного округа.

Кроме Бухары Ремлинген высказал мысль о желательности командирования в Индию трех офицеров, с отличием окончивших курсы: Генерального штаба подполковника А. А. Полозова, поручика В. С. Яковлева (окончившего офицерский курс восточных языков) и 6-го Туркестанского линейного батальона поручика И. Н. Ивашева. При этом было отмечено, что поручика Яковлева желательно командировать в Индию с целью подготовки к преподаванию на курсах языка индустани. Поручика Ивашева предлагалось командировать для усовершенствования в английском языке, которым он уже достаточно хорошо владел, а также с целью «поддержать в строевых офицерах стремление идти на курсы, а там ревностно изучать языки».

Генерал Ремлинген также высоко отозвался о личных заслугах штабс-капитана А. И. Выгорницкого в организации учебного процесса на курсах. «Таким успехам, – отмечал Ремлинген, – помимо примерного трудолюбия и серьезного отношения к делу, курс этот единственно обязан умелому преподаванию штабс-капитана Выгорницкого, который на моих глазах вполне вложил в это дело всю душу и, помимо знания дела, особенностями характера заслужил полное доверие, глубокое уважение и преданную любовь своих товарищей-учеников и замечательно умело провел их по всем трудностям языка»[420].

По докладу начальника штаба округа, командующий войсками обратился к военному министру с рапортом, в котором доложил о результатах выпускных экзаменов на ташкентских курсах языка индустани. В рапорте командующий войсками сделал запрос на командирование в Индию только одного офицера – Генерального штаба подполковника А. А. Полозова. Также была высказана просьба о назначении полугодового оклада жалованья и ежегодной прибавки к содержанию всем офицерам-выпускникам, а также о назначении полугодового оклада жалованья преподавателю курса штабс-капитану Выгорницкому. В ответе управляющего делами ВУК Главного штаба сообщалось, что военный министр изъявил согласие на командирование Генерального штаба подполковника Полозова. По вопросу о поощрении офицеров и преподавателя курсов было отказано, за исключением полугодового оклада жалованья только для трех офицеров, добившихся наилучших успехов[421]. Такими оказались Генерального штаба подполковник А. А. Полозов, поручик И. Н. Ивашев и подпоручик Н. М. Бабушкин[422].

Из выпускников первого выпуска ташкентских курсов следует выделить двух офицеров – Генерального штаба подполковника А. А. Полозова и подпоручика Н. М. Бабушкина. Подполковник Александр Александрович Полозов (1864 – после 1909 г.) получил известность своими исследованиями Памира и Северо-Западной Индии. Явился первым офицером – выпускником курсов языка индустани, кому удалось приложить на практике полученные знания во время рекогносцировки Индии в 1899 г. Полозов является автором нескольких военно-востоковедных работ.

Николай Михайлович Бабушкин (? – ок. 1920 г.) после окончания курсов языка индустани получил назначение на должность офицера консульского конвоя при Российском императорском генеральном консульстве в Кашгаре (18991900), участвововал в рекогносцировках Генерального штаба капитана Л. Г. Корнилова по Южной Кашгарии; занимал должности начальника Таш-Курганского поста в Сарыколе (1904–1906), офицера-востоковеда при штабе Туркестанского военного округа (1911). Участник Первой мировой войны, после войны в чине подполковника вернулся в Ташкент, где был расстрелян большевиками по обвинению в контрреволюционной деятельности.

Исходя из результатов деятельности ташкентских курсов языка индустани в 1897–1899 гг., заведующий курсом генерал Ремлинген высказал ряд соображений относительно последующей деятельности курса в случае, если последовало бы решение на продолжение подготовки офицеров-востоковедов[423]. По его мнению, в первый год обучения было бы желательно сочетать теоретические и практические занятия, уделить внимание освоению большего лексического запаса и изучению почерков. Во второй год основное внимание уделить практическим занятиям, чтению газет и знакомству с литературой. Для практических занятий он предлагал использовать не одного, а нескольких практикантов, чтобы слушатели имели возможность привыкать к разным диалектам и произношению. Перевод слушателей из класса в класс осуществлять только после строгого переводного экзамена и при общей оценке не менее 10 баллов (при 12-балльной системе). Генерал Ремлинген высказался также за то, чтобы не отправлять офицеров на летний период в свои части для отбытия лагерного сбора, а с тем, чтобы они не забывали языка, отправлять их на период с 1 мая по 1 октября в Бухарский эмират для языковой стажировки.

Расходы на содержание курсов в 1898–1899 учебном году составили 1546 руб.[424], которые штабу округа пришлось частично покрывать за счет экстраординарных сумм, находящихся в распоряжении туркестанского генерал-губернатора, и из средств, отпущенных в распоряжение начальника штаба округа на негласные расходы. В связи с этим было принято решение продолжить деятельность курсов, но в усеченном виде, убрав из программы английский, сартовский и персидский языки.

Летом 1899 г. состоялся второй набор офицеров на ташкентские курсы языка индустани. Всего были приняты 12 офицеров, из которых один – офицер Генерального штаба, двое – от казачьих полков, двое – от артиллерийских частей, остальные семеро офицеров – от Туркестанских стрелковых и Западно-Сибирских линейных батальонов. В ноябре 1899 г., когда занятия на курсе уже начались, право на обучение, по личному указанию начальника штаба округа, получил еще один офицер – поручик 2-го Западно-Сибирского линейного батальона П. В. Благовещенский. Накануне он окончил НАГШ (без причисления к Генеральному штабу) и обратился с личной просьбой к генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа с просьбой принять на курс языка индустани[425].

В связи с изменениями в программе курса штабс-капитан Выгорницкий расширил теоретическую часть лекций языка индустани и увеличил время, отводимое на практические занятия. Была введена методика двусторонних переводов с индустани на русский и обратно, расширена тематика военного перевода. В первое полугодие ставилась задача усвоить около тысячи лексических единиц, что позволяло слушателям с помощью словаря переводить более сложные тексты. Во втором полугодии заканчивалось изучение основ грамматики, и основные усилия в учебном процессе переносились на практические занятия. Последние заключались не столько в развитии речевого общения, сколько в совершенствовании навыков аудирования. Выгорницкий также разработал методику изучения грамматики языка индустани с разделами морфологии и синтаксиса[426].

9 апреля 1900 г. в штабе Туркестанского военного округа в присутствии временно командующего войсками округа состоялся переводной экзамен для офицеров-слушателей. В работе экзаменационной комиссии в качестве экзаменатора и практиканта принял участие Генерального штаба подполковник А. А. Полозов, незадолго до этого вернувшийся из служебной поездки в Индию. Несмотря на короткий срок обучения, результаты оказались вполне успешными – все офицеры свободно читали и писали под диктовку, обладали достаточным запасом слов и могли вести простой разговор на новом для них языке[427].

Начало осени 1900 г. пришлось на крупные организационные изменения в деятельности как ташкентского, так и асхабадского курсов. Просуществовав самостоятельно три года, по инициативе командования Туркестанского военного округа 11 сентября 1900 г. курсы были объединены в Ташкенте и получили название «Курс для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду)». Новое Положение об объединенном курсе сохранило основные пункты предыдущего, но имело и ряд новых моментов, к примеру, передавало управление курсом в руки окружного генерал-квартирмейстера, более определенно регламентировало вознаграждение выпускников (п. 8). Заведующим объединенным курсом был назначен окружной генерал-квартирмейстер генерал-майор М. Д. Евреинов, преподавателем – капитан И. Д. Ягелло.

Штабс-капитан А. И. Выгорницкий никакого назначения при организации нового курса не получил и был прикомандирован на должность воспитателя в приготовительную школу Оренбургского кадетского корпуса в Ташкенте. По какой причине Выгорницкий, много сделавший для становления ташкентского курса и пользовавшийся в штабе округа заслуженной репутацией талантливого организатора и специалиста по восточным языкам, остался не удел, остается загадкой. В конце 1900 г. Выгорницкий получил назначение на должность негласного военного агента в Бомбей. Он был переведен на службу в Министерство иностранных дел и назначен драгоманом Российского императорского консульства в Бомбее для заведования разведывательной частью[428]. 7 января 1901 г. слушатели курсов языка индустани в Ташкентском военном собрании за завтраком «скромно, но задушевно» простились со своим бывшим преподавателем, покидающим Ташкент[429].

Выпускные экзамены для второго набора офицеров курсов языка индустани состоялись 2 мая 1901 г. В экзаменационную комиссию кроме окружного генерал-квартирмейстера вошли капитан И. Д. Ягелло и штабс-капитан В. С. Яковлев. Результаты испытаний показали высокий уровень владения офицерами языком индустани, особенно в плане практических знаний. Командующий войсками по итогам выпускных экзаменов ходатайствовал перед военным министром о награждении шести наиболее отличившихся офицеров полугодовым окладом жалованья. Генерального штаба подполковника И. К. Серебренникова, выпускника курсов, командующий войсками рекомендовал к командированию в Индию[430].

Среди выпускников 1901 г. следует выделить Генерального штаба подполковника И. К. Серебренникова и поручика С. М. Николаева. Иван Константинович Серебренников (1865–?) для совершенствования языковых и страноведческих знаний совершил в 1901 г. поездку в Индию. По материалам поездки опубликовал фундаментальную работу «Индо-британская армия»[431]. В период службы в Туркестане Серебренников совершил несколько рекогносцировок в Бухарском эмирате (1895), на Кушке (1900), в Ферганской области (1902). Серебренников выступил автором нескольких военно-востоковедных работ.

Сергей Михайлович Николаев (?–1910) широко использовал знания, полученные на курсах языка индустани. В качестве офицера-востоковеда при штабе крепости Кушка руководил агентурной разведкой в вилайетах Северного Афганистана. Прославился своими тайными рейдами на сопредельную афганскую территорию. Скоропостижно скончался (по другой версии – отравлен афганцами) в крепости Кушка.

Деятельность на курсах языка индустани капитана Ягелло началась с попытки решить вопрос о неопределенном статусе курсов и бесправном положении выпускников. Спустя месяц после перевода в Ташкент он решается на довольно смелый шаг – выступает в ташкентской прессе со статьей «Офицерские курсы восточных языков»[432], в которой предает гласности основные проблемы курсов. Статья была перепечатана в журнале «Разведчик», в результате чего проблемы ташкентских курсов стали известны всей русской армии[433]. В статье Ягелло предложил объединить курсы языка индустани с офицерскими курсами восточных языков в единый курс, выработав для него новые Положение и программу. Новые курсы было предложено учредить в Ташкенте. «Сюда бы шел тогда не случайный элемент из Европейской России, – отмечал Ягелло, – а офицеры и чиновники, служащие в Средней Азии, привыкшие уже более или менее к особым условиям местного климата и жизни, знакомые уже отчасти с народами, их окружающими, успевшие уже полюбить свой край <…>. Здесь слушатели курсов могли бы иметь непосредственную практику по всем основным восточным языкам и их дальнейшим разветвлениям. И сам предмет мусульманского права, основы всех мыслей и чувств последователей Магомеда, не показался бы здесь мертвечиной и диковинкой, а был бы точно схвачен и усвоен. Вообще, здесь офицерские курсы восточных языков оправдали бы свое существование, принесли бы действительные плоды и были бы любимым детищем края»[434].

Целям популяризации курсов языка индустани и разъяснения важности изучения этого языка послужила и другая статья Ягелло – «Язык индустани и изучение его на Западе»[435]. В статье приводились общие сведения о языке индустани, сообщалось о постановке дела изучения этого языка во Франции с указанием преимуществ и недостатков французской системы.

В январе 1901 г. капитан И. Д. Ягелло вновь обращается к проблеме курсов языка индустани в записке на имя военного министра, о которой уже упоминалась выше в разделе деятельности офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. В записке курсам языка индустани был уделен отдельный раздел (II). Ягелло отмечал падение престижа курсов языка индустани ввиду отсутствия для выпускников материальных стимулов и служебных перспектив. «Офицеры, – отмечал Ягелло, – убедившись в бесцельности окончания курсов языка индустани и не видя для себя ничего привлекательного в будущем, идут на курс неохотно, занимаются не с должным рвением и достигают меньших результатов. Положение преподавателя – необеспеченное в настоящем и неопределенное в будущем. Цель правительства “обеспечить округ офицерами, знающими язык индустани”, не достигается. Офицеры возвращаются в часть, теряют связь с курсом, языка применить не могут и через два-три года забывают его. Случись действительная в них необходимость, отчего правительство не застраховано, в распоряжении округа может оказаться весьма сомнительный комплект подобного рода офицеров»[436]. В документе напротив этой мысли капитана Ягелло начальник штаба Туркестанского военного округа генерал-лейтенант Вс. В. Сахаров оставил пометку «Согласен».

В связи с неудовлетворительной постановкой курсов Ягелло предлагал закрыть их и ввести преподавание этого языка на офицерских курсах восточных языков при Азиатском департаменте МИД, т. е. высказал мысль прямо противоположную той, что обнародовал в статье в газете «Туркестанские ведомости» в ноябре 1900 г. Шаг этот был довольно рискованным для Ягелло, поскольку в случае переноса изучения языка индустани в Петербург его служебное положение было далеко не гарантировано. На преподавательское место в Петербурге могли расчитывать и другие офицеры-восточники – Гильфердинг и Выгорницкий.

Начальник штаба округа генерал-лейтенант Вс. В. Сахаров в разделе записки, где предлагалось закрыть курсы языка индустани в Ташкенте, оставил пометку «Согласен». Взгляд на курсы восточных языков командующего войсками округа генерал-лейтенанта Н. А. Иванова также известен по письму в Главный штаб, о котором упоминалось выше в связи с проектом нового Положения для офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Иванов указывал на желательность изучения офицерами округа только тех восточных языков, которые могут быть использованы на должностях по линии военно-народного управления. Таким образом, можно сделать вывод, что к 1900 г. курсы языка индустани вступили в полосу организационного и идейного кризиса. Основная проблема заключалась не в системе преподавания языка, к которой отсутствовали какие-либо претензии, а в применении военно-востоковедных кадров. Разрешить этот вопрос на окружном уровне не представлялось возможным, это была компетенция органов центрального военного управления. Курсы языка индустани в Ташкенте спасло только то обстоятельство, что созданы они были благодаря инициативе императора Николая II, и «Высочайшую волю» ни в Петербурге, ни тем более в Ташкенте никто не осмеливался подвергнуть ревизии.

Записка Ягелло по времени совпала с окрытием дискуссии в туркестанской правящей элите по поводу создания в Ташкенте крупного общероссийского востоковедного центра с целью подготовки кадров не только для Туркестана, но и для всей страны. В эту дискуссию оказались вовлечены высшие чины туркестанской администрации, туркестанские общественные деятели и востоковеды, крупные российские ученые. В начале января 1901 г. синхронно с запиской Ягелло в газете «Туркестанские ведомости» появилась статья, в которой высказывалась мысль о необходимости иметь в Туркестанском крае специализированный институт по подготовке драгоманов. За основу предлагалось взять проект бывшего главного инспектора училищ Туркестанского края А. Л. Куна, подразумевавшего создание института драгоманов на правах среднего учебного заведения и составленного еще в 1880 г.[437]

В марте 1902 г. академик С. Ф. Ольденбург выступил с идеей создания высшей школы востоковедения в Ташкенте[438]. «Ташкент, – отмечал Ольденбург, – мог бы явиться прекрасным центром для деятельности этой школы, из которого можно было бы изучать не только русские среднеазиатские владения, но и Персию, Афганистан, Кашгарию, Тибет и даже Китай и Монголию». Идея Ольденбурга по времени совпала с началом деятельности во Владивостоке Восточного института и неслучайно нашла горячую поддержку в Ташкенте, особенно в среде туркестанских востоковедов, рассматривавших Ташкент как подходящее место для учреждения подобного учебного заведения. Сочувственно отнеслась к идее и местная пресса, в которой, в частности, отмечалось: «Не будем говорить о том, как нуждается наше отечество в людях, получивших систематическую подготовку к практической деятельности в восточных странах. Умолчим и о том, насколько удовлетворяют этой жизненной потребности нашего государства существующие высшие школы восточных языков, основанные в стороне, за тысячи верст от так называемого Востока. <…> Расположенный в мусульманской стране, недалеко от Памирского нагорья, разделяющего области самой разнообразной культуры и самого различного населения – Туран и Индию, Иран и Китай, – Ташкент удовлетворяет всем условиям для создания в нем института восточных языков»[439].

Против идеи Ольденбурга активно выступил профессор Санкт-Петербургского университета В. В. Бартольд, опубликовавший в туркестанской прессе свой отзыв «По поводу проекта С. Ф. Ольденбурга»[440]. В отзыве отмечалось, что для создания в Ташкенте, в дали от существовавших в то время в России научных центров, еще одной высшей школы отсутствовали необходимые условия. Бартольд отстаивал идею целесообразности крупных специализированных востоковедных центров, каким был, к примеру, Санкт-Петербургский университет, и выступал против создания новых востоковедных учебных заведений на окраинах империи. Этот подход входил в противоречие с желанием местных администраций приблизить подготовку востоковедных кадров к насущным потребностям удаленных окраин. Бартольд также оказался не готов жертвовать теоретическим востоковедением в пользу практического: «При теоретическом знании восточных языков, при знакомстве с литературой, историей и географией восточных стран, будущему дипломату, чиновнику или коммерсанту нетрудно на короткое время приобрести практическое знание нужного ему языка, ознакомиться с вопросами текущей политики, изучить условия коммерческой деятельности на Востоке и т. п. Жертвовать полнотой научного образования ради того, чтобы в будущем избавить молодых людей от несложной самостоятельной работы, значило бы вредить интересам не только науки, но и жизни»[441]. Как показал дальнейший ход событий, подходы профессора В. В. Бартольда получили поддержку как в правительстве, так и в академической среде, и от идеи создания в Ташкенте высшего востоковедного учебного заведения отказались.

Весной 1901 г. ситуация вокруг курсов языка индустани стабилизировалась, и никаких радикальных предложений по их поводу не поступало ни в штаб Туркестанского военного округа, ни в Главный штаб. Капитан И. Д. Ягелло в этот период поставил перед штабом округа вопрос о своем служебном положении. В Положении о курсах был совершенно упущен вопрос о правах и обязанностях преподавателя, в частности право на производство в штаб-офицерский чин. По существовавшему в то время порядку чинопроизводства обер-офицер, не имевший штатной должности, не мог быть произведен в штаб-офицеры. В связи с этим Ягелло для получения штаб-офицерского чина необходимо было покинуть курсы и вернуться в строй. «Сверстники мои по роду оружия (артиллерия. – М. Б.), – сообщал капитан Ягелло начальнику штаба округа, – уже на очереди ехать в артиллерийскую школу для дальнейшего движения по службе и производства в подполковники, а потому и я могу остаться на нештатной должности преподавателя без ущерба дальнейшему производству и служебному движению год-два, не больше. Бросить, однако, начатое дело и идти в строй, затратив немало труда и времени на восточные языки, в частности на индустанский, и отдавшись с душою делу преподавания, я не хотел бы»[442]. Ягелло предлагал сделать должность обучающего языку индустани штатной и приравнять права преподавателя к должности штаб-офицера, заведующего обучаемыми в академиях, или старшего адъютанта штаба округа. По мысли Ягелло, на такого офицера можно было бы возложить и обязанности штатного драгомана штаба округа. Вопрос, поднятый капитаном Ягелло, был решен только в 1905 г., когда военный министр, по докладу начальника Азиатского отдела Главного штаба, согласился учредить при штабе Туркестанского военного округа новую должность штаб-офицера для поручений с возложением на офицера обязанностей штатного драгомана и с назначением его заведующим обучением языку индустани[443].

Осенью 1901 г. на курсы языка индустани были зачислены девять слушателей: один офицер Генерального штаба, три офицера от казачьих полков, три – от туркестанских стрелковых батальонов и по одному от саперного и резервного батальонов. Набор этого года показал новую тенденцию – снижение общего числа желающих поступить на курсы, что во многом объяснялось причинами, о которых шла речь выше. Это положение было недолгим, и уже после окончания войны с Японией интерес туркестанских офицеров к курсам языка индустани вновь вырос, о чем свидетельствует и статистика поступивших на курс после 1905 г.

В январе 1902 г. Главный штаб, отмечая неудовлетворительную организацию изучения офицерами армии восточных языков, предложил штабу Туркестанского военного округа выработать новый проект Положения о курсах языка индустани, который был бы «в достаточной мере способен обеспечить войска округа офицерами, основательно знакомыми с туземными наречиями, и в то же время отвечающим всем прочим предъявляемым курсам требованиям»[444]. В июле 1902 г. командующий войсками округа генерал-лейтенант Н. А. Иванов представил начальнику Главного штаба проект, разработанный в штабе округа.

Проект предполагал три редакции в зависимости от выбора места для предполагавшегося офицерского академического курса восточных языков – в Петербурге, Тифлисе или Ташкенте. Проект предусматривал прием на курсы ежегодно по 10–15 офицеров. Поступлению на курсы предшествовал предварительный экзамен, в программу которого входили география Азии, топография, законоведение, политическая история, русский и французский языки. Программа обучения включала как главные предметы – языки арабский, сартовский, киргизский, туркменский, азербайджанский, урду и мусульманское право, так и второстепенные – историю Востока, законоведение и французский язык. На летние месяцы предлагалось офицеров младшего курса вместо отбытия лагерного сбора оставлять в Ташкенте для практических работ по языковедению, мусульманскому праву и археологии Востока. Офицеров среднего курса предлагалось по предварительному соглашению с областными управлениями прикомандировывать к областным и уездным управлениям для служебной стажировки.

В целях поощрения офицеров предлагалось установить выпускникам курсов специальный нагрудный знак, предоставить преимущественное право по занятию должностей по линии военно-народного управления, выдавать по окончанию учебного заведения в качестве награды годовой оклад жалованья, производить добавочное к жалованью содержание по 15 руб. в месяц и представлять к производству из капитанов в подполковники через три года. Офицеры, окончившие курсы, обязаны были прослужить на азиатской окраине не менее четырех лет.

Для окончательного разрешения вопроса об организации дела изучения офицерами восточных языков, как уже отмечалось выше, Главный штаб образовал комиссию, которая разработала проект о курсах в Петербурге, но ввиду начала войны с Японией проект этот не был реализован, и все осталось в прежнем, официально признанном неудовлетворительным положении.

В Ташкенте капитан И. Д. Ягелло проявил большую творческую активность. В 1902 г. при поддержке ВУК Главного штаб он издал две новые работы по языку индустани – «Практическую грамматику языка индустани (урду)»[445] и «Индустани-русский словарь»[446]. Как представляется, в этот период капитан Ягелло пользовался значительной поддержкой в ВУК Главного штаба. Косвенно об этом свидетельствует факт передачи Главным штабом Ягелло большого заказа на подготовку лингвистических пособий. Весной 1903 г. ему было ассигновано 4000 руб. на издание трех полных словарей: арабско-персидско-индустанско-русского (на 65 тыс. слов), русско-индустанского (30 тыс. слов) и русско-персидского (30 тыс. слов)[447]. Заказ Главного штаба по своему масштабу был беспрецедентным; до этого ни одному из военных востоковедов не удавалось получить столь крупные суммы, предназначенные на издание сразу нескольких работ. Этот престижный заказ совершенно неожиданно обернулся для капитана Ягелло серьезными осложнениями, о чем будет сказано ниже.

В 1903 г. на курсах языка индустани состоялся очередной выпуск офицеров. Из выпускников этого года следует отметить Генерального штаба подполковника Александра Михайловича Григорова (1868 – после 1931 г.). Он получил известность своими военно-географическими и военно-статистическими исследованиями Туркестанского края. Григоров выступил автором нескольких военно-востоковедных трудов и редактором серии работ по военно-статистическому описанию Туркестанского военного округа. В период службы в Туркестане он был одним из близких друзей А. Е. Снесарева.

В этом году на курс были приняты всего шестеро офицеров. Особенностью набора явилось отсутствие офицеров Генерального штаба, которые до того регулярно обучались на курсе. От туркестанских стрелковых батальонов, в которых проходила службу основная масса туркестанских офицеров, был принят только один офицер. Этот факт также свидетельствует о падении престижа курсов языка индустани в среде строевых офицеров и подтверждает мысль капитана И. Д. Ягелло, что курсы в некотором отношениии были даже вредны для служебного роста строевых офицеров.

В начале 1904 г. капитан И. Д. Ягелло подготовил на имя начальника штаба округа служебную записку, в которой поднял наиболее злободневные вопросы в деятельности курсов языка индустани[448]. В записке Ягелло отметил необходимость сохранения за офицерами-слушателями установленного им в частях (откуда они поступили на курсы) положенного содержания, так как на практике многие офицеры-слушатели теряли фуражные, походно-порционные и другие виды усиленного довольствия. Он также указал на неудовлетворительное состояние вопроса о снабжении слушателей учебными пособиями, о награждении наиболее отличившихся в учебе офицеров. Ягелло предлагал уточнить критерий «наиболее успешно окончившие курс», который он находил слишком неопределенным. Он предлагал внести в действовавшее Положение о курсах дополнительные статьи о его целях и задачах, о дисциплинарных и служебных правах обучающего офицера. Ягелло также указал на необходимость поднять престиж и авторитет выпускной комиссии, которая в начальный период деятельности курсов была представлена высшими руководителями округа, к примеру, командующим войсками, а в более поздний период – только генерал-квартирмейстером штаба округа.

В записке отдельно был поставлен вопрос о необходимых изменениях в программе курсов языка индустани. Ягелло высказывался за необходимость изучения двух начертаний языка индустани – арабо-персидского (урду), распространенного среди мусульман Индии, и деванагари (хинди), распространенного среди индийцев. С этой целью им был составлен проект программы курса языка индустани для изучения языков урду и хинди[449].

Также отдельно было сказано о необходимости изучения офицерами языков английского, персидского – для офицеров Закаспийской области, и сартовского – для офицеров из других областей Туркестанского края. Персидский и сартовский языки предлагалось изучать факультативно. По мнению Ягелло, изучение этих языков не представляло большого труда, но они могли бы применяться офицерами в повседневной службе при их возвращении в свои части. С введением на курсах языков индустани, английского и персидского открывалась бы возможность организовать для штаба округа перевод английских, индустанских и персидских газет[450]. Таким образом, Ягелло фактически высказывался за возвращение к первоначальной программе ташкентских курсов языка индустани, введенной в 1897 г.

В штабе Туркестанского военного округа к части идей записки капитана И. Д. Ягелло отнеслись вполне сочувственно. Со второй половины 19031904 учебного года учебная программа была дополнена персидским, сартовским и английским языками. В марте 1903 г. на курсы прибыл новый практикант языка индустани – индус Халил-уддин Ахмед, специально приглашенный из Индии[451]. Практикант был знаком также с персидским и английским языками. Как указывалось в туркестанской прессе, «побочная профессия его – лечение туземным способом и разрисовывание на стекле»[452].

Вместе с тем введение в программу ташкентских курсов дополнительных языков не способствовало поднятию эффективности подготовки военно-востоковедных кадров. Генерального штаба полковник Л. Г. Корнилов, лично ознакомившийся с работой курсов в 1906 г., отмечал в этой связи: «С такой поправкой дело пошло еще хуже: изучение в течение двух зим четырех языков оказалось задачей непосильной для слушателей, а непредоставление им каких-либо преимуществ за их усиленный труд сразу отозвалось уменьшением числа желающих поступать на курсы, почему по недостатку таковых пришлось назначать офицеров на курсы по выбору начальства. В общем, курсы поставлены так, что командирование на них офицеров, не принося пользы делу изучения языков, приносит только ущерб войсковым частям, отвлекая известное число офицеров от их прямых обязанностей»[453].

30 апреля 1905 г. состоялись выпускные экзамены на курсе языка индустани[454]. Выпускавшиеся офицеры изучали язык индустани в течение двух учебных сезонов, английский – в течение одного сезона и персидский – 3,5 месяца. По всем трем языкам занятия велись подполковником И. Д. Ягелло совместно с практикантом Халил-уддин Ахмедом. Экзамен заключался в чтении, переводах, изложении прочитанного и проверке практического знания разговорного языка. Наиболее успешные результаты были достигнуты слушателями в изучении языка индустани. Отличные результаты показали поручик П. П. Атаев и подпоручик В. В. Лосев, получившие по всем трем языкам высшую оценку (12 баллов)[455]. Штаб округа рекомендовал подпоручика Лосева командировать осенью 1905 г. в Индию «для дальнейшего практического усовершенствования в языке индустани». Находясь в служебной командировке в Индии, поручик Лосев на собственном опыте убедился в высоком уровне преподавания языка индустани в Ташкенте и в пользе участия в учебном процессе преподавателя-носителя языка. «Благодаря такой постановке дела, – отмечал Лосев в отчете по итогам поездки в Индию, – индустанский язык был пройден как теоретически, так и практически настолько удачно, что в Индии никто не хотел верить, что можно вне ее пределов изучить и вполне усвоить помимо теории и разговорную речь индустанского языка»[456].

Атаев и Лосев сыграли важную роль в дальнейшей деятельности Ташкентской офицерской школы восточных языков. Они явились первыми выпускниками, которые были приглашены в школу в качестве преподавателей восточных языков.

Поручик Владимир Владимирович Лосев (1882 – после 1914 г.) командировался в Индию (октябрь 1905 г. – май 1906 г.) для языковой стажировки в индустани, персидском и английском языках. В период поездки в Индию он самостоятельно изучил афганский язык (пушту), посетил с разведывательными целями территории Северо-Западной пограничной провинции Британской Индии, собрал ценные военно-статистические сведения и провел маршрутно-глазомерные съемки. В штабе Туркестанского военного округа Лосев участвовал в планировании и реализации разведывательных операций в сопредельных государствах, совершил ряд секретных командировок к афганской границе и в Бухарский эмират. Благодаря хорошо поставленной им агентурной работе на территории эмирата удалось предовратить покушение на бухарского эмира. Принимая во внимание успешную разведывательную деятельность Лосева, командующий войсками Туркестанского военного округа генерал от инфантерии Н. И. Гродеков ходатайствовал перед ГУГШ о «высокой награде – переводе поручика Лосева в Генеральный штаб, не подвергая его искусу продолжительного академического курса»[457]. Лосев являлся членом правления Туркестанского отдела Общества востоковедения. С 1910 г. преподавал афганский язык в Ташкентской офицерской школе восточных языков. В связи со скандалом из-за неправильно оформленных в ведомости 70 руб., выплаченных приглашенным в школу афганцам-практикантам, подвергся судебному преследованию. Несмотря на помилование и лестные аттестации руководства Ташкентской офицерской школы восточных языков, восстановиться на службе Лосеву не удалось.

Петр Петрович Атаев (1873–?) состоял в органах разведки Туркестанского военного округа, с целью разведки нелегально командировался в Индию на два года (1907–1908). Под видом персидского торговца[458] посетил закрытые территории Северо-Западной пограничной провинции Британской Индии, собрал ценные военно-статистические сведения, представленные в ГУГШ. С 1910 г. состоял штатным преподавателем сартовского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков.

В июне 1905 г. Главный штаб предложил штабу Туркестанского военного округа подвергнуть пересмотру временное Положение о курсах языка индустани, утвержденное военным министром 11 сентября 1900 г. В предписании Главного штаба указывалось, что пересмотр Положения следует произвести без дополнительных расходов от казны. В соответствии с указанием в штабе Туркестанского военного округа разработали проект изменений Положения о курсе для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду)[459]. Основные изменения сводились к следующим положениям: помимо языка индустани в программу курсов вводились персидский, сартовский и английский языки; для заведования курсами и преподавания назначался штаб-офицер для поручений при штабе округа (он же штабной драгоман) с предоставлением ему дисциплинарных прав командира неотдельного батальона; обучающиеся на курсе офицеры прикомандировывались к окружному штабу и сохраняли все получавшееся ими в частях по чинам и должностям содержание, продолжая числиться на прежних должностях. Проект штаба Туркестанского военного округа не получил одобрения в ГУГШ, которое рекомендовало руководству округа выработать «более прочные и широкие основания» для деятельности курсов.

Осенью 1905 г. полковник В. М. фон Кох, инспектор классов в Ташкентском кадетском корпусе, выступил в туркестанской прессе со статьей, в которой высказался о необходимости изучения офицерами Туркестанского военного округа и других иностранных языков, не только восточных[460]. В качестве примера он указывал на деятельность офицерских курсов иностранных языков в Варшаве, где изъявившие желание офицеры в течение года (за исключением летних месяцев) занимались в группах по 20–25 человек по несколько часов в неделю в свободное от службы время. Значительное число обучающихся составляли обер-офицеры, но на курсах занимались штаб-офицеры и даже генералы. Полковник Кох предлагал создать такие же курсы в Ташкенте и высказывал уверенность, что они будут пользоваться популярностью. Это был первый случай, когда в туркестанской армейской среде было высказано мнение о важности европейских иностранных языков, которые не менее полезны для офицеров, чем языки восточные. Статья полковника Коха в известной мере ставила под сомнение установившийся в руководстве Туркестанского военного округа взгляд на монопольное положение восточных языков для целей боевой подготовки войск округа.

Осенью 1905 г. на курсы языка индустани[461] были приняты 16 офицеров, более чем в два раза больше по сравнению с набором 1903 г.[462] Один офицер вскоре оставил курсы и вернулся в свою часть. Особенностью набора явилось преобладание офицеров от стрелковых и резервных батальонов (7), увеличилось число артиллерийских офицеров (2), на прежнем уровне осталось число казачьих (2) и саперных офицеров (1). Кроме штатных слушателей к занятиям были допущены также сверхштатные слушатели: офицеры Генерального штаба – полковник Н. Д. Ливенцев и капитан Н. М. Соколов, офицеры Туркестанского военно-топографического отдела капитан А. Н. Картыков и поручик Н. И. Нехорошев.

В программе преподавания в этот год также были внесены изменения: введен курс мусульманского права (1906), добавлен сартовский язык[463]. Лекции по мусульманскому праву читал Н. П. Остроумов; преподавание сартовского языка взял на себя подполковник А. А. Ломакин – штаб-офицер для особых поручений Туркестанского окружного интендантского управления, выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (вып. 1889 г.). Практикантом по языку индустани состоял Халил-уддин Ахмед, практиканта по сартовскому языку не имелось. На докладной записке И. Д. Ягелло о желательности впредь иметь практиканта по сартовскому языку начальник штаба округа генерал-лейтенант М. Д. Евреинов оставил весьма оригинальную пометку – «Не может понять полк[овник] Ягелло, что практику дает жизнь (улица, базар, извозчик, караульщик)».

Учебными пособиями на курсе являлись: по языку индустани – «Практическая грамматика языка индустани» А. Грина в переводе И. Д. Ягелло, литографированная хрестоматия текстов языка индустани и сборник разговорных фраз; по персидскому языку – «Руководство к практическому изучению персидского языка»[464] В. П. Наливкина, литографированная хрестоматия персидских текстов и сборник разговорных фраз; по английскому – «Практическая грамматика английского языка»[465] Л. А. Гауфа с приложением упражнений, рассказов и образцов для чтения; по сартовскому – «Записки по грамматике сартовского языка»[466] А. А. Ломакина.

В учебный сезон 1906–1907 гг. подполковник И. Д. Ягелло впервые ввел в учебный процесс демонстрационные наглядные пособия и разработал методику использования наглядности в учебном процессе[467]. Ягелло рассматривал наглядность как один из эффективных методов изучения иностранных языков, в том числе восточных. В качестве наглядных пособий он использовал популярную в то время в России «коллекцию картин Делмаса»[468] – набор из 16 плакатов (размером 185 Χ 85 см) с нанесенными на них изображениями предметов и ситуационными сценками. Первоначально новая методика применялась на занятиях по персидскому языку.

Занятия на курсах проводились в Ташкентском военном собрании, для чего была выделена одна комната. Место для занятий было крайне неудобным и очень шумным, часто рядом шли репетиции с пением и музыкой. Ягелло предлагал перенести курс в другое помещение и иметь минимум две комнаты для двух групп слушателей, а в случае невозможности найти служебное помещение, снять его у частного лица. На эти просьбы командование отвечало неизменным: «А откуда деньги?»

В феврале 1906 г. начальник Генерального штаба выразил желание, чтобы штаб Туркестанского военного округа вновь рассмотрел вопрос о преобразовании курсов языка индустани на «более прочных и широких основах». Одновременно начальник Генерального штаба уведомил штаб округа, что курсы языка индустани переходят из ведения Главного штаба в ГУГШ[469].

В марте 1906 г. подполковник И. Д. Ягелло представил на имя командующего войсками Туркестанского военного округа служебную записку, в которой изложил свой взгляд на вопрос изучения строевыми офицерами восточных языков[470]. В записке Ягелло признавал, что практика показала неудовлетвоительность постановки этого вопроса в округе. Сравнивая подготовку офицеров на офицерских курсах восточных языков в Петербурге и Ташкенте, он приходил к выводу, что ташкентские курсы более всего адаптированы под конкретные потребности войск в специалистах со знанием восточных языков. По убеждению Ягелло, ташкентские курсы могли бы дать более ощутимые результаты, но при иной постановке вопроса и при условии предоставления офицерам определенных преимуществ по службе за «тяжелый умственный труд в течение двух лет».

Изучив распоряжения Главного штаба (отзыв от 1 июня 1905 г.) и ГУГШ (письмо от 16 февраля 1906 г.) о необходимости преобразования курса языка индустани, Ягелло пришел к выводу, что в Петербурге предполагают создать в Ташкенте курсы, сходные с петербургскими, но на началах строгой экономии бюджета. В этой связи он высказал мнение, что преобразование курсов в Ташкенте не должно решаться отдельно от петербургских курсов ввиду того, что оба курса должны дополнять, а не исключать друг друга. Ягелло высказывался против намерения иметь в двух разных пунктах курсы с одинаковой программой, что привело бы к неизбежному дублированию функций и большому расходу средств. По этой причине он предлагал объединить оба курса в Ташкенте, считая, что ташкентские курсы больше соответствовали бы конкретным потребностям азиатских военных округов в офицерах-восточниках. По его мнению, Ташкент предоставлял широкую возможность для языковой практики, знакомства с мусульманским законодательством, обычаями и жизнью народов мусульманского Востока. На ташкентский курс могли бы поступать офицеры из войск Туркестанского военного округа, уже в некоторой степени знакомые с краем и его особенностями. Одновременно ташкентские курсы могли бы готовить военно-востоковедные кадры и для Кавказского военного округа за счет включения в учебную программу азербайджанского языка.

Как отмечал И. Д. Ягелло, в случае принятия правительством решения сохранить курсы в Петербурге и Ташкенте, необходимо разделить их функции: петербургским курсам предоставить право готовить специалистов академического профиля, ташкентским – офицеров с практическим знанием восточных языков, как наиболее соответствующим реальным потребностям туркестанских войск. С этой целью он предлагал освободить ташкентские курсы от «лишнего балласта» – языков индустани и английского, которые в Туркестанском крае не могут быть использованы в практической деятельности. Преподавание этих «имеющих государственное значение» языков могло бы вестись на петербургских курсах. Ягелло указал также, что, независимо от принятого правительством решения, необходимо ввиду большой государственной важности организовать в военном ведомстве изучение «еще нигде в России не изучаемых языков: азербайджанского (языка Северной Персии) и пушту (языка афганских деревень)»[471].

В заключении своей записки И. Д. Ягелло предлагал создать при ГУГШ специальную комиссию для рассмотрения вопроса об изучении офицерами восточных языков с участием компетентных лиц от азиатских военных округов. Командующий войсками округа, ознакомившись с запиской Ягелло, нашел содержавшиеся в ней мысли вполне убедительными и распорядился представить ее основные идеи на рассмотрение военного министра и начальника Генерального штаба.

Записка Ягелло 1906 г. важна с точки зрения эволюции взглядов на приоритетность тех или иных восточных языков для практических целей туркестанских войск и администрации Туркестанского края. Записка является первым документом, в котором высказана мысль о фактической утрате языка индустани своего лидирующего положения в программе ташкентских курсов. Применительно к деятельности И. Д. Ягелло, чей карьерный рост и становление как военного востоковеда целиком связано с языком индустани, предложение о необходимости изучения языка пушту имело знаковое значение. Наступала эпоха, в которой Ягелло терял исключительную монополию на выработку учебной программы и определение приоритетности изучения восточных языков на курсах языка индустани. После 1905 г. в школу пришло новое поколение преподавателей из числа офицеров-восточников, которые вносили в концепцию Ташкентской офицерской школы восточных языков новые взгдяды и подходы.

Сам факт записки также может свидетельствовать о начавшейся смене приоритетов в подготовке языковых специалистов для войск Туркестанского военного округа, для которых соседний с Россией Афганистан имел большее практическое значение, чем Британская Индия. После подписания англо-русского соглашения 1907 г., снявшего напряженность в отношениях двух стран в центральноазиатском регионе, значение языка индустани в представлениях туркестанской военной элиты снизилось еще более. Этому способствовало изменение в стратегических приоритетах туркестанских войск в случае вооруженного конфликта в Средней Азии. После войны с Японией в боевом планировании Туркестанского военного округа происходило стратегическое перенацеливание сил и средств округа на возможный военный конфликт с Афганистаном. Это обстоятельство привело к изменению «языковой компоненты» военного планирования в Средней Азии, обусловило потребность войск округа в специалистах по языкам народов Афганистана.

Ближайшим последствием записки подполковника И. Д. Ягелло стало решение начальника Генерального штаба о командировании в Ташкент делопроизводителя ГУГШ Генерального штаба полковника Л. Г. Корнилова, как офицера, хорошо знакомого с местными условиями и сопредельными странами, с целью рассмотрения на месте вопроса об изучении офицерами восточных языков и выработки нового Положения о курсах восточных языков при штабе Туркестанского военного округа. В июне 1906 г. Корнилов прибыл в Ташкент и подробно ознакомился с перепиской по вопросу об изучении офицерами восточных языков в Туркестанском военном округе, а также с материалами по этому вопросу, собранными по поручению командующего войсками округа заведующим курсами языка индустани И. Д. Ягелло[472]. Внимательно изучив вопрос, Корнилов пришел к выводу о недостаточности изучения на курсах только восточных языков. Он считал, что существовавшие курсы давали офицерам «узко лингвистическое образование» и не предусматривали более основательной научной подготовки, необходимой для выполнения разведывательных задач в сопредельных странах Востока[473].

Завершив изучение вопроса, полковник Л. Г. Корнилов совместно с подполковником И. Д. Ягелло разработали проект преобразования ташкентских курсов, который в начале июля того же года был представлен командующему войсками Туркестанского военного округа генерал-лейтенанту Д. И. Субботичу и в ГУГШ и стал основой для дальнейшего обсуждения. Оригинальный черновик проекта с рукописными правками Корнилова и Ягелло хранится в фондах РГВИА[474].

В общих чертах проект нового Положения о курсах восточных языков в Ташкенте основывался на следующих предложениях. Цель курса заключалась в обеспечении офицеров Кавказского и Туркестанского военных округов строевыми офицерами, знающими основные языки народов Кавказа, Туркестана и сопредельных с ними стран. Курс делился на строевое и административное отделение. Слушатели строевого отделения изучали следующие предметы: первый язык – персидский (таджикский), обязательный для всех слушателей; второй язык – сартовский, киргизский, туркменский или азербайджанский (для слушателей от Туркестанского военного округа), турецкий и азербайджанский (для слушателей от Кавказского военного округа); английский язык; историю Востока; мусульманское право; военно-статистический обзор Кавказа, Туркестана и сопредельных с ними стран. Слушатели административного отделения изучали те же предметы, за исключением английского языка и военно-статистического обзора, а также дополнительные предметы – обычное и полицейское право. Слушатели могли изучать не более двух языков, персидский язык считался обязательным к изучению, каждому слушателю предоставлялось право самостоятельного выбора второго языка.

В примечании к ст. 31 и 32 о необходимости обязательного изучения персидского языка – «“французского” Среднего Востока» (по выражению И. Д. Ягелло) – авторы проекта отмечали: «Персидский язык является коренным языком большей части населения Персии; на таджикском наречии его говорят многие из племен Бухары, Русского Туркестана, Афганистана и Белуджистана; язык этот является литературным и официальным и очень распространен среди образованных туземцев Северо-Западной Индии. Ввиду такого обширного распространения персидского языка изучение его признается необходимым сделать обязательным для всех слушателей курса»[475].

Согласно проекту, в летнее время слушатели строевого отделения командировались: младший класс – для языковой стажировки и военно-топографических работ в пределы Туркестанского края; старший класс – для языковой стажировки и военно-статистических работ в Азиатскую Турцию, Персию, Кашгарию и Илийский край. Слушатели административного отделения обоих курсов в летние месяцы командировались в распоряжение военных губернаторов областей для ознакомления со службой по военно-народному управлению и совершенствования в изучаемых языках.

Как указывалось далее в проекте, офицеры, окончившие курс по строевому отделению, возвращались в свои части и предназначались для преимущественного назначения на должности в консульствах Азиатской Турции, Персии и Западного Китая, на должности начальников пограничных постов и пр. Офицеры, окончившие курс по административному отделению, командировались в распоряжение военных губернаторов для замещения должностей по военно-народному и административно-полицейскому управлению. Офицеры, окончившие курс, приобретали право на ношение особого нагрудного знака, четырехмесячный отпуск с сохранением содержания, полный годовой оклад жалованья и ежегодную прибавку к содержанию в 240 руб. за знание двух языков.

Для управления курсом вводились должности начальника курса, его помощника и делопроизводителя по учебной части. Общее число обучающихся на курсе составляло 40 офицеров с тем расчетом, чтобы в каждой учебной группе было не более 5–10 слушателей. Из этого числа слушателей предназначались для обучения на строевом отделении 28 слушателей, на административном – 12 (по 6 вакансий для Кавказского и Туркестанского военных округов). Большее число слушателей на строевом отделении объяснялось желанием распространить знание восточных языков на максимальное число строевых офицеров.

Учреждение курса в Ташкенте мотивировалось тем, что Туркестанский край, по сравнению с Кавказом, включает в себя или соприкасается с бσльшим числом областей, население которых говорит на восточных языках. Отмечалось также, что «центр тяжести наших политических интересов в Азии лежит не на кавказско-турецкой или кавказско-персидской границах, а на границе России с Персией и Афганистаном, и страны, сопредельные с Туркестаном, в военном отношении несравненно менее изучены, чем Азиатская Турция и Северо-Западная Персия»[476].

В пользу Ташкента, как места расположения курсов, выдвигался и тот тезис, что в Тифлисе можно будет найти хороших практикантов только по двум языкам – турецкому и азербайджанскому, тогда как Ташкент предоставлял возможность иметь практикантов для всех языков, намеченных к изучению в проектируемой программе курсов.

Проект Положения о курсе восточных языков в Ташкенте встретил полную поддержку со стороны руководства Туркестанского военного округа. Начальник учебного отделения восточных языков Первого департамента МИД профессор В. А. Жуковский также отзывался о проекте как о «заслуживающем полного внимания»[477]. Однако Генеральный штаб медлил с рассмотрением проекта. В ноябре 1906 г. полковник Л. Г. Корнилов в письме на имя исполняющего должность начальника штаба Туркестанского военного округа генерал-майора С. Д. Маркова сообщал: «Что касается курсов восточных языков, то вопрос о них затянулся в силу того, что проект этот захотели рассмотреть в связи с проектом Восточной академии в Петербурге. Вчера у генерала Палицына было совещание, результатом которого является вероятный провал второго проекта, т. е. об учреждении в Петербурге особой Восточной академии. Вместе с тем генерал Палицын приказал двинуть проект об образовании курсов в Ташкенте. Проект этот будет, вероятно, в Азиатском отделе Главного штаба, в ведение которого отходят все существующие курсы восточных языков. Нужно надеяться, что там проект не залежится»[478].

Проект, как показали последующие события, «залежался» в Главном штабе навсегда. Представляется очевидным, что в руководстве военного ведомства от проекта отказались прежде всего ввиду больших финансовых издержек, связанных с его реализацией. Стоимость содержания курсов в Ташкенте самими авторами проекта была определена в круглую сумму – 35 831 руб. в год[479]. Расход этот был неподъемным для бюджета Военного министерства в период начавшегося реформирования и перевооружения армии. Тем не менее официального уведомления о свертывании проекта в Ташкенте не получили, и он рассматривался руководством Туркестанского военного округа как основной рабочий документ вплоть до начала 1909 г., когда было объявлено о переходе на новую систему подготовки военно-востоковедных кадров.

Рассматриваемый проект представляет несомненный интерес для истории русского военного востоковедения по целому ряду положений. Прежде всего это относится к одному из наиболее противоречивых вопросов, по которому до того у туркестанской администрации и командования округа не было выработано единого взгляда. В дилемме, для какой службы готовить офицера-востоковеда – для строя или для администрации, было окончательно признано верховенство строя над администрацией. На это прямо указывалось в проекте нового Положения: «Минувшая война [с Японией] еще раз указала на один из крупнейших пробелов подготовки нашей армии в мирное время – отсутствие контингента офицеров, знающих языки населения вероятных театров военных действий, и недостаточное наше знакомство с последними. Ввиду сего, практическое изучение офицерами войск Кавказского и Туркестанского военных округов восточных языков и основательное ознакомление офицеров с языками, бытом и современным устройством стран, сопредельных с Кавказом и Туркестаном, в интересах дальнейшего изучения последних в военном отношении ставится главною целью (курсив мой. – М. Б.) Ташкентского курса восточных языков. Подготовка офицеров для замещения административно-полицейских должностей признается целью второстепенною (курсив мой. – М. Б.), связанною с вышеуказанною главною целью устройства курса лишь в видах удешевления его»[480]. Таким образом, проект четко определял приоритеты курсов и окончательно преодолевал пресловутое «шатание мысли» (по выражению А. Е. Снесарева) у туркестанского начальства в вопросе о предназначении готовившихся в округе офицеров-восточников. После появления проекта Корнилова – Ягелло дискуссия по этому вопросу была исчерпана, и эта тема больше не обсуждалась в недрах туркестанской администрации.

Особенностью ташкентского проекта явилось то обстоятельство, что в его разработке не участвовали представители штаба Кавказского военного округа (сам проект в штабе округа имелся и даже обсуждался); это предопределило несколько односторонний и региональный подход в его концепции. В составителях сильно чувствовался корпоративный «туркестанский» дух в оценке значимости Туркестана как военного центра и, как следствие, стремление придать туркестано-персидскому и туркестано-афганскому направлениям больший приоритет в русском стратегическом планировании, чем они на самом деле того заслуживали. Проект явно недооценивал турецкое направление и значение Турции, как наиболее серьезного и вероятного противника России на Среднем Востоке. По этой причине в проекте не предусматривалось изучение турецкого языка как основного, что, конечно, было крупной ошибкой его авторов.

Наконец, проект Корнилова и Ягелло не решал проблемы подготовки военно-востоковедных кадров по существу. Основной вопрос, который в то время активно обсуждался в ходе начавшейся военно-востоковедной реформы, – порядок прохождения службы офицерами-восточниками – был оставлен авторами проекта без всякого внимания. Важная организационная мера – введение штатных должностей для офицеров-восточников – будет реализована несколькими годами позже, о чем речь пойдет ниже.

В апреле 1907 г. состоялся очередной выпуск с ташкентских курсов восточных языков. Всего выпускались 15 офицеров, которые изучали языки индустани, персидский, сартовский и английский[481]. Особенностью этого выпуска стали языковые и страноведческие стажировки, которые были продолжены и в последующие годы. Из офицеров этого выпуска 1907 г. в стажировках приняли участие следующие офицеры: поручик Н. Г. Маргиани и подпоручик А. В. Головин (в Термез), поручик В. В. Сусанин (дважды в Бухару). Поручик С. В. Заимкин командировался на Памир в состав Памирского отряда.

Начиная с выпуска 1907 г., была прекращена практика заграничных командировок выпускников в Индию. Согласно Положению о курсе языка индустани (п. 8), от каждого выпуска предназначались к командированию в Индию два офицера (по одному в год), показавшие наилучшие успехи в изучении языка. В сентябре 1907 г. командующий войсками Туркестанского военного округа генерал от инфантерии Н. И. Гродеков обратился к начальнику Генерального штаба с просьбой временно приостановить практику командировок офицеров в Индию, поскольку в этой стране уже побывали несколько выпускников курсов (штабс-капитан Атаев там еще находился), а также ввиду возникшей необходимости заграничных стажировок по другим языкам – персидскому и английскому, изучавшимся по программе курса. Гродеков отмечал в этой связи: «Эта мера привела бы к тому, что Туркестанский [военный] округ, имея вполне надежных знатоков в языках сопредельных стран, мог бы пользоваться ими как отличными разведчиками, тем более что с осени этого года решено видоизменить организацию разведки в странах, соприкасающихся с Туркестанским военным округом»[482].

Гродеков предложил командировать в Лондон для изучения английского языка поручика А. Ф. Машковцева с тем, чтобы использовать его впоследствии в качестве штатного преподавателя английского языка на курсах, для переводов британской прессы и для «переговоров и сопровождения прибывающих в край англичан». Командующий войсками округа также предлагал командировать на шесть месяцев в Персию подпоручика В. Т. Федорова, на которого в период стажировки возлагались и разведывательные задачи, предусмотренные в специальной программе разведки, составленной штабом округа. С целью избежать переписки с Министерством иностранных дел офицеров предполагалось командировать частным образом под видом туристов. Начальник Генерального штаба согласился с предложением Гродекова, и заграничные стажировки офицеров состоялись.

Из офицеров этого выпуска наибольшую известность на ниве военного востоковедения приобрели С. В. Заимкин и А. Ф. Машковцев. Степан Васильевич Заимкин (1878 – после 1921 г.) в период службы на Памире (1908–1910) был начальником «восточных» постов и применял на практике полученные знания персидского и тюркских языков. В 1910 г. предпринял рекогносцировку Памира по маршруту станция Бор-Доба (в ущелье р. Кызыл-арт близ оз. Ранг-Куль) – Памирский пост. По материалам рекогносцировки представил в штаб Туркестанского военного округа описание пути (188 верст) и военно-статистические сведения. В 1911 г.

Заимкин был первым, кто обследовал район разрушительного землетрясения на Памире (в ночь с 5 на 6 февраля), в результате которого был полностью уничтожен кишлак Усой и сильно разрушен ряд других кишлаков Орошорской области. В период Первой мировой войны за героизм в боях удостоен Георгиевского оружия. Явился последним офицером русской императорской армии, командовавшим Памирским отрядом. В августе 1920 г. отряд Заимкина (русские офицеры, нижние чины и таджики-шугнанцы) занял западные посты Памирского отряда – Хорогский и Ишкашимский – и удерживал их до конца 1920 г.

Алексей Федорович Машковцев (?–1938) после возвращения из языковой стажировки в Лондон по Высочайшему повелению был бессрочно прикомандирован к разведывательному отделению штаба Туркестанского военного округа в качестве офицера-востоковеда. С 1908 г. состоял штатным преподавателем английского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков. Являлся членом-учредителем и сотрудником «Вестника Ташкентской офицерской школы восточных языков»; автором ряда военно-востоковедных работ, изданных штабом Туркестанского военного округа. В 1920-х гг. состоял преподавателем Восточного факультета Среднеазиатского университета в Ташкенте. Репрессирован в 1938 г.

В 1907 г. истекал срок, предоставленный подполковнику И. Д. Ягелло для выполнения заказа Главного штаба на составление трех словарей, о которых уже упоминалось выше. К этому времени замысел издания словарей претерпел существенные изменения и стал значительно отличаться от первоначально заявленного для Главного штаба. К 1908 г. работа представлялось И. Д. Ягелло в виде издания под общим названием «Полный индустани-русский словарь», который должен был состоять из двух частей – «Персидско-арабско-русского словаря» (Ч. 1)[483] и «Индустанско-санскрито-русского словаря» (Ч. 2). Общий объем первой части должен был составить 1500 страниц (80–90 тыс. слов), второй части – 750 страниц (45 тыс. слов). На подготовку этого грандиозного труда у Ягелло ушло почти пять лет напряженной работы[484]. «Персидско-арабско-русский словарь» был готов к печати в начале августа 1904 г.[485], но фактическое издание его состоялось только в 1910 г., с большим отставанием от плана. Проект издания второй части – «Индустанско-санскрито-русского словаря» – так и остался нереализованным.

В 1907 г. подполковник И. Д. Ягелло приступил к осуществлению нового масштабного лингвистического проекта – к изданию серии грамматик и разговорников языков народов Средней Азии, получившей название «Среднеазиатские наречия»[486]. Для реализации проекта он привлек двух талантливых офицеров – выпускника асхабадского курса языка индустани капитана А. В. Ефимова и поручика 12-го Туркестанского стрелкового батальона О. Б. Тумановича, самостоятельно изучавшего памирские языки в период службы в Памирском отряде. Издание лингвистических работ осуществлялось на средства штаба Туркестанского военного округа и было приурочено к Туркестанской юбилейной выставке 1909 г.[487] Работы лингвистической серии были широко представлены в военном отделе выставки в разделе «Отдел штаба Туркестанского военного округа»[488].

В туркестанской прессе издание полковником Ягелло серии «Среднеазиатские наречия» было встречено вполне благожелательно. В одной из статей, в частности, отмечалось, что «по отзывам весьма компетентных в деле востоковедения лиц, книжечки эти очень ценны для всех интересующихся восточными языками, в особенности для начинающих их изучать»[489]. Вместе с тем следует признать, что ограниченность времени и стремление представить к выставке как можно большее число изданий не могли не отразиться на качестве работ. Известный туркестанский ориенталист А. А. Семенов в рецензии на одну из работ серии отмечал «промахи, которые, конечно, вовсе нежелательны в почтенных по идее изданиях штаба Туркестанского военного округа»[490].

Издания представляли собой разговорники, снабженные кратким очерком грамматики, небольшим словариком (включая военные термины) и набором наиболее употребительных фраз. Как отмечали составители, разработаннные ими пособия предназначались для военнослужащих, не имевших языковой подготовки, с целью облегчить им общение с коренными народами Туркестанского края и сопредельных государств. Это была первая масштабная попытка снабдить туркестанские войска лингвистическими материалами, необходимыми для боевой деятельности и повседневной жизни.

Полковник И. Д. Ягелло выступил в качестве редактора серии, им же был подготовлен и «Персидский (фарсидский) переводчик»[491]. Поручик М. П. Басалов при участии видного туркестанского востоковеда В. Н. Наливкина составил «Сартовский переводчик», который был снабжен краткой грамматикой сартовского языка[492].

Важное значение имела серия лингвистических работ поручика О. Б. Тумановича по памирским языкам, мало исследованной группе восточно-иранских языков. Составленные им «Краткая грамматика и словарь шугнанского наречия»[493] были продолжением первых исследований шугнанского языка, предпринятых Д. Л. Ивановым и К. Г. Залеманом об этом практически неизвестном науке языке горцев Памира[494]. Британская разведка, которой стало известно о наметившемся в русском военном востоковедении интересе к изучению языков стратегически важных Памира и Северной Индии, обратила на этот факт внимание правительства Британской Индии[495]. В предисловии к изданию поручик Туманович отмечал: «Цель предлагаемого словаря и краткого объяснения грамматики – дать возможность служащим на Западном Памире офицерам ознакомиться с местным языком и не давать себя в руки переводчиков. Начальник поста, не знающий языка, не может быть уверен в правильной передаче как его личных распоряжений, так и донесений и жалоб, поступающих от населения. В таком случае начальником района является обыкновенно не офицер, а его переводчик. Предлагаемый словарь учит шугнанскому наречию, которое только немногими словами и выражениями отличается от рушанского. Вообще же, шугнанское наречие может служить для свободного разговора в Шугнане, Рушане, по Гунту и в Шахдаре, т. е. во всех районах Западного Памира. Изучение языка тем легче, что грамматика его весьма несложна». Одновременно с работой по шугнанскому языку поручик О. Б. Туманович подготовил «Краткую грамматику и словарь читральского языка»[496]. Работа явилась первым в России филологическим исследованием по одному из малоизвестных языков Северной Индии. Исследование поручика Тумановича развивало лингвистические работы другого русского военного востоковеда – Б. Л. Громбчевского, который в период путешествия по Хунзе в 1888 г. занимался изучением канджутского наречия (современный бурушаски)[497]. В предисловии к изданию поручик Туманович отмечал: «Настоящее руководство читральского языка составлено мною в том предположении, что оно явится вовсе нелишним. Читральский язык является господствующим в Северной Индии от Пешавера до Мастуджа и от Асмара до Кашмира, т. е. на пространстве около 4000 кв. верст. Всем вообще, а русским в частности, небезынтересно побывать в этих краях; знание же местного языка в таких случаях, по-моему, является первою необходимостью. Таким образом, составляя настоящую книгу, я руководствовался искренним желанием и надеждою сделать работу не только полезную, но и нужную».

Третьей работой поручика О. Б. Тумановича в серии «Среднеазиатские наречия» стала «Краткая грамматика и словарь афганского языка»[498]. Работа имела важное значение не только для изучения языка пушту в России, являясь одной из первых самостоятельных работ в этой области, но и значительно усиливала «лингвистическое обеспечение» туркестанских войск на случай вооруженного столкновения с Афганистаном. Это было особенно важно в условиях, когда потребности русской императорской армии в базовых лингвистических материалах не могли быть удовлетворены из-за отсутствия интереса к разработке такого рода материалов со стороны представителей классической школы русского востоковедения, больше ориентированных на академические филологические исследования. В предисловии к изданию поручик Туманович отмечал: «Настоящий словарь я составил потому, что, насколько мне известно, ныне русско-афганский словарь и афганский язык мало кому знакомы в России. Не берусь судить, насколько эта моя работа полезна и нужна, но думаю, что она явится нелишней. Во всяком случае, она приводит к концу намеченную мною цель, а именно: ознакомиться самому и познакомить желающих с языками Западных Памиров и стран к ним прилегающих, что и достигнуто мною составлением настоящего словаря и представленных раньше словарей шугнанского и читральского языков».

Капитан А. В. Ефимов также подготовил и издал в серии «Среднеазиатские наречия» несколько лингистических работ. В дополнение к работе поручика О. Б. Тумановича по языку пушту он издал «Афганский (пушту) переводчик»[499]. В предисловии к изданию капитан А. В. Ефимов отмечал: «Цель предполагаемого пособия есть слабая попытка поднять таинственную завесу, отделяющую от нас недоступный и неизвестный нам Афганистан. В противоположность нам афганцы так ревниво оберегают свою родину, что даже изучение их языка сопряжено с большими трудностями. Ни текинцы, ни персы, ни джемшиды не знают пушту, ссылаясь на то, что он очень труден; из афганцев очень немногие позволяют вторгаться в запретную для иностранцев область их родной речи. Предлагаемый переводчик заключает в себе около 600 самых необходимых слов, попутно с краткими сведениями по грамматике, и 450 разговорных фраз».

Таким образом, с изданием работ по языку пушту войска Туркестанского военного округа были обеспечены базовым набором практических лингвистических пособий – краткой грамматикой, словарем и разговорником. Это имело важное значение в период, когда после заключения англо-русского соглашения 1907 г. афганская армия стала основным противником туркестанских войск в Средней Азии. Издание российских работ по языку пушту также в какой-то мере сокращало разрыв между уровнем исследований этого языка в России и Британской Индии. К описываемому периоду в Британской Индии уже имелась сложившаяся традиция изучения языка пушту, в формирование которой большой вклад внесли офицеры и чиновники индо-британской армии. Начиная со второй половины XIX в., в Британской Индии были подготовлены и изданы разнообразные лингвистические пособия по языку пушту – словари, грамматики, дидактические материалы[500].

По аналогии с изданной группой пособий по языку пушту в серии «Среднеазиатские наречия» была разработана группа практических пособий по персидскому языку. Основу этой группы составила разработанная капитаном А. В. Ефимовым «Практическая грамматика языка фарси (персидского)»[501]. Эту работу он же дополнил «Персидским (фарсидским) переводчиком»[502]. Отмечая практическую значимость своей работы, капитан Ефимов замечал: «Русско-японская война показала преимущества народа, знающего язык противника; успехи японцев главным образом были основаны на военном шпионстве в широких размерах, что без знания местного языка было бы невозможно. В случае войны с Афганистаном, безусловно, и нам принесет громадные выгоды знание языка афганцев. Язык пушту (или пашту), собственно афганский, нам неизвестен и в изучении труден для русского благодаря своеобразным гортанным звукам; русских учебников и книг на этом языке нет, но весь Северный Афганистан говорит также на языке фарси (персидском), который гораздо легче изучать. Цель настоящей брошюрки не выучить персидскому языку, а дать возможность мало-мальски грамотному нижнему чину, имея ее всегда с собой на разведках, переговорить о всем, что ему нужно узнать».

Замыкал группу работ капитана Ефимова еще один разговорник – «Спутник русского врача по Средней Азии (на языках персидском, сартовском и текинском)»[503]. Необходимость разработки такого разговорника капитан А. В. Ефимов объяснял следующим образом: «Настоящее руководство составлено мною по просьбе многих врачей, которым в Средней Азии приходится иметь дело с больными туземцами, что при полном незнании языка довольно затруднительно и может повести к роковым ошибкам. Предлагаемое руководство дает около 300 фраз на языках персидском, сартовском и текинском (туркменском). Каждая фраза написана в транскрипции русскими буквами».

В 1907 г. на курсы восточных языков поступили одиннадцать человек. Большинство поступивших составили офицеры стрелковых и резервных батальонов (7), количество офицеров от казачьих полков осталось в пределах средних цифр за прежние годы (2), также были представлены артиллерийские и саперные части округа (по одному офицеру). К концу первого года обучения два слушателя покинули курсы. Программа курсов в учебный период 1907–1909 гг. не изменялась.

Примечательно, что за деятельностью ташкенстких курсов внимательно следили в разведывательном управлении генерал-квартирмейстерской службы Генерального штаба индо-британской армии. Начиная с 1907 г., в специальном секретном отчете разведывательного управления о событиях в восточных странах, представляющих интерес для оборонной политики Британской Индии, в разделе «Россия в Азии» регулярно публиковался обобщающий материал об изучении восточных языков в русской армии (подраздел «Восточные языки»). Сведения отчета за 1907 г. сообщали, что на курсы языка индустани было принято 20 офицеров (в действительности – 11), по одному офицеру от каждой стрелковой, резервной, артиллерийской, казачьей и саперной бригады, от 1-й Туркестанской казачьей дивизии[504]. Отмечалось также, что в программу курсов были введены дополнительные предметы – история и военная статистика Туркестана и сопредельных с ним стран Востока. Эти предметы указывались как уже введенные в программу курса и, очевидно, были взяты из проекта Корнилова – Ягелло, о котором упоминалось в туркестанской прессе. Сообщалось также о том, что состоявший на курсах практикантом языка индустани британский подданный Халил-уддин после трех лет пребывания на курсе летом 1907 г. вернулся в Индию через Мешхед и Сеистан. Перед отъездом из Туркестана он был награжден русским правительством.

В конце 1907 г. в адрес курсов языка индустани прозвучала первая серьезная критика, которая, имея под собой различные поводы, то затихая, то вновь обостряясь, продолжалась в течение нескольких лет. Начало этой истории положила передовая статья в журнале «Разведчик»[505]. Она, несомненно, принадлежала перу компетентного военного специалиста и поднимала вопрос о неудовлетворительной постановке в русской армии дела изучения офицерами восточных языков. В отношении курсов языка индустани в Ташкенте, в частности, отмечалось: «Доподлинно известно, что само возникновение этих курсов обязано совершенно случайному модному веянию, вопреки здравому пониманию наших действительных пограничных потребностей; не говоря уже про то, что нашим разведчикам необходимо прежде изучения Индии изучить еще Афганистан, забыли совершенно, что при помощи “индустане” можно в Индии собирать только базарные сведения – все равно как если бы английский разведчик, приехавший в Русский Туркестан, хотел бы узнать что-нибудь о русских войсках и положении этой окраины, зная лишь один сартовский язык[506]. Но у нас, как известно, патриотизм собственного прихода ставится превыше всяких общих соображений государственной потребности, поэтому курсы “индустане” под крылышком туркестанского начальства продолжают существовать и поныне, совершенно независимо от конечной цели практического приложения языка»[507].

Статья в «Разведчике» вызвала крайне негативную реакцию в Ташкенте. В начале января 1908 г. в газете «Туркестанские ведомости» была опубликована статья, которая опровергала критику курсов языка индустани[508]. Статья публиковалась под подписью «Восточник», однако сам стиль ее и отличное знакомство с вопросом позволяют указать на подполковника И. Д. Ягелло как на наиболее вероятного автора. В статье были подробно рассмотрены все основные претензии к курсам, указано на основное их отличие от офицерских курсов восточных языков при Первом департаменте МИД. Автор статьи на критическое замечание, что штабы в Средней Азии «собирают сведения о сопредельных странах через туземных разведчиков и байгушей (нищих. – М. Б.)», ответил: «Пускай успокоится автор: туземных разведчиков пограничные штабы заменили офицерами, лишь только ташкентские курсы стали выпускать офицеров, знающих помимо индустани еще и местные языки». В заключении статьи автор замечал, что «нельзя не удивляться, как стал неразборчив “Разведчик” в печатании материала, да еще от имени редакции».

В связи с серьезностью критики, содержавшейся в статье «Разведчика» и бросавшей тень как на курсы языка индустани, так и на руководство Туркестанского военного округа, бюро печати округа подготовило ответ за подписью окружного генерал-квартирмейстера генерал-майора Л. В. Федяя. Ответ опубликован не в туркестанской прессе, а в газете «Русский инвалид», т. е. был обращен к широкой армейской аудитории[509]. Генерал Федяй писал, что курсы языка индустани, а не «индустане», как они были названы в статье «Разведчика», появились не благодаря «совершенно случайному модному веянию, вопреки здравому пониманию наших действительных пограничных потребностей», а в связи с насущными политическими потребностями, которые имелись при учреждении курсов. Было отмечено, что сравнение языка урду с сартовским совершенно неуместно, поскольку если сартовский язык являлся языком лишь одного народа в Туркестанском крае, то язык урду являлся вторым государственным языком Индии, на нем говорила интеллигенция, издавались газеты. Также уточнялось, что за десять лет курсы языка индустани остались таковыми только по названию, на них преподаются и другие восточные языки. Окружной генерал-квартирмейстер не соглашался и с утверждением, что «десятилетие существования этих курсов ни один питомец не нашел случая постоянного применения своих скромных познаний, хотя бы в качестве переводчика». Как подчеркивал генерал Федяй, местные языки на курсах стали изучаться с 1904 г. и за это время из числа выпускников уже имелись «начальники пограничных постов, переводчики, составители учебников, преподаватели и пр.».

Статья Ягелло и опровержение Федяя не остались без внимания автора статьи в «Разведчике». В феврале 1908 г. он публикует в том же журнале свой разбор опровержений со стороны штаба Туркестанского военного округа[510]. При этом отмечалась слабость аргументации туркестанских оппонентов и указывалось, что главный тезис автора – необходимость устройства последующей службы офицеров-восточников – так и остался без ответа. Автор указывал, в частности, что офицеру-разведчику для знакомства с вооруженными силами Британской Индии, а не для знакомства с туземной интеллигенцией, литературой и публицистикой Индии, прежде всего необходим английский язык. Относительно названия курсов предлагалось «переменить вывеску, дабы читатели (вывески) не были введены в заблуждение». В завершении статьи автор писал: «Основная мысль передовой статьи “Разведчика” (с которой началась дискуссия. – М. Б.) заключалась в том, чтобы указать на необходимость упорядочить и организовать последующую службу “восточников” и на самую постановку восточных курсов вообще (в Санкт-Петербурге, например, на восточных курсах при Министерстве иностранных дел не так давно грек читал арабскую литературу на французском языке (курсив автора статьи. – М. Б.)… Это не анекдот!). Вопрос этот уже четверть века положительно оскомину набил у всех знакомых с этим вопросом, не исключая и самих “восточников”. <…> Впрочем, ташкентским курсам было необходимо именно такое “академическое” выступление, потому что там существует поползновение эти курсы обратить в академию (курсив автора статьи. – М. Б.)… Вот в этом поползновении, как говорят немцы, зарыта собака обоих опровержений».

В ответ на очередную статью в «Разведчике» штаб Туркестанского военного округа опубликовал краткий очерк истории курсов языка индустани и проект их преобразования. Статья под заголовком «Ташкентские курсы языка индустани» была опубликована в газете «Туркестанские ведомости» и не имела авторства[511]. Она вызвала продолжение полемики в журнале «Разведчик» с неизвестным оппонентом, который в очередной статье указал, что последняя статья ташкентских деятелей является подтверждением главного тезиса всей дискуссии о неудовлетворительности постановки вопроса изучения офицерами восточных языков[512].

Подводя итоги полемики, автор статьи в «Разведчике» отмечал: «…изучение восточных языков в нашей армии приобретает вполне определенный смысл, чисто практического свойства: ближайшей целью организации курсов восточных языков, по нашему мнению, должна служить, во-первых, подготовка дельных администраторов по так называемому военно-народному управлению и, во-вторых, офицеров-разведчиков для изучения сопредельных стран. Из всего этого ясно, что язык индустани <…> является совершенно приблудшим для наших восточных языков; это для нас язык совершенно излишний и сам по себе, а уж совершенно нелепым является название “курсов индустани” – раз там главную роль, по уверению туркестанского официоза, играет не язык индустани, а языки персидский и сартовский. На это обстоятельство мы и указывали, и это пытались опровергнуть из недр туркестанских властей».

В связи с возникшей дискуссией в газете «Туркестанские ведомости» была опубликована статья о состоянии дел с подготовкой военно-востоковедных кадров в Туркестанском военном округе[513]. В статье, написанной лицом вполне компетентным, отмечалось, что предлагавшиеся ранее проекты реорганизации ташкентских курсов восточных языков остались лишь на бумаге, что задача курсов – «создать кадр офицеров, знающих восточные языки на случай военного времени» уже не вполне отвечает реальным потребностям войск. Статья обращала внимание на слабое знакомство офицеров округа с местными языками Туркестанского края, в то время как в повседневной практике войск приходилось общаться с местным населением, не всегда владеющим русским языком. Для решения этой проблемы предлагалось использовать офицеров-выпускников ташкентских курсов восточных языков, которые могли бы в своих частях выступить в роли учителей местных языков в особых учебных командах для нижних чинов. От каждой роты в такую учебную команду предлагалось направлять двух наиболее способных нижних чинов, преимущественно из конно-охотничьих команд. В течение зимнего сезона с ними бы проводилось обучение разговорной форме местных языков – узбекского и таджикского. Офицеру за обучение предлагалось выплачивать вознаграждение не менее 15 руб. в месяц. В результате подобной меры офицеры-выпускники ташкентских курсов не забывали бы восточные языки сами и помогли бы создать в частях переводчиков местных языков из нижних чинов, необходимых как в мирное, так и в военное время.

В последних числах апреля 1908 г. на курсах восточных языков состоялся промежуточный экзамен. «Все одиннадцать слушателей, – отмечалось в туркестанской прессе, – выказали основательные познания грамматических правил, легко читали и переводили пройденное в течение учебного года, и большинство из слушателей в состоянии были вести на этих языках легкий разговор»[514]. Экзаменационную комиссию возглавлял опытный востоковед генерал-майор К. Н. Блюмер, генерал для поручений при командующем войсками Туркестанского военного округа. Примечательно, что генерал Блюмер не высказал на экзамене каких-нибудь замечаний по поводу качества подготовки офицеров-слушателей. Однако спустя два года он выступит с резкой критикой постановки обучения на курсах, ссылаясь в том числе и на личные наблюдения, сделанные им во время переводного экзамена 1908 г. На этом эпизоде мы остановимся несколько подробнее ниже.

Как уже отмечалось, в декабре 1908 г. Особым совещанием в Главном штабе был разработан новый проект Положения об изучении офицерами восточных языков. Проект не предусматривал приостановки набора слушателей на ташкентские курсы восточных языков в связи с тем, что эти курсы наиболее соответствовали требованиям новой системы подготовки военно-востоковедных кадров.

29 апреля и 2 мая 1909 г. состоялись выпускные экзамены для девяти офицеров Ташкентской офицерской школы восточных языков, в течение двух семимесячных учебных сезонов изучавших индустани, персидский, сартовский, английский языки и мусульманское право. Это был последний выпуск из школы до ее переформирования в подготовительную школу восточных языков. На выпускных экзаменах присутствовали известные туркестанские востоковеды – директор учительской семинарии Н. П. Остроумов, дипломатический чиновник при Туркестанском генерал-губернаторе А. Д. Калмыков, помощник управляющего канцелярией Туркестанского генерал-губернатора А. А. Семенов и др.

«Несмотря на такую широкую постановку вопроса проверки знаний офицеров в изученных языках, – отмечалось в туркестанской прессе, – результаты испытаний по всем четырем, особенно персидскому, оказались самыми блестящими. Офицеры не только свободно читали и переводили из пройденного курса, но уверенно и безошибочно отвечали на все экспромтные вопросы разнообразного состава экзаменаторов и вели на разные темы по каждому из изученных языков довольно свободный разговор с преподавателями, экзаменаторами и практикантами-туземцами. Отрицательных ответов совершенно не было. Особенно поражали офицеры знанием форм слов и тонкостей арабского языка, столь необходимого для более скорого и основательного совершенствования в каждом из восточных языков, несмотря на то, что арабский язык не составлял предмета специального изучения»[515].

Выпускники 1909 г. для языковой стажировки были командированы в различные местности Туркестанского края: штабс-капитан Фенин – в Бухару; подъесаул Колбин – в Восточную Бухару в г. Куляб; подпоручик Гегелашвили – на Кушку; подпоручик Канатов – в Керки; подпоручик Шубин – в Тахтабазар и Серахс; хорунжий Гольц и подпоручик Ханыков – на Памир.

Среди офицеров выпуска 1909 г. необходимо выделить штабс-капитана В. В. Фенина и подпоручика Л. К. Ханыкова. Валериан Викторович Фенин (1875–1933) представлял собой классический тип офицера-восточника туркестанской школы. Фенин удачно сочетал в себе черты талантливого востоковеда и образцового строевого офицера. Становление Фенина как офицера и востоковеда целиком прошло в Туркестанском крае. Блестящий «павлон» (закончил Павловское военное училище в Петербурге по 1-му разряду), он по собственному желанию получил вакансию на далекую азиатскую окраину. Поступив на службу в 1-й Туркестанский стрелковый батальон, известный своими боевыми традициями и службой в нем многих известных военачальников – А. Н. Куропаткина, Л. Г. Корнилова, П. А. Половцова и др., – он последовательно занимал должности батальонного квартирмейстера и адъютанта батальона. Когда открылась вакансия на должность начальника Таш-Курганского поста в Сарыколе (Южная Кашгария), он с готовностью предложил свою кандидатуру. С этого момента начинается его непосредственное знакомство с Памиром и сопредельными азиатскими территориями. Фенин дважды занимал должность начальника Таш-Курганского поста (1902–1904, 1906–1907). В 1904 г. совместно с Генерального штаба подполковником В. Г. Ласточкиным совершил рекогносцировку Кашгарии по маршруту Кашгар – Маралбаши – Аксу. Принял активное участие в русско-японской войне, награжден четырьмя боевыми орденами. В 1909 г. после окончания ташкентских курсов восточных языков для совершенствования сартовского и таджикского языков командировался на шесть месяцев в Старую Бухару. Провел тайную топографическую съемку Бухары, по материалам которой штаб Туркестанского военного округа издал обновленный план города с указанием названий на русском и узбекском языках. В виде приложения к плану Фенин издал брошюру с подробным указателем. Он также представил в штаб округа специальный отчет о Бухаре, содержавший сведения этнографического характера.

В 1911 г. состоял в качестве офицера-востоковеда при штабе Джаркентского отряда, развернутого близ границы с Китаем в связи с беспорядками в Синьцзяне. С мая 1912 г. по июль 1914 г. находился в составе Памирского отряда. С началом Первой мировой войны подал рапорт с просьбой отправить из Памирского отряда на фронт. В боях проявил мужество и героизм, удостоен Георгиевского оружия.

В июне 1917 г. назначен начальником Памирского отряда. После большевистского переворота оставался в должности начальника Памирского поста. В ноябре 1918 г., в связи с угрозой занятия Памира большевиками, с офицерами и частью нижних чинов поста через Ваханский коридор ушел в Британскую Индию. Во время тяжелого горного перехода простудилась и вскоре скончалась его жена, также умер и новорожденный сын. В Индии был интернирован в лагерь для иностранцев, затем работал в коммерческой фирме. В конце 1920-х гг. перебрался в Багдад, где и скончался от воспаления легких[516]. Оставил рукопись воспоминаний о службе на Памире и о побеге в Индию, местонахождение которой остается неизвестным[517].

Лев Константинович Ханыков (1887–?) по выпуску с ташкентских курсов восточных языков состоял в разведке штаба Туркестанского военного округа, в качестве офицера-востоковеда в мае 1909 г. командировался в состав Памирского отряда на должность начальника Лянгарского поста, в 1910 г. по личной инициативе посетил укр. Калаи-Бар-Пяндж в афганском Бадахшане. Накануне Первой мировой войны предполагался в качестве переводчика в состав совместной французско-русской экспедиции под руководством профессора Гатьо для лингвистических и этнографических исследований на Памире.

Такова в общих чертах история курса для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду) при штабе Туркестанского военного округа, который сыграл важную роль в развитии туркестанского регионального центра русского военного востоковедения. В июле 1909 г. курсы были преобразованы в подготовительную школу для изучения офицерами восточных языков при штабе Туркестанского военного округа (Ташкентскую офицерскую школу восточных языков)[518]. Короткий, но чрезвычайно плодотворный период деятельности школы будет рассмотрен в разделе истории окружных подготовительных школ восточных языков (1909–1914).

Глава IV

Отдельные курсы восточных языков в Туркестане и на Кавказе (1900–1907)

Курсы персидского и туркменского языков в Асхабадском гарнизоне

В Асхабаде, административном центре Закаспийской области и месте дислокации управления 2-го Туркестанского армейского корпуса, курсы персидского и туркменского языков учреждены в 1900 г. по инициативе командира корпуса генерал-лейтенанта А. А. Боголюбова. На момент открытия курсов имелись 45 офицеров и чиновников, изъявивших желание изучать персидский язык[519]. Непосредственное отношение к организации курсов имел заведующий статистическим отделом канцелярии начальника Закаспийской области А. А. Семенов, выпускник Лазаревского института восточных языков в Москве. Он же преподавал на этих курсах вплоть до своего отъезда к новому месту службы в Ташкент в 1906 г. Сведений о дальнейшей деятельности курсов после отъезда Семенова из Закаспийского края не имеется.

В Закаспийской области постоянно существовала большая потребность в чиновниках и офицерах, владеющих персидским и туркменским языками. Созданные в 1897 г. в Асхабаде курсы языка индустани не вполне отвечали реальным потребностям администрации области в сношениях с соседней Персией и туркменским населением. По этой причине, когда курс языка индустани был закрыт, в руководстве области к этому событию отнеслись вполне спокойно. Начальник Закаспийской области в рапорте на имя туркестанского генерал-губернатора прямо заявлял, что «особой надобности в изучении этого языка в Асхабаде не представляется»[520].

В 1908 г. в руководстве Закаспийской области вновь вернулись к идее возобновления деятельности курсов персидского и туркменского языков. Этому проекту весьма симпатизировал вновь назначенный начальник Закаспийской области генерал-майор М. Д. Евреинов, бывший до того начальником штаба Туркестанского военного округа. Евреинов был специалистом в вопросах разведки, уважительно относился к офицерам-восточникам и рассматривал изучение восточных языков как важный элемент боевой готовности войск. Он хорошо понимал специфику Закаспийской области и считал, что «по службе в крае понимание местных языков необходимо на каждом шагу, в особенности по военно-народному управлению»[521].

В 1909 г. в порядке опыта были открыты курсы персидского и туркменского языков для офицеров Асхабадского гарнизона. Руководство курсами возлагалось на капитана 4-го Закаспийского стрелкового батальона Шакир-бека Юзбашинского (Агаев-Юзбашинский) и его помощника капитана Ибрагим-бека Азис-бек-оглы. В мае 1910 г. состоялись экзамены для офицеров-слушателей курса. Наилучшие результаты в знании языков показали помощник старшего адъютанта штаба 2-го Туркестанского армейского корпуса капитан Антонов (персидский язык) и 1-го Закаспийского стрелкового батальона подпоручик Ченгеры (туркменский язык)[522].

Курсы сартовского языка при Туркестанском военно-топографическом отделе (1901)

Вопрос об изучении военными топографами языков народов Туркестана возник сразу после образования Туркестанского военно-топографического отдела (1867 г.). Топографические работы в стране, только что завоеванной, малоизвестной и населенной народами и племенами с разной культурой, языками и традициями, с самого начала столкнулись с неизбежными трудностями. Появилась потребность дать военным топографам основы страноведческих и лингвистических знаний о Туркестане. С этой целью штабом Туркестанского военного округа в начале 1871 г. для топографов унтер-офицерского звания, на которых лежала основная работа в «поле», были организованы пятимесячные лекционные курсы. К чтению лекций, проводившихся во внеслужебное время, привлекались один обер-офицер из числа офицеров Генерального штаба, четыре обер-офицера Корпуса военных топографов и один чиновник военно-народного управления. Помимо общеобразовательных предметов (русская история, словесность, арифметика, алгебра и геометрия) читались лекции по основам сартовского и киргизского языков. Кроме того, слушателям было «прочитано краткое описание Средней Азии в той постепенности, как она становилась известною по нашим исследованиям с севера и английским – со стороны Индии, причем было охарактеризовано значение русского движения в Туркестане. В то же время слушателям были указаны источники китайские, арабские, греческие и латинские для составления карты Средней Азии»[523]. Результат деятельности курсов, по признанию самих организаторов, оказался «мало удовлетворительным» по причине их краткости и «трудности приискать хороших преподавателей». Курсы интересны как первая попытка Туркестанского ВТО снабдить военных топографов основами военно-востоковедных знаний для повышения эффективности их профессиональной деятельности.

В 1901 г. при Туркестанском ВТО по решению начальника штаба округа были вновь организованы курсы сартовского языка. Курсы учреждались на субсидию командующего войсками округа. Занятия проводились в вечернее время три раза в неделю. Всего занимались на курсах около 10 военных и классных топографов[524]. К преподаванию на них привлекались офицеры, получившие востоковедное образование на офицерских курсах восточных языков при Азиатском департаменте МИД, а также ташкентские востоковеды. Журнал «Разведчик» отмечал в связи с открытием курсов: «Топографам во время работ приходится проводить нередко в самых глухих горных или степных местностях около половины года, вращаясь при этом почти исключительно среди туземного населения. Сколько драгоценных наблюдений над бытом и нравами туземцев, сколько научных и практических открытий можно бы сделать при таких условиях, если бы топографы обладали знанием местных языков! Знание этих языков необходимо для успешного ведения самого съемочного дела. Искажения и ошибки в названиях местностей еще пестрят наши прекрасные во всех других отношениях географические карты»[525]. Сведений о деятельности курсов после 1901 г. не имеется.

Курсы татарского языка в Тифлисе

В 1899 г. штаб Кавказского военного округа обращался к штабу Туркестанского военного округа с просьбой сообщить о порядке изучения офицерами восточных языков на ташкентском и асхабадском курсах. В это время в Тифлисе рассматривалась возможность организации собственных курсов восточных языков для удовлетворения кавказских войск в квалифицированных специалистах по турецкому, персидскому и кавказским языкам.

10 января 1900 г. по инициативе командира 2-го Кавказского армейского корпуса генерал-лейтенанта Э. Э. Зеземана в Тифлисе был открыт бесплатный курс татарского (азербайджанского) языка. Курс пользовался большой популярностью у офицеров Тифлисского гарнизона, в связи с чем пришлось создать на курсе две группы обучающихся. Продолжительность существования курсов остается неизвестной, предположительно они были закрыты незадолго до русско-японской войны.

Деятельность курсов татарского языка была возобновлена в Тифлисе с разрешения Главнокомандующего войсками округа 1 октября 1905 г.[526] Чтение лекций производилось два раза в неделю, продолжительность лекции составляла 2,5 часа. Руководство курсами было возложено на штатного переводчика штаба Кавказского военного округа, которому ежемесячно выплачивалось по 60 руб. из экстраординарных сумм, находящихся в распоряжении Главнокомандующего войсками округа. В помощь преподавателю татарского языка и для дополнительной работы с обучающимися был назначен офицер, прикомандированный к штабу округа и закончивший офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД.

К весне 1907 г. деятельность курсов была свернута в связи с переводом руководителя курсов на службу в другое ведомство и незначительным числом офицеров, изъявивших желание изучать татарский язык.

Курсы местных языков при управлениях стрелковых бригад Туркестанского военного округа (1904–1905)

В период войны с Японией при управлениях стрелковых бригад Туркестанского военного округа были организованы специальные курсы для изучения офицерами и нижними чинами языков Туркестана и основ исламоведения. Появление этого проекта было обусловлено реалиями войны, опасениями возможного внутреннего этнического и религиозного конфликта в Туркестане, который, как полагали в туркестанской администрации, мог быть спровоцирован неудачами русской армии в войне. Курсы не преследовали сколько-нибудь конкретных целей, не имели серьезной учебной программы и единой организации. Порядок организации курсов, разработка учебной программы и приглашение преподавателей были предоставлены в ведение начальников стрелковых бригад. В условиях военного времени мера эта выглядела больше как полуосознанная рефлексия, как хаотичная попытка туркестанской администрации иметь под рукой тот инструмент, который можно было бы использовать для предотвращения или в ходе возможного этно-религиозного конфликта в Туркестанском крае.

Точное время существования курсов остается неизвестным. Предположительно они были созданы по инициативе нового туркестанского генерал-губернатора генерала от кавалерии Н. Н. Тявешева и существовали в течение двух учебных периодов (с ноября 1904 г. по ноябрь 1905 г.). Учреждение курсов, как представляется, произошло не без участия заведующего Азиатским отделом Главного штаба генерал-майора Ф. Н. Васильева. В сентябре – октябре 1904 г. он совершил рабочую поездку в Ферганскую область с целью изучения на месте вопроса о влиянии русско-японской войны на умонастроения туземного населения и эффективности мер, принимаемых областной администрацией, для обеспечения спокойствия в области[527]. Ферганская область была выбрана Васильевым не случайно. После Андижанского мятежа 1898 г. обстановка в области находилась под пристальным вниманием как туркестанской администрации, так и Главного штаба. После завершения поездки в Фергану Васильев вернулся в Ташкент. По его просьбе в Ташкент также приехал действительный статский советник В. П. Наливкин, помощник губернатора Ферганской области, крупный знаток Туркестана и местных языков. Они встречались с Н. Н. Тевяшевым и докладывали обстановку в Ферганской области[528]. Вполне возможно, что решение об открытии в частях туркестанских войск «курсов местных языков и мусульманства» возникло у Н. Н. Тевяшева под влиянием мнений Васильева и Наливкина.

О самих курсах сохранилось достаточно мало сведений. Из всех имевшихся в Туркестанском военном округе подобных курсов относительно достоверные сведения имеются лишь о курсах, учрежденных при управлении 4-й Туркестанской стрелковой бригады, дислоцированной в Термезе. Курсы в Термезе были учреждены в соответствии в приказом начальника бригады генерал-майора В. К. Грека от 13 ноября 1904 г.[529] Официально они именовались как «курсы для изучения местных языков и мусульманства».

Как следует из Приказа, на курсы в обязательном порядке зачислялись начальники охотничьих (разведывательных) команд, их помощники и по четыре нижних чина от каждой роты, последние зачислялись на курсы в добровольном порядке. Кроме того, всем офицерам бригады предоставлялось право на бесплатное посещение занятий. Обучение офицеров и нижних чинов предполагалось вести раздельно. Офицеры должны были заниматься на квартире бригадного начальника два раза в неделю (по вторникам и пятницам) с 4 до 6 часов вечера. Для занятий нижних чинов оборудовалась часть столовой в одном из батальонов бригады. Все нижние чины делились на две группы, с которыми проводились двухчасовые занятия раз в неделю (по понедельникам и четвергам). Наблюдение за порядком на занятиях возлагалось на дежурного офицера батальона, в помещении которого занятия проводились. Занятия планировалось проводить с ноября 1904 г. и до наступления Пасхальных праздников. Руководство занятиями и чтение лекций возлагалось на переводчика при управлении Термезского воинского начальника Курвякова. Для оплаты его услуг выделялось 200 руб., по 50 руб. от каждого батальона бригады. Результаты учебной деятельности должны были докладываться штабом бригады в штаб Туркестанского военного округа одновременно с представлением годовых отчетов о боевой подготовке и службе войск. Позже, в целях сокращения переписки сведения об изучении местных языков в краткой записи помещались в разделе «служба и занятия войск» годового отчета штаба бригады.

Курсы для изучения «местных языков и мусульманства», не имевшие серьезной идейной, организационной и финансовой основы, оказались несостоятельными. В 1905 г. в приказе командующего войсками Туркестанского военного округа отмечалось: «Из представленных отчетов по изучению туземных языков и ознакомлению с обычаями и верованиями мусульман за минувший зимний период усматриваю, что занятия этого рода часто сводятся лишь к исполнению формальной стороны дела»[530]. Как следует из документа, из всех языковых курсов при управлениях стрелковых бригад округа реально действовали только термезские курсы.

Глава V

Подготовка военно-востоковедных кадров на Дальнем Востоке до русско-японской войны

Проект генерал-адъютанта барона А. Н. Корфа об учреждении курсов восточных языков при штабе Приамурского военного округа

Всередине 1880-х гг. Военное министерство приступило к усилению группировки русских войск на Дальнем Востоке. Это было вызвано ростом военного потенциала Японии и Китая, обострением соперничества европейских держав в регионе, а также усилившейся китайской колонизацией Маньчжурии. Командующий войсками Приамурского военного округа генерал-адъютант барон А. Н. Корф доносил в Петербург, что китайская колонизация ставит целью «не только захватить всю удобную для культуры Маньчжурию, но и искоренить в ней национальные особенности. Успехи в этом отношении, достигнутые Китаем, поразительны: почти сплошь от границ Кореи до среднего Уссури тянутся новые поселения исключительно китайского происхождения, там же, где местность менее благоприятствует земледелию, вдоль нижнего течения Уссури и, особенно, по Амуру, китайцы распространяются военными постами для подготовки к занятию этой местности оседлыми китайцами».[531] Реагируя на эти вызовы, русское правительство приняло меры к усилению группировки войск Приамурского военного округа за счет передислокации из Европейской России новых частей, вооружения и военной техники. Вдоль границы с Китаем, преимущественно на территории Уссурийского края и в Южно-Уссурийской области, были развернуты новые батальоны, сотни и батареи. Ускоренно шло укрепление Владивостока как береговой крепости, который превращался в операционную базу сил русского флота на Тихом океане.

Вместе с тем возникла большая потребность в подготовке переводческих кадров для Приамурского военного округа на случай вооруженного столкновения с Китаем. «Для полной боевой готовности войск к походу в сопредельные с нашими владения Китая, – отмечал барон Корф, – в которых находится довольно значительное культурное и оседлое население, в войсках и управлениях не достает необходимого числа переводчиков, без посредства коих невозможно пользоваться не только средствами страны, но и услугами китайского населения»[532]. Впервые этот вопрос был поставлен Корфом в 1887 г. при личном докладе военному министру П. С. Ванновскому в Петербурге. Корф предложил учредить в Приамурском военном округе специальную школу военных переводчиков. Военный министр «изъявил сочувствие этой мысли». В ноябре 1888 г. в письме военному министру Корф испрашивал на подготовку переводчиков 7000 руб. в год и обязался поставить в войска «хороших офицеров-переводчиков»[533]. Развивая свой проект, Корф представил на имя военного министра специальную записку «Об учреждении офицерских курсов китайского и маньчжурского языков при штабе Приамурского военного округа»[534].

Записка Корфа представляет большой интерес применительно к истории русского военного востоковедения на Дальнем Востоке. Записка позволяет представить взгляды высшего военного руководства на роль и место военного востоковедения в системе обороноспособности Дальнего Востока. Она также позволяет проследить процесс становления «дальневосточного» центра русского военного востоковедения. Записка важна еще и в том отношении, что является наиболее ранним историческим документом, в котором зафиксирован системный подход к изучению китайского языка в военном ведомстве России.

В записке барон А. Н. Корф указывал, что в случае конфликта с Китаем войска Приамурского военного округа будут поставлены в сложное положение из-за отсутствия военных переводчиков, подготовленных еще в мирное время. Он поставил под сомнение возможность в случае военного конфликта направить для войск дипломированных переводчиков китайского языка из глубины России и призвал к подготовке таких специалистов на местах. «Не расчитывая на помощь из Европейской России, – отмечал Корф, – так как знание китайского языка составляет удел немногих ученых синологов, не выходящих из стен академий и университетов, и не ожидая близких практических последствий от введения в существующих здесь учебных заведениях преподавания этих языков, приходится обратиться к учреждению практического курса этих языков только для офицеров и в объеме не выходящем из круга понятий переводчика при войсках»[535].

По замыслу Корфа, предполагалось учредить в Хабаровске курсы с двухлетним сроком обучения. Первый год предназначался для изучения теоретических основ языка («классные занятия»), второй – для практических занятий. Последние предлагалось проводить либо в местностях Уссурийского края, где проживало маньчжурское и китайское население, либо на сопредельной китайской территории в городах Хуньчунь[536] и Айгунь[537]. Курсы комплектовались из числа офицеров, проходивших службу преимущественно в Южно-Уссурийском крае, где имелась наибольшая потребность в переводчиках, а также из числа офицеров, получивших образование в местных духовных семинариях, в которых преподавались местные языки края. Предполагалось первоначально, в качестве опыта, подготовить на курсах 20 офицеров-переводчиков маньчжурского и китайского языков, принимая ежегодно по 10 слушателей[538]. Поступившие на курсы офицеры считались командированными от своих частей с сохранением штатного содержания. Дополнительно слушатели получали по 20 руб. в месяц на учебные пособия. Преподавание языков возлагалось на двух штатных переводчиков управления Южно-Уссурийского отдела, на вознаграждение которых выделялось 2000 руб. в год. Для языковой стажировки слушателей («практических экскурсий») в смете предусматривалось 1400 руб. Общий бюжет курсов, согласно проекту, составлял 7000 руб. в год.

Корф предлагал «в качестве опыта» провести подготовку переводчиков на курсах в течение двух лет. «Более подробных соображений, – указывал он, – об учреждении означенных курсов нельзя представить, так как по новизне такого дела необходим сначала опыт, дабы не впасть в какую-либо крупную ошибку»[539]. По прошествию четырех лет, т. е. когда закончится практическая стажировка второй группы слушателей и в наличии будут все 20 подготовленных переводчиков, предполагалось выработать план учреждения постоянно действующих курсов китайского и маньчжурского языков при войсках Приамурского военного округа.

Ознакомившись с запиской барона А. Н. Корфа, начальник Главного штаба генерал-адъютант Н. Н. Обручев дал поручение ВУК Главного штаба представить заключение по существу проекта. Обручев также указал на нежелательность дополнительных расходов в связи с проектом. В качестве альтернативы он предлагал рассмотреть возможность введения маньчжурского и китайского языков в программу офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД.

Проект Корфа получил отрицательное заключение со стороны ВУК Главного штаба. В нем отмечалось: «Расчеты барона Корфа крайне поверхностны, и он очень ошибается, что через 4 года будет иметь 20 офицеров, знающих китайский язык»[540]. Вместе с тем было высказано мнение о невозможности преподавания маньчжурского и китайского языков на офицерских курсах восточных языков при Азиатском департаменте МИД в связи с тем, что «ни начальник [учебного отделения], ни профессора не знают китайского и маньчжурского языка, и в числе здешних [петербургских] синологов нет достаточно подготовленных преподавателей»[541].

Военно-ученый комитет высказался также против идеи одновременного изучения маньчжурского и китайского языков. «Барон Корф, – отмечалось в заключении комитета, – предполагает обучать офицеров китайскому и маньчжурскому языкам; одновременное изучение обоих языков едва ли будет под силу офицерам. К тому же маньчжурское наречие менее нужно, потому что Маньчжурия все более и более окитаивается. Для офицеров Забайкальского казачьего войска несравненно важнее монгольский язык, на котором говорят все казаки из бурят»[542]. В качестве рекомендации ВУК Главного штаба предлагал вести подготовку военных переводчиков в Кульджинской и Ургинской школах восточных языков.

С целью получить по возможности более объективную оценку проекта Корфа управляющий делами ВУК Главного штаба генерал-лейтенант Ф. А. Фельдман обратился с частной просьбой к Генерального штаба полковнику И. П. Надарову высказать мнение по проекту. Надаров, большой знаток Уссурийского края и Маньчжурии, продолжительное время служил в войсках Приамурского военного округа. Он только что сдал должность начальника штаба Владивостокской крепости и получил назначение в Ригу. Он лично был знаком с Корфом – состоял при нем несколько лет в качестве штаб-офицера для поручений (1884–1887). Надаров являлся, безусловно, вполне компетентным экспертом в рассматриваемом вопросе.

Надаров подготовил для Фельдмана специальную записку с разбором положений проекта барона А. Н. Корфа. Ее содержание представляет большой интерес для истории формирования региональных центров русского военного востоковедения, особенно его дальневосточного центра.

В сопроводительном письме к записке И. П. Надаров сразу определил свое отношение к проекту: «Я безусловно убежден, что переводчики в мирное время совершенно излишни, и если их введут, то это будут люди ничего не делающие». Касаясь предложенных Корфом сроков обучения офицеров, Надаров отмечал: «Еще в бытность мою в Хабаровске барон Корф разрабатывал этот вопрос, но я и тогда говорил и теперь повторяю, что от подобной меры трудно ожидать хороших результатов. Считая срок обучения офицера китайскому и маньчжурскому языкам 3 года, мы еще не будем иметь переводчиков. Это будут только офицеры, подготовленные к тому, чтобы быть переводчиками (курсив мой. – М. Б.). Им нужна еще продолжительная практика, т. е. еще года два-три. И после этого уже можно будет назвать их сколько-нибудь удовлетворительными переводчиками»[543].

Надаров отмечал, что из русских переводчиков на Дальнем Востоке только единицы могли считаться знатоками китайского языка. По его свидетельству, один из выпускников факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета, закончивший курс с отличным аттестатом и имевший лестный отзыв профессора В. П. Васильева, прибыв в Приамурский край, «не понимал ни наших, ни хунчунских китайцев, ни китайцы не понимали его»[544]. По прошествии двух лет он все еще не был в состоянии вести перевод. По мнению Надарова, китайские переводчики в то время были лучше русских.

Прекрасно зная природу и психологию строевых офицеров, их настроения и господствовавшие в то время взгляды на службу, Надаров метко подметил, что необходимо создать материальные и моральные стимулы к удержанию в крае подготовленных офицеров-переводчиков. «Должен заметить, – указывал Надаров, – что при условиях тяжелой службы на амурской окраине мечта каждого офицера, прибывшего туда на службу, – поскорее выбраться оттуда в пределы Европейской России. <…> Долго еще будет продолжаться это явление, пока не изменятся условия жизни на этой отдаленной окраине и пока не образуется местный материал, из которого выходили бы офицеры. При таких условиях, спрашивается, могут ли офицеры принести в качестве переводчиков желаемую пользу? Конечно, нет. Три года по меньшей мере надо употребить на обучение да столько же времени, если не больше, на практику, и вот, едва только офицер в должной мере напрактиковался, как в это время он уже будет прилагать все усилия к тому, чтобы быть переведенным в Европейскую Россию. Принудительные меры, в случае оставления на дальнейшую службу в крае, не приведут к хорошим результатам. Повторится старое, т. е. начнется пьянство, картежная игра, самоубийства и пр., что в последнее время, благодаря облегчению перевода в Европейскую Россию, значительно уменьшилось»[545].

По мнению Надарова, офицеры-переводчики должны обладать определенными льготами и преимуществами, чтобы по окончании обязательного срока службы на Дальнем Востоке они имели моральные и материальные стимулы к продолжению службы в строю. «В противном случае, – считал Надаров, – по окончанию срока обязательной службы за обучение в школе, т. е. как раз тогда, когда посредством практики переводчики сделаются удовлетворительными переводчиками, они всегда найдут себе место в торговом мире за большое вознаграждение, и, таким образом, мы никогда не будем иметь хороших переводчиков»[546].

Надаров поддержал идею Корфа о необходимости одновременного изучения китайского и маньчжурского языков, объяснив это реалиями языковой обстановки на Дальнем Востоке: «Вопрос о переводчиках в Приамурском крае усложняется тем обстоятельством, что разговаривать с китайцами и маньчжурами надо по-китайски, а писать им официальные бумаги и читать их бумаги надо по-маньчжурски. Таким образом, переводчик обязательно должен знать два языка – китайский и маньчжурский»[547].

В другом разделе записки Надаров поднимает вопрос, в каком объеме следует военному переводчику знать восточный язык. «Обращаясь теперь, – писал Надаров, – к вопросу, какие переводчики нужны войскам Приамурского края, т. е. переводчики, знающие только разговорный язык или же разговорный и письменный, должно обратить внимание на то обстоятельство, что письменные сношения или чтение документов могут встретиться преимущественно только в управлениях. Войсковым же единицам главным образом понадобятся переводчики разговорного языка»[548].

Мнение, высказанное Надаровым, имело в то время достаточно устойчивое хождение в среде армейского командования и, отчасти, отражало реалии того времени. Для этого были свои основания. Состояние военного дела конца XIX в. еще мало зависело от «информационного» измерения войны. Тактические единицы не обладали большой самостоятельностью и инициативой в принятии решений на поле боя, планирование велось в «высоких» штабах. Структура военного управления русской армии в конце XIX в. не предполагала обработку сведений о противнике в тактическом звене, т. е. в батальонах, полках, бригадах и дивизиях. Этот процесс начинался на уровне армейских корпусов. По этой причине считалось, что квалифицированных переводчиков достаточно было иметь только начиная от уровня штабов корпусов и выше[549].

В рассматриваемый период предпочтение отдавалось переводчикам устного китайского языка. Задача обработки боевых документов противника тогда еще не стояла ввиду мизерности документального оборота в боевом управлении китайской армии. Потребность в обработке трофейных боевых документов, таким образом, отсутствовала. Переводчик устного китайского языка был более привлекателен для войсковых начальников еще и тем, что не требовал серьезной работы по подготовке профессиональных переводческих кадров, давал простор модной в ту пору «экономии средств от казны»[550]. Господствовала наивная (и одновременно удобная) точка зрения, что глазами и ушами армии в войну станет подручный людской материал – китайский «ходя», корейский поселенец, казак-бурят и другие экзотические кандидаты в военные переводчики. Не оказался свободным от этого заблуждения и сам Надаров: «Что же касается войсковых частей и остальных управлений, то, как я сказал, для них нужны будут главным образом переводчики разговорного китайского языка. Таких переводчиков можно найти сколько угодно, и при том очень хороших переводчиков (курсив мой. – М. Б.), среди нашего корейского населения и среди гольдов[551]. В особенности гольды могут дать превосходных переводчиков, даже знающих китайский письменный язык»[552]. Понадобилась маньчжурская катастрофа, чтобы стала очевидной вся пагубность подобных упрощенных воззрений, и пришлось без промедления обратиться к серьезной и системной работе по подготовке квалифицированных военных специалистов со знанием дальневосточных языков.

Судьба проекта барона Корфа о создании офицерских курсов китайского и маньчжурского языков в Хабаровске была решена к июлю 1889 г., когда военным министром П. С. Ванновским на основании заключения Главного штаба было указано на преждевременность подобной идеи. Как следует из записки начальника Главного штаба генерал-адъютанта Н. Н. Обручева, «для приготовления военных переводчиков офицеры Приамурского военного округа представляют элемент слишком подвижный, так как они по прослужении нескольких лет на окраине стараются перейти на службу во внутренние губернии, и что положение военного переводчика мало заманчиво для строевого офицера, готовящегося в ротные командиры[553]. На этом основании командующему войсками [Корфу] предложено было обсудить, не будет ли удобнее образовать военных переводчиков из казаков и вообще из лиц, имеющих постоянную оседлость в крае, и нельзя ли воспользоваться открытыми Министерством внутренних дел в Урге и Кульдже школами для подготовления переводчиков и толмачей»[554].

В июле 1889 г. барон А. Н. Корф направил начальнику Главного штаба письмо, в котором фактически отказывался от своей первоначальной идеи. «Учреждать в Приамурском военном округе особую школу нет надобности, – сообщал Корф, – так как можно довольствоваться уже существующей в Урге, где, незначительно увеличив учительский персонал, содержать сколько потребуется стипендиантов, что обойдется дешевле учреждения особой школы, и притом недостатка желающих поступить в эту школу не предвидется»[555]. Он также выразил просьбу ввести в штат (как военного, так и мирного времени) штаба Приамурского военного округа двух военных переводчиков китайского языка. Просьба эта нашла понимание у начальника Главного штаба[556]. Однако Военный Совет, рассматривавший этот вопрос на заседании от 21 июня 1890 г., отклонил предложение барона А. Н. Корфа. В заключении Военного Совета указывалось: «Едва ли встречается неотложная необходимость иметь еще особых военных переводчиков и учреждать для них штатные должности, тем более что из представления командующего войсками Приамурского военного округа и доклада по сему представлению Главного штаба вовсе не видно, для какой, собственно, надобности учреждаются эти должности и какие обязанности будут лежать на штатных переводчиках китайского языка; предугадать эти обязанности невозможно в особенности для мирного времени, когда все сношения Приамурского и Омского генерал-губернаторов (они же и командующие войсками) с приграничными китайскими властями делаются через посредство наших консулов в Урге, Кульдже и других городах»[557].

Мнение весьма примечательное, указывающее на уровень понимания вопроса со стороны высших военных должностных лиц. В начале 1890-х гг. военное ведомство оказалось не готово не только приступить к подготовке специалистов со знанием дальневосточных языков, но даже ввести две переводческие должности в штаб стратегически важного военного округа. Для Петербурга тема языковых специалистов по китайскому языку, не говоря уже о японском, была настолько абстрактной, что там на полном серьезе не могли даже «предугадать» круг занятий военных переводчиков. Отражением этих настроений является, к примеру, взгляд генерала Л. Ф. Костенко, заведующего Азиатской частью Главного штаба, на главное предназначение военного востоковеда, – «оказывать содействие разным лицам, командируемым в китайские пределы». Суждение, приближающеся в своей основе к абсурду и откровенному военному нигилизму.

В вопросах боевой готовности и военного планирования в отношении соседних дальневосточных государств штабу Приамурского военного округа предлагали положиться на услуги… консулов. Эта близорукая политика военного ведомства в отношении подготовки языковых кадров для Дальнего Востока привела к возникновению «переводческого кризиса» в период войны с Японией и поставила русскую армию в положение глухой и немой в столкновении с первоклассным военным противником.

Первая попытка создать специализированное учебное заведение для подготовки военно-востоковедных кадров на Дальнем Востоке закончилась безрезультатно. Военное ведомство не смогло проявить должного стратегического предвидения и разглядеть очертаний новой эпохи, наступавшей на Дальнем Востоке. Обстановка на дальневосточных окраинах требовала вдумчивого анализа, взвешенных военно-политических решений и стратегических рекомендаций, что было невозможно без привлечения к делу профессиональных военно-востоковедных кадров. Для Главного штаба Восток все еще представлялся местом «великих географических открытий», а не ареной возможного масштабного военного конфликта, а сами армии Востока считались продуктом деградации и упадка (слишком силен был еще гипноз идей Н. М. Пржевальского[558] и его сподвижников).

Дискуссия вокруг проекта барона А. Н. Корфа выявила многие злободневные вопросы русского военного востоковедения. Вместе с тем она не только обозначила крупную проблему, но и дала интеллектуальный импульс для последующей выработки более четкой и прагматичной политики в этой сфере военной деятельности. Пройдет совсем немного времени, и к идее барона А. Н. Корфа снова вернутся.

Военные стипендиаты Ургинской и Кульджинской школ переводчиков и толмачей

Практическим результатом проекта барона А. Н. Корфа стала организация обучения военных стипендиатов в Кульджинской и Ургинской школах переводчиков и толмачей. Ургинская школа переводчиков была открыта в 1865 г. по предложению генерал-губернатора Восточной Сибири генерал-лейтенанта М. С. Корсакова[559]. Цели школы определялись в ее уставе следующим образом: «Вследствие крайней необходимости в переводчиках и толмачах при развивающихся наших сношениях с Китаем на границах Восточной и Западной Сибири, а равно Туркестанского края учреждается при нашем консульстве в Урге школа для переводчиков и толмачей маньчжурского и монгольского языков»[560]. История создания Кульджинской школы берет свое начало со времен русской оккупации Илийского края (1871–1881), когда администрация Семиреченской области направила в Кульджу несколько молодых людей из казачьего сословия для обучения китайскому разговорному языку.

Вплоть до 1884 г. в правительственных кругах отсутствовала единая точка зрения на целесообразность содержания сразу двух школ. Наконец, в 1884 г. была признана необходимость готовить переводческие кадры одновременно в Урге и Кульдже. 27 ноября 1884 г. император Александр III утвердил «Положение об Ургинской и Кульджинской школах для приготовления переводчиков и толмачей» и соответствующие штаты к ним[561]. Общее руководство школами возлагалось на Министерство внутренних дел. Каждая из школ была рассчитана на шесть воспитанников. Ургинская школа готовила специалистов преимущественно для службы в Восточной Сибири и в Томской губернии, Кульджинская – для службы в Степном и Туркестанском генерал-губернаторствах. В Ургинской школе преподавались маньчжурский и монгольский языки (разговорный и письменный), а также китайский (разговорный и, частично, письменный). В Кульджинской школе преподавались маньчжурский, китайский, калмыцкий и татарский («среднеазиатских наречий») языки (разговорные и письменные). Курс обучения в школах был пятилетним с полным пансионом «от казны». Ежегодные расходы на содержание каждой школы определялись в 3000 руб. серебром. Общее руководство школами возлагалось на русских консулов в Урге и Кульдже, а непосредственное руководство учебным процессом осуществляли инспектора школ, которые назначались консулами из числа консульских работников. Преподаватели для школ подбирались консулом из числа лиц местного населения, способных к преподавательской деятельности. Школы размещались при консульствах, там же проживали и воспитанники. В школы принимались лица не моложе 16 лет всех сословий, с преимущественным правом обучения для казачьих детей. Воспитанники, сдавшие выпускные экзамены по первому разряду, считались переводчиками, и им присваивался гражданский чин XIV класса. Сдавшие по второму разряду относились к толмачам и получали чин XIV класса по прошествии двух лет службы в должности. Выпускники школ обязаны были прослужить шесть лет в должности переводчика или толмача.

После отклонения проекта об учреждении курсов восточных языков при штабе Приамурского военного округа барон А. Н. Корф представил в Главный штаб новые соображения о подготовке военных переводчиков для войск округа. Новый проект возник после обсуждения вопроса с наказными атаманами сибирских казачьих войск и при участии русского генерального консула в Урге Я. П. Шишмарева[562], с которым барон Корф имел личную встречу летом 1889 г. во время служебной поездки в Кяхту. В ходе встречи был в деталях обсужден вопрос о подготовке военно-востоковедных кадров для Приамурского военного округа. По итогам совместного обсуждения барон Корф доносил в Главный штаб о желательности подготовки офицеров-переводчиков на базе Ургинской школы при условии увеличения бюджета школы[563].

Барон А. Н. Корф предлагал иметь при Ургинской школе восемь стипендиатов для того, чтобы в течение семи лет укомплектовать все 17 имевшихся в Приамурском военном округе вакантных должностей (для военного времени) военных переводчиков[564]. В мирное время предполагалось иметь только пять переводчиков – на пограничном Хуньчуньском карауле, в управлении заведующего конными сотнями Южно-Уссурийского отдела, в управлении командующего войсками Амурской области, в штабе войск Приамурского военного округа. После укомплектования всех штатных должностей предполагалось число стипендиатов в Ургинской школе сократить вдвое с тем, чтобы ежегодно выпускать в войска не более одного переводчика («для пополнения убыли и на случай новой потребности»). Общую годовую сумму расходов на содержание восьми офицеров-слушателей в Урге барон Корф определил в 4200 руб. Программа преподавания для слушателей предусматривалась такая же, как и для остальных воспитанников школы, за исключением того, что главным предметом должен был стать китайский язык (разговорный и, частично, письменный). Командующему войсками предоставлялось право определять кандидатов в число слушателей, отчислять из школы, а также командировать офицера или чиновника для присутствия на выпускных экзаменах.

Предложение барона Корфа по времени совпало с обсуждением в Петербурге проекта устава для Ургинской и Кульджинской школ, инициированного Министерством внутренних дел, в ведении которого и находились школы. В нем приняли участие министерства иностранных дел и народного просвещения, консулы в Кульдже и Урге, Приамурский и Степной генерал-губернаторы. При обсуждении вопроса было признано желательным не изменять условия приема и организацию обеих школ. Изменения касались курса обучения, в котором предлагалось иметь четыре теоретических и один практический классы. Кроме того, по предложению Степного и Приамурского генерал-губернаторов и консулов рассматривался вопрос о необходимости иметь при каждой из школ по четыре стипендиата для «образования купеческих агентов» с оплатой обучения по 200 руб. в год за каждого.

В период обсуждения генерал-адъютант Н. Н. Обручев подготовил специальную записку «О подготовлении военных переводчиков китайского языка», в которой изложил свой взгляд на вопрос[565]. Обручев рассматривал допуск «коммерческих» стипендиатов в Ургинскую и Кульджинскую школы как удобную возможность подготовки военных переводчиков[566]. Он указывал на необходимость иметь военных переводчиков из числа офицеров: «Военнослужащие, знающие китайский язык, нужны не только в Приамурском, но и в Омском военном округе, и, независимо от военных переводчиков из казаков, военному ведомству необходимо иметь хоть несколько офицеров, говорящих по-китайски»[567]. По мнению Обручева, если в Приамурском военном округе возникнут сложности с подбором офицеров из числа уроженцев края, желающих изучать китайский язык, то таковых можно будет найти в войсках Омского военного округа. «Генерал от инфантерии Колпаковский, – отмечал Обручев, – надеется, что в Сибирском и Семиреченском [казачьем] войске найдется немало офицеров, а в особенности подхорунжих из лучших учеников Оренбургского юнкерского училища, которые охотно займутся изучением китайского языка и останутся на службе в Азии <…>. Правильнее командировать одного или нескольких офицеров в распоряжение консула на 2 года с обязательством изучить разговорный китайский язык. Этого времени в Кульдже, населенной китайцами, вполне достаточно, потому что разговорный китайский язык усваивается русскими довольно легко (курсив мой. – М. Б.), доказательством чему служит, что бσльшая часть казаков полусотни, составляющей конвой консульства, свободно изъясняется по-китайски»[568].

В период работы над запиской «О подготовлении военных переводчиков китайского языка» Обручев распорядился подготовить заключение Азиатской части Главного штаба по существу вопроса. Заключение в виде справки подготовил начальник Азиатской части генерал-майор Л. Ф. Костенко[569]. «В Приамурском крае, – отмечал Костенко, – совершенно достаточно ограничиться двумя штатными переводчиками при штабе [Приамурского] военного округа. Цель этих переводчиков в мирное время будет состоять главным образом в содействии разным лицам, командируемым в китайские пределы; эти переводчики должны знать письменный китайский язык для сношения с китайскими властями.

В переводчиках, знающих разговорный монгольский язык надобности не встречается, так как почти все казаки, расположенные на границе в Забайкальской области, весьма бойко говорят на этом языке. Поэтому в случае военных действий всегда можно будет найти достаточное число переводчиков для разговорного языка монгольского как между нашими казаками, так и между нашими пограничными с Монголией русскими обывателями, торговцами, приказчиками и другими лицами. Переводчиков же маньчжурского языка не потребуется, так как маньчжурский язык распространен весьма мало, и в самой Маньчжурии более говорят по-китайски, чем по-маньчжурски.

Поэтому казалось бы совершенно достаточным ограничиться только двумя стипендиатами, содержимыми при Ургинской школе. Эти стипендиаты по выходе из школы будут комплектовать штатных переводчиков и в то же время служить кадром на случай потребностей в военное время. Необходимо заметить, что при занятии среднеазиатских ханств русскими войсками было мало хорошо подготовленных переводчиков. Принимаемыми мерами этот недостаток устраняется на маньчжурском театре войны.

Посылать в Кульджу казачьих офицеров для изучения разговорного и письменного языка было бы также полезно, но только казалось бы, что нет надобности посылать двух офицеров; совершенно достаточно одного. К Омскому округу прилегает “Новая линия” (Гань-су-синь-цзян), населенная по преимуществу народностями тюркского происхождения. Китайский язык практикуется только администрациею и войсками, внедренными в совершенно чуждую им народность»[570].

Как видно из представленного документа, потребности всей группировки русских войск в Туркестане, Восточной Сибири и на Дальнем Востове в военных переводчиках китайского, маньчжурского, монгольского языков определялись в «поштучном» исчислении. Для действий на обширных театрах войны в Сибири и на Дальнем Востоке русской армии предлагалось иметь всего двух-трех военных переводчиков. О таких языках, как японский и корейский, в Главном штабе речь в то время вообще не велась. Когда русская армия в войну с Японией пережила свою «лингвистическую Цусиму», то это были печальные последствия предшествующих войне оптимистичных суждений вроде тех, что «достаточно ограничиться двумя штатными переводчиками» в китайском языке, а в переводчиках, знающих разговорный монгольский язык «надобности не встречается».

Чтобы выяснить позицию министерств иностранных и внутренних дел относительно возможности обучения офицеров в Урге и Кульдже, Главный штаб направил в эти ведомства соответствующие запросы. От министра внутренних дел и товарища министра иностранных дел были получены положительные отзывы – «препятствий не встречается». В июне 1890 г. по представлению Главного штаба состоялось решение Военного Совета (Высочайше утверждено 22 октября 1890 г.) об ассигновании ежегодно, начиная с 1 января 1891 г., в распоряжение командующего Приамурским военным округом 1000 руб. серебром на содержание в Урге двух «военных стипендиатов». Этим же решением в распоряжение командующего Омским военным округом выделялось 540 руб. серебром на командирование через каждые два года в Кульджинскую школу одного офицера на два года для изучения китайского языка[571]. Право выбора кандидатов для Кульджинской школы предоставлялось командующему войсками Омского военного округа. Кандидаты на учебу обязаны были сдать экзамен по русскому языку и военно-топографической съемке. После двухлетнего пребывания в Кульдже и изучения китайского разговорного языка офицеры обязаны были не менее четырех лет прослужить в крае и занимать административные должности в местностях Омского военного округа с компактным проживанием китайского населения или возвратиться в свои части и периодически исполнять поручения по ведению разведки в Китае[572].

Большой срок обучения и ограниченное число слушателей в Ургинской школе в значительной степени ограничивали возможности штаба Приамурского военного округа по созданию кадров переводчиков китайского языка. В феврале 1896 г. начальник штаба округа генерал-майор К. Н. Грибский доносил в Главный штаб: «В текущем году состоится первый выпуск двух казаков, стипендиатов военного ведомства, изучавших китайский язык в Ургинской школе переводчиков; в настоящее время еще не известно, каков достигнут ими результат, и во всяком случае – этой меры для потребностей округа слишком недостаточно, так как выпуск двух стипендиатов бывает раз в пять лет»[573].

В 1896 г. состоялся первый выпуск слушателей из Ургинской школы переводчиков и толмачей. В связи с этим управляющий российским императорским генеральным консульством в Урге уведомил штаб Приамурского военного округа, что курс школы по первому разряду окончили казаки Забайкальского казачьего войска Большаков и Цыдыпов[574]. После их выпуска в школе оставалось еще два слушателя от Забайкальского казачьего войска – Бимбаев и Сахаров[575].

В конце декабря 1906 г. командующий войсками Иркутского военного округа направил начальнику Генерального штаба запрос о возможности командировать в Ургинскую школу от войск округа офицеров для изучения китайского и монгольского языков. В связи с этим запросом начальник Генерального штаба в письме на имя министра иностранных дел указывал, что командирование двух-трех офицеров от Иркутского военного округа в Ургу для изучения восточных языков «очень желательно» и что расходы на такое командирование целиком возьмет на себя военное ведомство[576]. В ответном письме министр иностранных дел высказался за желательность такой меры, но просил оказать некое материальное содействие для ремонта школы. Испрашивалась сумма в 5000 руб., выделение которой по состоянию бюджета Военного министерства возможно было не ранее 1909 г. В связи с началом обсуждения в Генеральном штабе новой организации дела изучения офицерами восточных языков, последовавшего в 1907 г., вопрос о командировании офицеров в Ургу утратил свою актуальность.

Подготовка военных переводчиков в Ургинской школе совершенно не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Спустя 13 лет после первого выпуска из школы в войсках того же Приамурского военного округа не имелось ни одного выпускника школы. В апреле 1909 г. штаб округа уведомил Азиатскую часть Главного штаба: «По наведенным справкам, в войсках и управлениях округа бывших стипендиатов Ургинской школы ныне не состоит»[577].

До 1898 г. от Омского военного округа из числа казачьих офицеров Сибирского и Семиреченского казачьих войск через каждые два года сроком на два года командировался один офицер в Кульджинскую школу переводчиков и толмачей. Выбор конкретного кандидата осуществлялся командующим войсками округа по представлению командующего войсками Семиреченской области. Вся переписка и финансовая отчетность по обучению офицеров в Кульдже были сосредоточены в штабе войск Семиреченской области. Ежегодно штабом войск Омского (Сибирского) военного округа на штаб войск Семиреченской области переводились средства для оплаты обучения офицера в Кульдже, которые затем переводились в распоряжение российского консула в Кульдже.

Под управление штаба Туркестанского военного округа Кульджинская школа перешла в 1900 г. Этому предшествовало изменение в военно-административном делении азиатских военных округов (1899 г.), по которому Семиреченская область вошла в состав Туркестанского генерал-губернаторства. В апреле 1900 г. штаб Сибирского военного округа уведомил штаб Туркестанского военного округа о переводе на счета Туркестанской казенной палаты кредита Главного штаба, предназначенного для финансирования подготовки офицеров-востоковедов в Кульдже. С этого момента руководство и финансирование обучения офицеров в Кульдже перешло к штабу Туркестанского военного округа.

В мае 1900 г. штаб округа запросил командующего Семиреченской области о состоянии дел с обучением офицеров китайскому языку. По сообщению командующего войсками области, в мае 1899 г. в Кульджу был командирован хорунжий 1-го Семиреченского казачьего полка А. И. Вяткин[578]. В октябре 1900 г. командир Западно-Сибирской казачьей бригады ходатайствовал об откомандировании сотника Вяткина к месту постоянной службы и о направлении в Кульджу сотника 1-го Сибирского казачьего полка А. Ф. Васильева[579]. Однако средств на обучение офицера в Кульдже Главным штабом на начало ноября 1901 г. перечислено не было.

Несмотря на достаточно продолжительный период деятельности Кульджинской школы, она дала слишком мало переводчиков для сибирских и туркестанских войск. В 1909 г. в войсках Омского военного округа имелось всего два выпускника школы – состоящий в распоряжении атамана 1-го военного отдела Сибирского казачьего войска есаул Меньков и делопроизводитель войскового хозяйственного правления того же войска коллежский секретарь Щеглов[580].

В 1911 г. в связи с введением в действие Положения об изучении офицерами восточных языков перед руководством Туркестанского военного округа возник вопрос о дальнейшей судьбе Кульджинской школы. Как следует из архивных документов, в Ташкенте смутно представляли, что происходит с подготовкой военных переводчиков в Кульдже. Само обучение уже давно превратилось в формальность, и командирование офицеров осуществлялось скорее по инерции, чем в соответствии с какой-либо системой. Поскольку Высочайший указ о подготовке офицеров-восточников в Кульдже никто не отменял и Главный штаб продолжал финансирование проекта, то в штабе округа смотрели на всю историю с Кульджой как на тягостную формальность, устранить которую никто из высшего руководства округа самостоятельно не решался. Для штаба Туркестанского военного округа Кульджинская школа всегда была «инородным» телом, продуктом, к созданию которого округ не имел никакого отношения. К тому же после 1897 г. основное внимание в штабе округа уделялось руководству Ташкентской офицерской школой восточных языков. После введения в курс последней китайского языка подготовка офицеров-китаистов в Кульдже стала выглядеть явным анахронизмом. Это особенно проявилось, когда возник вопрос о придании отделению китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков статуса постоянно действующего.

О том, насколько не был осведомлен штаб округа в вопросе о Кульджинской школе говорит тот факт, что когда начальнику штаба округа генерал-лейтенанту Н. С. Глинскому понадобилась справка о подготовке военных востоковедов в Кульдже, то в штабе не оказалось сколько-нибудь определенных сведений. Тогда не нашли ничего лучшего как запросить самого консула в Кульдже, чтобы он разъяснил вопрос. В январе 1911 г. на запрос штаба округа управляющий консульством в Кульдже С. А. Федоров телеграммой доносил: «Школа приготовляет переводчиков и толмачей тюркского, китайского и маньчжурского языков. Устава нет, и при отсутствии более подходящих и скудости вознаграждения приходится довольствоваться учителями, какие имеются, и не требовать правильной организации преподавания, предоставив им руководствоваться собственными методами»[581].

В октябре 1911 г. управляющий консульством в Кульдже А. А. Дьяков доносил дипломатическому чиновнику при Туркестанском генерал-губернаторе о том, что в Кульджу прибыл для изучения китайского языка сотник Калачев и что консул при этом не был поставлен штабом Туркестанского военного округа даже в известность[582]. В связи с письмом консула командующий войсками округа генерал от кавалерии А. В. Самсонов поручил начальнику штаба округа подготовить доклад о состоянии дел в Кульджинской школе.

Генерал-лейтенант Н. С. Глинский поручил штабс-капитану Н. Н. Стромилову, старшему адъютанту штаба округа и преподавателю китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков, составить специальную записку о Кульджинской школе переводчиков и толмачей. В подготовленной записке Стромилов дал краткую характеристику подготовке офицеров в Кульджинской школе и высказался за перенос обучения на китайское отделение Ташкентской офицерской школы восточных языков. Стромилов обратился к генералу Глинскому с просьбой направить запросы в Омск, Верный и Кульджу, чтобы выяснить мнения заинтересованных сторон по поставленному вопросу. Как отмечал Стромилов, «сведения эти были необходимы и для осведомления Главного штаба, который будучи не в курсе дела, рекомендовал штабу округа посылку офицеров в Кульджу, как это делалось в течение ряда лет без всяческого фактического контроля результатов такой постановки дела»[583].

По поручению Глинского были отправлены запросы на имя начальников штабов Омского военного округа и войск Семиреченской области, в которых отмечалось: «В настоящее время для штаба округа представляется необходимым выяснить вопрос о том, представляется ли целесообразным командировать офицеров в Кульджинскую школу переводчиков и толмачей в смысле создания в войсках достаточного как по качеству, так и по количеству кадра офицеров-переводчиков китайского языка <…>. Ввиду этого представляется крайне желательным выяснить, удовлетворяют ли офицеры по окончании школы всем требованиям, которые могут быть к ним предъявлены в военное (в особенности) время как в интеллигентном разведчике и толковом переводчике. При этом важно отметить, могут ли фактические офицеры эти по окончании школы разбираться (со словарем) в написанных и напечатанных книгах, газетах и документах, и в какой мере, или владеют только одним разговорным китайским языком, и в какой степени. Желательно также сопоставить в общих чертах число офицеров, изучавших китайский язык, с имеющимся в настоящее время кадром»[584]. Одновременно был направлен запрос на имя управляющего российским консульством в Кульдже с просьбой дать оценку эффективности подготовки военных востоковедов в Кульджинской школе.

В последовавших на запрос ответах обрисовывалась безотрадная картина. В письме начальника штаба Омского военного округа сообщалось, что «в войсках округа и в Сибирском казачьем войске в настоящее время нет офицеров, изучавших китайский язык в Кульджинской школе и офицеров-переводчиков, окончивших какие-либо другие курсы названного языка»[585]. Примечательно, что подобное состояние дел обнаружилось в округе, для которого, собственно говоря, и создавалась Кульджинская школа. Также очевиден и факт, что для разведки в Западном Китае штаб Омского военного округа не располагал ни одним специалистом по китайскому языку. Это положение наблюдалось в то время, когда в Приамурском военном округе уже со всей очевидностью обозначился кризис перепроизводства офицеров-китаистов, готовившихся в Восточном институте.

Весьма показательным оказался и ответ начальника штаба войск Семиреченской области генерала Г. Г. Джонсона: «Возрастающее значение Семиреченской области в вопросах русско-китайских отношений, необходимость постоянного присутствия в сопредельных областях Китая офицеров-разведчиков (негласных), знакомящихся с краем в военно-статистическом отношении, совершенно не удовлетворяются теми условиями постановки изучения китайского языка, каковые существуют в настоящее время для войск области. Офицеры, окончившие двухлетние курсы в г. Кульджа, не только не могут разбираться со словарем в написанных и напечатанных на китайском языке книгах и документах, но, по их личному признанию, мало удовлетворяют требованиям даже разговорного языка. Причины эти, по моему мнению, коренятся, во-первых, в кратковременности курса, во-вторых, в отсутствии строгой экзаменационной проверки как результатов изучения языка, так и результатов всей вообще заграничной службы офицера – будущего интеллигентного разведчика в военное время. Кадра офицеров-переводчиков китайского языка в войсках области не имеется»[586]. Как следует из отношения начальника штаба войск Семиреченской области, из окончивших Кульджинскую школу офицеров в войсках области проходил службу только есаул 1-го Сибирского казачьего полка Грызов. Другие три офицера – есаул Васильев, подъесаул Водопьянов (оба – 1-го Сибирского казачьего полка) и сотник Бакуревич (1-го Семиреченского казачьего полка) по состоянию на конец 1911 г. в войсках Семиреченской области не числились.

В конце декабря 1911 г. в штаб Туркестанского округа поступило письмо от консула в Кульдже А. А. Дьякова, в котором он изложил свой взгляд на постановку обучения в подведомственной ему школе[587]. «Дело подготовки командируемых в Кульджу офицеров к роли переводчиков китайского языка, – сообщал А. А. Дьяков, – поставлено из рук вон плохо. Приезжающие сюда гг. офицеры изучают китайский язык разговорный (так определено по Положению) при посредстве только одного учителя из школы переводчиков. Учитель-китаец ходит на известные часы к г. офицеру. И так дело тянется в течение двух лет. Потом офицер уезжает. Познания его никто не контролировал и не контролирует. И вдобавок каждый изучающий китайский язык здесь офицер, не в укор ему будет сказано, думает, что изучил уже китайский язык, приобрел способность свободно изъясняться на этом труднейшем в мире языке. Но на самом деле не так. Офицер в течение двух лет слышал голос и звуки только одного своего учителя. И само собой разумеется, что можно было привыкнуть понимать его с полуслова. Но попробуй заговорить с изучавшим китайский язык другой китаец, как окажется, что этот китаец говорит почти на неизвестном языке <…>. Для изучения китайского разговорного языка нужна богатая практика и практика. И изучать китайский язык нужно не здесь в Кульдже или в г. Курэ (куда не пустят), а в каком-либо многолюдном городе. В этом отношении я указываю только на город Урумчи, как ближайший к Туркестанскому генерал-губернаторству. В таковом отношении и нужно организовать дело изучения офицерами китайского языка»[588].

По получении всех мнений, штабс-капитан Стромилов представил начальнику штаба округа доклад, положения которого были доведены до сведения начальника Главного штаба. В рапорте по этому вопросу генерал Глинский отмечал: «В смысле подготовки кадра офицеров, знающих китайский язык и Западный Китай, каковой кадр необходим как для ведения разведки в мирное и военное время, так и для снабжения войск интеллигентными переводчиками, Кульджинская школа не дала до сих пор (с 1891 года) ничего. Несомненно, главными причинами этого были: отсутствие надлежащей организации обучения, отсутствие основательной теоретической подготовки под руководством русского китаеведа и полное отсутствие фактического контроля со стороны военного ведомства»[589]. Глинский настоятельно просил решить вопрос о придании официального статуса китайскому отделению Ташкентской офицерской школы восточных языков с тем, чтобы сделать его центром подготовки офицеров-китаистов. Вопрос о Кульджинской школе так и не был решен в течение 1912–1913 гг.

В 1911 г. в Кульджинскую школу был командирован последний офицер – сотник 1-го Сибирского казачьего полка Е. А. Калачев, который в 1913 г. возвратился в свою часть по болезни, так и не закончив полного курса. Находившийся в 1913 г. в служебной командировке в Ташкенте делопроизводитель Азиатской части Главного штаба генерал-майор А. А. Давлетшин рекомендовал штабу округа вновь войти с представлением на имя военного министра о прекращении командирования офицеров в Кульджинскую школу ввиду «выяснившейся непригодности этой школы и невозможностью изменить положение дела за отдаленностью этой школы и отсутствием контроля со стороны компетентных лиц (из знающих китайский язык)»[590]. В конце 1913 г. генерал-квартирмейстер штаба Туркестанского военного округа генерал-майор Л. В. Федяй уведомил Азиатскую часть Главного штаба, что обучение офицеров в Кульджинской школе штабом округа прекращено. В связи с этим генерал Давлетшин в письме заведующему Ташкентской офицерской школы восточных языков полковнику Ягелло указывал: «О выяснении этого вопроса, помните, Главный штаб писал, и я несколько раз напоминал лично. Если командующий войсками находит нужным совершенно прекратить командирование в Кульджу, то непременно нужно будет дело оформить и для этого сделать соответствующее представление»[591]. В феврале 1914 г. штабом Туркестанского военного округа вновь был поднят вопрос о необходимости войти с представлением на имя военного министра о прекращении командирования офицеров в Кульджу[592]. Был ли разрешен этот вопрос до начала Первой мировой войны, остается неизвестным.

С точки зрения эффективности и рациональности концепция подготовки офицеров-восточников в Ургинской и Кульджинской школах оказалась очевидной химерой, бесполезным паллиативом. Проект, в основе которого лежала пресловутая идея «экономии от казны», стоил государству больших средств и, не снабдив армию квалифицированными специалистами, только отодвинул по времени принципиальное решение вопроса о системной и фундаментальной подготовке военно-востоковедных кадров.

Проект изучения восточных языков офицерами морского ведомства во Владивостоке

Один из первых проектов создания специализированных курсов для изучения офицерами восточных языков на Дальнем Востоке относится к середине 1880-х гг. Появление проекта связано с запросом морского министра на имя командира Владивостокского порта относительно возможности организовать во Владивостоке курсы китайского и японского языков для офицеров Тихоокеанской эскадры[593]. Запрос морского министра для проработки был передан командиром порта подпоручику Корпуса флотских штурманов В. А. Панову[594].

Панов составил проект, основная идея которого сводилась к максимальному использованию существовавших в то время у сил Тихоокеанской эскадры возможностей для организации изучения восточных языков. Применительно к каждому языку он предлагал отдельный план постановки учебного процесса. Для практического изучения японского языка Панов считал возможным использовать школу при Русской православной миссии в Токио, в которой имелись необходимые преподаватели, знающие японский и русский языки. Проект предполагал командирование в Японию небольшой группы офицеров Тихоокеанской эскадры, которым выдавались средства на проживание и оплату услуг преподавателя японского разговорного и письменного языка. Срок обучения составлял два года. В течение каждого года офицеры командировались на несколько месяцев в Японию, а затем самостоятельно продолжали изучение японского языка в России. В Японию могли быть посланы в первую очередь те офицеры, которые уже имели некоторое знание японского разговорного языка, полученое ими в период стоянок кораблей эскадры в японских портах.

Для изучения китайского языка Панов предлагал создать для офицеров зимние курсы на берегу. В качестве преподавателей предполагалось пригласить русского лектора и нескольких образованных китайцев для речевой практики. Для курсов выделялось отдельное помещение и устанавливался бюджет в 4500 руб. в год. Основной целью ставилось изучение китайского разговорного языка с основами китайской письменности. «Изучение китайского разговорного языка, – справедливо считал Панов, – немыслимо без некоторого ознакомления с китайской письменностью, поэтому предполагалось обязательное изучение хотя бы около тысячи простейших иероглифов, требующихся для выражения мысли в повседневном практическом хозяйственном обиходе»[595]. Срок изучения китайского языка определялся в три года. Предполагалось, что в первый год после зимнего курса офицеры практиковались в разговорном китайском языке в самом Владивостоке или во время летнего плавания. На второй год после зимнего курса слушатели отправлялись на несколько месяцев на языковую практику в Маньчжурию, а на третий год – в Пекин. Находясь в Пекине, офицеры должны были сдать экзамен при Российской дипломатической миссии и получить свидетельство о присвоении звания судового переводчика. В дальнейшем офицеры могли бы поддерживать и совершенствовать свои языковые знания во время ежегодных плаваний на кораблях Тихоокеанской эскадры.

Проект Панова командиром Владивостокского порта был отправлен для утверждения в Морское министерство, но дальнейших распоряжений из Петербурга не последовало. Проект так и остался нереализованным. Вместе с тем он представляет несомненный интерес для истории русского военного востоковедения как одна из первых попыток организации языковой подготовки офицеров морского ведомства применительно к дальневосточному театру военных действий. События русско-японской войны лишний раз подтвердили, что проект Панова имел перспективу и практическую значимость, но руководство Морского министерства не проявило в этом вопросе должного государственного подхода.

Гродековские премии за изучение восточных языков

Китайско-японская война (1894–1895) оказала большое воздействие на формирование российской внешней и оборонной политики на Дальнем Востоке в конце XIX – начале XX в. Посредничество в мирных переговорах между Китаем и Японией предоставило России значительные экономические привилегии в Китае, но одновременно привело к столкновению российских экономических и военно-политических интересов с японскими. Стремясь обеспечить новое положение на Дальнем Востоке, российские власти предприняли ряд мер стратегического характера, направленных на усиление оборонного потенциала в регионе. Военным ведомством была произведена корректировка стратегического планирования на дальневосточном театре военных действий, произведено усиление сил армии и флота, намечены меры к развитию транспортной инфраструктуры, строительству и модернизации баз и стоянок Тихоокеанского флота.

Главному штабу китайско-японская война среди прочих выводов дала мысль о недостаточной готовности русских войск к ведению широкомасштабных действий на дальневосточном театре военных действий ввиду слабой военно-географической и военно-статистической изученности театра. Многие районы Восточной Монголии, Маньчжурии и Кореи были еще крайне слабо изучены в стратегическом отношении, о них имелась лишь отрывочная информация. Одним из результатов переосмысления новых стратегических реалий на Дальнем Востоке явилась программа по военно-географическому изучению территорий сопредельных стран, к которой привлекались как Главный штаб, так и силы азиатских военных округов.

Вполне естественным явился и вопрос о подготовке на случай войны специалистов по странам и языкам Дальнего Востока. 28 июля 1895 г. Главным штабом на Высочайшее имя был подготовлен доклад о мерах по усилению боевой готовности войск в связи с событиями китайско-японской войны. Среди предлагаемых мер указывалось и на необходимость «иметь для изучения Дальнего Востока и в рядах войск Приамурского военного округа образованных офицеров, знающих китайский и японский языки»[596].

О положении с переводчиками дальневосточных языков в военном ведомстве красноречиво свидетельствует эпизод с подготовкой экспедиции Генерального штаба полковника В. П. Карнеева в Корею в 1895 г. и поисками переводчиков корейского языка. «К прибытию нашему во Владивосток, – доносил Карнеев, – все более или менее грамотные переводчики были разобраны во флот. Пришлось удовольствоваться оставшимися. Ни один из них не умел читать по-корейски. Только один кое-как писал по-русски, а другой же с трудом изъяснялся по-русски»[597]. Этот эпизод заставляет лишний раз вспомнить оптимистические прогнозы Генерального штаба полковника И. П. Надарова, утверждавшего, что на русском Дальнем Востоке «переводчиков можно найти сколько угодно, и притом очень хороших».

В декабре 1895 г. временно командующий войсками Приамурского военного округа генерал Н. И. Гродеков, «признавая весьма полезным и желательным распространение среди офицеров частей войск округа знаний китайского и японского языков», нашел возможным из сумм, находившихся в непосредственном распоряжении командующего войсками округа, учредить специальные премии за «основательное изучение» восточных языков[598].

Всего учреждалось четыре премии (по две на каждый язык) по 500 руб. каждая. Стипендии предназначались для офицеров округа, которые самостоятельно изучили китайский язык в объеме разговорного и несложного чтения (желательно) или японский язык – в объеме «читать, писать и свободно говорить». Соискатели на стипендию должны были сдать экзамены специальной комиссии, назначаемой по распоряжению командующего войсками округа. Первые экзамены назначались на январь 1897 г. Как отмечалось в приказе по войскам округа, командующий войсками был «твердо уверен, что гг. офицеры, сознавая всю важность основательного изучения восточных языков, не отнесутся равнодушно к этому делу и найдут время для этого полезного занятия».

Гродековские премии просуществовали недолго и были приостановлены «за недостатком средств». Тем не менее они имели важное значение для выработки системы стимулов к поощрению офицеров изучать восточные языки. Среди пятерых офицеров, получивших гродековскую премию, были штаб-офицер для особых поручений при командующем войсками Примурского военного округа Генерального штаба подполковник В. К. Самойлов и поручик 20-го Восточно-Сибирского стрелкового полка П. А. Россов, впоследствии известные военные востоковеды. Полковник Самойлов продолжительное время занимал должность военного агента в Японии (1902–1905, 1906–1914). Поручик Россов в 1897 г. командировался в г. Тяньцзинь для совершенствования в китайском языке. По поручению военного агента в Китае Генерального штаба полковника К. И. Вогака он занимался переводом на русский язык китайских географических названий, нанесенных на новой секретной японской маршрутной карте Кореи[599].

Поход русских войск в Китай в 1900–1901 гг. вновь поднял перед военным командованием вопрос о необходимости иметь достаточное количество военных востоковедов, знающих Китай и китайский язык. Начавшаяся в то время подготовка военно-востоковедных кадров в Восточном институте не могла решить проблему быстрого насыщения войск азиатских военных округов необходимым числом офицеров-восточников. Первый выпуск из Восточного института предполагался только в 1903 г., число обучавшихся в нем офицеров было в то время ничтожно мало. В апреле 1901 г. командующий войсками Приамурского военного округа генерал-лейтенант Н. И. Гродеков в рапорте на имя военного министра вновь поднял вопрос о подготовке кадров переводчиков китайского и японского языков. В рапорте он отмечал нехватку профессионально подготовленных военных переводчиков и указывал на неудобство прибегать к услугам «полуграмотных невежественных китайцев, с грехом пополам усвоивших начатки русской речи», у которых «нравственные качества <…> не ушли далеко от их знаний»[600].

В условиях нараставшего экономического бума в Маньчжурии, связанного с началом эксплуатации Китайско-Восточной железной дороги, потребность в компетентных переводчиках китайского и маньчжурского языков сильно возросла, что существенно снижало возможности военного ведомства по привлечению для нужд армии квалифицированных переводчиков. «За недостатком благонадежных и знающих свое дело переводчиков, – отмечал Гродеков, – приходится пользоваться теми, какие есть; порядочные же переводчики настолько редки, и спрос на них столь велик, что они получают тысячные оклады и занимают ответственные места на железной дороге, при комиссарах и т. д. Привлечь их на службу при войсках будет крайне дорого, да их не хватит на все части войск»[601].

С тем, чтобы в какой-то мере снизить некомплект военных переводчиков, Гродеков разработал проект по «распространению знания китайского языка и письменности среди офицеров войск округа». В основе проекта лежала идея материального стимулирования самостоятельного изучения офицерами округа восточных языков. Гродеков, по существу, призывал вернуться к системе премий, существовавшей в 1895–1897 гг. в войсках Приамурского военного округа, автором которой он являлся. Гродеков был убежден, что «найдутся и изучившие китайский язык офицеры, и тем в большем числе, чем солиднее будет размер денежных премий». Гродековым была разработана специальная система премий для поощрения офицеров к изучению восточных языков и составлена программа языковых испытаний. В основе испытательных экзаменов лежали довольно простые требования – владеть разговорным китайским языком и читать со словарем простейший китайский текст. За знание разговорного и основ письменного китайского языка, подтвержденное экзаменом в Восточном институте, офицер получал премию в 3000 руб. – сумму для младшего офицера по тем временам огромную, составлявшую его почти трехлетний должностной оклад. За знание только одного разговорного китайского языка предполагалась премия в половинном размере. Испытания на знание разговорного китайского языка должны были проводиться в штабе Приамурского военного округа. В случае последующей сдачи офицером письменного экзамена размер премии предусматривалось увеличить. Столь высокий размер премий, по мысли Гродекова, был необходим не только для привлечения более широкого круга офицеров к самостоятельному изучению китайского языка, но и для выравнивания размеров их материального поощрения с теми, что были установлены для офицеров-слушателей Восточного института.

Всего предполагалось установить три премии в 3000 руб. и десять премий в 1500 руб. Введение системы премий намечалось с 1 сентября 1902 г. С целью удержать офицеров в строю за каждые 1000 руб. премии устанавливался один календарный год обязательной службы на Дальнем Востоке. Офицерам, подтвердившим знание письменного и разговорного китайского языка, производилась надбавка к основному жалованью в размере 25 %. Офицерам, сдавшим экзамен на знание только разговорного китайского языка, надбавка не полагалась, «дабы заставить их не останавливаться на полпути».

Проект генерала Гродекова, основываясь на благородной и рациональной идее, имел совершенно очевидные слабые стороны. Он сводил сложный и системный процесс подготовки военных специалистов по Востоку к простой идее иметь слабо подготовленного толмача и отрицал фундаментальное востоковедное образование офицеров. Позиция Гродекова в этом вопросе предельно ясно видна из его суждения: «Восточный институт подготовляет интеллигентных деятелей на Востоке; нам же нужны простые переводчики». Гродеков полагал, что полуобразованных военных переводчиков будет легче удержать в рядах войск, и им в силу недостаточно основательной востоковедной подготовки будет закрыт доступ к высокооплачиваемым должностям вне армии (словами Гродекова – «офицерам этим труднее будет достать должность на стороне»). Главный вопрос, нужны ли армии такие горе-переводчики, программа Гродекова оставляла без ответа. В программе хорошо описывались стимулы, но совершенно не указывались пути к достижению цели. Обучению восточным языкам придавался элемент случайности – офицеры сами должны были искать преподавателей, из своих средств оплачивать их услуги, покупать учебники, изыскивать время на занятия и при всем этом не забрасывать строевую службу. Сам процесс изучения сложного китайского языка подавался Гродековым упрощенно, на бытовом уровне – «по опыту изучения [китайского] языка многими лицами можно предположить, что солидные успехи в нем можно достичь, живя в Маньчжурии, в год». Гродеков, человек широкой эрудиции и большой знаток Востока, в данном случае искренне и глубоко заблуждался, механически перенося свой туркестанский лингвистический опыт (самостоятельно овладел казахским и узбекским языками) на дальневосточную почву. Примечательно и то, что вся эта программа подготовки «босоногих»[602] переводчиков по своей стоимости (24 000 руб. в год) ничуть не уступала стоимости подготовки полноценных военных востоковедов в Восточном институте в первые годы его деятельности. Не случайно на рапорте Гродекова военный министр поставил краткую резолюцию: «Задумано слишком широко и требует большого расхода».

Премии за преподавание китайского языка все же были введены, но точное их количество и размер остаются неизвестными. Выдача премий вводилась на ограниченный срок – до 1904 г., когда должен был состояться первый выпуск офицеров-китаистов из Восточного института. Одновременно Военное министерство сочло желательным такую же меру поощрения распространить и на офицеров, желающих самостоятельно изучить японский язык. 15 августа 1902 г. состоялось Высочайшее утверждение постановления Военного Совета о введении в качестве временной меры (также до 1904 г.) денежных премий за самостоятельное изучение японского языка. Всего учреждалось пять премий: одна в 1000 руб. за изучение письменного и разговорного языка, четыре премии по 500 руб. за изучение разговорного языка[603].

В июне 1903 г. штаб Приамурского военного округа обратился к директору Восточного института с просьбой назначить экзаменационную комиссию для испытания офицеров, самостоятельно изучавших китайский и японский языки, а также определить время производства экзаменов. Решением конференции Восточного института время приема экзаменов было назначено на 1 декабря 1903 г. В состав экзаменационной комиссии вошли профессора А. В. Рудаков, П. П. Шмидт, Е. Г. Спальвин, лекторы китайского и японского языков Ци Шаньцин и Маэда Кёцугу[604].

Проект Гродекова, несмотря на то что он был реализован не в полной мере и существовал недолго, интересен, по крайней мере, с двух точек зрения: он продолжил дискуссию по вопросу «кого готовить» – офицера-ориенталиста или офицера-переводчика, – а также отразил в себе одну из главных болезней того времени: стремление готовить кадры «впрок», без учета военно-стратегического прогноза, реальных потребностей войск в мирное и военное время, а также без оглядки на перспективы служебной деятельности подготовленных специалистов. Тема эта приобрела особо острый характер в период перепроизводства военно-востоковедных кадров, имевшего место незадолго до Первой мировой войны.

Проект курсов китайского, корейского и японского языков при Владивостокской гимназии для офицеров Приамурского военного округа

Не остановившись на учреждении премий для офицеров, генерал Н. И. Гродеков в 1896 г. выступил с проектом организации офицерских курсов восточных языков на базе Владивостокской гимназии, где уже создавался специальный класс китайского языка[605]. При этом он исходил из твердого убеждения, что «практическое знание языков, естественным образом, лучше всего достигается изучением их на месте». Гродеков поручил начальнику штаба Приамурского военного округа генерал-майору К. Н. Грибскому подготовить специальное отношение на имя управляющего делами ВУК Главного штаба с обоснованием идеи, что «наиболее целесообразным решением вопроса [подготовки офицеров-восточников] являлось бы устройство в округе офицерского курса китайского, корейского и японского языков»[606]. Курсы преполагалось устроить по образцу офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Для финансирования курсов намечалось использовать кредит Военного министерства, выданный на подготовку офицеров-восточников на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета. Проект генерала Гродекова поддержал командующий войсками Приамурского военного округа генерал С. М. Духовской, который в письме на имя управляющего делами ВУК Главного штаба указывал, что он «вполне разделяет мнение генерал-лейтенанта Гродекова об учреждении курсов языков Дальнего Востока на месте, в Приамурском округе»[607].

В качестве места для организации курсов восточных языков для офицеров Приамурского военного округа был выбран Владивосток, где на базе Владивостокской гимназии предполагалось открытие специального Восточного института. Выбор Владивостока был сделан и по той причине, что в нем «благодаря его пограничному и приморскому положению казалось легче всего подыскать учителей и всегда иметь живую практику во всех трех языках»[608].

Находя предложение генерала Гродекова заслуживающим внимания, военный министр генерал-адъютант Ванновский вышел с Всеподданейшим докладом по этому проекту. В докладе отмечалось, что подготовка военных переводчиков из числа казаков при Ургинской школе переводчиков не отвечает потребностям Приамурского военного округа в лицах, знающих китайский язык. Ванновский также высказался против обучения офицеров на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета. Доклад Ванновского с предложением открыть во Владивостоке курсы китайского, корейского и японского языков получил Высочайшее одобрение 9 апреля 1896 г. Организация курсов была предоставлена на усмотрение генерала Гродекова.

В июле 1896 г. по предложению Гродекова во Владивостоке состоялось совещание, на котором были рассмотрены конкретные вопросы по организации курсов восточных языков при Владивостокской гимназии. В работе совещания приняли участие начальник штаба Приамурского военного округа генерал-майор К. Н. Грибский, комендант Владивостокской крепости генерал-майор М. И. Стрижев, начальник штаба крепости Генерального штаба подполковник А. Н. Громов, инспектор училищ Приамурского края В. П. Маргаритов, директор Владивостокской гимназии Н. Г. Вознесенский и штаб-офицер при командующем войсками Приамурского военного округа Генерального штаба подполковник В. К. Самойлов. Совещание разработало проект основных положений по организации офицерского курса восточных языков, который был утвержден генералом Гродековым 18 июля 1896 г.[609]

При составлении Положения о курсе его авторами в полной мере были учтены руководящие документы по организации и деятельности офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД, Кульджинской и Ургинской школ переводчиков и толмачей, а также военных академий. Кроме того, в определенной мере была сделана увязка положений предполагаемого курса с проектом учреждения во Владивостоке Восточного института.

Как следует из Положения о курсе языков Дальнего Востока, он создавался с целью «доставить офицерам возможность, изучив теоретически и практически один из языков, подготовить себя к соответствующей службе в войсках Приамурского военного округа, так и при наших дипломатических миссиях и консульствах на Дальнем Востоке» (ст. 1)[610]. Курс делился на младший и старший классы. Офицеры, успешно окончившие курс, могли командироваться для «практических занятий» в Китай, Корею и Японию (ст. 2).

Финансирование курсов предполагалось осуществлять из кредита Военного министерства из расчета по 50 руб. в месяц на каждого обучающегося офицера. Эти средства переводились штабом Приамурского военного округа на счет Владивостокской гимназии и использовались для оплаты штатных преподавателей китайского, корейского и японского языков. Впоследствии выяснилось, что отпущенных по Военному министерству средств (3600 руб. в год) не хватит для оплаты преподавателей. Тогда командование округа обратилось к Министерству народного просвещения, в чьем ведении находилась Владивостокская гимназия, с предложением «соединить кредиты». В августе 1896 г. министр народного просвещения граф И. Д. Делянов уведомил военного министра, что Приамурскому генерал-губернатору «в качестве временной меры» разрешено использовать 3000 руб., выделенные Министерством на содержание специального класса китайского языка при Владивостокской гимназии, для устройства при той же гимназии офицерских курсов языков Дальнего Востока[611]. При этом было поставлено условие, что указанная сумма должна «употребляться по прямому назначению, т. е. на вознаграждение учителей китайского языка, и чтобы на курсы допускались кроме офицеров и желающие из воспитанников старших классов Владивостокской гимназии, а также и посторонние благонадежные лица из чиновников и купцов»[612].

Согласно проекту, личный состав курса подчинялся начальнику штаба Приамурского военного округа. Непосредственное заведование офицерами возлагалось на начальника штаба Владивостокской крепости как на старшего из офицеров Генерального штаба, проходивших службу во Владивостоке. Заведование учебной частью по примеру офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД возлагалось на директора гимназии. Для обеспечения интересов военного ведомства и для обсуждения ключевых вопросов деятельности офицерского курса – изменений в учебной программе, стажировок и пр. – в состав педагогического совета Владивостокской гимназии вводился представитель Приамурского военного округа из числа офицеров Генерального штаба (начальник штаба Владивостокской крепости или старший адъютант штаба крепости).

Экзамены для приема на офицерский курс проводились во Владивостокской гимназии в первой половине августа. В состав экзаменационной комиссии кроме директора гимназии и преподавателей входил и представитель военного ведомства, назначаемый приказом начальника штаба Приамурского военного округа. Число обучающихся на курсе офицеров, включая находящихся в зарубежной командировке, определялось в 15 человек. Ежегодно на курс допускались не более шести человек: три офицера для обучения японскому, два – китайскому и один – корейскому. Таким образом, основное число слушателей приходилось на группу изучающих японский язык, что указывало на приоритетность подготовки специалистов по Японии и японским вооруженным силам. После китайско-японской войны Япония рассматривалась русским военным командованием как наиболее вероятный противник России на Дальнем Востоке. Сам факт приоритетности изучения японского языка в программе курса свидетельствует о том, какая быстрая эволюция произошла во взглядах русского военного руководства на необходимость изучения дальневосточных языков. Эта эволюция особенно заметна на фоне господствующих идей и воззрений всего шестилетней давности, когда в Главном штабе о японском языке даже не упоминали (справка Л. Ф. Костенко 1889 г.). Проект также демонстрирует усиление реализма в подходах русского военного руководства к стратегическому планированию на Дальнем Востоке.

В соответствии с Положением, к приемным экзаменам на курс допускались офицеры всех родов оружия, дислоцированных на территории Приамурского военного округа, до чина поручика, примущественно из окончивших курс военных училищ и других высших учебных заведений. К моменту поступления на курс кандидаты должны были прослужить в строю не менее трех лет, из которых не менее полутора лет в войсках Приамурского военного округа (ст. 11).

Кроме штатных слушателей к обучению с разрешения директора Владивостокской гимназии и непосредственного командования допускались и вольнослушатели из офицеров Владивостокского гарнизона «на свой счет, без всяких пособий от казны». Число вольнослушателей предполагалось определить «практическим путем», с тем условием, чтобы преподаватели не имели слишком большого числа слушателей.

Офицеры, закончившие курс восточных языков, обязаны были прослужить в войсках Приамурского военного округа по полтора календарных года за каждый год обучения на курсе. Офицеры, отчисленные с курса, допускались к повторному приему с разрешения педагогического совета гимназии, который при отчислении офицера с курса должен был сразу определять, имеет ли он в будущем право на повторное поступление.

Желавшие поступить на курс офицеры указывали в рапорте на непосредственное начальство тот язык, который желали бы изучать на курсе. Кандидаты отбирались командованием из числа изъявивших желание и отличающихся «исполнительностью, усердием по службе и служебным тактом». В подтверждение личных и служебных качеств офицеров командованием бригад и им равных войсковых единиц выдавались специальные аттестаты. Офицерам, изъявившим желание поступить на курсы и удостоившимся похвальных аттестатов, устраивались предварительные экзамены в штабах по месту их службы с целью «ограничить количество напрасно расходуемых прогонных, а также подъемных денег». Для участия в предварительном экзамене офицеры командировались от своих частей в штабы Приамурского военного округа, Амурской и Забайкальской областей и Южно-Уссурийского отдела. Исключение составляли офицеры войск острова Сахалин, Владивостокского, Посьетского и Новокиевского гарнизонов, для которых пунктом сбора был штаб Владивостокской крепости. В штабах офицеры сдавали экзамены специальным приемным комиссиям по вступительной программе курса (ст. 17).

Списки офицеров, успешно выдержавших предварительные экзамены, предоставлялись в штаб округа к 1 мая. На основании представления начальника штаба округа командующий войсками Приамурского военного округа определял количество офицеров, допущенных к вступительному экзамену во Владивостокской гимназии. Эти офицеры должны были явиться для доклада начальнику штаба Владивостокской крепости к 1 августа и оставались в его ведении до обнародования результатов приемных экзаменов. Всего во Владвостокской гимназии открывалось 15 офицерских вакансий.

Приемные экзамены проводились по следующим предметам: общая география Азии с подробным рассмотрением географии Китая, Японии и Кореи; военная топография и ситуационное черчение, производство рекогносцировок; русский язык; иностранные языки (французский, немецкий или английский) по выбору экзаменующегося. Оценки определялись на основе 12-балльной системы. Для поступления на курс необходимо было иметь не менее 10 баллов в среднем зачете. Экзаменационной комиссией составлялись списки успешно сдавших в порядке наибольшего балла с разбивкой офицеров по языковым группам (на основе заявленного ими ранее желания изучать конкретный восточный язык). Если число сдавших экзамены превышало число учебных мест, то преимуществом пользовались офицеры, набравшие максимальное число баллов, а в случае одинакового среднего балла преимущество отдавалось тем, кто экзаменовался по английскому языку.

Офицеры, зачисленные на курс, поступали в распоряжение начальника штаба Владивостокской крепости и считались в своих частях сверхкомплектными и находящимися в командировке. В период обучения они обязаны были исполнять все правила, определенные для них педагогическим советом Владивостокской гимназии. Чинопроизводство офицеров в период обучения на курсах производилось в обычном порядке, денежное довольствие сохранялось в объеме штатной должности. Кроме того, офицерам на покупку книг и учебных пособий ежегодно предполагалось выплачивать по 100 руб. Офицеры в период учебы должны были проживать во Владивостоке на «вольных квартирах» и посещать занятия в специально для них отведенном помещении Владивостокской гимназии. Для надзора за порядком на курсе назначался по очереди, определяемой начальником штаба Владивостокской крепости, дежурный офицер из числа слушателей старшего курса, который по окончанию всех лекций и практических занятий являлся с рапортом к начальнику штаба крепости. Последнему было также предоставлено право наложения дисциплинарных взысканий на офицеров в объеме прав, предоставленных командиру полка. Он также имел право, уведомив директора гимназии, предоставлять офицерам отпуск на 14 дней. По всем текущим вопросам деятельности курсов (финансирование, летние стажировки и пр.) начальник штаба крепости входил с представлениями в штаб Приамурского военного округа.

Продолжительность обучения на офицерском курсе при Владивостокской гимназии составляла два года, по одному году на каждом классе. Программа предусматривала теоретический курс и практические занятия. Офицеры-слушатели, успешно закончившие оба класса, командировались на один год за границу. В учебной программе предметы делились на главные и вспомогательные. К главным предметам относились: китайский литературный (письменный) язык как основа для изучения других языков; китайский, японский и корейский языки (разговорный и письменный). К вспомогательным – английский язык, военная статистика Китая, Японии и Кореи, международное право.

Из вспомогательных предметов особое внимание уделялось английскому языку. «Потребность в офицерах, знающих этот язык, – указывал генерал Грибский, – ощущается в Приамурском крае все в большей и в большей степени. Офицерам же, командируемым за границу, крайне необходимо знать этот язык ввиду того, что в настоящее время нет порта или менее значительного города в соседних с Приамурским краем государствах, в котором не было бы англичан или американцев, и при том по числу значительно преобладающих над представителями других европейских национальностей. Мало того, английская пресса на Дальнем Востоке считает уже теперь несколько десятков повременных изданий, а некоторые из них, как например, Chinese Repository, Korean Repository и труды географических обществ Шанхайского и Японского заключают очень много материалов для изучения соседних государств»[613]. Взгляд Грибского на значение английского языка применительно к изучению сопредельных стран Дальнего Востока важен в том отношении, что он представляет собой одно из первых и авторитетных мнений в русской императорской армии по этому вопросу. Незадолго до русско-японской войны вопрос о необходимости введения английского языка в программу Ташкентской офицерской школы восточных языков был поднят и руководством Туркестанского военного округа.

Преподавание военной статистики Китая, Японии и Кореи предполагалось возложить на одного из офицеров Генерального штаба по особой программе, утверждаемой начальником штаба Приамурского военного округа. «Учреждение подобной кафедры, – замечал генерал Грибский, – принесло бы пользу всем офицерам Приамурского [военного] округа, так как преподавателю этого предмета поневоле придется составить записки и таким образом распространить сведения о сопредельных с Приамурским краем странах, до сих пор малоизвестных, так как нет ни одного систематического руководства по этому предмету в сжатом виде»[614]. Преподавание международного права предполагалось осуществлять в объеме курса Николаевской академии Генерального штаба, с небольшим числом лекций (5–8 в год). Для чтения лекций по этому предмету до момента создания специальной кафедры при проектируемом Восточном институте предполагалось привлечь лектора из числа гражданских или военных юристов.

После учреждения Восточного института и введения в действие его программы обучения офицеры должны были слушать лекции по дополнительным вспомогательным предметам: новейшая история Китая, Японии, Кореи; история сношений России с Китаем и Японией; обзор современного государственного устройства Китая, Японии и Кореи; история европейской колонизации в Восточной Азии; обзор главнейших религиозных систем Дальнего Востока; торговая география и статистика Восточной Азии (ст. 40).

С целью дальнейшего совершенствования в языках ежегодно три офицера (по одному на каждое государство), из успешно окончивших курс, направлялись в заграничную языковую и страноведческую стажировку сроком на один год (ст. 47). По результатам стажировки слушатели обязаны были представить военно-страноведческую работу, указанную начальником штаба Приамурского военного округа (ст. 49). «С тем, чтобы столь продолжительная командировка за границу, – отмечал генерал Грибский, – для практического усовершенствования в специальном изучаемом языке оставила по себе след и принесла также пользу в смысле изучения соседних государств, означенным офицерам перед отправлением в командировку предполагается задавать такие специальные темы, разработка которых возможна лишь при знании туземного языка, например, “Подробная организация местного управления в Маньчжурии”, “Статистический обзор какой-либо провинции Кореи по официальным данным”, “Исторический очерк Сацзульского восстания[615] в Японии” и т. п.»[616]. По завершении командировки офицеры прибывали в окружной штаб и представляли свои работы особой комиссии, состоящей из офицеров Хабаровского гарнизона. Комиссия должна была дать оценку представленного сочинения (ст. 50).

Офицеры, выдержавшие с отличным успехом переводные экзамены в старший класс, могли также командироваться в зарубежную командировку. Выдержавшие переводные экзамены, но по какой-либо причине не воспользовавшиеся зарубежной поездкой командировались в распоряжение командующего войсками Южно-Уссурийского отдела и назначались им для занятия должностей начальников пограничных застав в Ханьси, Красном Селе, Хуньчуне и Полтавке на границе с Китаем и Кореей (ст. 41). Посты как пункты языковой стажировки были выбраны по причине «большого числа проходящих через эти посты китайцев и корейцев, а потом и многочисленных служебных отношений как с ними, так и с пограничными корейскими и китайскими властями»[617].

Переводные и выпускные экзамены на курсах предполагалось проводить весной с тем расчетом, чтобы они были закончены к 1 июня. Неудовлетворительно сдавшие экзамены отчислялись в свои войсковые части. Офицеры, окончившие курс двух классов, делились на два разряда. К первому разряду относились офицеры, имевшие по основным предметам не менее 10 баллов и по вспомогательным дисциплинам – не менее 9 баллов. Остальные офицеры причислялись ко второму разряду.

С курса отчислялись офицеры, которые были «замечены в неодобрительном поведении», пропускающие лекции и занятия без уважительной причины, показывающие слабую успеваемость и находящиеся в отпусках на излечении на срок более 4 месяцев. По собственному желанию офицеры могли быть отчислены с курса в любое время. При объявлении мобилизации все обучающиеся на курсе офицеры обязаны были вернуться в свои части, а находившиеся в заграничной командировке – вернуться по особому распоряжению окружного штаба.

Окончившими курс восточных языков считались те офицеры, которые по итогам экзаменов по главным предметам и выпускному сочинению получали в среднем не менее 10 баллов и по вспомогательным дисциплинам – не менее 9 баллов. Выпускники курсов получали право на ношение знака, установленного для выпускников офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Лучшие из выпускников, отмечалось в проекте, «будут представлены к наградам и получат поощрение, какое будет признано возможным». По окончании курсов офицеры имели право на шестимесячный отпуск с сохранением содержания.

Офицеры, успешно окончившие курс и выполнившие условия заграничной командировки, предполагались к назначению на должности офицеров для особых поручений в штаб Приамурского военного округа и в областные штабы или в качестве помощников военных агентов в российские зарубежные миссии (ст. 54).

Проект учреждения офицерского курса восточных языков при Владивостокской гимназии хотя и не был реализован на практике[618], но имел чрезвычайно важное значение для развития русского военного востоковедения, особенно его дальневосточного центра. В проекте в значительной мере был использован опыт деятельности офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД, Кульджинской и Ургинской школ переводчиков и толмачей. Подготовительная работа над проектом способствовала решению ряда важных организационных, методических и практических зачач, которые несколько позже были максимально использованы при создании офицерского отделения при Восточном институте. Фактически проект 1896 г. с небольшими изменениями стал основой проекта офицерского отделения Восточного института.

Офицерский курс китайского языка в Хабаровске (1897–1899)

Приказанием Хабаровскому гарнизону № 66 от 18 декабря 1896 г. командующий войсками Приамурского военного округа приказал учредить в Хабаровске курс китайского языка для офицеров Хабаровского гарнизона. Курс должен был действовать в период период 1897–1899 гг.[619] Действовал ли курс в действительности, а также подробности его организации остаются неизвестными.

Курсы китайского языка при штабе войск Квантунской области (1901–1903)

В соответствии с конвенцией[620] между Россией и Китаем об аренде части полуострова Ляодун, заключенной 15 марта 1898 г., была образована Квантунская область. Для защиты российских интересов на арендуемой части полуострова была развернута группировка наземных и морских сил. Для управления этими силами 14 апреля 1898 г. сформирован штаб войск Квантунского полуострова. 16 августа 1899 г. штаб войск Квантунского полуострова вошел в состав Военного управления Квантунской области[621]. Одновременно с военным было сформировано управление гражданской частью Квантунской области, ведавшей административным управлением 300-тысячным населением области.

Для нужд административного управления областью, а также для создания резерва военных переводчиков на случай войны по инициативе командующего войсками области генерал-лейтенанта Д. И. Субботича в 1901 г. было принято решение о создании при полках, расквартированных в пределах области, специальных учебных команд для изучения нижними чинами китайского языка. Это решение во многом было связано с опытом, полученным войсками области в военных операциях в Мукденской провинции в 1900 г. в период подавления «боксерского восстания», когда войска столкнулись со значительными трудностями из-за нехватки переводчиков китайского языка.

В соответствии с проектом подготовки переводчиков при войсках области для найма преподавателей китайского языка из числа китайцев для учебных команд выделялось по 400 руб. в год из «хозяйственных сумм» каждого полка. Программа обучения была рассчитана на 200 учебных дней в год, за этот период обучения слушатели должны были освоить 1000 китайских слов. Наиболее способные слушатели могли продолжить обучение в следующем году с тем расчетом, чтобы дополнительно освоить еще 1000–1500 слов[622]. Для нужд курсов по распоряжению штаба войск области в 1901 г. было издано учебное пособие П. Кандинского «Жунъ-и-тун-юн-э-хань-янь-юй. Легкие и общеупотребительные русско-китайские слова и фразы»[623]. Обучение нижних чинов на курсах продолжалось до 1903 г., но в силу примитивной постановки учебного процесса и отсутствия какой-либо мотивации у слушателей желаемых целей курсы не принесли.

Глава VI

Офицерское отделение Восточного института

Открытие Восточного института во Владивостоке и организация при нем офицерского отделения[624] явились этапным событием в истории русского военного востоковедения. За непродолжительную историю своего существования офицерское отделение Восточного института подготовило славную плеяду офицеров-восточников, многие из которых внесли важный вклад в изучение русского Дальнего Востока и сопредельных стран – Китая, Монголии, Японии и Кореи.

Создание офицерского отделения при Восточном институте явилось логическим итогом продолжительного периода поисков наиболее оптимальной концепции подготовки военно-востоковедных кадров для войск Дальнего Востока, которые непрерывно велись в Главном штабе и в штабе войск Приамурского военного округа. Новое военно-востоковедное учебное заведение в значительной степени использовало плодотворный опыт подготовки кадров на офицерских курсах восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Вместе с тем во Владивостоке были использованы и новшества – строгая военная организация (введение штатной штаб-офицерской должности заведующего офицерами-слушателями), упорядоченная система заграничных стажировок, обязательные военно-страноведческие и лингвистические работы по итогам стажировок («письменные сочинения»), публикация работ офицеров в изданиях Восточного института и др. Во Владивостоке военные востоковеды готовились на солидной академической базе, которой располагал Восточный институт, в непосредственной близости от стран изучаемого языка.

С учреждением офицерского отделения при Восточном институте система подготовки в русской армии офицерских кадров с высшим военно-востоковедным образованием получила концептуальную и организационную стройность.

С созданием нового военно-востоковедного учебного заведения появилась возможность готовить специалистов высокого уровня для дальневосточного театра военных действий, что с учетом подготовки кадров на офицерских курсах восточных языков при Азиатском департаменте МИД для ближневосточного театра позволяло иметь специалистов по основным языкам вероятных противников на всем протяжении русской азиатской границы. Вместе с тем исторический опыт показал и несовершенство такой модели подготовки военно-востоковедных кадров, при которой обучение офицеров и студентов проходило в рамках одного учебного заведения и по одной типовой учебной программе. Практический опыт настойчиво подсказывал идею создания специализированного высшего военно-учебного заведения. Эта же идея неоднократно высказывалась и в ходе дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы 1905–1911 гг.

Подготовка военных востоковедов в Восточном институте была прервана русско-японской войной, которая проверила качество знаний специалистов и внесла существенные изменения в концепцию военно-востоковедного образования применительно к условиям Дальнего Востока и требованиям современной войны.

История офицерского отделения Восточного института как отдельная тема стала разрабатываться относительно недавно. В советский период этой теме были посвящены работы П. Е. Скачкова, М. Р. Рыженкова, А. Н. Хохлова и А. М. Буякова[625]. В современной российской историографии изучение деятельности офицерского отделения при Восточном институте получило значительное развитие, преимущественно благодаря усилиям дальневосточных историков и краеведов. Появился ряд интересных работ, подготовленных на основе привлечения широкого круга археографических источников и официальных изданий Восточного института[626]. Вместе с тем обобщенной истории деятельности офицерского отделения не имелось; она в большей части распадалась на отдельные сюжеты, не объединенные между собой единой концепцией, взаимосвязью событий и хронологией. Многие вопросы истории офицерского отделения требуют своей дальнейшей проработки, чтобы от сюжетов и фрагментов перейти к цельной исторической картине. Основные вопросы, которые требуют более глубокого изучения, относятся к темам организации учебного процесса и оценки его эффективности, зарубежных летних командировок, научной деятельности офицеров-слушателей, связи процесса подготовки военно-востоковедных кадров с практическими задачами штабов азиатских военных округов по изучению сопредельных стран Востока и их вооруженных сил, роли и места офицерского отделения среди других профильных военно-востоковедных заведений русской императорской армии и др.

Как представляется, краеведческий ресурс, который широко использовался в конце 1990-х – начале 2000-х гг., в настоящее время практически исчерпан. Попытка использовать в изучении данной темы только локальные дальневосточные источники уже не удовлетворяет потребностям сегодняшнего дня. Назрела необходимость комплексного вовлечения в изучение темы обширного круга источников из центральных и региональных государственных архивов и библиотек России, зарубежных архивных и библиотечных фондов, частных коллекций. Это позволит расширить источниковедческую базу исследований, найти новые аспекты и ракурсы темы. Как известно, далеко не все выпускники офицерского отделения Восточного института приняли власть большевиков, многие оказались в рядах участников Белого движения и с окончанием гражданской войны вынуждены были покинуть Россию. Значительный массив сведений о деятельности офицерского отделения Восточного института и его выпускниках находится вне России. Это прежде всего обширные архивные коллекции русской эмиграции в США, Франции, Австралии и других странах. Многие выпускники офицерского отделения имели прибалтийское происхождение, и сведения о них, включая обучение в Восточном институте, имеются в национальных архивах государств Балтии[627].

Стремясь по возможности расширить археографическую базу для изучения истории офицерского отделения Восточного института, в работе над темой мы использовали ряд новых документальных источников из коллекций РГВИА «Главное управление Генерального штаба» (Ф. 2000), «Главный штаб» (Ф. 400) и «Штаб Приамурского военного округа» (Ф. 1558). Из двух последних фондов особую ценность представляют два уникальных документа – докладные записки офицеров – слушателей Восточного института – «Краткий обзор учебных занятий в Восточном институте и вопросы, связанные с ним»[628] подполковника П. В. Поморцева[629] и «Выписка из докладной записки Генерального штаба капитана Кривенко»[630]. Обе записки составлены в 1909 г. (для записки Поморцева эту дату можно определить более конкретно – январь – май 1909 г.) и, предположительно, были подготовлены по просьбе штаба Приамурского военного округа в связи с рассмотрением вопросов военно-востоковедной реформы.

Документы содержат ценную информацию, проливающую свет на многие вопросы организации учебного процесса, летних заграничных командировок, взаимоотношений профессоров, студентов и слушателей, а также выводы и рекомендации по улучшению подготовки военно-востоковедных кадров в стенах Восточного института. Содержание записок довольно объективно и носит характер служебных рекомендаций. По причине важности записок мы будем широко использовать их в настоящей главе.

26 февраля 1896 г. последовало Высочайшее утверждение мнения Государственного Совета об изменениях в устройстве Владивостокской мужской прогимназии и образовании на ее базе Восточного института. Проект нового учебного заведения был передан на рассмотрение особой комиссии, состоящей из представителей министерств народного просвещения и финансов, а также представителей факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета. Целью комиссии была выработка единой концепции института, его учебной программы, штатов, определение порядка финансирования и др.

Комиссия, как следует из ее рабочих документов, в своей деятельности руководствовалась следующими соображениями: «1) Восточный институт должен отличаться строго практическим характером; иначе при широкой цели, первоначально поставленной институту, и при наличности господствующего в русской науке теоретического направления изучения Востока институту представлялась бы опасность начать преследовать главным образом строго научные теоретические цели и потерять таким образом чисто практический характер; 2) институт должен привлечь к себе возможно большее число учащихся, так как потребность в людях, знакомых с восточными языками, по мере сооружения Китайско-Восточной железной дороги уже и теперь возрастает весьма сильно, по окончании же линии протяжением в 1500 верст по китайской территории потребность эта еще более усилится; 3) институт должен быть в возможно большей степени приспособлен к удовлетворению уже ясно выразившейся во владивостокском обществе потребности в изучении восточных языков и ознакомлении с государствами Востока со стороны лиц, занимающих определенное служебное положение, прибывающих на службу из Европейской России, или принадлежащих к миру торгово-промышленному; 4) названное учебное заведение должно быть создано с таким расчетом, чтобы получение результатов от него было возможно скорейшее, для чего требуется поставить его в возможно более несложные формы»[631].

Комиссия пришла к заключению о необходимости изменить первоначальный проект организации института и создать самостоятельное высшее учебное заведение без всякой связи с гимназией. Комиссия выработала новый проект Положения о Восточном институте и пересмотрела его штаты и учебную программу.

В Восточном институте изначально не предусматривалась подготовка военных востоковедов. Военное ведомство не принимало участия в разработке проекта института и в его последующем обсуждении. Ситуация принципиально изменилась после прихода к руководству Военным министерством А. Н. Куропаткина, обладавшего большим опытом боевой и военно-административной деятельности на Востоке.

30 июня 1898 г. управляющий Министерством народного просвещения Н. П. Боголепов уведомил А. Н. Куропаткина о проекте учреждения во Владивостоке Восточного института[632]. В новом учебном заведении Куропаткин увидел прекрасную возможность для подготовки языковых специалистов для войск Дальнего Востока. Восточный институт позволял военному ведомству сократить расходы и унифицировать систему подготовки военно-востоковедных кадров на Дальнем Востоке, в которой до этого господствовал структурный хаос – разнообразные языковые курсы, поощрительные стипендии и пр.

В связи с письмом Боголепова военный министр поставил задачу руководству ГУВУЗ совместно с командующим войсками Приамурского военного округа рассмотреть возможность «для наших офицеров числом 12–15 получить право слушать курс». Это стало отправной точкой в истории создания офицерского отделения Восточного института, которому суждено было сыграть исключительно важную роль в развитии всей системы русского военного востоковедения. По запросу ГУВУЗ генерал-лейтенант Н. И. Гродеков представил свое мнение на проект, которое сводилось к следующим положениям: ввести в учебную программу института маньчжурский язык как язык правящей династии и официального делопроизводства в Китае; принимать в институт ежегодно по четыре офицера, доведя их общее количество до 16 слушателей; предоставить офицерам-слушателям одинаковые права с офицерами курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД; во время летних лагерных сборов направлять слушателей в зарубежные командировки в страны Дальнего Востока с последующим предоставлением ими отчетов; офицеров – выпускников Восточного института назначать на должности по гражданскому управлению Квантунской области, консулами в Китае и Японии, на должности пограничных комиссаров. До назначения на эти должности прикомандировывать офицеров к штабу Приамурского военного округа для прохождения службы в качестве офицеров-переводчиков. Гродеков предлагал предоставить начальнику окружного штаба в отношении офицеров, обучающихся в Восточном институте, те же права, которыми пользовался управляющий делами ВУК Главного штаба в отношении офицеров – слушателей курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД[633].

Мнение Гродекова о необходимости ввести в программу института маньчжурский язык разделяло и Министерство внутренних дел. С ним согласилось и специальное совещание востоковедов с участием декана факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета барона В. Р. Розена. Совещание пришло к заключению, что «введение маньчжурского языка в программу Восточного института является не только крайне желательным, но и вполне необходимым». В результате в проект Положения о Восточном институте (п. 5) было добавлено четвертое отделение – китайско-маньчжурское.

Н. И. Гродеков высказался против создания особого «сокращенного» курса для офицеров и считал, что офицеры должны получать полноценные знания в объеме программы института (за исключением специальных предметов – товароведения, коммерческого права и пр.). Эту позицию разделяла и комиссия, готовившая итоговые документы проекта. Комиссия указала на разные условия обучения студентов и офицеров-слушателей на учебном отделении Азиатского департамента МИД и в Восточном институте. На учебное отделение поступали слушатели, закончившие полный курс специализированных востоковедных учебных заведений. В силу разницы в языковой подготовке обучение гражданских слушателей и офицеров на учебном отделении по единой учебной программе не представлялось возможным. В Восточный институт студенты и офицеры-слушатели поступали без предварительного знания восточных языков, что позволяло вести обучение по единой программе. Комиссия также признала возможным, если того пожелает военное ведомство, «освободить офицеров от слушания некоторых предметов, как, например, счетоводства или товароведения»[634].

При обсуждении проекта Восточного института в Государственном Совете (31 октября 1898 г.) мнения его членов разделились – шесть членов высказались «против», девять – «за», включая военного министра А. Н. Куропаткина. Выступившие против учреждения института в предложенной редакции Положения придерживались мнения, что в целях экономии достаточно открыть только курсы восточных языков, исключив из предметов преподавания товароведение, юридические и другие науки. В результате проект учреждения Восточного института был отправлен на доработку, при которой все же удалось отстоять базовую концепцию института. В конце апреля 1899 г. на заседании Государственного Совета согласованный всеми министерствами проект Положения был принят и получил Высочайшее утверждение (24 мая 1899 г.).

Согласно Положению о Восточном институте[635], учебное заведение находилось под общим управлением Приамурского генерал-губернатора, через которого осуществлялась административная связь между институтом и Министерством народного просвещения. Генерал-губернатор, являясь высшим должностным лицом гражданской и военной (как командующий войсками Приамурского военного округа) администрации края, имел широкие возможности для отстаивания интересов военного ведомства в Восточном институте. Это в большей степени относилось к вопросам внутреннего регламента офицерского отделения, определения общего количества обучающихся офицеров, порядка приема, командирования за границу и пр.

Непосредственное руководство институтом возлагалось на директора, в помощь которому из числа профессоров назначался инспектор института. Директор, инспектор и профессора института назначались Высочайшими приказами по представлению министра народного просвещения. Важное значение в организации учебного процесса имела конференция института – коллегиальный орган управления под председательством директора института. В состав конференции помимо директора входили инспектор, все профессора, преподаватели и лекторы европейских языков.

В ведении конференции находились следующие вопросы: распределение предметов преподавания по курсам; присуждение медалей и назначение стипендий и пособий студентам; выдача аттестатов об окончании курса института; обсуждение мер, направленных на улучшение учебного процесса; рассмотрение программ преподавания; составление инструкций лицам, командируемым за границу; управление издательской деятельностью института и пр.

Конференция Восточного института являлась основным научно-методическим центром, который руководил научной деятельностью офицеров-слушателей. Благодаря удачному подбору профессоров и преподавателей, понимания ими важности и ответственности задач, стоящих перед будущими военными востоковедами, специфики их военной службы, конференции института удалось создать для офицеров-слушателей необходимые условия для научной деятельности. Под руководством профессоров офицеры разрабатывали специальные военно-востоковедные темы («сочинения»), готовили учебные пособия, публиковали свои первые научные работы. Профессиональное, творческое и нравственное влияние профессоров Восточного института на офицеров-слушателей было значительным и во многом способствовало формированию у них устойчивого интереса к восточным языкам и к Востоку в целом.

Восточный институт располагал не только профессиональными педагогическими кадрами, но и хорошей материальной базой. Гордостью института была его востоковедная библиотека[636], в которой в 1909 г. насчитывалось более 60 тыс. томов разнообразных изданий по Востоку[637]. Фонды библиотеки Восточного института пополнялись за счет покупки книг и периодических изданий, пожертвований организаций и частных лиц. Особо ценным разделом библиотеки являлся маньчжуро-китайский архив, представляющий собой коллекцию дел главного архива провинции Хэйлунцзян и Цицикарского речного ведомства. Архив был захвачен русскими войсками во время похода в Китай в 1900–1901 гг. В библиотеке имелось пять специализированных отделов: восточных языков; европейских языков; картографических изданий; восточных рукописей и редких книг; маньчжурский архив[638].

Библиотекой Восточного института был налажен широкий книгообмен с ведущими российскими и зарубежными научными и учебными учреждениями и обществами. Фонды библиотеки пополнялись за счет изданий Военного министерства, штаба Приамурского военного округа и штабов других азиатских военных округов. В 1901 г. директор Восточного института А. М. Позднеев обратился к начальнику Главного штаба с просьбой организовать снабжение библиотеки института изданиями Главного штаба на военно-востоковедную тематику. С разрешения начальника Главного штаба в библиотеку института регулярно отправлялись новейшие издания военного ведомства – книги, брошюры, картографические издания по Китаю, Индии, Монголии, Маньчжурии, Корее и Японии. Среди них имелось много закрытых и секретных изданий. В 1909 г. штабом Туркестанского военного округа в дар библиотеке Восточного института была прислана «любопытная коллекция толмачей и кратких грамматик среднеазиатских языков, изданных трудами офицеров Туркестанского округа на средства штаба»[639].

Закрытые и секретные издания военного ведомства, находившиеся в фондах библиотеки Восточного института, предназначались для пользования офицерами-слушателями. Однако обеспечение режима хранения секретных и ведомственных изданий находилось в весьма неудовлетворительном состоянии. Об этом свидетельствовал, к примеру, Генерального штаба капитан Кривенко, слушатель офицерского отделения Восточного института в 1907–1910 гг. «Институтской библиотекой, – отмечал Кривенко, – заведует преподаватель японского языка Спальвин[640], и оба его помощника – японцы. В институтскую библиотеку попадают секретные военные издания (описания округов, сводки разведок Заамурского округа пограничной стражи и т. д.), и все эти издания на руках у японцев. На обложках их есть пометки “секретно”, но они не хранятся в особых шкафах, а стоят в общем ранжире на библиотечных полках. Правда, выдаются они только офицерам, но выдают их – японцы.

В марте месяце [1910 г.] по просьбе одного офицера библиотека выписала описание Омского военного округа[641], но последнее по прибытии не попало в руки офицера, а передано было японцами в переплет, из коего не возвращалось до дня моего отъезда из Владивостока (30 апреля); переплетная была японской. Офицер почти ежедневно наведывался о книге. Но ответ был неизменно-невозмутимый: “Переплетается”. Все это было настолько возмутительно, что я явился к преподавателю Спальвину и высказал ему в возможно вежливой форме о всей неосторожности такого обращения с секретными документами. Но г-н Спальвин не согласился со мной. Он заявил, что институт не сыскное отделение, что он не может, да и охоты не имеет заниматься цензурой книг, что если начать заниматься сыском, то половину библиотеки можно опечатать, ибо во многих сочинениях можно усмотреть или раскрытие тайны, или оскорбление Величества, и что поэтому он не считает [нужным] вводить полицейский режим.

Пришлось обратиться за содействием к начальнику штаба [Владивостокской] крепости полковнику барону Будбергу, чтобы положить конец этому возмутительному попустительству, граничащему с изменой интересам отечества»[642].

Одним из помощников Е. Г. Спальвина по библиотеке, о котором упоминал капитан Кривенко, был японский подданный Мацуда Мамору, которого Спальвин после гибели преподавателя японского языка Маэда Кёцугу рекомендовал конференции принять в штат института[643]. Мацуда Мамору имел весьма интересный «послужной список». Знание русского языка он приобрел на русском отделении Токийского училища иностранных языков, во время русско-японской войны служил в органах японской разведки в должности военного переводчика, после войны до апреля 1907 г. служил при японском Генеральном штабе, где занимался переводами русских книг. Во Владивостоке Мацуда появился в середине лета 1907 г. и начал службу в представительстве японской фирмы «Кумадзава». Через пару недель после приезда во Владивосток он предложил свои услуги Спальвину. Рекомендация Спальвина имела рещающее значение, и конференция Восточного института постановила принять Мацуду на должность лектора японского языка. О лучшем варианте внедрения своего агента японская разведка не могла и мечтать. Характерно, что все это происходило во Владивостоке, где находились крупные штабы, военно-морская база и укрепленный район, и все это делалось под носом у русской контрразведки. Можно только предположить, насколько хорошо был в этом случае осведомлен японский Генеральный штаб не только о военном потенциале Владивостока, но и о системе подготовки русских военных востоковедов на Дальнем Востоке и об офицерах, которым предстояло вести разведывательную деятельность против Японии.

В формировании фондов библиотеки Восточного института принимали участие и офицеры-слушатели, которые дарили библиотеке востоковедные издания, привезенные из летних заграничных командировок, а также авторские работы. Офицер – слушатель института Н. Д. Кузьмин, к примеру, преподнес в дар институтской библиотеке изданное штабом Приамурского военного округа «Элементарное пособие к изучению корейского языка с грамматическими правилами и фразами для упражнений»[644]. Слушатель II курса поручик Бурмистров пожертвовал в библиотеку портрет далай-ламы, который, по отзыву профессора Н. В. Кюнера, представлял собой большую редкость[645]. Среди дарителей книг были также поручик О.-В. Ф. Май и капитан А. И. Кравцов[646].

Восточный институт располагал собственной полиграфической базой – отлично оборудованной типографией с широким набором восточных шрифтов. В типографии печатлись разнобразные печатные и литографические издания – труды профессоров, студентов и офицеров-слушателей, а также печатный орган института «Известия Восточного института»[647]. Первые работы многих офицеров-слушателей были отпечатаны как раз в типографии института.

При Восточном институте имелись два вспомогательных учебно-методических учреждения – Торгово-промышленный и Этнографический музеи. В Торгово-промышленном музее (осн. в 1903 г.) были представлены коллекции, поступившие в дар институту от различных промышленных и торговых фирм, а также приобретенные самим институтом. Среди экспонатов (более 3,5 тыс.) имелись предметы промышленного и сельскохозяйственного производства русского Дальнего Востока и сопредельных стран – Китая, Монголии, Японии и Кореи. Коллекции были систематизированы, размещены в витринах и шкафах и снабжены печатным каталогом. Коллекции Этнографического музея пополнялись за счет научных командировок преподавателей и летних поездков студентов и офицеров-слушателей. Однако бσльшая часть предметов коллекций Этнографического музея к 1910 г. за неимением средств оставалась не разобрана и не каталогизирована[648].

На финансирование деятельности Восточного института ежегодно из государственного бюджета отпускались значительные суммы[649]. Кроме того, сверх ежегодного бюджета Восточному институту выделялись дополнительные средства на содержание «оставленных при институте для приготовления к профессорскому званию», на зарубежные командировки профессоров и преподавателей. Помимо этого Восточный институт располагал денежными средствами («стипендиями»), выделяемыми городами Дальнего Востока – Владивостоком, Никольск-Уссурийским, Николаевском-на-Амуре, Благовещенском, – а также дирекцией Русско-Китайского банка. Особое место в финансах Восточного института занимали так называемые капиталы частных лиц – банковские депозиты, акции ценных бумаг и пр., проценты с которых использовались на выплату стипендий наиболее отличившимся студентам. Имелись капиталы генерал-лейтенантов Н. М. Чичагова, Р. И. Кондратенко, генерала от инфантерии Н. И. Гродекова, профессора А. М. Позднеева, статс-секретаря С. Ю. Витте.

В 1899 г. Восточный институт возглавил доктор монгольской и калмыцкой словестности профессор А. М. Позднеев. При открытии института в педагогическом составе имелись всего восемь человек: три исполняющих должности профессоров – выпусники факультета восточных языков Санкт-Петребургского университета китаисты А. В. Рудаков и П. П. Шмидт и юрист Н. П. Таберио, лектор по богословию настоятель Владивостокского кафедрального собора протоиерей А. И. Муравьев, преподаватель английского языка лектор Владивостокской мужской гимназии И. И. Люгебиль и два приглашенных из Пекина лектора-китайца.

С разделением в 1900 г. институтского курса на специальные отделения занять кафедры японской и корейской словесности были приглашены прошедшие языковую стажировку за границей выпускники факультета восточных языков Санкт-Петребургского университета Е. Г. Спальвин и магистрант монгольской словесности Г. В. Подставин[650]. В качестве лекторов японского и корейского языков приглашены японец Маэда Кёцугу и кореец Хан Киль-Мён [651]. В этом же году в институт на должность преподавателя права был приглашен Н. И. Кохановский. В 1901 г. началось преподавание французского языка, введен курс коммерческих наук[652]. К 1902 г. открыта кафедра историко-географических наук, на которой в течение трех лет читал лекции по истории и географии Дальнего Востока А. В. Рудаков. В том же году к преподаванию монгольского языка был допущен Г. Ц. Цыбиков, которого в 1901 г. оставили при институте для приготовления к профессорскому званию. В 1902 г. в институт прибыл штатный преподаватель английского языка англичанин Я. И. Бойль, в помощь которому для практических занятий в 1907 г. был приглашен американец Мак-Керни. Выпускник факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета Н. В. Кюнер после возвращения из зарубежной командировки в 1902 г. возглавил кафедру историко-географических наук. В 1903 г. японская и корейская части курсов были переданы Е. Г. Спальвину и Г. В. Подставину.

Практические занятия велись иностранными лекторами, однако частая их смена негативно сказывалась на процессе обучения. Особенно неблагополучная обстановка складывалась с китайским языком. В период 1899–1911 гг. в институте сменилось 11 лекторов; некоторые покидали должность, проработав всего несколько месяцев[653]. Основной причиной такого положения являлась низкая оплата их труда (50 руб. в месяц). Вместе с тем привлечение лекторов – носителей восточных языков имело важное значение для повышения качества всего учебного процесса[654].

К 1909 г. профессорско-преподавательский состав Восточного института был в целом сформирован и представлен 23 лицами, в число которых входили: профессоров – двое, и. д. профессоров – пятеро, преподавателей – двое, лекторов европейских языков – трое, лекторов восточных языков – десятеро[655], преподаватель богословия – один[656].

Первым директором Восточного института стал Алексей Матвеевич Позднеев (1851–1920), выдающий российский востоковед, монголовед. По складу своего ума А. М. Позднеев был государственником и обладал многими выдающимися качествами. Он пользовался значительным влиянием в Императорском русском географическом обществе, имел хорошие связи в Главном штабе, был лично знаком с военным министром А. Н. Куропаткиным. Назначение на должность директора института Позднеева, выдающегося ученого и административного деятеля, имело важное значение для успеха всей последующей деятельности нового учреждения. Позднеев был убежденным и последовательным сторонником идеи создания на русском Дальнем Востоке специализированного центра по подготовке военно-востоковедных кадров. Он выступил как автор оригинальных идей применительно к подготовке офицеров-восточников, в которых видел перспективных работников для решения оборонных задач Российского государства на крайнем Востоке и для академический науки. Позднееву принадлежат такие новшества в деле подготовки офицеров-востоковедов, как издание трудов офицеров-слушателей, привлечение наиболее перспективных офицеров к педагогической деятельности и др.

Летом 1904 г. А. М. Позднеева на посту директора сменил его брат – Дмитрий Матвеевич Позднеев (1865–1937), выпускник факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета[657]. На период его деятельности пришелся один из самых сложных этапов в жизни Восточного института, связанный с событиями русско-японской войны и первой русской революции 1905–1907 гг. Д. М. Позднеев лично руководил эвакуацией Восточного института в г. Верхнеудинск[658]. В период эвакуации у него произошел конфликт с революционно настроенными студентами. Занятая им позиция сделала невозможным его дальнейшее пребывание в должности. 31 октября 1905 г. он отбыл в командировку в Японию и вскоре подал прошение об отставке. Д. М. Позднеев был классическим представителем петербургской школы востоковедения и отличался строгостью взглядов на учебный процесс. Он сравнивал студентов с членами восточного монашеского ордена и требовал от них полной отдачи в изучении восточных языков – «работать ежедневно с профессором, говорить с туземцем-лектором, писать иероглифы и иностранные тексты, заучивать слова, писать под диктовку и т. д.»[659]. Такая позиция со стороны воспринималась несколько фанатичной и старомодной и нравилась далеко не всем студентам института, особенно в условиях наступавшего политического кризиса и анархии в стране.

После добровольной отставки Д. М. Позднеева непродолжительное время обязанности директора Восточного института исполнял Е. Г. Спальвин. 28 октября 1906 г., по Высочайшему повелению, директором Восточного института был назначен профессор Аполлинарий Васильевич Рудаков (1871–1949). На время его руководства пришелся послевоенный период жизни и деятельности офицерского отделения Восточного института. Во взглядах на офицеров-слушателей профессор А. В. Рудаков был полной противоположностью первому директору института А. М. Позднееву. Он смотрел на офицеров как на обузу и видел в их присутствии в институте элемент правительственного контроля. Кроме того, офицерский состав отделения – высокообразованный и сплоченный духом военной корпорации, среди которого имелись лица с дворянским происхождением – представлял непростой контингент в плане административного управления. Он требовал в отношении к себе известного такта, корректности и дипломатичности. Офицеры задавали более высокие стандарты для всего процесса обучения, по сравнению со студентами они были требовательны к качеству преподавания. Офицерское отделение сильно ограничивало идею автономности Восточного института, с которой А. В. Рудаков не расставался на протяжении всего периода пребывания в должности директора. О непростых отношениях между профессорско-преподавательским составом, студентами и офицерами мы скажем несколько ниже.

Согласно Положению о Восточном институте (п. 5), курс в нем продолжался четыре года и, начиная со второго учебного года, делился на четыре отделения: китайско-маньчжурское, китайско-японское, китайско-корейское и китайско-монгольское. Общими предметами для всех четырех отделений являлись: богословие; китайский, английский, французский (необязательный) языки; общий курс географии и этнографии Китая, Кореи и Японии с кратким обзором их политического устройства и религиозного быта; политическая организация современного Китая и обзор его торгово-промышленной деятельности; новейшая история (XIX в.) Китая, Кореи и Японии в связи с историей отношений России с этими странами; коммерческая география Восточной Азии и история торговли на Дальнем Востоке; политическая экономия; международное право; обзор государственного устройства России и основных европейских держав; основы гражданского и торгового права и судопроизводства; счетоводство; товароведение (п. 6).

К специальным предметам относились: на китайско-японском отделении – японский язык и обзор политического устройства и торгово-промышленной деятельности Японии; на китайско-корейском – корейский язык и обзор политического устройства и торгово-промышленной деятельности Кореи; на китайско-монгольском – монгольский язык, обзор политического и экономического строя Монголии с выяснением значения для него ламаизма и обзор торгово-промышленной деятельности этой страны; на китайско-маньчжурском – маньчжурский язык и обзор политического и экономического строя и торгово-промышленной деятельности Маньчжурии (п. 7).

Оценивая учебную программу в целом, выпускник офицерского отделения института В. Д. Песоцкий (вып. 1911 г.) высказывал следующее мнение: «Пожалуй, будет излишне подчеркивать, насколько широко задумана была программа институтского курса и насколько единственной является она не только для России, но и вообще для учебных заведений даже всего мира. Четыре года, ассигнованные на прохождение программы институтского курса, едва ли могли охватить ее, и пройти сверх нее еще большее уже не представлялось, а потому как дальнейшее усовершенствование в изучаемых предметах, так равно и ознакомление с новыми, отвечающими личным практическим задачам учащихся, возлагалось на энергию, способности и желание каждого, насколько позволяли каждому обстоятельства»[660].

Восточный институт при его основании замышлялся как учебное заведение практического востоковедения с целью готовить «в нем лиц к службе в административных и торгово-промышленных учреждениях Восточно-Азиатской России и прилегающих к ней государств»[661]. Создание нового учебного заведения на далекой восточной окраине происходило с чистого листа, без опоры на какую-либо предварительную базу. Программы изучения восточных языков в институте фактически явились калькой с учебных программ факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета, что было не удивительно, поскольку у истоков института стояли питомцы этого факультета. Однако очень скоро выяснилась полная невозможность соединить в рамках единой учебной программы принципы двух совершенно различных между собой школ – академической и практической. Первым следствием этой проблемы стал поиск путей модификации учебной программы под вполне конкретные задачи нового учебного заведения. При этом сразу обнаружились трудности, и их было немало. Первой в этом списке, если не главной, стала проблема с учебными пособиями, которых тогда не было не только во Владивостоке, но и, пожалуй, во всей России. Практическое востоковедение считалось в те годы не более чем модным течением, и подготовка востоковедных кадров шла по старой, глубоко укоренившейся академической традиции.

«Книжный голод» явился серьезной проблемой Восточного института в первые годы его практической деятельности. Из Владивостока, как ни из какого другого места России, было заметно стремительное развитие за рубежом практического востоковедения, нашедшего своих сторонников и адептов в среде новой волны европейских лингвистов, которые увидели в выходящих из самоизоляции «желтых гигантах» – Китае, Японии и Корее – широкие возможности для соединения академической науки и практической деятельности, прежде всего в сфере коммерции. К практическому познанию Востока обратили свой взор ученые, миссионеры, коммивояжеры, из среды которых вышли востоковеды, соединившие интересы науки и бизнеса. К концу XIX в. практическое востоковедение на Западе получило широкое распространение, о чем свидетельствует масса разработанных в то время учебных пособий и словарей, основанных на методике быстрого усвоения живых восточных языков в наиболее доступной форме. Для русских дальневосточных ориенталистов, все еще находившихся под влиянием отечественной академической школы, это был непростой вызов, и им приходилось в ускоренном порядке наверстывать отставание от западных коллег. Об этом свидетельствует масштаб переработки и адаптирования под нужды учебного процесса в Восточном институте учебных пособий и словарей, разработанных представителями западной школы практического востоковедения. Чтобы представить масштабы этой работы, достаточно ознакомиться со списком основных трудов профессоров и преподавателей Восточного института за первые годы его существования.

Особенно сложным в Восточном институте в начальный период его деятельности был вопрос о преподавании японского языка. Это было связано как с общим состоянием японского языка эпохи Мэйдзи – недостаточная упорядоченность и стандартизация языка, неустоявшееся использование иероглифики и слоговых азбук, разнообразие диалектов и др., – так и с отсутствием в России базовых учебных пособий по японскому языку. Разработка таких пособий велась уже в ходе учебного процесса. Основная работа в этом направлении была проделана профессором Е. Г. Спальвиным и его талантливым учеником – есаулом В. М. Мендриным[662].

Опыт постановки практического востоковедения в Восточном институте внимательно изучался в Военном министерстве, особенно в связи с вопросами военно-востоковедной реформы 1905–1911 гг. Об этом свидетельствуют различные запросы из Военного министерства в штаб Приамурского военного округа и к офицерам – выпускникам института с целью выяснить общую эффективность учебного процесса в Восточном институте, определить его слабые и сильные стороны. Этот опыт был в значительной степени учтен при разработке концепции окружных подготовительных школ восточных языков, ставшей еще одним шагом вперед в направлении практического военного востоковедения. Из этого опыта было извлечено как минимум три полезных элемента – признание сложности одновременного изучения двух восточных языков (отсюда разделение языков на главные и вспомогательные), отказ от совместного обучения офицеров и гражданских лиц, признание системы заграничных лингвистических стажировок неотъемлемой частью учебного процесса.

Порядок обучения офицеров-слушателей в Восточном институте непрерывно совершенствовался и основывался на ряде законодательных и нормативных актов. Сама возможность обучения офицеров в Восточном институте была определена при его учреждении в Положении о Восточном институте (п. 33 «Примечания»). В документе, в частности, указывалось: «По назначению Приамурского генерал-губернатора ежегодно принимаются в число слушателей института четыре офицера. Последние проходят те из изучаемых предметов, которые будут указаны генерал-губернатором, и по этим предметам наравне со студентами института подвергаются установленным испытаниям. Офицеры, находясь в стенах института, подчиняются всем распоряжениям начальника оного»[663].

Восстание ихэтуаней в Китае и необходимость военного вмешательства России в китайские события в очередной раз поставили вопрос о подготовке военных востоковедов для русской армии. Примечательно, что проблема с дефицитом в армии востоковедов со знанием языков Дальнего Востока отчетливо осознавалась не только в военном ведомстве, но и в среде гражданских специалистов. На заседании конференции Восточного института профессор А. М. Позднеев указывал в этой связи: «События, совершающиеся ныне на Дальнем Востоке Азии, всецело уяснили нам, с одной стороны, способность Китая с необычайной быстротою достигать развития своих боевых сил, а с другой – полную недостаточность наших наблюдений относительно успехов Китая в стратегическом отношении, равно как и незначительность сведений о текущей жизни китайских владений вообще. Не только в Тяньцзине, Пекине и Средней Маньчжурии, но даже на русской границе у Амурского побережья мы совершенно не знали ни о собранных китайцами войсках, ни о произведенных ими вооружениях крепостей и заготовке боевых припасов. Открывшиеся затем военные действия показали далее, что не только регулярные китайские войска, а даже значительная часть ихэтуаней были прекрасно вооружены и обучены: но когда и каким образом совершилось это, остается опять-таки неизвестным. Основною причиною такого печального явления необходимо почитать то, что наши консулы и военные агенты не всегда могут быть признаны стоящими на высоте своего призвания. Лишенные специальной подготовки для службы на Дальнем Востоке и будучи весьма мало или даже вовсе незнакомыми с языком и бытом хотя бы, например, Китая, они, естественно, не могут ни воспользоваться слухами, ни произвести распросов, ни иным подходящим способом собрать сведения о совершающемся. Чем бы ни окончились наши настоящие военные действия с Китаем, они, несомненно, должны повлечь за собою нашу большую бдительность по отношению к Китаю вообще и к Маньчжурии в особенности, причем основная масса этого труда должна пасть именно на долю военного ведомства»[664].

В качестве необходимой меры для совершенствования всей системы изучения сопредельных дальневосточных стран и их вооруженных сил Позднеев предлагал увеличить как минимум вдвое число офицеров-слушателей, обучающихся на офицерском отделении Восточного института. С таким предложением он обратился к военному министру через командующего войсками Приамурского военного округа. Предложение Позднеева совпало по времени с разработкой в Главном штабе и штабе войск Приамурского военного округа более четкой регламентации деятельности курсов, особенно в вопросах об условиях поступления, служебного положения, денежного довольствия, прав и обязанностей офицеров по выпуску из института и др. Важное значение для деятельности офицерского отделения имел Приказ по военному ведомству № 441 от 6 декабря 1902 г.[665] Приказ регулировал порядок обучения и фиксировал основную цель подготовки офицеров в Восточном институте – «в видах необходимости для изучения Дальнего Востока иметь в рядах войск Приамурского военного округа и Квантунской области образованных офицеров, знающих местные языки». Как видно из текста приказа, военное ведомство полностью согласилось с мнением профессора А. М. Позднеева о необходимости увеличить число офицеров-слушателей минимум вдвое. Приказ определял ежегодный прием в институт 10 штатных слушателей (п. 1). При этом особо была оговорена квота для офицеров от войск Квантунской области (2 чел.). Впервые было предоставлено право поступать в Восточный институт офицерам из других военных округов. В приказе устанавливался перечень языков для изучения офицерами-слушателями: китайский, японский, корейский, монгольский и маньчжурский, а также французский и английский.

В соответствии с приказом, офицеры допускались в институт без сдачи в нем вступительных экзаменов и должны были изучать предметы, «которые будут указаны командующим войсками Приамурского военного округа» (п. 2). В действительности это положение приказа никогда не было применено на практике. Офицеры-слушатели проходили учебную программу наравне со студентами института.

Для офицеров из других военных округов, желавших поступить в Восточный институт, предусматривались предварительные экзамены по английскому и немецкому языкам по месту их службы (п. 5). Благодаря такой открывшейся возможности, к примеру, поступил в Восточный институт поручик В. Д. Песоцкий, проходивший службу в Одесском военном округе и сдавший предварительный экзамен в штабе округа. Необходимость сдачи предварительного экзамена по двум иностранным языкам воспринималось не всеми офицерами как справедливое требование. «При поступлении экзамен по английскому и немецкому языкам, – отмечал поручик Песоцкий, – программы нет, даже косвенных указаний на характер требований от экзаменующихся не установлено; порядок экзамена и оценка ничем не регламентированы; экзамен ведется в разных местах – при отсутствии положений или указаний он является вопиющей ненормальностью. Благодаря наличию немецкого языка на экзамене, в институте около 30 % немцев и жителей Прибалтийского края, что, безусловно, несправедливо по отношению к другим, от которых требуется два иностранных языка, а от немцев – один»[666].

Согласно положениям Приказа № 441, поступившие в Восточный институт офицеры из других военных округов переводились на общем основании в части войск Приамурского военного округа (п. 6), в которых они числились сверхкомлектными, не занимающими штатных должностей и пребывающими в командировке от своих частей (п. 7). За полученное в Восточном институте образование офицеры обязаны были прослужить на Дальнем Востоке по году за каждый год обучения (п. 10). Требование это значительно усложняло для офицеров возможность поступления в военные академии, особенно в академию Генерального штаба.

В соответствии с приказом, офицерам, закончившим полный курс Восточного института, предоставлялось право на увольнение в шестимесячный отпуск с сохранением содержания, которым они могли воспользоваться сразу по выпуску из института (п. 12). В приказе впервые законодательно закреплялось финансовое обеспечение офицеров-слушателей на время обучения в институте (п. 13). Ежегодно на каждого офицера-слушателя отпускалось по 60 руб. на оплату лекций и по 120 руб. на приобретение учебных пособий, 200 руб. подъемных и прогонных денег для летней заграничной командировки и по 150 руб. пособия за каждый месяц пребывания за границей (в общем не более как за 4 месяца).

После окончания русско-японской войны, выявившей недостатки в подготовке военно-востоковедных кадров, Военным министерством было принято решение об увеличении, начиная с 1905–1906 академического года, числа принимаемых в Восточный институт офицеров-слушателей. В соответствии с Приказом по военному ведомству № 842 от 31 декабря 1905 г.[667], ежегодный прием слушателей в институт увеличивался на 10 чел. Тем самым ежегодный прием офицеров в институт был доведен до 20 чел., что позволяло в относительно короткий срок насытить штабы, управления и строевые части офицерами-востоковедами со знанием основных языков Дальнего Востока. Вместе с тем при отсутствии регламентации прорядка прохождения службы офицерами-восточниками эта мера неизбежно вела к пресловутому «кризису перепроизводства» – проблеме, с которой сталкивались выпускники и других военно-востоковедных заведений русской армии.

Чтобы урегулировать прием в Восточный институт офицеров от войск Приамурского военного округа, в соответствии с Приказом по военному ведомству № 97 от 14 февраля 1906 г.[668], в порядок сдачи офицерами предварительного экзамена по английскому и немецкому языкам были внесены изменения. Было определено, что офицеры Приамурского военного округа сдают этот экзамен на тех же основаниях, что и офицеры прочих военных округов.

Приказом по военному ведомству № 703 от 1 декабря 1906 г.[669] были введены дополнения, регулируюшие порядок поступления в Восточный институт офицеров, закончивших академию Генерального штаба и другие академии, а также порядок поступления офицеров-выпускников Восточного института в академию Генерального штаба и другие академии. Было установлено, что к приему в Восточный институт допускаются обер-офицеры, прослужившие в строю в офицерском звании не менее одного года (п. 1). Офицеры, окончившие курс НАГШ, но не перешедшие затем на службу в Генеральный штаб, допускались к приему в Восточный институт без обязательной выслуги в строю сроков, установленных за обучение в академии[670]. Офицеры Генерального штаба и причисленные к нему допускались к приему в Восточный институт только по окончании цензового командования ротами, эскадронами и сотнями, причем каждый раз с разрешения начальника Генерального штаба (п. 2). Офицеры, закончившие другие военные академии, имели право поступать в Восточный институт только после завершения обязательного срока службы за обучение в первом учебном заведении. Это положение распространялось и на выпускников Восточного института при поступлении в другие военные академии (кроме академии Генерального штаба).

Приказ регламентировал порядок поступления офицеров – выпускников Восточного института в Николаевскую академию Генерального штаба. Им предоставлялось право поступать в академию после двух лет обязательной службы в строю. Тем самым были ослаблены требования Приказа № 441 за 1902 г. об обязательных четырех годах службы в строю после окончания института. По действовавшему тогда Положению, к приему в академию допускались офицеры в звании до штабс-капитана включительно. При сроке обязательной службы в четыре года многие выпускники Восточного института или достигали возрастного ценза, или получали капитанский чин, что не позволяло им поступать в НАГШ. Сокращение обязательного срока службы по окончании института на два года создавало более благоприятные условия для поступления в академию.

Управление офицерами – слушателями офицерского отделения Восточного института осуществлялось штабом Приамурского военного округа через начальника штаба Владивостокской крепости. Непосредственное решение о зачислении в Восточный институт и отчислении из него принимал командующий войсками Приамурского военного округа. Большое значение для урегулирования вопросов обучения и службы офицеров в Восточном институте имело учреждение должности заведующего обучающимися[671]. Должность введена на основании приказа военного министра и предписания штаба Приамурского военного округа от 25 октября 1907 г. Должность заведующего обучающимися на офицерском отделении последовательно занимали следующие офицеры: 34-го Восточно-Сибирского стрелкового полка подполковник Ф. Д. Драевский[672] (с августа 1907 г.), 12-го Восточно-Сибирского стрелкового полка подполковник П. А. Крыжановский (июль 1909 г.)[673], штатный переводчик штаба Приамурского военного округа капитан В. П. Викторов (май 1911 г.)[674].

В первые годы деятельность заведующего обучающимися не была определена никакими нормативными актами. Директор Восточного института в сентябре 1907 г. в отношении на имя начальника штаба Приамурского военного округа просил сообщить об инструкции, в которой бы определялись служебное положение и деятельность заведующего[675]. «Инструкция штаб-офицера, заведующего обучающимися в Восточном институте офицерами»[676] появилась только в январе 1910 г. Согласно инструкции, заведующий обучающимися являлся посредником между инспекцией института и офицерами-слушателями (п. 5). Он следил за точным соблюдением офицерами воинских уставов, правил и инструкций, строевого порядка, посещением лекций и «правильным отношением» офицеров к студентам. В период летних стажировок заведующий обеспечивал своевременное убытие офицеров в заграничную командировку и нахождение их в пунктах, определенных программой стажировки. В отношении офицеров-слушателей заведующий пользовался правами командира полка (п. 3). По всем служебным вопросам офицеры-слушатели обращались непосредственно к заведующему, через него они также получали денежное довольствие. Заведующий обучающимися находился в непосредственном подчинении начальника штаба Владивостокской крепости.

В Восточном институте обучались офицеры четырех категорий – штатные, сверхштатные, посторонние слушатели и вольнослушатели. Сверхштатные слушатели зачислялись в институт приказом командующего войсками Приамурского военного округа. На них распространялись те же правила обучения и служебной деятельности, что и на штатных слушателей, за исключением права на заграничную командировку за казенный счет. Количество сверхштатных слушателей определял командующий войсками округа на основе реальной потребности войск в офицерах-ориенталистах. В случае перехода штатных слушателей в другую категорию обучающихся или отчисления из института на их место могли зачисляться сверхштатные слушатели. Порядок перехода слушателей из одной категории в другую и обратно был достаточно гибкий, часто он определялся служебной необходимостью или показателями в учебе. Офицеры, штатные и сверхштатные, сдав переводные экзамены с низкими результатами, нередко подавали рапорты о переводе их в разряд посторонних слушателей.

участие в летних заграничных командировках. В Восточный институт в качестве посторонних слушателей поступали не только пехотные и артиллерийские офицеры, но и военные юристы, морские офицеры, и даже военные священнослужители[677]. Преимущественно это были офицеры и военные чиновники Владивостокского гарнизона. Для офицеров из дальних полковых стоянок путь в институт был практически закрыт в связи с невозможностью оплачивать дорогу и проживание во Владивостоке за собственный счет. Никто из морских офицеров и военных чиновников, поступивших в Восточный институт в качестве посторонних слушателей, по разным причинам не завершил курс обучения.

К категории вольнослушателей относились офицеры, изучавшие восточные языки самостоятельно, не по программе Восточного института, но имевшие право посещать лекции и сдавать экзамены по курсу института на общих основаниях для получения прав и преимуществ за знание восточного языка. Кроме того, эту категорию могли составлять штатные и сверхштатные офицеры-слушатели, по какой-либо причине (служебное и семейное положение, состояние здоровья, низкая успеваемость) не пожелавшие или не имевшие возможности продолжать обучение в порядке, предусмотренном для остальных категорий слушателей. Вольнослушатели обучались за собственный счет и не имели права на летние заграничные командировки. Прием офицеров этой категории осуществлялся на основании приказа командующего войсками Приамурского военного округа.

Состав офицеров, получивших образование в Восточном институте, по родам оружия выглядит следующим образом:

Пехотные части – 70 чел. (65,4 %);

Артиллерийские части – 16 (15 %);

Инженерные войска – 3 (2,8 %);

Армейская кавалерия – 1 (0,9 %);

Казачьи войска – 13 (12,2 %);

Пограничная стража – 4 (3,7 %)[678].

Приведенные цифровые значения свидетельствуют, что преобладающее количество офицеров – слушателей Восточного института составляли офицеры Восточно-Сибирских стрелковых полков, за которыми практически в равной пропорции следовали офицеры артиллерийских частей и казачьих войск. Традиционно малый процент слушателей составляли офицеры инженерных войск. В этом отношении картина во многом совпадала с той, что наблюдалась на офицерских курсах восточных языков при Азиатском департаменте МИД и в Ташкентской офицерской школе восточных языков.

Отличительной особенностью офицерского отделения Восточного института было полное отсутствие среди его выпускников офицеров Генерального штаба. В этом отношении Восточный институт значительно уступал офицерским курсам восточных языков при Азиатском департаменте МИД и, особенно, Ташкентской офицерской школе восточных языков. В последней возможность обучения офицеров Генерального штаба была предусмотрена при ее создании, причем поступление в школу для этой категории офицеров было значительно облегчено по сравнению с другими.

В руководстве Приамурского военного округа вполне осознавали желательность иметь в войсках округа офицеров Генерального штаба со знанием восточных языков. В этой связи штаб округа возлагал определенные надежды на готовившийся в Военном министерстве нормативный акт, позволявший осуществить допуск офицеров Генерального штаба к обучению в Восточном институте. В конце 1906 г. появился приказ по военному ведомству № 703, который, казалось бы, был призван сдвинуть этот вопрос с мертвой точки. В соответствии с ним, к приему в Восточный институт допускались офицеры, окончившие курс академии Генерального штаба, но не перешедшие затем на службу в Генеральный штаб. Для этой категории офицеров был определен порядок поступления в институт без выслуги в строю сроков, установленных за обучение в академии. Офицеры же Генерального штаба и причисленные к Генеральному штабу допускались к приему в институт только после окончания цензового командования ротами, эскадронами, сотнями и с разрешения начальника Генерального штаба. Следует заметить, что требование о прохождении цензового командования практически закрывало офицерам Генерального штаба возможность поступления в Восточный институт в связи с тем, что на практике офицеры после прохождения ценза достаточно быстро повышались по службе и производились в чин подполковника, т. е. в первый штаб-офицерский чин[679]. К обучению в Восточном институте, как известно, допускались только обер-офицеры.

Другой проблемой, которая не нашла решения в Приказе № 703, оставалось обязательное требование к офицерам-выпускникам по окончании Восточного института прослужить в войсках Дальнего Востока четыре года (по году за каждый год обучения). Это приводило к ситуации, при которой офицер Генерального штаба в случае поступления в Восточный институт провел бы на Дальнем Востоке в общей сложности восемь лет – срок значительный, принимая во внимание достаточно динамичное прохождение службы молодыми офицерами Генерального штаба и частую смену ими мест службы.

Отсутствие офицеров Генерального штаба среди офицеров – выпускников Восточного института не означает, что таковые не обучались на офицерском отделении. После введения в действие Приказа № 703 путь к поступлению в Восточный институт для офицеров Генерального штаба был частично открыт. Тем не менее желающих воспользоваться такой возможностью практически не оказалось, за небольшим исключением. Генерального штаба капитан В. В. Кривенко обучался на офицерском отделении в 1907–1910 гг. в качестве штатного слушателя[680], но полного курса не закончил в связи с переводом в ГУГШ. Имелся еще один офицер – штабс-капитан С. Г. Леонтьев[681] (вып. 1909 г.), закончивший НАГШ по II разряду (1903 г.) без причисления к Генеральному штабу.

Обращает на себя внимание факт полного отсутствия среди выпускников офицерского отделения Восточного института морских офицеров, и это в то время, когда Владивосток являлся крупной базой русского Тихоокеанского флота, а сам флот испытывал большую потребность в специалистах со знанием восточных языков. Морское министерство не предпринимало серьезных попыток организовать обучение морских офицеров в Восточном институте, и последние поступали в институт на правах посторонних слушателей. К сожалению, как уже писалось выше, ни один из поступивших морских офицеров не завершил востоковедного образования в стенах Восточного института.

Организация учебного процесса на офицерском отделении Восточного института во многом была сходной с той, что существовала для студентов. В течение первого курса офицеры изучали общие для всех дисциплины. Со второго курса происходил выбор языковой специализации, и офицеры распределялись по четырем отделениям: китайско-маньчжурскому, китайско-японскому, китайско-корейскому и китайско-монгольскому. Наибольшее число офицеров традиционно приходилось на китайско-маньчжурское отделение. Переводы офицеров из одного языкового отделения в другое допускались с разрешения конференции института, если к этому имелись достаточные основания. На каждом курсе офицерского отделения имелись старосты, назначаемые из числа старших по чину офицеров, наиболее подготовленных в строевом отношении и с хорошей успеваемостью. В их обязанности входила организация занятий в пределах курса, учет посещаемости и др.

Лекции в институте продолжались в течение академического года, который обычно начинался в середине сентября и длился до начала апреля следующего года. Занятия прерывались на рождественские каникулы. Одновременно с чтением лекций проводились дополнительные переводные испытания для тех слушателей, которым в силу уважительных причин конференцией института было разрешено держать экзамен вне установленного срока. Для определения степени знаний офицеров-слушателей, оставленных на том или ином курсе на повторный год, назначались весенние (обычно в феврале) и осенние (в ноябре) репетиции по китайскому и специальным языкам и английскому языку.

Кроме установленных расписанием обязательных лекций по всем предметам институтского курса проводились дополнительные вечерние практические занятия по китайскому, специальным и английскому языкам. Для участия в таких занятиях офицеры – слушатели сводились в отдельные группы, по одной для каждого курса. Занятия строились с таким расчетом, чтобы каждый офицер – слушатель I курса имел в течение недели четыре часа практических занятий по китайскому языку, а офицеры старших курсов – по четыре часа занятий по китайскому языку и по два часа по английскому.

Отличительной особенностью офицерского отделения Восточного института явились обязательные летние заграничные командировки офицеров-слушателей, организация которых регламентировалась Положением о Восточном институте (п. 8). Практика зарубежных командировок для офицеров-слушателей установилась в конце 1899–1900 академического года и продолжались вплоть до 1911 г., прервавшись лишь в 1904 г. В этом отношении офицерское отделение выгодно отличалось, к примеру, от офицерских курсов восточных языков, где практика летних стажировок оставалась неупорядоченной длительный период времени. Это же в полной мере относится и к Ташкентской офицерской школе восточных языков до ее перехода на программу окружных подготовительных школ восточных языков.

Большое значение при организации летних заграничных командировок на офицерском отделении Восточного института имел фактор географической близости к Владивостоку изучаемых стран Дальнего Востока. Сухопутная граница России с Китаем (Маньчжурия и Синьцзян), Монголией и Кореей, удобство морского сообщения с портами Японии, Кореи и Китая широко использовались для летних поездок русских офицеров. Кроме того, имелся еще один важный фактор, который обеспечивал Восточному институту подавляющее превосходство над остальными военно-востоковедными заведениями русской армии, – развитая сеть русских консульских и торговых учреждений в сопредельных странах и наличие постоянно дислоцированных русских воинских контингентов в Маньчжурии (войска Заамурского округа пограничной стражи).

До конца 1902 г. вопрос о порядке финансирования летних заграничных командировок офицеров-слушателей не был решен законодательно. Вопрос получил свое разрешение только с выходом Приказа по военному ведомству № 441 за 1902 г., согласно которому на заграничную командировку каждого офицера-слушателя выделялось 200 руб. подъемных и 150 руб. добавочного ежемесячного (не более четырех месяцев) содержания (п. 13).

Программы летних заграничных поездок разрабатывались профессорами соответствующих языковых кафедр, на которых обучались офицеры-слушатели. К компетенции профессоров в большей части относилась разработка лингвистических и общестрановедческих тем. Вопросы специальные – военно-географические и военно-статистические – разрабатывались штабом Приамурского военного округа. В период летних командировок офицеры-слушатели часто выполняли задачи по разведке и доразведке зарубежных территорий и группировок войск, обновлению военно-статистических и топографических сведений. После русско-японской войны военный сегмент в программе летних заграничных командировок офицеров-слушателей Восточного института неуклонно возрастал. Это было связано с общим усилением активности Генерального штаба и штабов азиатских военных округов по ведению разведки в сопредельных странах Восточной Азии.

До 1909 г. в вопросе о заграничных командировках не было четкой ясности о времени, когда офицеры-слушатели могли воспользоваться правом на поездку. Имевшиеся нормативные документы лишь фиксировали требования к получению такого права: успешная сдача переводных экзаменов. Соответственно, в командировки направлялись офицеры-слушатели, перешедшие после сдачи переводных экзаменов на II, III и IV курсы. На практике имелись случаи (хотя и редкие) командирования за рубеж и после окончания IV курса, т. е. после завершения учебы в институте. В 1909 г. вышел Приказ по военному ведомству № 14, который окончательно урегулировал этот вопрос. В соответствии с приказом, заграничные поездки офицеров-слушателей с выдачей денежного довольствия были установлены только при переходе их на II, III и IV курсы института[682].

После возвращения из первой заграничной командировки офицеры-слушатели обязаны были представить письменное сочинение на военно-страноведческую тему. После второго года командировки офицеры представляли отчетную работу в форме самостоятельно исполненного перевода трактата, учебника, статьи, брошюры или целой книги по заинтересовавшему вопросу.

Основными районами летних командировок традиционно были Китай, Маньчжурия, Монголия, Корея и Япония – страны, в которых были распространены изучаемые в Восточном институте языки. Бσльшая часть офицеров командировались в Китай и Маньчжурию, что было связано не только с преобладанием офицеров на китайско-маньчжурском отделении, но и в связи с необходимостью изучения территорий, непосредственно прилегающих к зоне оперативной ответственности Приамурского военного округа. Командирование в Китай и Маньчжурию дважды приходилось отменять или проводить по усеченной программе – в период восстания ихэтуаней (летняя командировка 1900 г.) и во время Синьхайской революции (летняя командировка 1911 г.). В 1907 г. по сокращенной программе проходила стажировка офицеров-слушателей в Японии, о чем будет сказано ниже. Командировки в Монголию и Корею проходили без осложнений.

В Восточном институте летние заграничные командировки являлись неотъемлемой частью учебного процесса. Они в значительной мере способствовали закреплению и развитию у офицеров языковых навыков, практическому освоению тонкостей языка в условиях погружения в языковую среду. Командировки предоставляли офицерам как будущим военным востоковедам уникальную возможность ознакомиться со странами дальневосточного театра военных действий и армиями потенциальных противников. Наконец, летние командировки прививали офицерам необходимые навыки и вкус к самостоятельной научной деятельности, развивали их аналитические способности, практические приемы ведения разведки.

В сентябре 1899 г. на I курс Восточного института были зачислены 4 офицера: капитан Воробьев, штабс-капитан Н. Д. Кузьмин, поручик В. И. Надаров и подпоручик Баранов[683]. Подпоручик Квантунской крепостной артиллерии Баранов не явился на курс по причине болезни и в феврале 1900 г. исключен из числа слушателей.

В 1900 г. на офицерское отделение поступили четыре офицера: штабс-капитаны С. В. Афанасьев, М. Н. Козлянинов, А. В. Бурский и поручик И. Ф. Дюков. Выпуск из института офицеров этого года состоялся только в сентябре 1905 г. на основании Высочайшего повеления, последовавшего 2 апреля 1905 г. Это не относится к Бурскому, который не получил свидетельства об окончании Восточного института.

В 1900 г. была положена практика летним заграничным командировкам офицеров-слушателей. Все слушатели командировались в Китай: Надаров совершил поездку в Ханькоу, Кузьмин – в Шанхай, Воробьев – в Цюцзян (провинция Гуандун). Программа командировок была в значительной мере свернута в связи с начавшимся в Китае восстанием ихэтуаней.

К 1900 г. относится начало издания в Восточном институте научных работ, подготовленных офицерами-слушателями. Первой из них явилась серия небольших статей о восстании ихэтуаней и о политических обществах в Китае и Японии, которые подготовил штабс-капитан Кузьмин по итогам летней заграничной командировки[684]. В нескольких выпусках «Известий Восточного института» был опубликован отчетный материал о летней командировке, составленный штабс-капитаном Надаровым[685].

Вовлечение офицеров-слушателей в сферу академической деятельности имело чрезвычайно важное значение – прививало вкус к научной работе, служило стимулом к расширению знаний о странах и народах Востока, повышало мотивацию в изучении восточных языков. Этот педагогический эксперимент стал возможен благодаря творческому подходу к делу со стороны первого директора Восточного института профессора А. М. Позднеева. Он справедливо полагал, что издания Восточного института в одинаковой степени должны способствовать научному становлению как профессорско-преподавательского состава, так и офицеров и студентов. Позднеев решительно выступал против превращения институтских изданий в некую «профессорскую синекуру», в средство удовлетворения личных амбиций и тщеславия. В период его административной и академической деятельности наиболее способным офицерам-слушателям была предоставлена широкая возможность для публикаций в изданиях Восточного института, и это в то время, когда полиграфическая база института еще находилась в рудиментарном состоянии. Достаточно отметить, что только в течение первых четырех лет существования института на страницах «Известий» было опубликовано 12 востоковедных работ восьми офицеров-слушателей[686]. Политика в этом вопросе кардинально изменилась после прихода к руководству институтом профессора А. В. Рудакова. С «издательским либерализмом» в институте было быстро покончено, и на издательскую деятельность стали смотреть как на профессорское хлебное достояние. В результате за семь последних лет существования офицерского отделения (1905–1912) в изданиях Восточного института появилась лишь одна работа офицера-слушателя[687]. При этом надо помнить о несравненно возросших в послевоенный период издательских возможностях института.

В 1901 г. был произведен третий набор слушателей на офицерское отделение Восточного института. К штатным слушателям впервые были добавлены сверхштатные слушатели – мера, непосредственно связанная с походом русских войск в Китай (1900–1901), когда было обнаружено отсутствие в войсках подготовленных военных специалистов со знанием китайского и маньчжурского языков. В этом году на офицерское отделение поступили: подъесаулы М. Д. Румянцев, В. М. Мендрин, поручики И. И. Вильчинский, К. И. Теренин-Рыбников, М. Калантаевский, Селиверстов[688], А. П. Болобан, Н. Н. Сидоров, Б. И. Ильенков. В качестве посторонних слушателей зачислены поручики В. Н. Шаренберг и Ц. Залевский. В феврале 1902 г. офицерское отделение в связи с домашними обстоятельствами покинул слушатель III курса капитан Воробьев[689]. Летом 1901 г. офицеры-слушатели командировались: в Китай – Кузьмин; в Японию – Бурский; в Корею – Надаров, Афанасьев и Дюков.

В марте 1902 г. штабом Заамурского округа пограничной стражи был поднят вопрос о желательности изучения офицерами округа китайского языка «в виду особых условий службы <…>, требующих постоянного сношения с туземным населением Маньчжурии, а также неимением для этой цели вполне добросовестных и надежных переводчиков из китайцев»[690]. Командующий округом обратился в Военное министерство с просьбой разрешить прием офицеров в Восточный институт. В связи с этим штаб округа отправил запрос на имя директора Восточного института относительно числа вакансий, которые могли быть предоставлены ЗОПС, и сроков обучения офицеров. Обучение офицеров ЗОПС в Восточном институте началось с осени 1903 г.

Прием офицеров в 1902–1903 академическом году осуществлен на основании Приказа по войскам Приамурского военного округа № 269 от 29 декабря 1901 г.[691], который, в свою очередь, основывался на Высочайше утвержденном Положении Военного Совета[692]. В декабре 1902 г. был обнародован Приказ по военному ведомству № 441. Тексты двух приказов в некоторых своих формулировках совпадают. Тем не менее Приказ № 441 содержит более широкую регламентацию порядка приема и обучения в Восточном институте, а также предусматривает увеличение средств, отпускаемых на каждый месяц пребывания за границей (со 100 руб. до 150 руб. в месяц). Приказ № 441 допустил прием в Восточный институт офицеров из других военных округов.

В 1902–1903 академическом году на офицерское отделение поступили: штабс-капитаны В. П. Славинский, А. П. Селиверстов, М. М. Греченко, поручик В. Р. Векентьев, подъесаул К. А. Кременецкий, сотник Вандаловский, подпоручики Малай, Н. А. Полевой[693]. От войск Квантунской области – штабс-капитан В. В. Блонский.

В 1902 г. совершили летние заграничные командировки: штабс-капитан Надаров – в Цицикар, штабс-капитан Теренин-Рыбников – Цзинчжоу, поручик Дюков – Сеул, штабс-капитан Козлянинов – Хулун-буирский аймак Монголии. Точное место командировки штабс-капитанов Блонского и Бурского установить не удалось, но известно, что первый посетил Китай, второй – Японию. По материалам летних поездок офицерами-слушателями представлены отчетные работы. Штабс-капитан Бурский подготовил работу «Организация японской армии», которая содержала новые сведения о японской армии. Работы штабс-капитана Теренина-Рыбникова и поручика Дюкова по решению конференции института были изданы в «Известиях Восточного института»[694].

В 1903 г. на I курс Восточного института были зачислены от войск Приамурского военного округа – капитан И. Е. Иванов, штабс-капитаны М. Н. Волобуев, Поплавский, штабс-ротмистр А. А. Василевский, поручики В. И. Кеммриц, Майдецкий, Сомов, П. М. Иванов-Мумжиев, подпоручик Г. Г. Ундриц, подъесаул К. В. Ловцов[695]. В октябре 1903 г. в институт поступил Заамурского округа пограничной стражи поручик А. Н. Титов – первый офицер от войск округа в Восточном институте[696]. С 1904 г. предполагалось направлять в институт по два офицера от войск ЗОПС, но сделать это не удалось в связи с началом русско-японской войны. После окончания военных действий с Японией бσльшая часть офицеров набора 1903 г. возвратились в институт для продолжения учебы на I курсе: зачислены в 1905 г. – штабс-капитаны Поплавский, В. И. Кеммриц, поручики Сомов и Г. Г. Ундриц; в 1906 г. – подполковник И. Е. Иванов, штабс-капитан П. М. Иванов-Мумжиев, подъесаул К. В. Ловцов, штабс-ротмистр А. А. Василевский.

В конце 1903–1904 академического года в Восточном институте состояли 24 офицера-слушателя: на I курсе – 8 чел., на II курсе – 10 чел., на III курсе – 4 чел., на IV курсе – 2 чел. Кроме того, имелись 16 офицеров, допущенных к слушанию лекций в качестве посторонних слушателей. В этом же году с разрешения командующего войсками Приамурского военного округа была введена практика оставления офицеров на повторный год. Таких оказалось четверо: два из числа постоянных слушателей, два – из посторонних слушателей.

В 1903 г. в летние командировки направлены 22 офицера, которые были распределены следующим образом: Китай – 4 чел., Маньчжурия – 10 чел., Япония – 4 чел., Корея – 4 чел. В летних заграничных командировках находились (о ком имеются сведения): штабс-капитан Афанасьев и поручик Дюков – в Корее; штабс-капитан Теренин-Рыбников – в Китае (Таолайчжоу[697] и Бодунэ[698]); подъесаул Румянцев и поручик Полевой – в Маньчжурии; поручик Болобан – в Японии. Штабс-капитан Надаров по окончании института командировался в Корею для совершенствования в корейском языке и для сбора военно-географических сведений.

Директор Восточного института А. М. Позднеев, выступая 21 октября 1903 г. на общем собрании института, отметил имевшуюся проблему с подготовкой и своевременным представлением студентами и офицерами-слушателями отчетов о летних заграничных командировках. Так, в летний период 1903 г. из 68 студентов и офицеров-слушателей свои отчеты представили только 37 чел., т. е. немногим более половины[699]. Отмечалось также, что некоторые отчеты по своему качеству стояли не выше «гимназических упражнений». У офицеров, в силу высокой общеобразовательной подготовки, сильной мотивации и дисциплины, процент несдавших отчетные работы по сравнению со студентами был значительно ниже. Осенью 1903 г. по возвращению из командировок из 22 офицеров не представили работы только 6 офицеров, или немногим более 27 %, в то время как у студентов этот показатель составлял более 67 % (из 46 чел. представили работы только 15 чел.).

По результатам летних командировок офицерами были представлены отчетные работы: штабс-капитан Козлянинов – «Материалы к изучению Хулун-буирского фудутунства», поручик Дюков – «Округ Сондо» и «Арсенал в Сеуле», штабс-капитан Бурский – «Организация японской армии» (продолжение работы 1902 г.), штабс-капитан Афанасьев – «Современное состояние вооруженных сил Кореи»[700], поручик Шаренберг – «Дахурский словарь»[701], штабс-капитан Теренин-Рыбников – «Таолайчжао и его экономическое значение», есаул Румянцев – «Хайчэн и его добывающая и обрабатывающая промышленность»[702]. Подъесаул Мендрин подготовил перевод японских сказок из сборника «Нихон-мукаси-банаса»[703]. Мендриным также выполнен перевод семи глав фундаментального труда британского ориенталиста Уильяма Астона (William George Aston, 1841–1911) «История японской литературы»[704]. В течение 1902–1903 академического года Мендрин обработал капитальное исследование по грамматике разговорного японского языка, в котором обстоятельно были разработаны вопросы частей речи, в частности глагола. Вторая часть исследования включала разработку темы о послеслогах и по японскому синтаксису.

Поручик Калантаевский представил работы «Краткие сведения о вооруженных силах Японии», «Краткая история военной организации Японии (по японским источникам)»; переводы японских сказок «Момотаро»[705] и «Йорон-но-таке»[706], а также перевод двух глав сочинения американского публициста Лавкадио Херна (Patrick Lafcadio Hearn, 1850–1904) «Лики неизвестной Японии»[707]; штабс-капитан Вильчинский – работу «Об источниках доходов корейского правительства»; поручик Болобан – «Дневник командировки в Японию», «Краткие сведения о японских школах и, в частности, о школе иностранных языков в Токио (по японским источникам)», «“Ханасика”[708] (японские бытовые рассказчики)» с приложением перевода трех японских рассказов, перевод с японского статьи майора Танака Гиити «Мнение японского офицера о русской военной дисциплине»[709], перевод первого тома сочинения Лавкадио Херна «Лики неизвестной Японии»; штабс-капитан Блонский – «Чжилийская армия»[710]; подъесаул Кременецкий – перевод отдельных глав из двух лингвистических работ европейских синологов[711]; подъесаул Славинский – «Цицикар»; штабс-капитан Селиверстов – «Поездка на линию Инкоу – Шанхайгуань»; поручик Полевой – «Описание Биньчжоуского округа»[712].

Работа штабс-капитана Козлянинова была отмечена конференцией как «выдающаяся» ввиду того, что была «составлена на основании обстоятельно переведенных маньчжурских рукописных сочинений, дающих подробное описание одного из малоизвестных уголков Восточной Азии – Хулунбуирского фудутунства»[713]. Конференция института на заседании 19 октября 1903 г. за представленную работу наградила штабс-капитана Козлянинова серебряной медалью. За сочинения по итогам летних командировок удостоились почетных отзывов подъесаул Мендрин и поручик Болобан.

Отчетные работы офицеров были исполнены по трем основным исследовательским темам: военно-географические и военно-статистические описания отдельных городов и территорий; политическое и экономическое развитие стран Дальнего Востока; работы по различным аспектам восточной филологии, включая переводы учебных пособий иностранных авторов.

В 1903 г. в Восточном институте вышел в свет первый научный труд, подготовленный совместными усилиями офицера-слушателя и студента. Штабс-капитан В. И. Надаров и студент IV курса А. П. Хионин издали перевод французского учебного пособия по стилю китайских официальных документов, подготовленного французским иезуитским миссионером и ориенталистом С. Куврером (Sιraphin Couvreur, 1835–1919)[714]. Объемное пособие (562 стр. текста) состояло из пяти глав, в которых были представлены образцы официальных и полуофициальных текстов, а также тексты из китайской прессы. Работа Надарова и Хионина представляла собой сокращенный, адаптированный к программе изучения китайского языка в Восточном институте вариант труда Куврера и состояла из двух частей: текстовой части в переводе на русский язык и подстрочного словаря[715]. Издание вышло в литографированном виде, тиражом около 100 экз., и ныне представляет собой большую библиографическую редкость[716]. Работа использовалась в качестве учебного пособия в Восточном институте до выхода в свет аналогичного пособия профессора А. В. Рудакова.

Весной 1903 г. состоялся первый выпуск офицеров Восточного института – свидетельства об окончании института получили штабс-капитаны Н. Д. Кузьмин и В. И. Надаров[717]. Это был единственный выпуск офицеров из Восточного института, произведенный до войны с Японией. Офицеры-выпускники 1903 г. обладали серьезной научной и практической подготовкой. Руководство военного ведомства рассматривало высокий уровень подготовки офицеров как обоснование правильности выбранной линии в вопросе подготовки военно-востоковедных кадров для войск Дальнего Востока. Следует заметить, что выдающиеся способности офицеров-выпускников 1903 г. еще не могли в полной мере служить оценкой эффективности подготовки кадров на офицерском отделении Восточного института. Кузьмин и Надаров принадлежали к той элитной части офицеров-слушателей, которую подполковник П. В. Поморцев относил к категории офицеров, уже имевших познания в восточных языках до поступления в институт, и которые в институте только совершенствовали свои знания и на фоне других слушателей имели выдающиеся результаты. До поступления в Восточный институт Кузьмин и Надаров имели базовые знания корейского языка, который они продолжили изучать в институте[718].

Штабс-капитан В. И. Надаров явился первым офицером – выпускником офицерского отделения, которому было предложено остаться в Восточном институте для подготовки к профессорскому званию. В сентябре 1903 г. профессор А. М. Позднеев ходатайствовал перед конференцией Восточного института об оставлении штабс-капитана Надарова при институте для подготовки к профессорскому званию по кафедре корейской словесности[719]. В качестве основания для такого предложения Позднеев указал на высокую научную активность Надарова и его хорошее знакомство с Китаем и Кореей. Конференция единогласно постановила ходатайствовать в законодательном порядке об оставлении Надарова при институте для приготовления к профессорскому званию сроком на один год, начиная с 1 ноября 1903 г., с тем, чтобы в течение указанного срока он продолжил свои исследования в Корее. Назначение Надарова в Восточный институт не состоялось, в конце декабря 1903 г. он в качестве офицера-востоковеда был прикомандирован к штабу войск крепости Порт-Артур.

Выпускники 1903 г. внесли значительный вклад в развитие военно-востоковедных исследований на Дальнем Востоке. Полковник Виктор Иванович Надаров (1873–1928) – сын известного русского военного востоковеда генерал-лейтенанта И. П. Надарова. По выпуску из института В. И. Надаров после службы в штабе войск крепости Порт-Артур в феврале 1904 г. был переведен в Мукден[720], где состоял в распоряжении российского военного комиссара при Мукденском цзянцзюне. В период русско-японской войны находился в распоряжении российского военного комиссара Гиринской провинции, руководил агентурной разведкой. С 1910 г. занимал должность российского консула в г. Яньцзи[721], выполняя обязанности негласного военного агента.

Полковник Никита Дмитриевич Кузьмин (1866 – после 1926 г.) – участник русско-японской войны, и. д. пограничного комиссара Амурской области (1906), пограничный комиссар в Южно-Уссурийском крае (1912–1922), содержатель имущества морской инспекции частей пограничной охраны Приморского губернского отдела ОГПУ (1925). Репресссирован в 1926 г. по обвинению в шпионаже в пользу Японии, приговорен к трем годам заключения в концлагерь. Предположительно, скончался в период отбывания срока. Кузьмин является автором ряда военно-востоковедных работ.

Первый выпуск офицеров-слушателей позволил подвести некоторые предварительные итоги подготовки офицеров в Восточном институте, определить наиболее оптимальные пути языковой и страноведческой подготовки, выявить злободневные вопросы в учебном процессе и в дальнейшей службе выпускников. Летом 1903 г. директор института профессор А. М. Позднеев через Главный штаб передал военному министру А. Н. Куропаткину составленную им записку о предоставлении офицерам – выпускникам института особых прав и преимуществ по службе[722]. Записка представляет большой интерес для истории подготовки военно-востоковедных кадров на офицерском отделении Восточного института. Она является первым документом, разработанным непосредственно в Восточном институте, в котором наиболее полно представлены вопросы подготовки и дальнейшей службы офицеров-востоковедов. Записка была составлена не без участия штаба Приамурского военного округа и самих офицеров-слушателей, что отчетливо видно из ее текста, построенного на хорошем знании военных законодательных и нормативных актов, реалий прохождения службы офицерами на Дальнем Востоке.

Профессор Позднеев отмечал, что военное ведомство, вполне осознавая необходимость иметь в войсках Дальнего Востока подготовленных офицеров-восточников, организовало их подготовку на офицерском отделении Восточного института. Вместе с тем руководство военного ведомства совершенно упустило из вида вопрос о преимуществах и льготах по службе для офицеров-восточников, которые при существовавшем положении были поставлены в один ряд со строевыми офицерами. Позднеев указывал на уникальность готовившихся в Восточном институте военно-востоковедных кадров, их высокий уровень специальных и языковых знаний. «Помянутое прохождение курса Восточного института, – отмечал А. М. Позднеев, – дает гг. офицерам знание восточных языков (китайского, японского, маньчжурского, монгольского и корейского) при вполне удовлетворительной теоретической и практической подготовке к службе в надлежащих странах; дает знание новых языков, особливо английского; знание юридических и коммерческих наук; знание народов Востока, их духа, быта, истории, правовых отношений и всего социального строя. При этом опыт уже всецело доказал, что пребывание гг. офицеров в институте, даже за время прохождения ими курса, отличается серьезными научными трудами по исследованию различных стран и вопросов востоковедения, доселе остававшихся неразработанными и даже не бывших затронутыми в литературе. При таковых условиях гг. офицеры, окончившие Восточный институт, будучи назначаемы на должности, сообразно полученной ими специальной подготовке, могли бы, несомненно, принести громадную пользу России в смысле сношений ее с государствами Дальнего Востока по ведомствам как Военного министерства, так и Министерства иностранных дел»[723].

Вместе с тем А. М. Позднеев отмечал, что при такой фундаментальной подготовке и отсутствии надлежащих условий для дальнейшего профессионального роста у офицеров – выпускников Восточного института всегда будет иметься соблазн оставить военную службу и перейти в другие государственные ведомства или в частный бизнес, где им будут предложены более привлекательные условия службы. С тем, чтобы избежать бегства ценных востоковедных кадров, Позднеев предлагал предоставить офицерам – выпускникам Восточного института права и преимущества лиц, окончивших другие высшие военно-учебные заведения русской армии.

По мысли Позднеева, эти права и преимущества могли быть сведены к следующим мерам: награждать офицеров дипломом об окончании Восточного института и специальным знаком об окончании высшего учебного заведения; закончивших институт с отличием (по I разряду) производить в следующий чин до капитана армии включительно (ротмистра, есаула), офицеров в чине капитана вместо производства в подполковники награждать годовым окладом жалованья; получаемый чин не должен служить препятствием к получению очередных наград; дальнейшее производство офицеров в чины устанавливается применительно к производству офицеров, закончивших военные академии по I разряду; предоставить офицерам-выпускникам право по выпуску из института совершить летную стажировку за рубежом с оплатой от казны в размере норм, установленных для подобных командировок в период учебы в институте.

В записке отдельно отмечалась необходимость выработки ясного взгляда на вопрос о дальнейшей службе офицеров-восточников. В этом отношении записка находит параллели с аналогичными предложениями, поступавшими в рассматриваемый период от руководства других военно-востоковедных учебных заведений – офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД и Ташкентской офицерской школы восточных языков. Общность оценок и подходов в отношении прохождения службы офицерами-восточниками, высказываемых в основных центрах подготовки военных востоковедов, свидетельствует о том, что незадолго до войны с Японией этот вопрос стал весьма злободневным. Без его разрешения вся система русского военного востоковедения входила в фазу стагнации, что подтверждалось такими явлениями, как «кризис перепроизводства» и падение престижа военно-востоковедного образования.

В записке профессора А. М. Позднеева впервые конкретно указана потенциальная служебная ниша для выпускников офицерского отделения Восточного института. «Непосредственно по окончании институтского курса, – отмечалось в записке, – было бы весьма желательно и полезно предоставлять вышеупомянутым гг. офицерам должности – не самостоятельные, а состоящие под непосредственным контролем лиц, уже опытных в делах службы обоих упомянутых ведомств (министерств военного и иностранных дел. – М. Б.). В этих целях казалось наиболее удобным назначить их на первых порах секретарями пограничных комиссаров, секретарями дипломатических агентов (чиновников) при генерал-губернаторах Приамурского края и Квантунской области, а также секретарями военных агентов и дипломатических чиновников (агентов) в Маньчжурии, Монголии и Восточном Туркестане, не говоря уже, конечно, в собственно Китае, Японии и Корее. Желательно было бы также учреждение должности помощников военных агентов – с предоставлением им известной самостоятельности и с назначением им резиденций в наиболее отличных и обособленных по своему населению и быту фудутунствах, каковая должность так же точно могла бы быть занимаема гг. офицерами, окончившими курс Восточного института»[724].

Профессор А. М. Позднеев был одним из первых, кто высказался за необходимость консолидации и координации действий всех русских военных востоковедов путем создания особого корпуса офицеров-ориенталистов. «Нельзя не заметить, – указывал он, – что в видах объединения деятельности офицеров, посвятивших себя востоковедению, а равно и в видах лучшего и наиболее целесообразного направления этой деятельности, было бы желательно и даже необходимо учреждение особого корпуса офицеров-ориенталистов, который соединил бы их между собою и тем самым способствовал бы созданию полной между ними солидарности»[725]. Примечательно, что эта идея была озвучена практически одновременно (с разницей в один месяц) с упоминавшейся нами ранее статьей поручика М. Г. Певцова, также высказывавшегося в пользу создания корпуса военных ориенталистов. Предложения Позднеева были весьма актуальными и перспективными, но на их серьезную проработку в условиях приближающегося военного конфликта на Дальнем Востоке у Военного министерства уже не оставалось времени. После войны с Японией идеи А. М. Позднеева были в значительной мере реализованы на практике.

В отличие от других военно-востоковедных учебных заведений русской армии, система подготовки военных кадров в Восточном институте прошла «боевую аттестацию» в период русско-японской войны. Несмотря на имевшиеся недостатки, эта система в целом доказала свою жизнеспособность и эффективность.

Отмечая роль выпускников института в войне с Японией, В. Д. Песоцкий справедливо указывал: «Восточный институт, только четыре года существовавший до нашего крушения – русско-японской войны – и выпустивший к тому времени (в 1903 г.) лишь семь человек студентов и двух офицеров, не мог, само собою разумеется, предотвратить или, по крайней мере, предупредить катастрофу указанием на действительное соответствие государственных сил на Востоке <…>. Здесь, кстати, следует отметить в виде характерной мелочи, как раз касающейся русско-японского столкновения, что единственный на всю Россию голос в печати[726], указывавший с цифрами и фактическими данными, что Япония в финансовом отношении в состоянии выдержать войну с Россией, раздался из Восточного института, хотя всё и вся, в том числе и донесения официальных агентов, твердили совершенно другое»[727].

По состоянию на 1 января 1904 г. на офицерском отделении Восточного института числились 34 офицера-слушателя и 15 посторонних слушателей[728]. 25 января 1904 г. в штаб Владивостокской крепости были вызваны офицеры старших курсов, где им объявили о возможной мобилизации. Семейные офицеры-слушатели были опрошены штабом относительно пожеланий по отправке семей из Владивостока на случай объявления войны с Японией. Занятия в институте между тем продолжались обычным порядком[729]. С объявлением войны с Японией 27 января 1904 г. в свои части были откомандированы все офицеры-слушатели Восточного института[730]. Несмотря на условия военного времени, весной 1904 г. в Восточный институт был произведен набор на I курс офицеров-слушателей из войск, дислоцированных в Европейской России[731].

Тема участия офицеров-слушателей в русско-японской войне получила достаточно широкое освещение в литературе[732] и для целей настоящего исследования представляет интерес только как эпизод истории офицерского отделения Восточного института. В этой связи мы ограничимся сообщением сведений, дающих общую картину.

Точной цифры, определяющей число офицеров-слушателей Восточного института, участвовавших в русско-японской войне, не существует. Сведения, представленные официальными источниками, разнятся – от 18 до 30 чел[733]. Также отсутствуют данные по убитым и раненым офицерам. Известно о гибели штабс-капитана 2-го Восточно-Сибирского стрелкового полка А. П. Селиверстова (набор 1902 г.) и вольнослушателя мичмана Б. А. Хрущова (погиб на транспорте «Енисей» в Порт-Артуре 29 января 1904 г.). Офицеры-выпускники и слушатели в период войны занимали различные должности, на которых требовалось знание восточных языков. Многие были прикомандированы к штабу главнокомандующего, штабам армий и корпусов, занимали разнообразные должности в органах разведки действующей армии. В задачи офицеров-восточников в период войны входила организация разведки, допросы военнопленных, опросы местного населения, перевод японских боевых документов. Наибольшую известность в период войны получили капитан С. В. Афанасьев, штабс-капитаны В. И. Надаров, А. П. Болобан, В. В. Блонский, подъесаулы К. А. Кременецкий, В. М. Мендрин, поручик В. Н. Шаренберг и др.

Не все офицеры приняли участие в войне как языковые специалисты, были и те, кто прошел войну в составе строевых частей, командуя подразделениями. К примеру, подполковник И. Е. Иванов (набор 1903 г.) командовал ротой в 1-м Восточно-Сибирском стрелковом полку[734]. За героизм и мужество во время боевых действий удостоен ордена Св. Георгия 4-й ст. и пяти боевых орденов. Поручик П. М. Иванов-Мумжиев (набор 1903 г.), защитник Порт-Артура, был контужен, попал в японский плен. За подвиги на войне удостоен золотого оружия с надписью «За храбрость».

Обобщение опыта военно-востоковедной деятельности выпускников и офицеров-слушателей по итогам русско-японской войны и выработка соответствующих рекомендаций для использования этого опыта в учебном процессе не явились заботой со стороны конференции Восточного института. В период, когда сам институт переживал тяжелый внутренний кризис, на такие специфичные вопросы никто не обращал внимания. Впрочем, что можно было спросить с конференции Восточного института, когда более высокие и профильные организации – ГУГШ, Главный штаб, штаб Приамурского военного округа – не озаботились сбором и обобщением опыта деятельности офицеров-восточников в период войны с Японией. Одиноко звучали в русской прессе голоса офицеров-восточников, призывавших учесть трагический опыт войны для реформы всей системы подготовки русских военно-востоковедных кадров. Обобщения этого ценного и поучительного опыта военным ведомством так и не было сделано.

К концу 1904 г. резко обострилось положение на театре русско-японской войны в связи с неудачным исходом сражения на р. Шахэ (конец сентября) и капитуляцией крепости Порт-Артур (23 декабря). Из-за угрозы возможной блокады Владивостока не только с моря, но и с суши новый директор Восточного института Д. М. Позднеев возбудил перед министром народного просвещения В. Г. Глазовым вопрос о переезде института в Верхнеудинск. В начале января 1905 г. помощник командующего войсками Приамурского военного округа генерал-лейтенант М. С. Андреев сообщал Глазову о признании необходимости переезда Восточного института в Верхнеудинск и об отданных распоряжениях военному губернатору Забайкальской области для поиска помещений и приема личного состава института. Ввиду экстренной эвакуации учебных заведений из Владивостока было отдано распоряжение о начале эвакуции института еще до получения подтверждения министра народного просвещения. Это дало в дальнейшем основание некоторым профессорам института утверждать, что переезд института в Верхнеудинск был осуществлен «под секретом, без участия конференции». В Забайкалье прибыли весь штатный профессорско-преподавательский состав, 61 студент, 10 офицеров-слушателей и 6 посторонних слушателей[735].

История переезда и пребывания Восточного института в Верхнеудинске получила достаточно полное освещение в научной литературе[736], и мы не будем останавливаться на этом вопросе подробно. Для темы нашего исследования представляют интерес преимущественно вопросы, относящиеся к жизни и деятельности офицерского отделения в указанный период времени. В этой связи весьма ценные сведения предоставляют воспомининия подполковника Поморцева, непосредственного участника событий. Ввиду историографической ценности документа приведем его по возможности в более развернутом виде.

«В Верхнеудинск прибыли 4 февраля, – сообщал Поморцев. – Лекции предполагалось начать с 14 февраля. Но занятиям в этом году так и не суждено было начаться. Волна всероссийского народного движения докатилась до Верхнеудинска и повергла институтскую жизнь в полный хаос. Произошел конфликт между студентами и профессорским персоналом[737]. Все разделились на три лагеря: 1) директора (в единственном числе), желающего продолжать занятия; 2) профессоров, наружно сочувствующих легальности, а тайно подталкивающих студентов добиваться автономной университетской свободы; 3) и наконец студентов, игравших роль неспокойного воинствующего элемента, но вместе с тем и понурого стада, и в конце концов пострадавших как материально, так и морально.

Офицеры в большей своей части, конечно, остались вне партий. Я нарочно отмечаю подробно об этом конфликте, так как ему суждено было играть выдающуюся роль во всем будущем ходе занятий в институте и, в частности, в подготовке офицеров.

Телеграммой губернатора 20 февраля все студенты исключались из института, а офицеров приказывалось откомандировать в свои полки. Но такой неожиданный оборот дела был совсем не по вкусу директору. Институт без слушателей – явление ненормальное, могут совсем закрыть институт. Все это заставило директора усиленно хлопотать об оставлении офицеров как единственных слушателей при институте. Помог делу случайный проезд через Верхнеудинск вновь назначенного [Приамурского] генерал-губернатора генерала от кавалерии Хрещатицкого[738], который по докладу директора приостановил исполнение телеграммы об откомандировании офицеров и приказал ждать его особого о том распоряжения, которое пришло лишь в конце апреля, а до этого пришлось жить в неопределенном положении, готовясь каждый момент к отъезду. Заниматься при таком положении, конечно, было трудно»[739].

Война с Японией еще продолжалась, когда был поднят вопрос о продолжении практики летних заграничных командировок. В конце апреля в институт поступило распоряжение Главнокомандующего генерала от инфантерии Н. П. Линевича отправить офицеров в летнюю командировку. При этом было выражено пожелание, чтобы поездки были по возможности соединены с разведкой назначенного для командировки района. Отъезд в командировки офицеров-слушателей состоялся довольно поздно по причине того, что перевод денежных средств из штаба Приамурского военного округа пришел лишь 24 июня. Основными районами командировок стали Северная Монголия и Китай: Урга, Улясутай, Кобдо, Сайр-усу, Соцынхановский аймак, Калган, Пекин, Тяньцзин, район строившейся Шаньсийской железной дороги и северо-восточная часть Печилийской провинции. Все командированные офицеры представили отчеты применительно к полученным инструкциям и программам[740].

Командировки еще более дезорганизовали учебный процесс на офицерском отделении; особенно пострадали офицеры I курса, фактически не занимавшиеся с января по апрель 1905 г. «Я лично, – отмечал подполковник Поморцев, – был против этой командировки: 1) прошедшие едва половину курса офицеры прямо-таки не были подготовлены к главной цели командировки – практическому изучению китайского языка; 2) еще более рельефно выступала нецелесообразность командировки при избрании институтом местом командировки Монголии, где учиться китайскому языку совершенно невозможно; 3) более целесообразно было бы просто оставить офицеров при институте, чтобы подготовиться к осеннему экзамену для перехода на II курс. Мне от института была назначена командировка в Цэцэнханский аймак с особым заданием. Считая это задание невыполнимым по незнанию ни китайского, ни монгольского языка, я подал директору института рапорт»[741].

В представленном рапорте Поморцев просил изменить ему маршрут летней командировки, чтобы иметь возможность произвести тайную разведку Восточной Монголии, непосредственно прилегающей в театру военных действий. С этой целью он намеревался из Цицикара по Пекинскому тракту проехать в Шина-Гутер, откуда направиться к западу через Болочен к кумирне Улан-Халга и далее в Хайлар. Директор Восточного института отклонил просьбу Поморцева под предлогом того, что выбранный им район очень опасен, и директор не вправе взять на себя ответственность в случае непредвиденных обстоятельств. Кроме того, директор заявил, что предложенный Поморцевым план не соответствует установившимся в институте взглядам на летние командировки ввиду решения исключительно военных вопросов. Вместе с тем директор института сделал запрос в штаб Приамурского военного округа о возможности такой поездки, но из Хабаровска также пришел отрицательный ответ. В результате Поморцеву пришлось отказаться от своего плана и совершить рекогносцировку в одном из районов Восточной Монголии общей протяженностью 800 верст пути. По итогам поездки Поморцев представил описание района рекогносцировки, снабдив его картой с подробной легендой.

По причине позднего возвращения из летних командировок не все офицеры-слушатели успели подготовиться к сдаче переводных экзаменов. Некоторые из них по совету директора института предпочли остаться на повторном курсе, чтобы получить более фундаментальную подготовку по восточным языкам. Среди таких офицеров-слушателей оказался и подполковник Поморцев, в связи с чем он выпускался годом позже своих однокурсников.

В записке Поморцева также имеются сведения о событиях в Восточном институте в зимний период обучения 1905 г. Весьма интересным моментом в записке является упоминание об участии части офицеров-слушателей в революционных событиях во Владивостоке. «Я уже сказал, – отмечал Поморцев, – что в институте читались лекции, когда я вернулся из командировки 15 сентября. Присутствовали на лекциях десять офицеров и три неисключенных студента. Эти занятия продолжались недолго. 17 сентября исключенные студенты устроили демонстрацию, институт был закрыт для занятий и стал охраняться часовыми. 30 сентября произошло оплевание директора студентами[742]. Затем было приказано приготовляться к переезду во Владивосток[743], куда выехали 13 октября, прибыли 23-го. 30 октября вспыхнуло восстание матросов и солдат. Страшный разгром города парализовал всякую деятельность.

Чтение лекций возобновилось 15 ноября, но через неделю опять прекратилось. Забастовали студенты, ранее исключенные, но теперь вновь принятые. Я просил тогда читать лекции для офицеров, но этого не сделали, а один из профессоров в частном разговоре выразился, что группа офицеров подала петицию с требованием не начинать чтение лекций, так как текущие политические события настолько поглощают все внимание, что не дают возможности заниматься науками. Текущая действительность как будто подтвердила эту петицию. В конце ноября начались офицерские митинги в гарнизонном собрании с разрешения и под председательством коменданта крепости. Последний самый бурный митинг был 13 декабря.

К этому времени относится приказание о выборных курсовых офицерских старостах и о совете этих старост. Офицерские митинги в институте следовали один за другим. Рождественские каникулы прошли тревожно. 19 января [1906 г.] снова вспыхнуло восстание матросов и дало повод профессорской конференции снова не начинать чтение лекций до летних командировок»[744].

Сразу после окончания войны с Японией набор офицеров-слушателей в Восточный институт был продолжен. В течение 1906 и 1907 гг. для продолжения занятий в институт возвратилась большая часть офицеров-слушателей старших курсов довоенных наборов. По состоянию на конец 1905 г. на офицерском отделении Восточного института числилось штатных офицеров-слушателей – 52 чел., посторонних слушателей – 25 чел. Эти офицеры распределялись по курсам следующим образом: на I курсе – 23 штатных офицера-слушателя / 6 посторонних; на II курсе – 19 штатных / 1 посторонний; на III курсе – 10 штатных; на IV курсе офицеров не имелось[745].

Офицеры, выпуск которых должен был состояться весной 1904 г., убыли на театр военных действий без сдачи выпускных экзаменов. По ходатайству конференции Восточного института и министра народного просвещения в апреле 1905 г. последовало Высочайшее соизволение на выдачу штабс-капитанам С. В. Афанасьеву и М. Н. Козлянинову установленных свидетельств об окончании института без производства установленных испытаний[746].

Служба полковника Степана Васильевича Афанасьева (1871–1939) была неразрывно связана с военным востоковедением. По выпуску из института он занимал должности помощника военного агента в Китае (1907), негласного военного агента в Китае (1910), императорского российского консула в Цицикаре (19111918). Участник похода в Китай 1900–1901 гг. и русско-японской войны. Автор ряда востоковедных работ. Служебные донесения С. В. Афанасьева из Китая в ГУГШ представляют собой ценный источник по истории Китая начала XX в.

Особенностью первого послевоенного набора (1906 г.) стал приток на офицерское отделение боевых офицеров, прошедших хорошую школу русско-японской войны. Среди поступивших был штабс-капитан 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Матвей Яковлевич Бурневич – участник обороны Порт-Артура, только что вернувшийся из японского плена. За подвиги во время войны М. Я. Бурневич, трижды раненный, был удостоен ордена Св. Георгия 4-й ст. и пяти боевых орденов.

Переводные экзамены в Восточном институте весной 1906 г. не проводились, а были перенесены на осень. По причине отсутствия офицеров-слушателей на старшем курсе выпуска офицеров в этом году не производилось. Летом 1906 г. состоялись летние зарубежные командировки офицеров-слушателей. Точных сведений о числе офицеров, отправленных в командировки, и о местах стажировок не имеется. Известно лишь, что слушатель II курса капитан А. И. Кравцов в период летней командировки успел совершить поездки в Китай и Японию[747].

Подробности летней командировки 1906 г. приводятся в записке подполковника Поморцева: «Решено было все-таки отправить [офицеров] в летнюю командировку. Конечно, после бесполезно проведенной зимы нельзя было ждать пользы от командировок. Было более чем ясно, что летом будут готовиться по учебникам к экзамену, для чего не было никакой нужды ехать за тридевять земель и тратить напрасно деньги. Но конференции института необходимо было показать, что институтская жизнь, несмотря ни на что, все-таки течет нормальным порядком. Отсутствие же командировок нарушило бы гармонию.

Имея в виду летом только готовиться к испытательному экзамену, я избрал для командировки город Нингуту[748] как ближайший к железной дороге. В этом городе я нашел еще шесть офицеров, очевидно руководствовавшихся теми же соображениями, что и я. Занятый всецело подготовкой к экзамену, я имел мало времени для практических занятий и наблюдений. Эта командировка была бесполезна. А если к этому добавить сырую, располагающую ко всяким болезням фанзу вместо приветливой культурной обстановки, то, пожалуй, еще можно прибавить, что командировка навредила успеху занятий. В начале сентября я вернулся из командировки, чтобы держать экзамен»[749].

Летние командировки офицеров-слушателей в Японию были продолжены сразу после окончания русско-японской войны. Особенность их была в том, что до 1909 г. они производились штабом Приамурского военного округа без формального уведомления русского военного агента в Японии. Это вызывало энергичный протест со стороны военного агента Генерального штаба полковника В. К. Самойлова, полагавшего, что бесконтрольное пребывание офицеров в Японии может явиться источником разного рода недоразумений с японскими властями. В сентябре 1906 г. Самойлов представил в штаб Приамурского военного округа рапорт, в котором изложил свой взгляд на летние командировки офицеров-слушателей в Японию. Он высказался за необходимость упорядочения вопросов, связанных с проживанием и материальным обеспечением офицеров-слушателей. Самойлов считал, что офицеры, прибывшие в Японию без достаточных денежных средств, вынуждены будут поневоле селиться в дешевых гостиницах и в сомнительных местах, где могут стать объектом провокаций со стороны японской полиции. Он замечал, что содержание офицера-слушателя, командируемого в Японию в 1908 г., составляло в среднем 180 руб. в месяц, в то время как минимальная сумма расходов в месяц по опыту прежних лет составляла 400 руб[750]. Стажеры из европейских армий получали значительно большие суммы: французские офицеры – 12 000 франков, германские офицеры – 14 000 марок в год[751]. Еще большее денежное довольствие имели британские офицеры, которые кроме основной суммы получали специальные премии за успешно сданные языковые экзамены.

Полковник Самойлов настаивал на необходимости предварительного отбора кандидатов для поездок в Японию. Он считал, что накануне командировки следует выяснить, «способно ли данное лицо достигнуть каких-либо результатов в деле изучения языка», поскольку «опыт показывает, что далеко не каждый может изучать своеобразный японский язык: у одного недостает музыкальности слуха, у другого – недостатки произношения и т. д.»[752]. Самойлов также считал, что необходимо всемерно поощрять талантливых строевых офицеров, которые стремятся самостоятельно изучить японский язык и подают в этом деле большие надежды, справедливо замечая, что «чем больше мы будем поощрять подобные желания со стороны офицеров, тем будет больше пользы для будущего». В качестве примера Самойлов приводил поручика В. П. Костенко[753], который принялся за изучение японского языка, еще находясь в японском плену, и добивался от командования права предоставить ему возможность продолжить обучение в Японии.

Имелся у Самайлова и негативный опыт в связи с самостоятельным изучением офицерами японского языка. В августе 1905 г. сотник 4-й Забайкальской казачьей батареи С. А. Толузаков обратился на Высочайшее имя с просьбой разрешить ему совершить поездку в Японию «для изучения нашего врага во всех отношениях, дабы в будущем нашем столкновении с ним знать его так, как он изучил нас перед последней войной. Усвоить его язык как родной, изучить его слабые и сильные стороны»[754]. 21 февраля 1906 г. последовало Высочайшее соизволение на прикомандирование сотника Толузакова к российской миссии в Токио в распоряжение военного агента. Для поездки Толузакову были выделены огромные для послевоенного времени средства – кроме сохранения оклада по чину ему выделялось 3320 руб. содержания в год, 800 руб. подъемных и 580 руб. золотом на обоснование в Японии[755].

В середине июня 1906 г. Толузаков прибыл в Японию. Через две недели он заявил военному агенту полковнику Самойлову о невозможности прожить в Японии на выделенные средства. По прошествии двух месяцев пребывания Толузакова в Японии Самойлов докладывал в ГУГШ о его полной бесполезности. «Поручик Толузаков как помощник, – сообщал в донесении Самойлов, – мне совсем не годится: он мало подготовлен для этого, не знает никаких языков (я сомневаюсь в успехе его занятий японским и английским языками, так как до сих пор не слышал от него ни одного слова на этих языках) и слишком молод. А если к этому прибавить привычку писать в газеты, большую болтливость и склонность все преувеличивать, то станет ясно, что я не могу даже поручить ему никакой работы, в особенности такой, где есть секретные сведения»[756]. В сентябре 1906 г. Толузаков был отозван из Японии.

В сентябре 1906 г. полковник В. К. Самойлов отправил в штаб Приамурского военного округа рапорт, в котором замечал, что в его служебные обязанности не входит следить, «как и где занимаются офицеры и какая может быть польза от их пребывания в Японии», и предлагал внести ряд изменений в практику командирования офицеров-слушателей. Основные положения его рекомендаций сводились к следующему: 1) сообщать военному агенту заранее списки командируемых офицеров с тем, чтобы он мог уведомлять об их прибытии Военное министерство Японии для избежания возможных осложнений; 2) вменить офицерам в обязанность уведомлять военного агента о своем прибытии и местожительстве; 3) предупреждать офицеров заранее как о том, что жизнь в Японии дорога, так и о невозможности выдачи пособий через посольство (консульство, военного агента); 4) предупредить офицеров о невозможности получать частную корреспонденцию из России через посольство с пометкой «до востребования»; 5) не выдавать полностью содержание офицерам на руки, «имея в виду слабость характера», а переводить его частями через Русско-Китайский банк, чтобы впоследствии им было с чем выехать в Россию; 6) внушить офицерам держать себя прилично, одеваться в штатское платье (но при этом «не в рубахи, как рабочим») и помнить, что «за каждым шагом их следят и осмеивают в лице их всю русскую армию»; 7) командируемых офицеров желательно снабжать удостоверениями во избежание недоразумений, так как имелись прецеденты, когда лица, исключенные из службы, выдавали себя за офицеров[757].

В 1907 г. из Восточного института была отчислена большая группа офицеров-слушателей: корнет В. В. Гусковский, штабс-капитан С. Н. Здоренко, поручики Арапов, Веселкин, Зимовнов, Копылов, Сомов, Скворцов, подпоручики Жилинский, Оноре, Сецинский[758].

Выпуск офицеров-слушателей в 1907 г. состоялся 3 февраля, на три месяца раньше установившейся в институте даты. Отдельно от основной группы сдал выпускные экзамены капитан К. И. Теренин-Рыбников (16 мая). В этом году выпускалось шесть офицеров, которые проходили обучение в следующих языковых отделениях: китайско-маньчжурское – 3 чел.; японско-китайское – 1 чел.; корейско-китайское – 2 чел.

Среди выпускников 1907 г. следует отметить военно-востоковедную деятельность наиболее выдающихся из них. Войсковой старшина Василий Мелентьевич Мендрин (1866–1922) – участник похода в Китай в 1900–1901 гг. и русско-японской войны. В период учебы в Восточном институте командировался в Токио (1903), по окончании института оставлен в институте для приготовления к профессорскому званию, вышел в отставку, штатный преподаватель института (1910). Мендрин внес важный вклад в изучение японского языка, известен как переводчик японской литературы. Ценный научный архив В. М. Мендрина оказался утрачен в годы гражданской войны на Дальнем Востоке.

Капитан Валериан Николаевич Шаренберг[759] (1876 – после 1936 г.) по окончании института находился в распоряжении военного агента в Китае (ноябрь 1907 г.), состоял штатным преподавателем китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков. После 1922 г. находился в эмиграции, продолжая преподавать китайский язык в различных учебных заведениях. Занимался изученим китайских вооруженных сил, посвятил этому вопросу несколько работ. В период командировки в Китай издал первый в России словарь китайской военной лексики[760]. Словарь содержал ценные приложения с краткими сведениями о вооруженных силах Китая, таблицы форм одежды и знаков отличия китайской армии, условных знаков, принятых на китайских картах, наименование учреждений центральных и провинциальных органов власти. Шаренберг составил также учебное пособие по языку китайских военных текстов[761]. Активно сотрудничал с журналом «Вестник Азии» Общества русских ориенталистов в Харбине и опубликовал в нем несколько интересных статей.

Революционные события 1905–1907 гг., затронувшие Восточный институт, выявили непростую картину взаимоотношений между сочувствующими революционному движению студентами и офицерами-слушателями. Последние разделились на тех, кто негативно воспринял революционные события (бσльшая часть), и тех, кто колебался или симпатизировал революционерам. В период революционной смуты во Владивостоке между студентами и офицерами имело место несколько конфликтов, которые усилили взаимную подозрительность и неприязнь. В более поздний период эти отношения приняли спокойный характер и не приводили к каким-либо особым осложнениям.

Весьма любопытен взгляд подполковника Поморцева на внутреннюю атмосферу в институте тех дней и на взаимоотношения между профессорами, студентами и офицерами-слушателями. Не все в оценках Поморцева можно бесспорно принять за истину, но они важны как редкие свидетельства непосредственного очевидца событий.

«В январе месяце [1907 г.], – сообщал Поморцев, – лекции начались при сгущенной атмосфере. Учащим и учащимся надоело, видимо, заниматься. Надо было изыскать предлог прекратить занятия. Патентованный для этого способ – студенческая забастовка – теперь был неприменим. Главной преградой к этому были офицеры, которые в силу служебного положения, конечно, не могли примкнуть к забастовке, и лекции волей-неволей надо было читать. Необходимо было что-нибудь экстраординарное.

Решено было поссорить студентов с офицерами. Кто был инициатором этого дела, сказать не могу, но что все это было неслучайно (подчеркнуто Поморцевым. – М. Б.), положительно уверен. Я лично не верю, что существует антагонизм между студентами и офицерами, и никогда не испытывал на себе ни малейшей тени его, напротив, я всегда встречал с их стороны полную предупредительность и вежливость. Конечно, сам я старался быть всегда корректным по отношению к ним без вызывающей заносчивости и всегда был готов товарищески помочь всякому. Подобные взгляды я проводил и между офицерами.

Но как бы то ни было, 20 февраля инцидент был изобретен[762]. В результате офицерам приказано ходить на лекции с револьверами, а со стороны профессорской конференции последовало закрытие института для занятий. Лично для меня последствием этого инцидента была более чем резкая несправедливая выходка директора (профессора А. В. Рудакова. – М. Б.). Выходка была неожиданна для меня и беспричинна. Цель ее я могу лишь определить гадательно. Мне кажется, что для полноты скандала необходимо было столкновение офицеров с профессорами. Я, как старший[763], был подходящим объектом для этого. Малейшая моя ответная резкость была бы использована надлежащим образом. Я сдержался, и неблаговоление директора висит надо мной до сих дней»[764].

Взаимоотношения студентов и офицеров вызывали большое беспокойство у руководства института. Значительное увеличение числа офицеров-слушателей, последовавшее после введения в действие Приказа № 842 от 31 декабря 1905 г., фактически приводило к изменению профиля учебного заведения, в котором военные стали весьма значительным контингентом.

Инцидент, имевший место 20 февраля 1907 г., был использован руководством института для лоббирования идеи выделить офицерское отделение из структуры института. В представлении директора института профессора А. В. Рудакова на имя Приамурского генерал-губернатора от 25 июня 1907 г. отмечалось, что совместное обучение студентов и офицеров изменило саму идею учреждения Восточного института, заключавшуюся в подготовке гражданских специалистов для службы в административных учреждениях и торгово-промышленных заведениях русского Дальнего Востока и соседних стран Восточной Азии. По мнению Рудакова, выявилась полная несостоятельность идеи совместного обучения студентов и офицеров, что было обусловлено разницей мировоззрения, возрастом и степенью жизненного опыта. «В то время, – отмечал он, – как офицерство представляет обособленную общественную группу, связанную особыми традициями и служебною дисциплиною, студенчество состоит в огромном большинстве из молодых людей, еще не вступивших в жизнь и вместе с научною школой учащихся жить. К этому присоединяются еще по общему правилу различная предшествовавшая школа, затем – различия в условиях жизни и обучения студентов и офицеров, в частности резкое различие в материальной обеспеченности и тех, и других. Влияние всех этих обстоятельств усугубляется крайней теснотой помещений Восточного института, в которых смешиваются оба разнородных элемента. В силу этих вышеуказанных соображений и др., обучение значительного числа офицеров совместно и по одной программе со студентами не было естественным развитием строя и задач нашего высшего учебного заведения, но искажением его, с чем связана неизбежность внутренних неурядиц и столкновений между этими двумя элементами, столь разнородными по духу и несовместимости, в особенности – при нынешних условиях общественной и политической жизни России»[765].

По свидетельству подполковника Поморцева, профессора и преподаватели Восточного института вообще благоволили к студентам, что порождало политику двойных стандартов как во внутренней институтской жизни, так и в организации учебного процесса. Он также высказал мысль о существовавшей заинтересованности руководства института в ликвидации офицерского отделения. «Отношение профессоров, – отмечал Поморцев, – к студентам и офицерам совершенно различно: насколько первые желательны им, настолько вторые мешают им. Объясню это подробнее. Студенты необходимы для института, их в нем мало, ежегодно кончают около 10 человек, их надо привлечь, иначе институт без студентов может быть закрыт. Но как же привлечь студентов в институт?.. Очень просто: по возможности поверхностно относиться к их научным познаниям, легко переводить с курса на курс и легко выдавать дипломы при выпуске. Только такая поблажка может удержать студентов в стенах института. Сделать же это можно без всякого риску:

автономное высшее учебное заведение никем не контролируется[766], а по окончании студенты сами за себя отвечают.

Совсем другое дело офицеры: их выпускные познания контролируются военным начальством, надо дать им действительные знания, чтобы поддержать реноме института, но на экзаменах очевидно трудно сделать явную несправедливость: поставить студенту за худшее знание лучшую отметку, чем более знающему офицеру, экзаменующемуся рядом, хотя это и бывает. Другое дело, отделить студентов от офицеров, тогда все пойдет как по маслу. К познаниям студентов по-прежнему можно относиться легко, на офицеров можно приналечь. Выгодно это отделение и в материальном отношении – можно получать вознаграждение за двойное чтение лекций. Это последнее обстоятельство, по-моему, именно было главною причиною инцидента 20 февраля 1907 года. Мешают офицеры и в случае забастовок студентов, они не присоединяются к забастовкам, – волею-неволею, а надо читать [лекции]»[767].

Мнение А. В. Рудакова о разных государственных задачах, стоящих перед студентами и офицерами, было вполне характерным. Либеральное подыгрывание руководства института протестным настроениям в студенческой среде и шатание мысли в вопросе о государственных интересах были очевидны и не могли остаться незамеченными со стороны офицеров-слушателей.

Генерального штаба капитан В. В. Кривенко в специальной записке, представленной в Главный штаб, отмечал, что Восточный институт отличался «абсолютным отсутствием руководящих идей как научных, так и государственных – национальных, сводящих всю работу к механическому прохождению известного числа параграфов хрестоматии грамматики или текстов, при чем затериваются и главная цель – познание народов Востока во всей совокупности их черт, и главный смысл – готовить из нас, русских, работников, способных принести пользу Отечеству на поприще соревнования и борьбы с этими народами»[768].

В другом месте записки капитан Кривенко критически высказывался об общей атмосфере, сложившейся в институте: «Никакая работа не способна быть производительной, раз в основу ее не заложены и могущие служить стимулом [побуждения], вечно зовущие к труду. И в области высших наук такими факторами являются: интерес к предмету и любовь к делу, которому собираются служить. В жизни института этот интерес направлялся бы к постижению народов Востока, а любовь и преданность делу отождествлялась бы с увлечением патриотической идеей служить русскому национальному делу на этой отдаленной нашей окраине. И учебное заведение не в праве игнорировать эту психологическую область настроений своих адептов, ибо на рассвете этих чувств – залог лучшего успеха. <…> Между тем в жизни Восточного института нет и намека на подобное отношение. Сухо, бесталанно и даже ненаучно преподается сухая материя, расписанная по курсам и параграфам, а вся идейная сторона дела никогда не видит света. Мы прибыли в институт полные желания начать трудную, но важную работу, а нас никто даже не встретил живым словом поощрения и призыва. Мы аккуратно высиживали часы в аудитории, и ни разу ни один лектор не попытался увлечь нас, обрисовав хоть отдаленными контурами облик тех народов, таинственная жизнь которых должна быть нами разгадана в будущем. Мы слушали целый год сухой перечень разных иностранных исследователей стран Востока, но ни разу никто с кафедры не сказал нам ни слова о том, какова роль России на Дальнем Востоке, в чем смысл и цель пребывания нашего на этом Востоке, как исторически тянулись мы к нему, на что Россия может надеяться и к чему стремиться здесь. В разгар учебного года в Китае умер наш посланник[769], а в Восточном институте никому и в голову не пришло отметить это событие, дать нам очерк работы покойного, трудившегося над близким нам делом, дать хотя бы критическую оценку его деятельности, указав на промахи, на ошибки, вредившие русскому делу в Китае. <…> Восточный институт – это заведение космополитическое по тому индифферентизму, с каким оно относится к идеалам государственным, и по той формальности и бездушию, с каким оно относится как к окружающему миру, так и к тем, кто идет в него учиться. <…> Такое отношение института в лице ученой корпорации кладет неизгладимый отпечаток на жизнь этого заведения: он сквозит равнодушием, ироническим отношением со стороны преподавательского состава, он же еще ярче отражается апатией, частой ленью и большой озлобленностью учащихся, все помыслы коих вскоре уходят на заботы об подыскании теплых мест, где платят дороже.

Для офицеров-слушателей атмосфера Восточного института в этом смысле прямо отрава. Уже со II курса трудно найти среди них охотников вернуться в будущем в строй и очень часто слышишь рассуждения: “Пойду коммивояжером или поступлю приказчиком в немецкую фирму, но в строю шагать – благодарю покорно”»[770].

В представленном на имя Приамурского генерал-губернатора документе директор Восточного института высказался в пользу идеи создания при институте «особых курсов для офицеров». Основным условием создания таких курсов ставилась необходимость пересмотреть учебную программу для офицеров, убрав из нее «известный балласт» (по определению профессора А. В. Рудакова) в виде предметов, не представляющих интереса для последующей служебной деятельности офицеров. В интересах военного ведомства предлагалось ограничить обучение офицеров трехлетним сроком, а в программу обучения включить изучение восточных языков в разговорной и письменной форме, английского языка, географии, этнографии и культуры стран Дальнего Востока. По специальности изучаемых языков предлагалось разделить курсы на отделения: китайское, китайско-монгольское, китайско-маньчжурское, японское, японско-корейское. При необходимости военное ведомство могло бы дополнить учебную программу специальными военными предметами. Прослушавшим курсы и выдержавшим установленные испытания предлагалось предоставлять права и преимущества окончивших высшее учебное заведение военного ведомства.

В целом предложение профессора А. В. Рудакова выглядело вполне рациональным, но военное ведомство еще не было готово к реализации проекта самостоятельного военно-востоковедного учебного заведения на Дальнем Востоке как по причине отсутствия средств, так и в связи с неясностью самой концепции подготовки военно-востоковедных кадров, которая тогда еще только обсуждалась в центральных и региональных органах военного управления. Приамурский генерал-губернатор обещал внимательно изучить вопрос совместно с министром народного просвещения. Между тем в архивных фондах не удалось обнаружить материалов, связанных с рассмотрением этого проекта в военном ведомстве. Неизбежные финансовые затраты, связанные с проектом, и начавшийся в военном ведомстве пересмотр общей постановки изучения офицерами восточных языков оставляли мало надежд на какое-либо дальнейшее развитие проекта, и он был оставлен без движения.

Летние командировки офицеров-слушателей в 1907 г. вернулись к обычной схеме организации. Вместе с офицерами слушателями за границу командировался выпускник 1907 г. капитан К. И. Теренин-Рыбников, посетивший Нингуту для изучения китайского языка и быта китайцев. С тем, чтобы полнее представить картину летних командировок 1907 г., вновь обратимся к записке подполковника Поморцева. «На этот раз, – сообщал Поморцев, – летняя командировка была при благоприятных условиях. Экзамены были кончены. Можно было свободно предаться практическим занятиям. Обаятельный город, я был в Пекине, культурная обстановка – все заставляло думать, что на этот раз командировка будет плодотворна. Если эти предположения не вполне оправдались, то лишь благодаря непредвиденным случайностям: болезни от укуса скорпиона[771], инциденту с китайскими солдатами, неприсылке своевременно жалованья и отчасти удушливому непривычному жару. Но, несмотря на все это, можно с уверенностью сказать, что это была первая командировка, соответствовавшая своему назначению»[772].

Командировка офицеров в Японию летом 1907 г. получила неожиданное осложнение. 14 августа 1907 г. в токийском парке Сиба средь бела дня японским фанатиком Имамурой Сётаро был зарезан Маэда Кёцугу, лектор японского языка в Восточном институте. Накануне японская пресса обвиняла Маэду, ненадолго вернувшегося в Японию по семейным делам, в шпионаже в пользу России, в том, что он якобы состоял личным переводчиком генерала А. Н. Куропаткина во время войны и пр. Убийство «русского шпиона» подняло большую шумиху в прессе и взволновало японское общество, в котором имелось немало людей, открыто восхищавшихся Имамурой Сётаро. Сразу после убийства многие русские стали покидать японскую столицу. Происшествие оказало тяжелое впечатление на весь личный состав Восточного института, особенно на тех студентов и офицеров, которые находились в это время в летней командировке в Японии. Российское посольство отправило руководству Восточного института меморандум, в котором просило усилить меры личной безопасности для преподавателей, студентов и офицеров, командируемых с научной целью в Японию[773]. Программа летних командировок в Японию в 1907 г. была свернута, и практиканты отозваны в Россию.

В скором времени после возвращения из Японии ротмистр А. Н. Титов, поручик Е. А. Федоров и капитан В. И. Кеммриц обратились к конференции института с просьбой перевести их с японско-китайского отделения на китайско-маньчжурское. Просьба была обоснована «особо тяжелой обстановкой в Японии после убийства лектора института З. А. Маэды»[774]. Свернутая программа летней командировки не позволила поручику Маю пополнить знания в японском языке, и он просил конференцию института оставить его на повторный год на III курсе[775].

В августе 1907 г. на офицерское отделение Восточного института были зачислены 22 офицера, из которых штатных – 9 чел., сверхштатных – 13 чел.[776] Особенностью этого набора стало значительное увеличение среди поступивших офицеров из частей, дислоцированных в Европейской России, – 10 чел., в то время как от войск Дальнего Востока было принято 12 чел. Впервые на офицерское отделение института был принят офицер от войск Гвардии – Л.-гв. Кексгольмского полка поручик О. К. Струве. Обращает на себя внимание и тенденция к снижению возраста поступавших[777]. Среди поступивших было немало офицеров в чине поручика и подпоручика (эта категория полностью доминирует в пехотных частях), штабс-капитаны (подъесаулы) представлены двумя артиллерийскими, одним пехотным и одним казачьим офицерами.

Предписанием штаба Приамурского военного округа капитану Корпуса военных топографов А. Н. Картыкову было разрешено слушать лекции в Восточном институте в качестве вольнослушателя[778]. Капитан Картыков состоял в должности начальника съемочного отделения Приамурского ВТО и с 1906 г. принимал участие в масштабных работах 1-й Маньчжурской съемки[779]. Знание китайского и маньчжурского языков было весьма востребовано среди военных топографов, находившихся на работах в Маньчжурии. А. Н. Картыков явился единственным представителем Корпуса военных топографов, обучавшимся в Восточном институте.

Наличие во вновь принятом контингенте значительного числа офицеров из Европейской России, преобладание группы «поручик – подпоручик», наличие офицера Гвардии – все это может косвенно указывать на возросшую после русско-японской войны популярность офицерского отделения Восточного института среди офицеров императорской армии. Более того, образовался значительный конкурс среди офицеров, желавших поступить в Восточный институт. Отбор на предварительных экзаменах в военных округах по-прежнему оставался строгим. К примеру, несколько лет самостоятельно изучавший китайский язык и даже организовавший занятия по этому языку с офицерами 5-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии есаул П. З. Черепахин пытался поступить в Восточный институт в 1907 г., но не прошел по конкурсу[780]. При этом приемная комиссия оставила совершенно без внимания тот факт, что есаул Черепахин был участником войны с Японией, имел боевые награды и находился полтора года в японском плену.

К 1907 г. относится история введения в программу обучения Восточного института тибетского языка. Впервые вопрос о необходимости изучения тибетского языка в качестве самостоятельного предмета с открытием отдельной кафедры был поставлен конференцией института в 1902 г. По представлению директора института А. М. Позднеева министр народного просвещения летом 1902 г. входил в переписку с министром финансов относительно возможности создать в институте кафедру тибетского языка. Министр финансов статс-секретарь С. Ю. Витте в ответе от 6 сентября 1902 г. уведомил, что «изучение тибетского языка, представляющего главным образом лишь научный интерес, едва ли может быть признано настолько значительным в практическом отношении, чтобы для него следовало учреждать особую кафедру при Восточном институте»[781].

Профессор А. М. Позднеев не соглашался с мнением министра финансов, считая, что изучение тибетского языка важно не только с точки зрения общенаучного интереса, но в связи с политическими процессами, протекающими как в самом Тибете, так и вокруг него. Позднеев замечал в этой связи: «Политические интересы России настоятельно требуют с нашей стороны соответствующего противодействия подготовляющемуся захвату [Тибета англичанами], и настоящим оружием для предстоящей борьбы мы будем, несомненно, располагать лишь в том случае, если у нас будет начато изучение тибетского языка и самого Тибета – в согласовании этого изучения с современными политическими и лингвистическими требованиями, как это проектировалось конференцией Восточного института»[782]. Ввиду важности вопроса, Позднеев обращался к министру народного просвещения с просьбой представить проект о создании кафедры тибетского языка на рассмотрение Государственного Совета.

Значительную поддержку идея изучения тибетского языка в Восточном институте получила со стороны Г. Ц. Цыбикова, приглашенного в институт в 1902 г. в качестве руководителя практическими занятиями студентов-монголоведов. Цыбиков, совершивший в 1899–1901 гг. под эгидой ИРГО путешествие в Лхассу, считался большим знатоком тибетского языка и Тибета и пользовался определенным влиянием в Главном штабе, по заданию которого им в ходе тибетской экспедиции был выполнен ряд секретных поручений. В 1905 г. Цыбиков представил руководству Восточного института докладную записку о необходимости изучения тибетского языка и Тибета в связи с развитием монголоведения. В записке Цыбиков замечал, что «от тибетцев монголы заимствовали религию, а некоторые из них – и всю современную культуру», в связи с чем возникает необходимость «преподавание монголоведения <…> соединить с тибетоведением»[783].

27 октября 1907 г. директор Восточного института профессор А. В. Рудаков внес на рассмотрение конференции вопрос о целесообразности включения в программу института тибетского языка «хотя бы в качестве необязательного курса». 31 октября того же года конференция на своем заседании рассмотрела вопрос о «возможной постановке преподавания тибетского языка в Восточном институте». В своем выступлении на конференции Цыбиков сообщил о готовности начать преподавание тибетского языка в 1907–1908 академическом году. Он высказался за необходимость параллельного изучения литературного и разговорного тибетского языка и рекомендовал в отношении разговорного языка выбрать лхасское наречие, т. е. наречие Центрального Тибета. Им было указано на практически полное отсутствие учебных пособий для нового курса и на необходимость разработки нового учебника взамен устаревшей грамматики академика Я. И. Шмидта[784].

Профессор Н. В. Кюнер поддержал идею о необходимости изучения тибетского языка в Восточном институте ввиду его большой важности для изучения Центральной Азии в целом и Монголии в частности. «Утверждение в Тибете буддизма, – отмечал Н. В. Кюнер, – и в особенности выработка отличной формы его – ламаизма, который отсюда переходит в соседние области, придают Тибету особо важное значение в умственной и культурной истории монголов, и эта выдающаяся роль сохраняется поныне в лице далай-ламы, окруженного ореолом святости и религиозного престижа в глазах многих миллионов благоговейных поклонников его в Центральной Азии <…>. Между тем для изучения ламаизма необходимо знакомство с тибетским языком, а это заставляет нас высказываться лишний раз за своевременность и желательность открытия в институте курса тибетского языка и в связи с этим курса географии и истории, в частности – этнографии и ламаизма»[785].

Конференция поддержала идею учреждения курса тибетского языка, поручив ведение этого курса и. д. профессора Г. Ц. Цыбикову. На оплату его услуг предлагалось выделить 1000 руб. в год из свободных средств института. К концу 1907 г. Цыбиков закончил разработку курса лекций по тибетскому языку и получил разрешение конференции на их издание на типографской базе института. В январе 1908 г. пособие Цыбикова для изучения тибетского языка вышло в свет[786].

Введение в программу Восточного института тибетского языка в среде русских дальневосточных управленцев и ориенталистов было воспринято неоднозначно. В одной из статей, опубликованных в 1908 г. в газете «Харбинский вестник», анонимный автор, сравнивая программу обучения в Восточном институте и в берлинском институте восточных языков (Seminar fόr Orientalische Sprachen), отмечал: «Восточный институт позволяет себе такую роскошь, как мертвый маньчжурский язык <…>. Много хлопочут об открытии в институте кафедры тибетского языка. Это, может быть, и полезные языки, но не здесь на Дальнем Востоке, где 400 миллионов китайцев и 50 миллионов японцев готовятся нас поглотить»[787].

В начале 1908 г. тибетский язык начал преподаваться в Восточном институте в качестве необязательного курса первоначально для слушателей первого и второго курсов трех отделений – китайско-монгольского, японско-китайского и корейско-китайского. Большей популярностью тибетский язык пользовался у офицеров-слушателей китайско-монгольского отделения. Сдача переводных экзаменов для изучающих тибетский язык не была обязательна, и экзамены принимались экзаменационной комиссией только у тех офицеров-слушателей, которые достигли определенных результатов в изучении языка и подали в конференцию института соответствующее заявление с просьбой сдать переводной экзамен. В выпускное свидетельство офицера-слушателя вносилась запись о знании тибетского языка только в случае сдачи всех переводных экзаменов по полной программе курса. Как отмечалось в историческом очерке деятельности Восточного института, введение в программу тибетского языка «самым естественным образом завершило цикл языков Дальнего Востока, необходимых для изучения в России»[788].

10 декабря 1907 г. Цыбиков на заседении конференции представил список студентов и офицеров, выразивших желание изучать тибетский язык[789]. Как следует из списка, офицеры проявили большую заинтересованность в изучении языка – всего записались на курс 12 офицеров. Среди офицеров, пожелавших изучать тибетский язык, значились: первого курса – капитан К. П. Лисынов, штабс-капитан Г. Г. Фрейнат, поручики А. И. Акимов, В. Д. Песоцкий, И. Д. Спандег, подпоручик П. А. Рушен; второго курса – штабс-капитан П. Ф. Александрович, подъесаул И. А. Захаревский, поручики В. Г. Зиверт, И. Н. Кохан; третьего курса – поручики Поплавский, С. П. Троцкий-Сенютович. Несколько позже на курс записался офицер-слушатель второго курса поручик Д. М. Драуль.

Весной 1908 г. переводные экзамены по тибетскому языку сдали слушатели первого курса капитан Лисынов и подпоручик Рушен, оба с оценкой «отлично». Экзаменовались по тибетскому языку слушатели второго курса поручик Д. М. Драуль с оценкой «отлично» и третьего курса поручик С. П. Троцкий-Сенютович с оценкой «хорошо»[790].

В 1908–1909 академическом году схема преподавания тибетского языка несколько изменилась. Было образовано две группы: для начинающих изучать тибетский язык (3 часа в неделю) и для продолжающих изучение (2 часа в неделю). В первую группу входили 8 студентов и 6 офицеров, во вторую – 5 офицеров. Таким образом, в 1908–1909 академическом году тибетский язык изучали 11 офицеров[791].

В 1909–1910 академическом году в порядок изучения тибетского языка вновь были внесены изменения. Тибетский язык как предмет изучения не внесен в расписание учебных занятий, и, по всей видимости, занятия по нему велись факультативно во внеурочное время. В этом году в группу начинающих были зачислены офицеры – слушатели третьего курса поручик А. И. Калачев и подпоручик О. К. Струве. В группе продолжающих обучение числились только четыре офицера: первого курса штабс-капитан В. М. Драуль, третьего курса капитан К. П. Лисынов, штабс-капитан А. И. Цепушелов и подпоручик П. А. Рушен[792].

Насколько можно судить по имеющимся сведениям, 1910–1911 академический год стал последним, в течение которого велось преподавание тибетского языка[793].

К 1910 г. англо-русские отношения претерпели качественные изменения, особенно после подписания англо-русской конвенции 1907 г. о разделе сфер влияния в Центральной Азии, которая предусматривала взаимное невмешательство в дела Тибета. Ослабление напряженности на тибетском направлении привело к снижению интереса русского Генерального штаба к созданию кадра квалифицированных военных специалистов по Тибету и тибетскому языку.

В 1911 г. выпускные экзамены по тибетскому языку сдали капитан К. П. Лисынов, штабс-капитан С. П. Троцкий-Сенютович, поручики Д. М. Драуль и П. А. Рушен[794]. Они явились первыми офицерами-тибетологами в русской императорской армии.

1907–1908 академический год был одним из самых спокойных за всю историю Восточного института. Об этом свидетельствует и подполковник Поморцев: «В этом году занятия протекали нормальным порядком и были бы благотворнее, если бы не предшествовавшие годы застоя»[795].

В начале января 1908 г. есаул В. М. Мендрин с Высочайшего соизволения по ходатайству министра народного просвещения был оставлен в Восточном институте для приготовления к профессорскому званию по кафедре японской словесности. Это событие имело важное психологическое значение для всех офицеров-слушателей, служило своего рода признанием профессорско-преподавательским составом высокого потенциала офицеров в изучении восточных языков и научной деятельности.

В начале 1908 г. штаб Приамурского военного округа обратился к руководству Восточного института с просьбой дать отзыв на работу выпускника института подполковника Н. Д. Кузьмина «Корейский переводчик» на предмет целесообразности ее издания на казенный счет. Отзыв конференции института был в штаб округа отправлен, но содержание его остается неизвестным. Работа Кузьмина не была опубликована штабом округа.

В марте 1908 г. ГУГШ довело до штаба Приамурского военного округа отношение, согласно которому военный министр по согласованию с министром народного просвещения разрешил допустить состоящего в распоряжении военного агента в Пекине штабс-капитана Бородзича ежегодно к поверочным экзаменам в Восточном институте без расходов от казны с предоставлением этому офицеру в случае успешной сдачи выпускных экзаменов права на получение свидетельства об окончании института[796].

В конце учебного года стали известны результаты рассмотрения конференцией института переводных и выпускных работ офицеров старших курсов. Многие работы оказались исполнены на весьма высоком научном уровне. Представляет интерес характеристика профессорами института письменных работ офицеров-cлушателей III и IV курсов, представленных в 1907–1908 академическом году[797]. Отзывы относятся к работам штабс-капитанов Полевого, Блонского, Мизевского, есаула Кременецкого, подъесаула Славинского (все – IV курса) и слушателя III курса подъесаула Третьяка. Приведем некоторые из отзывов, относящиеся к работам, удостоенным конференцией института золотых медалей.

Профессор А. В. Рудаков в отзыве на работу штабс-капитана Полевого отмечал, что она «представляет перевод китайского сочинения “Бо-шань-хуэй-шуй-лу”, обнимающего собою описание Маньчжурии во всех отношениях. Перевод такой работы требует поэтому тщательного изучения китайской терминологии из области географии, этнографии, истории, административного устройства, народного быта, чему в свою очередь должен предшествовать ряд изысканий в соответствующих областях китаеведения вследствие неполноты словарей. Со своей задачей г. Полевой справился весьма удовлетворительно, так как его работа представляет хороший, осмысленный перевод текста, основанный на продолжительном, серьезном труде, а потому подобный добросовестный труд молодого китаиста заслуживает высшего одобрения – именно награждения золотой медалью»[798].

«Слушатель IV курса японско-китайского отделения штабс-капитан Блонский, – отмечал и. д. профессора Е. Г. Спальвин, – представил полный перевод мемуаров японского поручика Сакураи о порт-артурских боях под заглавием “Никудан”[799], буквально – “Мясные ядра”. Мемуары эти, выдержавшие в Японии ко времени представления перевода 18 изданий, <…> дают донельзя реальную картину о порт-артурских боях и настроениях под Порт-Артуром и представляют, как оригинальнейшее произведение современной военно-беллетристической литературы, самый выдающийся интерес, о чем единогласно свидетельствуют отзывы многочисленных японских органов прессы и проникшая из Японии в Европу молва. На интерес, возбужденный мемуарами, указывает еще и то обстоятельство, что через несколько месяцев после окончания перевода штабс-капитана Блонского появился и английский перевод, однако далеко уступающий по качеству русскому переводу нашего слушателя, которому к тому же принадлежит первенство.

<…> Мемуары переведены штабс-капитаном Блонским целиком, без всяких сокращений. Все места перевода, сличимые мною с представленным вместе с переводом оригиналом, свидетельствуют о редкостно добросовестном отношении переводчика к оригиналу. Оригинал, написанный полуразговорным языком, с внесением многих и подчас довольно сложных чисто книжных оборотов, дышит ультра-японским духом и чисто японской оригинальностью и представляет поэтому для переводчика много затруднений. <…> штабс-капитану Блонскому удалось не только передать общий колорит мемуаров, но и держаться возможной близости к тексту. Переводчик с полным достоинством выходит победителем из борьбы со сложными японскими конструкциями и словообразованиями, всегда улавливая смысл и передавая его достойным русским языком. Благодаря этому на переводе штабс-капитана Блонского сравнительно лишь редко чувствуется влияние японского языка.

<…> Представленный перевод является, можно сказать, первым крупным переводом с японского языка на русский, исполненный притом весьма компетентным лицом и во всех отношениях удачно.

По соображениям всего изложенного и полагая, что штабс-капитан Блонский переводом своим внес значительный вклад в русскую передовую литературу из области востоковедения и дал русской публике любопытнейший материал для суждения о японском народе, считаю нравственным своим долгом ходатайствовать перед конференцией Восточного института о награждении штабс-капитан Блонского высшей наградой – золотой медалью»[800].

В отзыве и. д. профессора Н. В. Кюнера отмечалось: «Работа есаула Кременецкого представляет весьма интересную и новую в литературе попытку дать полный перевод пятой части известного китайского сочинения “Шэнъу цзи”[801], составленного Вэй-Юанем, касающейся истории завоевания Тибета ныне царствующей династией. Перевод снабжен есаулом Кременецким обширными примечаниями, в которых автор старался объяснить путем соответствующих цитат, взятых из весьма значительного числа русских и иностраннных сочинений, каждое слово оригинала, заключающее более специальный смысл. Не касаясь оценки достоинства самого перевода, его правильности или буквальности с филологической точки зрения, я остановлюсь лишь на разборе примечаний, составляющих важную и, во всяком случае, не менее кропотливую часть работы. Несомненно, что не все помещенные примечания являются в действительности безусловно необходимыми или, в случае беспорной необходимости, в достаточной степени истолковывающими комментируемое слово или термин <…>. Наконец, некоторые из цитируемых сочинений не заслуживают такого доверия, чтобы на них можно было опираться <…>. Транскрипция тибетских названий также вызывает серьезную критику. Однако, при всех указанных оговорках, необходимо признать, что есаул Кременецкий справился со своей трудною задачею весьма хорошо и что труд этот является одним из наиболее серьезных и добросовестных среди прошлых и нынешних работ слушателей Восточного института и, как таковой, заслуживает высшей награды, имеющейся в распоряжении конференции, – золотой медали»[802].

В 1908 г. Восточный институт окончили 15 офицеров-слушателей, проходивших обучение на следующих отделениях: китайско-маньчжурское – 4 чел.; японско-китайское – 5 чел.; китайско-монгольское – 5 чел.; корейско-китайское – 1 чел. Особенностью этого выпуска явилось преобладание в нем японистов и монголистов. Несмотря на то что первые годы обучения офицеров этого года выпуска пришлись на военные годы и период революционной смуты, офицерами-слушателями были достигнуты высокие результаты в изучении наук. Многие выпускники впоследствии оставили заметный след в истории военного востоковедения.

Среди выпускников этого года следует отметить наиболее выдающихся. Полковник Василий Васильевич Блонский (1875–1947) впервые познакомился с Китаем в период служебной командировки 1896 г. в Пекин, куда он был отправлен для изучения китайского языка. Участник похода в Китай (1900–1901) и русско-японской войны. В войну с Японией служил переводчиком разведывательного отделения штаба Главнокомандующего Маньчжурскими армиями. После окончания института прикомандирован к ГУГШ (1909), назначен помощником военного агента в Китае (1910–1917). После большевистской революции проживал в Китае, скончался в Мукдене. Был известен как большой специалист в области японского языка. Автор ряда военно-востоковедных работ и переводов с японского языка.

Полковник Константин Алексеевич Кременецкий (1868–?) после выпуска из института служил в разведке штаба Приамурского военного округа, командировался в распоряжение военного агента в Китае (1908), служил переводчиком при штабе Приамурского военного округа (1913), состоял помощником военного агента в Шанхае (1915), помощником военного агента в Китае (1917). Принимал активное участие в подготовке военно-востоковедных изданий Приамурского военного округа. Донесения Кременецкого из Китая являются ценным источником по истории Китая и китайских вооруженных сил.

Штабс-капитан Николай Александрович Полевой (1875–?) в период русско-японской войны служил переводчиком при штабе 2-го Сибирского армейского корпуса, по окончании института находился в распоряжении военного агента в Китае (1909–1913), в период Первой мировой войны состоял на должностях негласной военной разведки в Китае.

Подполковник Николай Николаевич Стромилов (1876–1920?) – участник похода в Китай (1900–1901) и русско-японской войны. По окончании института прикомандирован к штабу Туркестанского военного округа, штатный преподаватель китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков (1911), организатор курса разведки в школе, активный участник дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы в русской армии. Автор нескольких военно-востоковедных работ и учебных пособий. 21 апреля 1920 г. Омской ГубЧК ему было предъявлено обвинение в службе в Белой армии, окончательного решения по делу не принято. Реабилитирован 29 апреля 1996 г. прокуратурой Омской области.

По окончании 1907–1908 академического года в летние командировки были направлены 64 офицера-слушателя. Распределение офицеров-слушателей по странам выглядит следующим образом: Китай (Пекин, Шанхай, Тяньцзин, Цзинчжоу, Чифу[803]) – 27 чел.; Маньчжурия (Фынхуанчэн[804], Мукден, Айгунь, Нингута, Гирин, Хуньчунь, Таонань[805], Хайлар, Титасо[806]) – 13 чел.; Монголия (Калган, Урга, Улясутай, Ганчжур[807]) – 9 чел.; Япония (Токио, Киото, Кобе, Саппоро, Осака, Отару) – 14 чел.; Корея (Хамхын) – 1 чел.[808]

Сведения о стажировке офицеров-слушателей летом – осенью 1908 г. в Японии приводятся в серии писем, отправленных подполковником И. Е. Ивановым из Токио и опубликованных в газете «Русский инвалид»[809]. В период стажировки Иванов совместно с другим офицером-слушателем, Генерального штаба капитаном В. В. Кривенко, и в сопровождении помощника русского военного агента в Японии Генерального штаба подполковника Б. А. Семенова 16 сентября посетили 3-й пехотный полк японской армии, дислоцированный в Токио. Принимал гостей командир полка полковник Танака Гиити[810], хорошо знавший русский язык. Танака в 1898 г. был назначен японским военным агентом в России и прикомандирован к 145-му пехотному Новочеркасскому полку в Петербурге для изучения русского языка и постановки военного дела в русской армии. Русские офицеры имели возможность осмотреть расположение полка – казармы, столовую, унтер-офицерское собрание, мастерские, – а также наблюдать строевые занятия и тактическое учение подразделений полка. Во время посещения состоялись беседы с офицерами полка, а также офицерами других частей дивизии, в которую организационно входил 3-й пехотный полк.

В период летней командировки 1908 г. совершил поездку в Китай слушатель II курса поручик Песоцкий, впоследствии известный военный востоковед и автор многих работ на военно-востоковедную тематику. В Пекине поручик Песоцкий обратился с просьбой к русскому военному агенту в Китае Генерального штаба полковнику Л. Г. Корнилову с просьбой оказать содействие в ознакомлении с новой китайской армией. В один из июньских дней Л. Г. Корнилов пригласил Песоцкого совершить вместе с ним поездку в летний лагерь китайской 1-й пехотной дивизии близ Пекина. Русские офицеры осмотрели пехотную роту, артиллерийскую батарею и кавалерийский взвод. Также им была предоставлена возможность наблюдать за тактическим учением пехоты, боевыми стрельбами и учениями кавалерии. Во время пребывания в лагере китайской дивизии Песоцкий сделал около 60 фотографическких снимков. Охотно разрешили себя снять начальник дивизии и начальник штаба, оба любители фотографии. По впечатлениям от поездки Песоцкий опубликовал заметки в газете «Русский инвалид»[811] и в журнале «Разведчик»[812].

В августе 1908 г. на первый курс Восточного института были зачислены 17 офицеров-слушателей. В течение 1908–1909 академического года из института отчислены 9 офицеров-слушателей: с I курса – 2 чел., со II курса – 3 чел., с III курса – 4 чел. Всего из Восточного института к концу 1908 г. были отчислены 37 офицеров (из 141 чел. поступивших)[813]. К 1 января 1909 г. общее количество офицеров-слушателей определялось числом в 83 чел. (из них четверо – офицеры ЗОПС), которые распределялись по курсам: на I курсе – 17 чел., на II курсе – 19 чел., на III курсе – 32 чел., на IV курсе – 15 чел. Из этого количества состояли штатными 79 чел., сверхштатными – 1 чел. и посторонними – 3 чел. На языковых отделениях в конце академического года состояло штатных и сверхштатных офицеров-слушателей: на II курсе – китайско-маньчжурском – 8 чел., китайско-монгольском – 3 чел., японско-китайском – 5 чел., корейско-китайском – 3 чел.; на III курсе – китайско-маньчжурском – 18 чел., китайско-монгольском – 6 чел., японско-китайском – 7 чел., корейско-китайском – 1 чел.; на IV курсе – китайско-маньчжурском – 4 чел., китайско-монгольском – 4 чел., японско-китайском – 5 чел.[814]

Среди офицеров, поступивших на офицерское отделение в 1908 г., был штабс-ротмистр ЗОПС А. Ф. Лашкевич. До поступления в институт он в течение года изучал китайский язык в Пекинском отделе правления КВЖД (1907–1908). Лашкевич – участник русско-японской войны, награжден четырьмя боевыми орденами, включая орден Св. Владимира 4-й ст. с мечами и бантом. В период Первой мировой войны за мужество и героизм награжден двумя орденами и орденом Св. Георгия 4-й ст.[815]

К 1908 г. во всей системе подготовки востоковедных кадров в Восточном институте наметились очертания серьезного интеллектуального и организационного кризиса. Со стороны офицеров все чаще раздавались критические голоса относительно учебной программы в целом, методик преподавания, учебных пособий и др. В 19081909 академическом году количество выбывших из института студентов и слушателей впервые превысило количество принятых в институт (67 чел. против 57 чел.)[816].

Поручик Песоцкий явился первым офицером-слушателем, кто вынес вопрос о состоянии дел в Восточном институте на страницы военной печати. В официальном органе Военного министерства, газете «Русский инвалид», он опубликовал статью, в которой высказал мнение, что «вопрос реформы института – вопрос назревший»[817]. В качестве основных проблем он называл «ненормальность» изучения офицерами коммерческих наук, неэффективность отчетов о заграничных поездках, которые «не носят специально-военного характера и для армии бесполезны», а также неопределенность дальнейшей служебной деятельности офицеров после окончания института.

Представляется, что руководству института было известно о существовавших проблемах, но начинать маштабную реформу института профессор А. В. Рудаков не решался. О необходимости такой реформы он заявит только в 1916 г., когда ни обстоятельства военного времени, ни приближавшиеся события Февральской революции 1917 г. уже не оставляли шансов на ее проведение. Более того, имеются указания на то, что конференция института старалась не предавать общественной огласке имевшиеся проблемы, порой сознательно приукрашивала действительность. Несоответствия официальных отчетов и реального положения очевидны. К примеру, в отчете конференции института за 1908–1909 академический год, в разделе «Учебные занятия», сообщалось: «Учебные занятия в Институте в отчетном году велись в течение положенных учебных сроков без каких-либо перерывов»[818]. Другая картина возникает из записок подполковника Поморцева: «1908–1909 учебный год. Зимние занятия этого года начались не при нормальных условиях. До Рождества, за отсутствием профессоров, не читались лекции по китайскому и маньчжурскому языкам и по международному праву. После Рождества лекции по языкам читались с пятого на десятое. В общем по китайскому языку вместо ста лекций было едва пятьдесят, а по маньчжурскому языку вместо шестидесяти – едва десять»[819].

Представляет интерес мнение Генерального штаба капитана Кривенко о существе проблем, накопившихся к тому времени. «Восточный институт, – отмечал Кривенко, – обладает следующими капитальными недочетами: 1) страшной загроможденностью программы, благодаря чему частности поглощают главное; 2) отсутствием профессорского состава как в отношении качества, так и количества; 3) чрезмерной многочисленностью слушателей, исключающих возможность правильного ведения практических занятий»[820].

Комментируя каждый пункт вышеуказанных недостатков, Кривенко отмечал: «1) Загромождение программы имеет свое объяснение. Институт имеет в составе своих слушателей большое количество студентов, которые готовятся к коммерческой и консульской деятельности, и вот почему в программу включены политическая экономия, международное, государственное, гражданское право, товароведение и бухгалтерия. Но непосредственного отношения к изучению языков и стран восточных народов эти науки не имеют, и в этом смысле для офицеров они являются обузой, лишь отвлекающей их от главной задачи. Однако обстоятельная сила науки столь велика, что, будь постановка дела в их постижении организована правильно, не много бы нашлось офицеров-слушателей, кои бы усмотрели в них вред себе. И именно потому, что постановка преподавания так плоха, слушателю приходится жаловаться на массу непроизводительного времени и труда, им затрачиваемых.

2) В составе лекторов по общим наукам в Восточном институте нет ни одного профессора; кафедры занимают не люди науки, посвятившие свою жизнь и труды служению этой науке, а преподаватели. Но это не молодые преподаватели, готовящие свои диссертации, лекции которых, быть может, иногда и менее обстоятельны, но зато полны жизни и искреннего увлечения. Нет, это просто чиновники, стремление коих не идет далее того, чего они уже добились, и научные интересы коих сужены до минимума, до объема того чужого учебника, по которому они читают свой курс. Между тем фактическое обладание кафедрой делает их полными авторитета и педагогического апломба, убивающего самостоятельность и инициативу слушателя. Приспособившись к изложению курса по известной программе и книжке, они установили свои точки зрения на излагаемые ими предметы, малейшее уклонение от коих считается уже расходящимся с истинным пониманием вопросов. Как старосте первого курса, мне пришлось часто сталкиваться с этими исп[олняющими] должн[ости] профессоров и выслушивать поразительные замечания.

Так, я обратился по просьбе курса к преподавателю политической экономии[821] с ходатайством рекомендовать нам пособия. Ответ был таков: “Мои литографированные записки”. На мое же замечание, что таковых осталось лишь несколько экземпляров, а нас много, их не хватит, мне ответили: “Есть Ходский[822], Исаев[823], Чупров[824], Железнов[825], но они к экзамену не годятся, я требую по запискам”. И мы с большими трудностями доискивались и учили на память эти записки по политической экономии, ибо нам объявили с кафедры, что все лучшие образцы ее изложения не годятся к экзамену. Сам преподаватель читал курс тоже только по своим запискам.

При подобном отношении к предметам изучение их, конечно, является лишь ненужным и крайне обременительным балластом для всякого, кто вступает в институт с особыми задачами.

Во всем составе преподавателей есть лишь один молодой лектор, обещающий стать научной силой и стремящийся к этому; это и. д. профессора Кюнер. Но и он пока бесполезен как лектор, ибо, увлекшись своим первым научным трудом по Тибету, он обширный курс географии Востока сводит пока к изложению географии Тибета, нам ненужного. Так, весь 1-й семестр прошлого (учебного) года он посвятил “Краткому изложению истории исследования Тибета”, и в результате на изложение географии Китая, Японии и Кореи времени не хватило. А между тем место географии Востока отводится лишь на первом курсе, и предмет этот для нас очень важен.

В несколько лучших условиях находится преподавание восточных языков; тут имеются два профессора по китайскому языку (профессора Шмидт и Рудаков). Но и в этой области большое нестроение. Так, преподавание китайского языка распределено между профессором Шмидтом и Рудаковым, из коих первый ведет I и III курсы, а второй – II и IV курсы. Между тем методы их преподавания диаметрально противоложны: профессор Шмидт кладет в основание изучения грамматику, а профессор Рудаков отрицает существование подобной в китайском языке. Таким образом, слушатель переходит на II курс с запасом грамматических правил, с тем, чтобы бросить его на пороге этого курса, засаживаясь на этот раз за изучение по новой системе, но затем на III курсе ему вновь предстоит возвращение к грамматике, а на IV – вновь забвение ее. Но помимо путаницы, происходящей от разного понимания научных методов, изучение языков находится в зависимости и от личных качеств профессоров. Профессор Рудаков много занят по должности директора института, преподаватель Спальвин (японского языка) – по должности заведующего библиотекой, и потому продолжительность лекций в большинстве ограничивается 25–30 мин., отношение – чисто формальное; в результате страдает тот, кто идет учиться.

<…> 3) В институте обучаются 89 офицеров и 160 студентов, и на весь этот состав имеется всего три китайских и два японских практических лектора. В частности, на моем курсе было всего 40 студентов и 22 офицера (всего 62 человека), и на нас всех полагался один китайский сян-шинь[826] и один учитель английского языка.

При таких условиях из практических занятий (один час в день) ничего не выходило, и для громадного большинства зимний курс проходил бесплодно. На самых маленьких японских отделениях и то на одного лектора приходится по 8–9 человек, с которыми он едва успевает прочесть ежедневно несколько фраз из японских текстов. А между тем и самый состав слушателей крайне затрудняет совместную работу, ибо тут и студенты, и офицеры, и дамы[827], между которыми общего так мало и отношения которых натянуты.

И в результате всех этих причин слушатели оканчивают курс весьма малообразованными, с ничтожными знаниями языка и полным незнанием тех народов, языку которых обучались (курсив мой. – М. Б.). В настоящее время даже на IV курсе нет говорящих по-японски, тогда как иностранцы и наши русские, живущие в Японии, свободно владеют им после двух лет занятий»[828].

Подполковник Поморцев на основе анализа программы института и постановки преподавания наук также считал, что «сравнительная подготовка офицеров невелика»[829]. По степени успеваемости Поморцев выделял в институте три категории офицеров (то же относилось и к студентам): «1) знавшие до поступления в институт какой-либо из преподаваемых в нем языков, который они обыкновенно избирают своей специальностью и легко идут впереди других[830]. Ими впоследствии хвастается институт; 2) тех, кто успел достать от старших курсов переводы и слова необходимых образцов того или другого языка, что держится обыкновенно в глубоком секрете; это дает им возможность экономить время и идти в середине; 3) и наконец тех, которые не имеют ни слов, ни переводов и поневоле идут в конце»[831].

Обращаясь к вопросу об основных проблемах Восточного института, подполковник Поморцев отмечал несовершенство учебной программы, методики обучения и «непонимание институтом военных задач».

Относительно профессорско-преподавательского состава института и его взглядов на процесс обучения подполковник Поморцев замечал: «Все профессора восточных языков в институте кончили курс на Восточном факультете Петербургского университета. Сами они постоянно говорят, что познания студентов этого факультета далеко ниже студентов [Восточного] института, поэтому нужно думать, как поверхностны эти познания. Наглядное подтверждение этого обстоятельства мне пришлось слышать от одного русского старожила в Калгане, видевшего наших профессоров в первый год заграничной командировки по окончании университета[832], когда они не могли самостоятельно нанять мула по незнанию языка.

Все это, конечно, давно было и быльем поросло. Теперь они уже известные научными трудами профессора литературы разных восточных языков, но прошлое, конечно, не осталось без влияния на их деятельность в институте. Они до сих пор центр тяжести изучения языка видят в летних командировках, где они сами познали язык, а не в зимних теоретических занятиях, забывая, что их заграничная командировка была совершенно при других условиях, чем наши современные. Их командировка была после окончания университета, когда у них не было других забот кроме изучения языка, и при этом они могли заниматься беспрерывно в течение двух лет. Таким же способом они подготавливают своих помощников для занятия в будущем их кафедр.

Совсем не таково положение студентов и офицеров: 1) они вовсе не свободны от забот о занятиях будущего года; 2) переезды, поиски квартиры, стола и т. п. житейско-необходимые вещи мешают ходу занятий – не успеет командированный со всем этим устроиться, смотришь, надо ехать обратно»[833].

В записке подполковника Поморцева содержится подробный разбор учебной программы Восточного института с комментариями по каждому из предметов, за исключением специальных языков – японского, корейского и монгольского, по которым он не был компетентен сделать заключение. За период 1904–1909 гг. на курсе Поморцева не велись занятия по богословию; в сильно сокращенном варианте был прочитан курс географии и этнографии Китая (всего две лекции в неделю), причем курс политической организации современного Китая не был прочитан вовсе; в курсе лекций по новейшей истории (XIX в.) Китая, Кореи и Японии не хватило времени на Корею; в курсе коммерческой географии Восточной Азии была пропущена Япония; в курсе политической экономии вовсе не знакомили «с особенностями народного хозяйства Китая»; в курсе гражданского и торгового права не полностью был прочитан раздел судопроизводства; счетоводство было пройдено по очень широкой программе; курс лекций по товароведению не давал «широкого кругозора» по предмету, при этом мало использовались возможности институтского музея.

«Обращаясь к общей оценке программы, – писал Поморцев, – можно отметить одну черту, проходящую красною нитью через все предметы, – это отсутствие практического взгляда на преподавание (т. е. того принципа, который и был заложен в основу Восточного института изначально. – М. Б.). В результате получается странное явление, что студенты или офицеры отправляются за границу не во всеоружии знания и осведомленности о том, что их ожидает, как бы следовало питомцам специального учреждения, но совсем наоборот, для них все является неожиданностью: разговорный язык народа, денежная единица данной местности, местный [обменный] курс, способы передвижения, нет даже расписания соседней с Куанченцзы[834] ветки железной дороги, гостиницы и другие места остановок, пункты, где можно встретить европейцев в качестве миссионеров или торговцев, продовольственный вопрос, способ защиты нарушенных прав, городская и сельская администрация, необходимые местные знакомства и т. д. и т. п. Надлежащего путеводителя по этому предмету вообще нет. Изучать все это приходится на месте, столкнувшись с нуждой, без всякой возможности предвидеть и предотвратить ее заранее. Не дается никакого метода или системы для изучения края и народа»[835].

В записке Поморцева весьма ценные сведения содержатся о порядке преподавания восточных языков в Восточном институте. Основным недостатком постановки учебного процесса Поморцев считал отсутствие в нем системности. «Главной причиной этому, – отмечал он, – служит своеобразный взгляд профессоров, открыто выражающих, что для авторитетного учебного заведения желание профессора – закон, и все сделанное им должно считаться целесообразным и полезным. Конечно, в этом отношении нельзя было бы возражать им, если бы, например, они читали лекции по китайской литературе, здесь свобода действий была бы уместна и целесообразна, но дело в том, что преподавать-то им приходится лишь азбуку и первоначальное чтение по языку, а это, всеми безусловно признано, требует системы; только система может сэкономить время и обеспечить успех.

Что же мы видим в институте? В 1904–1905 [академическом] году по китайскому языку на первом курсе был принят учебник профессора Ш[мидта], в 19051906 [академическом] году на том же курсе этот учебник был бесповоротно забракован профессором Р[удаковым]. Началось преподавание по Веду[836], но тут опять задержка: учебник Веда – на английском языке, которым на первом курсе не владеют свободно. Надо сделать русский перевод. Начали переводить, но дошли лишь до 8-го урока (всех – 200) и остановились. Ждали целую зиму, но напрасно, пришлось готовиться по учебнику профессора Ш[мидта].

В 1906–1907 [академическом] году на втором курсе преподаются другие образцы, но слов к ним нет. Чтобы приготовиться к лекции, приходится рыться в словарях, отыскивать слова и значения иероглифов; это по каждому языку занимает 3–5 часов времени, если прибавить к этому, что слова и иероглифы нужно еще выучить и что кроме языков есть другие предметы, то будет понятно, что работа является непосильной для добросовестного к ней отношения. Поневоле все приходится делать наспех и ко всему относиться поверхностно.

Лекторские лекции. Профессора преподают теорию языка, практические же занятия возложены на лекторов – китайцев, корейцев, японцев, монголов и маньчжур. Лекторских лекций в два раза больше, чем профессорских. На практике лекторскими лекциями совсем не пользуются – все в силу того же неустройства. Не вдаваясь в подробности, замечу лишь, что присутствие профессорских ассистентов на этих лекциях желательно и полезно.

Особенного внимания заслуживает преподавание лекторами английского языка (профессора по этому языку нет). Здесь неурядица с преподавателями полная. Для иллюстрации привожу подслушанный разговор.

Офицер I курса: “Скажите, что требуют по английскому языку на экзаменах?”

Офицер II курса: “Об этом не беспокойтесь, здесь вы понемногу будете забывать то, что знали при поступлении, и экзамен все-таки выдержите”.

Чтобы закончить этот отдел, должен отметить, что на лекциях обыкновенно присутствует едва Ό списочного числа офицеров и того менее студентов. Фразу “дома можно сделать больше, чем на лекциях” приходится слышать довольно часто. Хотя это по теории похоже на абсурд, но жизненная практика говорит другое. И если я лично всегда посещал лекции, часто в единственном числе, то только потому, что считал для себя, как старшего офицера, неприличным манкировать лекциями»[837].

В истории Восточного института 1908–1909 академический год явился кульминационным в деятельности по подготовке военно-востоковедных кадров. В этот год численность офицеров-слушателей достигла своего максимального значения, на всех курсах имелся полный комплект офицеров, масштаб заграничных командировок значительно превосходил все предшествующие годы.

После обнародования военным ведомством нового порядка изучения офицерами восточных языков в вопросе о приеме офицеров в Восточный институт возник организационный хаос, который продолжался вплоть до мая 1909 г. При штабах военных округов в апреле 1909 г. еще велась работа по отбору кандидатов, и были составлены списки офицеров, допущенных к держанию предварительного экзамена для поступления в Восточный институт[838]. 18 мая 1909 г. прием офицеров в Восточный институт был официально прекращен. Об окончательном решении штабам военных округов стало известно из телеграммы начальника Главного штаба генерал-лейтенанта Н. Г. Кондратьева от 20 мая 1909 г.[839] В телеграмме уведомлялось о прекращении набора офицеров в Восточный институт и об отмене предварительных экзаменов при штабах военных округов. На запрос штаба Приамурского военного округа, когда и на каких основаниях будут открыты окружные подготовительные школы, Главный штаб сообщал: «Определить в настоящее время хотя бы приблизительный срок, когда может быть введено новое Положение о подготовке для армии офицеров, знающих восточные языки, представляется совершенно невозможным»[840].

Прекращение приема в Восточный институт было воспринято многими офицерами, желавшими получить военно-востоковедное образование, с большим сожалением. Несмотря на имевшиеся в его учебной деятельности крупные просчеты и недостатки, во всей русской армии это было единственное учебное заведение академического типа, где готовились офицеры-восточники со знанием языков стран Дальнего Востока. Неопределенность ситуации с перспективой подготовки военно-востоковедных кадров дальневосточного профиля в значительной степени затрагивала интересы русского военного планирования на Дальнем Востоке, особенно в части организации системы изучения сопредельных государств Востока и их вооруженных сил. К чести русского военного ведомства, этот период неопределенности оказался недолгим.

По мнению подполковника Поморцева, не все в деятельности Восточного института было идеально, и это новое учебное заведение «не было свободно от некоторых дефектов», часть которых уже была вскрыта практикой, а часть все еще находилась в латентном состоянии. При этом Поморцев полагал, что недостатки института не должны создать ложное представление о его бесцельности. Он выражал надежду, что комиссия Главного штаба, изучавшая вопрос о пересмотре порядка изучения офицерами восточных языков, «не отвергнет в принципе необходимость существования института».

Значительным событием в жизни Восточного института стало посещение его 16 мая 1909 г. Великим князем Константином Константиновичем, генерал-инспектором военно-учебных заведений. Во время ознакомления с институтом Великого князя сопровождали командующий войсками Приамурского военного округа, начальник окружного штаба, комендант и начальник штаба крепости Владивосток. Высокий гость с большим интересом осмотрел институтскую библиотеку с маньчжурским архивом и внимательно выслушал пояснения, которые давали профессор А. В. Рудаков и заведующий библиотекой Е. Г. Спальвин. Перед самым отъездом из института Великому князю Константину Константиновичу были представлены офицеры-выпускники, закончившие институт в 1909 г.[841]

На протяжении всего периода подготовки офицеров-восточников в Восточном институте острым оставался вопрос дефицита учебных пособий и словарей по военному переводу и военной лексике. Конференция института уделяла слишком мало внимания этой проблеме, недооценивая ее значение для качества подготовки военных языковых специалистов. Между тем подготовить специализированные пособия по военному переводу для института не представляло особого труда, поскольку под одной институтской крышей были собраны высокообразованные лингвисты и профессиональные военные. Первое из специализированных военных лексикографических пособий появилось в Восточном институте лишь в 1909 г., когда вышло в свет пособие Е. Г. Спальвина для изучения японских военных терминов[842].

Работа Спальвина, важная и ценная в практическом отношении, сильно запоздала и появилась лишь под занавес истории подготовки военно-востоковедных кадров в Восточном институте. Спальвин в институте вел также часть практических занятий на японско-китайском отделении на тему организации японской армии. К этим занятиям офицеры-слушатели проявляли большой интерес.

В то же время было бы несправедливым перекладывать ответственность за упущения в разработке специализированных учебных пособий и словарей целиком на руководство Восточного института. В равной степени ответственность лежала и на Военном министерстве, в распоряжении которого имелись значительные материальные и интеллектуальные ресурсы, которые могли быть задействованы для содействия Восточному институту[843].

Известно, что после войны с Японией в Главный и Генеральный штабы поступали предложения по улучшению качества учебных программ по восточным языкам, изданию словарей и учебных пособий по восточным языкам. Однако большинство из таких предложений не были рассмотрены в военном ведомстве и оказались сданы в архив.

Среди поступавших в военное ведомство предложений следует выделить составленные профессором Д. М. Позднеевым в период командировки в Японию рекомендации к изучению японского языка – «Программу начального изучения японского языка»[844] и «Записку об издании учебных пособий, необходимых для изучения японского языка»[845]. В представленных Позднеевым материалах содержались интересные мысли и предложения по совершенствованию практического изучения японского языка, которые основывались на его личном знакомстве с постановкой изучения японского языка непосредственно в Японии, в том числе иностранцами. Содержание рекомендаций Д. М. Позднеева было известно ГУГШ, но какого-либо практического применения они не нашли.

В январе 1909 г. Генерального штаба генерал-майор М. И. Хлыновский обратился к начальнику Генерального штаба В. А. Сухомлинову с просьбой издать подготовленный полковником Корпуса флотских штурманов А. И. Осиповым перевод на русский язык пособия по изучению японского языка, составленного британским ориенталистом Б. Чемберленом[846]. Генерал-майор Хлыновский отмечал практическую ценность перевода учебника Чемберлена, «в котором так нуждаются и армия, и Россия». Полковник Осипов в ходе Цусимского сражения попал в японский плен. Находясь в Японии, он самостоятельно изучал японский язык. Оценив значение учебника Чемберлена, Осипов принялся за перевод его на русский язык. Он лично встречался с Чемберленом и получил его согласие на издание учебника в русском переводе. Из Японии Осипов привез набор необходимых японских шрифтов для издания учебника. Предложение Осипова было отвергнуто ГУГШ по причине «отсутствия средств, которые могли бы употреблены на упомянутое издание».

В 1908–1909 академическом году закончили Восточный институт 14 офицеров-слушателей, из которых с отличными успехами – 11 чел., с удовлетворительными – 3 чел. По соотношению отличных результатов (на экзаменах) и количеству золотых медалей и почетных отзывов (за сочинения) к количеству обучавшихся на этом курсе это был один из самых высокоподготовленных выпусков за всю историю офицерского отделения. Выпускники этого года заканчивали следующие языковые отделения: китайско-маньчжурское – 4 чел., японско-китайское – 5 чел., китайско-монгольское – 3 чел., китайско-тибетское – 1 чел. Один офицер окончил курс только с китайским языком без второго специального[847].

Среди выпускников этого года следует выделить капитана Христиана Яковлевича Зеллиса (1879–1954), одного из ведущих монголоведов в русской императорской армии. По выпуску из института принял участие в торговой экспедиции Генерального штаба полковника В. Л. Попова в Монголию (июль – ноябрь 1910 г.). В Первую мировую войну служил переводчиком при штабе Северного фронта, направлен в негласную агентуру ГУГШ в Корее, внештатный консульский агент в Гензане и Сончжине (1916). После 1917 г. проживал в эмиграции в Корее, работал на своей ферме близ Гензана, принял латвийское гражданство (1925), проживал в США (1926–1927), вернулся в Латвию (1927), поступил на службу в МИД Латвийской Республики (1928), последовательно занимая различные должности как в самом министерстве, так и за рубежом; работал в латвийском посольстве в Москве (1935–1937), в консульском отделе МИД (с мая 1937 г.), уволен со службы в связи с ликвидацией МИД Латвийской Республики (октябрь 1940 г.). Последние годы проживал в своем хозяйстве в волости Глуда, где и скончался[848].

В 1909 г. в летние командировки были направлены 66 офицеров-слушателей (вместо изначально планировавшихся 60 офицеров) – максимальное количество за всю историю офицерского отделения Восточного института[849]. Распределение офицеров-слушателей по странам выглядит следующим образом: Китай – 22 чел., Маньчжурия – 19 чел., Монголия – 7 чел., Япония – 14 чел., Корея – 4 чел.[850]

Весной 1909 г. военный агент в Японии полковник В. К. Самойлов получил предписание ГУГШ о проведении экзаменов для офицеров, закончивших курс Восточного института и прибывшим в летнюю командировку в Японию. Предлагалось проводить экзамены дважды: по прибытии в Японию и перед отъездом в Россию. В состав экзаменационной комиссии кроме военного агента входили и сотрудники российского посольства в Японии. Акты экзаменационной комиссии отправлялись в ГУГШ. Первым такой экзамен сдал штабс-капитан 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Н. В. Осипов (вып. 1908 г.). Остается неизвестным, были ли подобные требования ГУГШ распространены и на военного агента в Китае.

Перечень работ офицеров – слушателей, представленных конференции института по возвращению из летних заграничных командировок, весьма внушителен[851]. В него входят военно-географические описания и маршрутные съемки, отчеты о рекогносцировках, переводы иностранных работ на военную тематику, классических и современных исторических сочинений, поэзии, философских трактатов, биографий исторических и политических деятелей и др.

Летние командировки не являлись легкими прогулками; часто их программа предусматривала продолжительные полевые поездки, сбор географических, исторических и этнографических сведений. Об этом наглядно свидетельствует летняя командировка 1909 г. слушателя II курса поручика Г. Н. Гончаренко, который совершил поездку по Западному Китаю и Монголии. Маршрут рекогносцировки поручика Гончаренко пролег из города Зайсана (Семипалатинская область) через Чугучак, Дурбульджин, Шара-сумэ, Кобдо, Улясутай в Ургу, общей протяженностью свыше 2100 верст. Во время поездки им велся «дневник маршрутный, фотографический, метеорологический и литературный»[852]. По материалам поездки представил в штаб Омского военного округа маршрутную съемку всего пройденного пути и иллюстрированный отчет «Очерк вооруженных сил Китая в Монголии». Отчет штабом округа был направлен в ГУГШ и получил хороший отзыв. Поручик Гончаренко также составил весьма ценный «Очерк Шара-Сумэ, нового оплота Китая в Алтае», который был рекомендован к изданию в «Сборнике Главного управления Генерального штаба». При подготовке отчетной работы поручик Гончаренко широко использовал китайские исторические источники. На основе этих источников он подготовил статью «Страничка из истории Кульджинского вопроса», которую опубликовал в журнале «Вестник Азии»[853].

Среди представленных работ следует выделить подготовленный слушателем IV курса есаулом И. А. Третьяком «Дневник путешествия вокруг Хингана». В течение двух летних командировок есаул Третьяк совершал рекогносцировки удаленных частей Маньчжурии, прилегающих к Хинганскому хребту. Программа поездок была разработана лично профессором А. В. Рудаковым и подразумевала сбор географических, исторических и этнографических сведений. Оригинал рукописи отчетной работы есаул Третьяк предоставил Совету ИРГО, который рекомендовал передать ее для заключения известному русскому путешественнику Г. Е. ГрумГржимайло[854]. «Дневник путешествия вокруг Хингана» был издан в 1912 г. в «Записках Приамурского отдела ИРГО»[855].

В 1910 г. состоялся очередной выпуск офицеров – слушателей офицерского отделения – самый большой за всю историю Восточного института. Всего были выпущены 32 офицера (двое – без свидетельств об окончании полного курса). Такое большое число выпускников объяснялось выпуском офицеров-слушателей довоенного набора, вернувшихся в институт с окончанием русско-японской войны. Выпускники этого года заканчивали следующие языковые отделения: китайско-маньчжурское – 18 чел., японско-китайское – 7 чел., китайско-монгольское – 6 чел., корейско-китайское – 1 чел[856].

Среди выпускников этого года оказалась целая группа офицеров, получивших известность своей военно-востоковедной деятельностью: капитан Н. А. Спешнев, штабс-капитан Е. В. Грегори, поручики В. Г. Зиверт, И. Н. Кохан и В. Г. Габрик.

Подполковник Николай Алексеевич Спешнев (1871 – после 1950 г.) – участник русско-японской войны, по выпуску из института прикомандирован в качестве офицера-ориенталиста к штабу Приамурского военного округа (1911), прошел курс обучения в Офицерской артиллерийской школе (1911–1912), пограничный комиссар Амурской области (1913), штаб-офицер для поручений при штабе Приамурского военного округа, откомандирован в распоряжение военного агента в Китае (1917), подал в отставку, вернулся во Владивосток (1918), где устроился переводчиком в штаб американского экспедиционного корпуса. Участник белой борьбы на Востоке России, в распоряжении начальника артиллерии 3-й Сибирской армии (октябрь 1919 г.), попал в плен к большевикам и провел два месяца в тюрьме, принудительно призван в Красную армию, сотрудник штаба 5-й армии Восточного фронта РККА (февраль 1920 г.), недолгое время проживал во Владивостоке. С 1922 г. в эмиграции в Китае, некоторое время проживал в Харбине, затем перебрался в Пекин (1923), где занимал различные преподавательские должности до выхода в отставку. В 1947 г. вместе с семьей вернулся в СССР и был арестован (в возрасте 79 лет). Дальнейших сведений о судьбе Н. А. Спешнева не имеется[857].

Генерального штаба капитан Зиверт Вольдемар Генрихович (1882–1977) – участник русско-японской войны, по окончании института командировался в Китай, переведен на должность офицера-ориенталиста штаба Приамурского военного округа (1912), командировался в Китай, Японию и Корею. Участник Первой мировой войны, переводчик при штабах 10-й армии и Северо-Западного фронта, прошел ускоренный курс Военной академии (1917), после революции добровольно поступил на службу в РККА, дважды арестовывался и находился под следствием по обвинению в контрреволюционной деятельности (1918–1919), уволен со службы (1921). Вернулся в Латвийскую Республику, поступил на службу в МИД (1921), в центральном аппарате министерства (1921–1925), второй секретарь латвийского посольства в Таллине (июнь 1925 г. – октябрь 1930 г.), первый секретарь латвийского посольства в Варшаве (октябрь 1930 г. – июль 1932 г.); второй, затем – первый секретарь латвийского посольства в Берлине (июль 1932 г. – январь 1936 г.), секретарь латвийского посольства в Каунасе (январь – август 1936 г.), затем продолжил службу в МИД начальником административно-протокольного отдела, консульского отдела. После советской оккупации Латвии покинул службу в связи с ликвидацией МИД. Во время Второй мировой войны стал беженцем в Германии, проживал в доме для престарелых. Похоронен на кладбище городка Деттинген земли Баден-Вюртемберг.

Капитан Николай Иванович Кохан (1878–1915) – участник русско-японской войны, по выпуску из института состоял штатным переводчиком восточных языков при штабе 9-й Сибирской стрелковой дивизии (1912), заведующий курсом китайского языка в окружной подготовительной школе восточных языков при штабе Приамурского военного округа (1913). Участник Первой мировой войны; находясь на излечении в госпитале после тяжелого ранения, покончил жизнь самоубийством. Автор нескольких военно-востоковедных работ, активный участник дискуссии по военно-востоковедной реформе в русской армии.

Штабс-капитан Владимир Григорьевич Габрик (1876–?) по выпуску из института состоял офицером-ориенталистом при штабе Иркутского военного округа (1911), зачислен в запас (1913), поступил на службу в Министерство иностранных дел, секретарь Российского императорского генерального консульства в Урге (1915), российский императорский консул в Кобдо, Западная Монголия (1916). Участник гражданской войны, офицер специального разведывательного бюро в армии барона Унгерна (1920). Совершил несколько продолжительных рекогносцировок по Монголии и Маньчжурии, автор военно-востоковедных работ.

Подполковник Евгений Виллиамович Грегори (даты жизни неизвестны) по выпуску из института состоял переводчиком военно-статистического отделения штаба Приамурского военного округа (1911), принимал непосредственное участие в издании информационных сборников штаба округа, активно участвовал в обсуждении вопросов военно-востоковедной реформы. В 1913 г. совершил поездку в Маньчжурию для совершенствования языковых и страноведческих знаний. Участник гражданской войны, в эмиграции проживал в Пекине, затем в Мукдене, где преподавал в военной академии. В конце 1920-х гг. инструктор артиллерии в войсках маршала Чжан Цзолина. Погиб в Китае при загадочных обстоятельствах (по одной из версий, покончил жизнь самоубийством).

В летние командировки в 1910 г. были отправлены все офицеры-слушатели, удостоенные по итогам весенних переводных экзаменов перевода на высшие курсы, включая оставленного в составе III курса поручика Попова, – всего 38 чел.[858] Летние командировки 1910 г. стали последними поездками классического типа, с полным охватом стран изучаемых языков и разнообразием пунктов пребывания. В 1911 г. система летних командирок подверглась коренному пересмотру, о чем будет сказано ниже.

Распределение офицеров-слушателей в летних командировках по странам выглядит следующим образом: Китай (Пекин, Шанхай, Тяньцзин, Чифу) – 12 чел.[859]; Маньчжурия (Мукден, Харбин, Аньдун, Хуньчунь, Нингута, Гирин, Куанченцзы) – 9 чел.; Монголия (Урга, оз. Косогол) – 3 чел.; Япония (Токио, Кумамото, Киото, Иокогама, Атами) – 11 чел.; Корея (Сеул, Гензан, Хам-хын, Кен-сен, Чхенчжин) – 3 чел.[860]

Из отчетов офицеров-слушателей, принимавших участие в летних заграничных командировках 1910 г., следует выделить отчетную работу поручика Песоцкого. В период поездки он изучал состояние японского железнодорожного строительства в Корее и подготовил по этой теме отдельное исследование – «Пути сообщения в Корее». В предисловии к работе Песоцкий указывал: «Современное положение на Дальнем Востоке выдвигает чуть ли не на первый план чисто стратегические соображения, требующие немедленной и энергичной железнодорожной работы. В этом отношении больше всех сделано и еще намечено в реализации Японией. Выбравшись на материк и отчасти утвердившись на нем, Япония прилагает все старания к обеспечению своего положения от всяких случайностей будущего и к подготовке базы для могущих явиться активных действий. В силу необходимости, вытекающей из особенностей нашего положения на Востоке, мы принуждены считаться с успехами японского железнодорожного строительства и уделять ему крупную долю внимания»[861]. Работа поручика Песоцкого была высоко оценена штабом Приамурского военного округа и в копиях отправлена в ГУГШ и штаб Иркутского военного округа.

Следует заметить, что отчеты офицеров-слушателей о летних заграничных командировках являлись для штаба Приамурского военного округа важным источником пополнения сведений о сопредельных странах и их вооруженных силах. Отчеты часто содержали ценные военно-географические и военно-статистические описания, топографические съемки, данные рекогносцировок, переводы иностранной прессы, военных изданий и пр. Ввиду практической значимости этих отчетов штаб округа обращался к директору Восточного института с просьбой предоставить во временное пользование оригиналы отчетных работ, за исключением тех, что были исполнены офицерами-слушателями по прямому указанию штаба округа и имелись в нем в копиях. В феврале 1911 г. генерал-квартирмейстер штаба Приамурского военного округа обратился с просьбой к директору института передать во временное пользование 22 отчета о летних командировках, составленных офицерами-слушателями (включая несколько студенческих работ)[862].

По оценочным данным, за все время существования офицерского отделения Восточного института офицерами-слушателями было подготовлено 350–400 отчетных работ, в которых содержался огромный массив сведений по Китаю, Маньчжурии, Монголии, Корее, Японии и Тибету. К сожалению, лишь ничтожная часть этого уникального «информационного банка» стран и народов Дальнего Востока сохранилась до наших дней, преимущественно в виде небольшого числа печатных работ и архивных документов. Бσльшая же часть работ оказалась безвозвратно утраченой в ходе революционного хаоса и гражданской войны.

Особенностью 1910–1911 академического года явилось то обстоятельство, что в этом году в Восточном институте началась подготовка офицеров-востоковедов, зачисленных в подготовительную школу восточных языков при штабе Приамурского военного округа. Таким образом, в формате одного учебного заведения реализовывались две совершенно разные концепции подготовки военно-востоковедных кадров. В течение двух лет в стенах института одновременно готовились офицеры-ориенталисты и офицеры-переводчики. В этом отношении опыт деятельности Восточного института был поистине уникален.

В 1911 г. из Восточного института были выпущены 20 офицеров-слушателей, которые закончили следующие языковые отделения: китайско-маньчжурское – 9 чел., японско-китайское – 4 чел., китайско-монгольское – 4 чел., корейско-китайское – 3 чел. Особенностью выпуска явилось присутствие в числе выпускников значительного числа сверхштатных офицеров-слушателей.

Среди офицеров этого года выпуска следует выделить штабс-капитана А. И. Цепушелова, поручиков В. Д. Песоцкого и П. А. Рушена.

Подполковник Александр Ильич Цепушелов (1881–1960) по выпуску из института служил переводчиком и офицером-востоковедом при штабе Приамурского военного округа; начальник военно-статистического отделения штаба (1917–1920), неоднократно командировался в Китай и Японию, принимал участие в подготовке информационных сборников штаба округа. Автор нескольких военно-востоковедных работ. После 1917 г. в эмиграции в Китае, проживал в Шанхае, принимал активное участие в деятельности русских заграничных организаций, состоял членом совета Общества русских ориенталистов. В 1949 г. переехал на Филиппины, в 1950 г. – в США, проживал в Лос-Анджелесе, работал на фабрике рабочим, вышел на пенсию (1956). Скончался в связи с осложнениями после перенесенной операции.

Подполковник Вениамин Дмитриевич Песоцкий (1884–?) после выпуска из института прикомандирован в качестве офицера-востоковеда к штабу Приамурского военного округа (1912); участник Первой мировой войны, закончил младший класс ИНВА, командирован в Киевскую авиационную школу (октябрь 1916 г.). В период учебы в академии закончил Восточную академию при Императорском обществе востоковедения. Участник гражданской войны, военный комиссар Сибирского правительства, командир морского учебного полка, в начале 1920 г. захвачен в плен большевиками и подлежал отправке в Москву в распоряжение Всероссийского главного штаба, дальнейшая судьба неизвестна. В 1911 г. принял участие в работах Амурской экспедиции, снаряженной по Высочайшему повелению для колонизационного обследования района Амурской железной дороги. Активный участник дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы. Автор нескольких военно-востоковедных работ.

Поручик Петр Андреевич Рушен (1881 – после 1946 г.) после выпуска из Восточного института самостоятельно изучал японский язык, командировался на языковую стажировку в Японию. В 1913 г. сдал экзамен на звание офицера-переводчика японского языка в окружной подготовительной школе восточных языков при штабе Приамурского военного округа, состоял офицером-востоковедом при штабе Приамурского военного округа. Автор военно-востоковедных работ. Участник Первой мировой войны, на фронт вышел в составе 21-го Сибирского стрелкового полка, принимал участие в Лодзинской операции (ноябрь 1914 г.), после разгрома полка попал в плен. Вернулся из немецкого плена в Латвию (ноябрь 1918 г.), занимался сельским хозяйством. Поступил на службу в МИД Латвийской Республики (1923), занимал различные должности в центральном аппарате и в зарубежных дипломатических представительствах, выведен за штат (1932), уволен со службы по сокращению штатов (1937). Занимался сельским хозяйством на ферме в дер. Одзиенас (1932–1934), начальник бюро цензуры Министерства внутренних дел Латвии (июль – сентябрь 1934 г.), работал по контракту в Ассоциации свободной прессы (с апреля 1934 г.), в Министерстве юстиции. После советской оккупации Латвии работал в типографии. В период немецкой оккупации работал начальником снабжения стройматериалами Саласпилсского концентрационного лагеря и председателем Саласпилсской ассоциации потребителей (октябрь 1941 г. – январь 1944 г.). В феврале 1945 г. арестован органами СМЕРШ на своей ферме в волости Стопини и заключен в Рижскую тюрьму. В апреле 1946 г. приговорен к 5 годам тюрьмы. Наказание отбывал во Владимирской области. Дальнейшая судьба неизвестна.

В 1911 г. в схеме организации летних командировок офицеров – слушателей Восточного института произошли значительные изменения. В связи с подготовкой штабом Приамурского военного округа военно-статистического описания Маньчжурии было принято решение осуществить доразведку отдельных направлений и территорий. С этой целью штаб округа признал целесообразным к работам в Маньчжурии наряду с офицерами Генерального штаба и строевыми офицерами привлечь офицеров – слушателей Восточного института. Таким образом, летние командировки 1911 г. изначально не предполагали поездок офицеров-слушателей по традиционным направлениям и исключали возможность языковой подготовки (за исключением изучающих китайский и маньчжурский языки). В начале апреля 1911 г. во Владивосток командировался старший адъютант штаба Приамурского военного округа Генерального штаба подполковник К. К. Петерс для личного инструктажа офицеров-слушателей[863].

Принятая к выполнению схема летних командировок 1911 г. выглядела следующим образом[864]. Маршруты рекогносцировок для офицеров-слушателей, изучавших китайский и маньчжурские языки: 1) штабс-капитаны Арапов и Невельской – Хумахэ[865] (против с. Ушаково[866]) – Кумарские прииски по новой дороге в Мергень, далее в Айгунь и Благовещенск; 2) штабс-капитаны Ганныткевич и Новаковский – Цицикар, Мергень по долине р. Ган, в долину р. Номини к ст. Хайлар; 3) штабс-капитан Миза и поручик Муравьев – ст-ца Михайло-Семеновская[867] сухим путем в Саньсин[868], далее по новой дороге в Синдун (против пос. Союзный[869]); 4) штабс-капитан Глебов и поручик фон Марниц – Турий Рог[870], Саньсин и вверх по р. Муданьцзян сухим путем до ст. Эхо[871].

Для офицеров-слушателей, изучавших японский язык: 1) капитан Отоцкий – Новокиевское[872], китайские села Хуньчунь, Кегенфу, Ченчжэн, Хайенг, далее – Кегенфу, Новокиевское; 2) поручики Драуль и Мусатов – Посьет, Кегенфу, Ченжин, Кенгшен; 3) штабс-капитан Попов – Аньдун, Анджю; 4) капитан Моллер – Анджю, Циманьпо. Штабс-капитан Удовиченко, изучавший китайский и монгольский языки, направлялся на рекогносцировку направления: Кяхта, по Уртенской дороге на Ургу и монастырь Дзен.

Когда стало известно о маршрутах летних командировок, поручик фон Марниц подал рапорт в штаб Приамурского военного округа с просьбой разрешить ему альтернативный маршрут летней командировки: Владивосток – Япония (с посещением главных военных центров) – Корея – Квантун – Чифу – Тяньцзин – Пекин – Баодинфу[873] – Цицикар – Харбин – Сансин – Нингута – Владивосток. Необходимость такой разведочной поездки он объяснял подготовкой отчетной работы «Параллельный обзор современных вооруженных сил Японии и Китая», которую он предполагал представить на рассмотрение конференции Восточного института, а копию направить в штаб Приамурского военного округа[874]. Начальник штаба Владивостокской крепости генерал-майор барон А. П. Будберг, ознакомившись с рапортом, отказался дать ход документу. В отношении на имя заведующего офицерами-слушателями Будберг отмечал: «Отказ от задачи, данной штабом округа, является нарушением определенной системы разведки, установленной штабом округа. Подробные сведения о вооружении и дислокации, которые предполагает собрать объездом поручик фон Марниц в столь обширном районе, не могут быть собраны в промежуток времени, коим поручик фон Марниц располагает»[875].

Когда программа летних командировок офицеров-слушателей была в основном согласована, в штабе округа получили отношение за подписью генерал-квартирмейстера ГУГШ генерал-майора Ю. Н. Данилова. В нем отмечалось: «Поступающие из Китая и, в частности, из Маньчжурии сведения свидетельствуют о крайне повышенном настроении китайских народных масс и даже регулярных войск на почве неприязненного отношения к иностранцам вообще и к русским в частности[876]. Указанное настроение, нередко в последнее время вырывающееся наружу в виде вооруженных нападений на небольшие команды и отдельных чинов расположенных в Маньчжурии наших войск и делающее положение в названной области вообще тревожным, обязывает нас без крайней в том необходимости не возлагать на одиночных правительственных агентов таких поручений, исполнение которых в названной области было бы сопряжено с неминуемой для них опасностью»[877].

Принимая во внимание создавшееся положение, начальник шаба Приамурского военного округа генерал-лейтенант С. С. Саввич оставил на документе следующую резолюцию: «Считаю необходимым отсрочить командирование офицеров Восточного института. Последних возможно командировать только непосредственно в крупные населенные пункты, где имеются наши представители». На документе также имеется рукописная запись – «Сообщить нач[альнику] шт[аба] креп[ости] Владивосток об отмене маршрутов кроме Кореи».

Рекогносцировка Маньчжурии в 1911 г. все же была произведена, но в несколько усеченном формате и без участия офицеров-слушателей. В рекогносцировке приняли участие офицеры Генерального штаба – подполковник Н. С. Махров и капитан А. П. Беловский, а также выпускник Восточного института офицер-ориенталист при штабе Приамурского военного округа штабс-капитан Е. В. Грегори. Последний в августе – сентябре 1911 г. провел рекогносцировку маршрута Саньсин – Турий Рог протяженностью 266 верст и подготовил отчет о поездке[878].

Весной 1912 г. состоялся последний выпуск офицеров-слушателей из Восточного института. Всего были выпущены 16 чел. (один – без свидетельства об окончании полного курса института), которые обучались на следующих языковых отделениях: китайско-маньчжурское – 9 чел., японско-китайское – 6 чел., китайско-монгольское – 1 чел.

Из этого выпуска следует отметить деятельность штабс-капитанов В. М. Драуля и Н. Д. Глебова. Владимир Михайлович Драуль (1882–1914) по выпуску из института состоял офицером-востоковедом при штабе Приамурского военного округа, при его непосредственном участии издавался информационный сборник штаба округа «Китай и Япония». Участник Первой мировой войны, погиб в бою.

Подполковник Николай Дмитриевич Глебов (1881–1939) по выпуску из института назначен переводчиком штаба Приамурского военного округа (1912), находился в распоряжении военного агента в Китае (1913). Член Приамурского отделения Общества востоковедения, автор военно-востоковедных работ. Участник Первой мировой войны, командир стрелкового батальона и полка. После революции вернулся на Дальний Восток, поступил в охранную стражу КВЖД (1918), директор общественной гимназии на ст. Пограничная (1920), лектор Института ориентальных и коммерческих наук (1927), преподаватель китайского языка в гимназии Харбина (1929), преподаватель в различных учебных заведениях Маньчжурии (с 1936 г.). Скончался от сердечного приступа, похоронен на Новом кладбище в Харбине.

Подводя итог деятельности офицерского отделения Восточного института, следует отметить, что его становление пришлось на крайне неблагоприятный период отечественной истории – войну с Японией и первую русскую революцию 1905–1907 гг. Эти события значительно повлияли на весь процесс подготовки востоковедных кадров. Вместе с тем за относительно непродолжительный период деятельности на офицерском отделении было подготовлено значительное число военных специалистов по основным языкам стран Дальнего Востока. Офицерское отделение было не только кузницей военно-востоковедных кадров, но и важным рабочим элементом всего дальневосточного центра русского военного востоковедения, своеобразной лабораторией по отработке приемов и методов изучения сопредельных стран Востока и их вооруженных сил. Основная часть офицеров-выпускников приходится на выпуски, которые были сделаны после русско-японской войны. Количественный и качественный состав этих выпусков позволяет зримо представить, какой мощный организационный и интеллектуальный прорыв был совершен в русской императорской армии в повышении оборонного потенциала России на Дальнем Востоке, и насколько быстро шло преодоление ошибок периода русско-японской войны, переосмысление и использование опыта войны.

Вся система подготовки военно-востоковедных кадров в Восточном институте строилась на широких академических основаниях и имела в конечной своей цели подготовку квалифицированных офицеров-востоковедов. Пришедшая ей на смену система подготовки кадров в окружной подготовительной школе восточных языков основывалась на других идейных и методологических началах и ставила своей целью подготовку военных переводчиков. На вопрос, какая из двух систем подготовки военно-востоковедных кадров наиболее полно отвечала потребностям русской армии, не представляется возможным ответить с уверенностью по причине слишком малого времени существования окружных подготовительных школ и незначительного числа их выпускников, не успевших в связи с началом Первой мировой войны проявить себя в практической деятельности.

Далеко не все выпускники офицерского отделения Восточного института связали свою дальнейшую службу с востоковедением, с применением на практике полученного специального образования. Общие сведения о последующей служебной деятельности выпускников офицерского отделения Восточного института к началу Первой мировой войны могут быть представлены в следующем виде[879]:

Состояли на службе в органах военного управления и разведки и применяли на практике знания восточных языков 40 чел.

Состояли на службе в различных штабах, управлениях и строевых частях без применения на практике знания восточных языков 48 чел.

В военно-учебных заведениях 3 чел.

В органах военно-народного управления 2 чел.

Обучались в подготовительной школе восточных языков при штабе Приамурского военного округа 1 чел.

Состояли в запасе 3 чел.

Перешли на службу в гражданские ведомства 4 чел.

Умерли 5 чел.

Сведений не имеется 1 чел.

Из этих данных видно, что перед Первой мировой войной число выпускников офицерского отделения Восточного института, использовавших востоковедные познания на практике, было достаточно высоким. Офицеры занимали должности в ГУГШ, разведывательных и отчетных отделениях штабов Приамурского и Иркутского военных округов, Заамурского округа пограничной стражи, в аппаратах русских военных агентов в Китае и Японии. Именно эта категория офицеров приняла наиболее активное участие в проведении военно-востоковедной реформы в русской армии в 1905–1911 гг. Эти же офицеры составили кадр преподавательского состава в окружных подготовительных школах при штабах Приамурского и Туркестанского военных округов. Им принадлежит заслуга в учреждении и развитии таких военно-востоковедных изданий, как «Вестник Ташкентской офицерской школы восточных языков», «Разведка штаба Приамурского военного округа», «Дальний Восток. Сведения из периодической печати», «Китай и Япония» и др. Широка и разнообразна была научная, педагогическая, литературная и публицистическая деятельность выпускников офицерского отделения.

Глава VII

Отдельные курсы восточных языков на Дальнем Востоке после окончания русско-японской войны

Русско-японская война со всей очевидностью указала на серьезные недостатки в русской армии, связанные с подготовкой квалифицированных военно-востоковедных кадров. Сразу после подписания мирного договора с Японией в штабах русских Маньчжурских армий началась работа по преодолению выявленных в ходе войны проблем. Примечательно, что процесс был иницирован, что называется, снизу – из рядов действующей армии, лицезревшей «языковую Цусиму» в течение всей войны с Японией. Эта деятельность была хаотична и находилась под шоковым воздействием недавнего тяжелого поражения. Как результат – появилось множество разнообразных проектов, докладных записок, планов и пр. по учреждению различных курсов и школ восточных языков. В них было мало осознания подлинных причин создавшегося положения и еще менее рационального и взвешенного подхода. Имелось лишь желание любыми средствами дать быстрый результат.

Предлагаемые средства часто были далеки от реальности, порой даже экзотичны. Однако для нашей темы они представляют несомненный интерес как первые попытки исправить положение дел с изучением восточных языков, когда войска еще пребывали на театре войны и когда впечатления от погрома были еще слишком свежи и потребность изменений осознавалась вполне ясно и отчетливо как в штабах, так и в войсках. Эти первые попытки стали сигнальными огнями последовавшей в скором времени военно-востоковедной реформы, системной и серьезной, в корне изменившей дело постановки изучения восточных языков в русской императорской армии. Без рассмотрения этих первых проектов, содержащихся в них идей и мнений, история военно-востоковедной реформы в части ее генезиса и эволюции лишится важного базисного элемента. По этой причине мы несколько подробнее остановимся на основных событиях послевоенного периода.

Проект школы толмачей в Цицикаре

Одним из самых ранних проектов по созданию военного учебного заведения для изучения офицерами и нижними чинами восточных языков, появившихся сразу после русско-японской войны, стал проект учреждения в Маньчжурии в г. Цицикаре школы толмачей. В августе 1905 г. российский военный комиссар[880] Хэйлунцзянской провинции Генерального штаба полковник К. П. Линда разработал проект школы толмачей, предназначенной для подготовки переводчиков разговорного китайского языка для частей русских войск, дислоцированных в Маньчжурии, а также для войск Приамурского военного округа.

Согласно Положению о школе толмачей[881], школа должна была размещаться в Цицикаре – втором по величине городе Хэйлунцзянской провинции Китая. Предполагалось, что она будет находиться под общим управлением российского военного комиссара Хэйлунцзянской провинции. Непосредственное заведование школой возлагалось на «особого офицера». Школа была рассчитана на обучение 100 чел. нижних чинов, причем от каждой строевой части в школу определялось не более двух человек (п. 3). По внутреннему управлению школа составляла отдельную роту, заведующий школой пользовался правами командира неотдельного батальона. К приему в школу допускались нижние чины «грамотные, хорошего поведения, последнего срока службы, из числа желающих». Предпочтение отдавалось тем нижним чинам, которые дадут обязательство по увольнению в запас армии остаться на местожительство на Дальнем Востоке. В школу допускался прием и «казачьих малолеток» от Амурского, Забайкальского и Уссурийского казачьих войск.

Преподавателями школы являлись драгоманы российского военного комиссара и дипломатического чиновника, а также приглашенные учителя-китайцы, знающие русский язык, преимущественно из числа лиц, окончивших цицикарскую русско-китайскую школу. Кроме того, назначался один преподаватель из числа офицеров для обучения русскому языку, основ географии Маньчжурии, Северного Китая и базовым сведениям по военной топографии.

Проект школы содержал примерную учебную программу с кратким перечнем изучаемых тем. В частности, программа китайского языка предусматривала «теоретическое ознакомление с основами китайского языка, дабы придать практическим занятиям характер сознательного изучения. Практические уроки по главнейшим категориям сведений, необходимых при сношениях с китайцами. Переговоры о покупке фуража, провианта, скота и других продуктов, о сборе рабочих, подвод, лодок и других материалов. Требование вызвать старшину, проводника; распросы о дорогах, горах, лесах, болотах, реках и о различных на них переправах. Распросы о селениях и об имеющихся там различных средствах. Опрос китайских солдат, названия частей, имена начальников и др. сведения»[882].

Программа курса по географии заключалась в предоставлении кратких сведений по географии Маньчжурии – города и населенные пункты, пути сообщения. Курс по географии должен был привить слушателям навыки в работе с географическими картами. В курс географии входил и страноведческий раздел – административное устройство и органы местного управления Маньчжурии, внешние отличия военных и гражданских чинов китайской службы, семейный и общественный быт китайцев, система денежного обращения и единицы мер емкости, длины, веса и перевод их в русскую систему мер, китайское времяисчисление, производительные силы страны и др. Одельно в программе были выделены военные вопросы – организация китайских и японских войск, их форма одежды, краткие сведения о русских вооруженных силах на Дальнем Востоке.

Финансирование школы предполагалось осуществить из средств каждой отдельной части, направлявшей своих слушателей в школу толмачей из расчета по 60 руб. за человека. Эти средства поступали в управление военного комиссара и расходовались на вознаграждение преподавателей, на приобретение учебных пособий, оборудование школы и аренду помещения.

Ежегодно в августе месяце слушатели школы должны были держать экзамен перед особой комиссией, в которую назначались два офицера – выпускника Восточного института или другие лица, хорошо владевшие китайским языком.

Проект полковника Линды с точки зрения степени его проработки представлял собой лишь общую идею, некий набор мыслей и в этом отношении являлся продуктом совершенно непригодным для практических целей. В проекте отсутствовали такие важные положения, как сроки обучения, требования к уровню знаний выпускников, порядок проведения переводных и выпускных экзаменов, дальнейшее прохождение службы выпускниками и др. Проект был разработан для подготовки переводчиков из числа нижних чинов, т. е. рассчитан на ту категорию военнослужащих, которая как по общеобразовательному уровню, так и по условиям службы и кратковременности пребывания в рядах армии не могла дать сколько-нибудь подготовленного и устойчивого резерва переводческих кадров.

Вместе с тем проект полковника Линды был первой попыткой решить проблему подготовки переводческих кадров непосредственно для строевых частей войск, еще находившихся на бывшем театре военных действий в Маньчжурии. Неудивительно, что за него сразу же ухватилось командование русских Маньчжурских армий. Проект получил положительные отзывы генерал-квартирмейстеров 1-й Маньчжурской армии (П. И. Огановский), 2-й (А. Р. Эйхгольц) и 3-й (М. В. Алексеев).

В отзыве на проект генерал-майор П. И. Огановский отмечал: «Распространение знания китайского языка и параллельно с этим ознакомление с китайским населением нельзя не признать в высшей степени желательным для войск, которые теперь и в будущем должны действовать в Маньчжурии и сопредельных с нею театрах военных действий. Особенно полезным является знание простонародной обиходной китайской речи, так как со времени военных действий войска сталкиваются именно с деревенским населением, в сношениях с которым простой толмач оказывается едва ли не желательнее ученого переводчика литературного китайского языка»[883].

Генерал-майор М. В. Алексеев в свою очередь замечал: «Опыт минувшей кампании показал, что отсутствие надежных переводчиков сильно отражалось не только на боевых действиях войск в смысле трудности ведения тайной разведки, но также и на хозяйственных операциях войск. Войска находились в руках туземных переводчиков, которые, с одной стороны, нисколько не заботились об интересах, конечно, русской казны, а с другой, пользуясь своим, так сказать, привилегированным положением, без всякого угрызения совести грабили своего же брата китайца. Отсюда видно, какую громадную пользу может для будущего принести предлагаемая Вами мера в отношении обучения известного числа нижних чинов в Цицикарской школе китайского языка. Я предложил бы как непременное условие вести самый строгий учет всем, изучившим китайский язык, <…> для образования своего рода запаса толмачей»[884].

Мнение генерал-квартирмейстеров Маньчжурских армий вполне разделял и начальник Генерального штаба генерал-лейтенант Ф. Ф. Палицын. В письме военному министру он отмечал: «…считаю осуществление проекта школы толмачей в Цицикаре весьма желательным. Предлагаемый полковником Линда способ комплектования школы путем командирования в школу нижних чинов из полков на счет самих частей вполне практичен»[885].

Поскольку военно-востоковедными заведениями на тот момент ведал Главный штаб, то переписка по вопросу устройства школы в Цицикаре была передана в Азиатский отдел Главного штаба для дальнейшего решения вопроса. В конце декабря 1905 г. и. д. начальника Главного штаба генерал-майор А. А. Поливанов обратился с запросом к министру иностранных дел, желая выяснить, «насколько представляется соответственным учреждение школы в пределах Маньчжурии или в одном из городов Приамурского края»[886]. Ответ Министерства иностранных дел последовал только пять месяцев спустя, когда обстановка в Маньчжурии претерпела существенные изменения в связи с близившейся к завершению эвакуации русских войск с бывшего театра войны[887]. В ответе указывалось, что хотя Министерство иностранных дел и разделяет мысль о необходимости школы толмачей, но «не находит г. Цицикар подходящим местопребыванием для означенной школы ввиду того, что при открытии ее в названном городе, находящемся вне полосы отчуждения [КВЖД], у нас оказалось бы по окончании эвакуации Маньчжурии обучающимися в китайском городе сто нижних чинов, каковое обстоятельство вызвало бы без сомнения протест со стороны китайских властей»[888]. МИД предлагал учредить школу по выбору военных властей в полосе отчуждения КВЖД, к примеру в г. Харбине, и возложить руководство школой не на временную организацию тыла армии, а на Приамурский военный округ.

В октябре 1906 г. Азиатский отдел Главного штаба вернул всю переписку по вопросу школы толмачей в Цицикаре в ГУГШ, к которому в начале 1906 г. отошла функция управления военно-востоковедными учебными заведениями. В связи с общим изменением обстановки на Дальнем Востоке и отсутствием средств Генеральный штаб не счел возможным дальнейшее рассмотрение проекта полковника Линды[889].

Проект Восточной коммерческой школы

Сразу после окончания русско-японской войны штабом 2-й Маньчжурской армии был разработан необычный проект подготовки военных разведчиков в специальной «школе для подготовки коммерсантов-разведчиков», получившей в проекте название «Восточная коммерческая школа». Проект основывался на опыте русско-японской войны и изучении вопроса о японском шпионстве на русском Дальнем Востоке и в Маньчжурии накануне и во время войны. При этом особое внимание уделялось опыту заблаговременного развертывания японской разведывательной сети, действовавшей под прикрытием различных коммерческих учреждений.

Общая идея проекта сводилась к тому, чтобы создать среднее учебное заведение, в которое набирались бы юноши с хорошим здоровьем, умственно развитые и имеющие склонность к изучению восточных языков. По завершении учебы в школе выпускники получали возможность открыть свое собственное коммерческое дело в странах Дальнего Востока, что не вызвало бы подозрений у местных властей. После определенного периода обустройства они могли бы приступить к сбору военных сведений о стране пребывания.

С тем, чтобы получить надежных разведчиков, в школе предполагалось создать специальную систему психологической подготовки и патриотического воспитания учащихся. В общей идее предложенной системы воспитания угадывались принципы японского военного образования, особенно самурайский воинский кодекс поведения. Авторы проекта указывали: «Имея в виду особый нравственный уклад, требуемый от воспитанников школы, нужно прийти к заключению, что соответственное воспитание в духе исключительного (здесь и далее подчеркнуто в документе. – М. Б.) признания интересов своей нации и готовности применить все средства к достижению наибольшей выгоды своему отечеству – должно быть поставлено на первое место, так как недостаток в занятиях всегда пополнить можно, перевоспитываться же, особенно в направлении, требуемом целью школы, почти невозможно, если система воспитания не пройдет красной нитью [через] всю жизнь школы»[890].

Согласно проекту, Восточная коммерческая школа должна была состоять из детского сада и собственно училища. В детском саду воспитывались мальчики-сироты как русские (предпочтительно «инородцы монгольского типа»), так и китайцы в возрасте от пяти до десяти лет. Общее количество воспитанников в детском саду определялось в 150–175 чел. Срок пребывания в детском саду ограничивался одним годом, после чего воспитанники переводились в начальный класс училища. Училище состояло из семи общих и одного специального класса. При приеме в училище предпочтение отдавалось воспитанникам детского сада. В проекте отмечалось: «Имея в виду специальность воспитания, выгодно получить в свое распоряжение детей малолетних; следовательно, наиболее желательным элементом явятся окончившие детский сад, которым и можно предоставить 30 вакансий (из 40) I класса, оставляя остальные десять для приема соответственных мальчиков со стороны»[891]. В каждом классе училища обучались 40 воспитанников, всего – 300–320 чел. Ежегодный выпуск из училища составлял 20 чел. (с учетом отсева части воспитанников по состоянию здоровья и успеваемости).

Детский сад, как отмечалось в проекте, имел своей целью сообщить воспитанникам знания, необходимые к поступлению в I класс школы, укрепление их здоровья и развитие ловкости, привитие любви к школе, обучение китайских мальчиков русскому языку, русских мальчиков – китайскому.

Курс школы был адаптирован под программу коммерческих училищ, с частичным сокращением этой программы в пользу расширенного изучения стран Востока и знаний, которые могли бы пригодиться выпускникам для ведения разведки. Кроме предметов коммерческих предусматривалось изучение государств Востока, «твердое знание до степени совершенства» разговорного китайского, японского и английского языков. В программу специальных предметов входили: черчение, ремесла, телеграфное и железнодорожное дело (применительно к задачам разведки), отдельные разделы курсов топографии, тактики, администрации и фортификации («для сложных разведок и составления простейших чертежей»), а также военно-морского дела. Цель курса по специальным предметам заключалась в подготовке воспитанников к выполнению разведывательных задач.

В программе предусматривалось ежегодное командирование юношей трех старших классов на три-четыре месяца в Японию для изучения языка и «военных наблюдений». По итогам поездки воспитанники обязаны были представлять отчеты начальнику училища, по которым можно было судить о способности юношей к разведке.

Школу предлагалось передать под управление штаба Приамурского военного округа, в котором должна была вестись обработка сведений, поступающих от выпускников школы. Полученные сведения штаб округа должен был доводить до сведения Генерального штаба. По окончании школы все выпускники прикомандировывались к штабу Приамурского военного округа. Они должны были лично представляться начальнику штаба округа, имея на руках аттестации начальника школы с указанием степени пригодности каждого выпускника. В течение двух-трех месяцев прикомандирования штаб округа мог ознакомиться с деловыми и нравственными качествами каждого из выпускников. По итогам отбора самые выдающиеся (3–5 чел.) зачислялись в строй в качестве вольноопределяющихся и отправлялись для дальнейшей подготовки в военные училища. Остальные воспитанники получали специальные задания и отправлялись к местам своей деятельности. Юноши, не признанные годными к ведению агентурной разведки, прикомандировывадись к русским дипломатическим представительствам, чтобы «не потерять их для пользы службы».

Для поощрения выпускников школы к более продолжительной деятельности в разведке предлагалось отказаться от гарантирования им пенсионного обеспечения, а ограничиться единовременным пособием и теми средствами, которые будут выдаваться им для дальнейшей деятельности. При этом выпускники школы обязаны были прослужить в интересах военного ведомства не менее четырех-пяти лет. В случае удачного опыта школы предлагалось создать аналогичную школу ближневосточного профиля для подготовки специалистов по ведению разведки в Турции, Персии, Британской Индии и других странах.

Нельзя не заметить, что проект, представляющий собой очевидный курьез, был продуктом того нравственного потрясения и неустойчивости мысли (к счастью, недолгих), которые были распространены в среде русского военного руководства непосредственно после окончания войны с Японией. Оставляя в стороне моральный и этический аспекты этого проекта (дети и опасное ремесло разведки), нельзя не заметить наивность его авторов, искренне полагавших, что с созданием таких школ «Россия вполне будет обеспечена подробными сведениями о возможных театрах войны, лежащих на пути к открытым морям»[892]. Что удивительно, проект получил утверждение командующего 2-й Маньчжурской армии генерала от инфантерии Л. Н. Соболева, опытного специалиста по делам Востока, и даже был представлен на рассмотрение начальнику Генерального штаба. Как и следовало ожидать, он остался без последствий.

Проект подготовки военных переводчиков в Японии (1906)

Другой экзотический проект подготовки военных переводчиков японского языка принадлежит Генерального штаба полковнику Н. Г. Володченко, начальнику штаба ЗОПС. Володченко предложил направить несколько русских подростков в Японию для обучения японскому языку в местных школах. Он отправил в адрес Русской духовной миссии в Японии запрос о возможности устроить обучение шести мальчиков в возрасте 13–14 лет. По мысли Володченко, пребывание в стране языка в течение нескольких лет позволило бы получить надежный кадр переводчиков японского языка, столь необходимых для русских войск на Дальнем Востоке.

Предложение Володченко нашло понимание и поддержку со стороны начальника Русской духовной миссии в Японии архиепископа Николая Японского. В письме на имя Володченко он сообщал, что духовная миссия готова принять до 10 подростков и воспитать «из них хороших переводчиков, развитых и порядочно образованных»[893]. Была высказана мысль, что самый простой способ подготовить хороших переводчиков без особых расходов от казны – определить подростков в японские гимназии в Токио и других городах. При этом отмечалась роль русского военного агента в Японии, который мог бы снабдить правительство сведениями о том, в какие именно японские гимназии следует определить подростков. Военный агент мог бы помочь следить за «правильностью воспитания и поведения определенных [на учебу] воспитанников». По мысли начальника Русской духовной миссии, войска через четыре-пять лет могли бы получить в достаточном количестве переводчиков японского языка.

Проект полковника Володченко был доложен начальнику Генерального штаба генерал-лейтенанту Ф. Ф. Палицыну, но не встретил у него поддержки. На документе с деталями проекта имеется пометка: «Начальник Генерального штаба находит, что воспитание мальчиков в японских школах даст нам опасных японофилов»[894].

Вместе с тем известно, что штаб ЗОПС по собственной инициативе приступил к реализации проекта подготовки в Японии переводчиков японского языка из числа русских подростков[895]. По согласованию с Русской духовной миссией, в Токио осенью 1906 г. были направлены восемь подростков для изучения японского языка. Предварительно с родителей были взяты подписки об обязательстве их сыновей за бесплатное обучение прослужить в войсках переводчиками срок, равный сроку обучения в Японии. В ноябре 1906 г. в Токийскую православную семинарию прибыли восемь подростков, командированных штабом ЗОПС[896]. Два подростка происходили из гражданских семей (А. Волков и В. Плешаков), остальные – из семей офицеров и нижних чинов. Срок их обучения в Японии составлял четыре года. Дети были зачислены в интернат семинарии и с первых дней обучения оказались погружены в японскую среду – носили японскую традиционную одежду, ели японскую пищу, ежедневно общались с японцами. В период учебы в семинарии подростки изучали такие предметы, как Священная история Ветхого Завета, география Японии, специальные филологические предметы – чтение японских газет, японская грамматика, теория японской словесности, японская хрестоматия, японская письменная работа, японское сочинение и др.

Из восьмерых подростков закончили полный курс семинарии только четверо – А. Волков, И. Незнайко, В. Плешаков и Т. Попилев[897]. Остальные были отчислены за непослушание, нежелание учиться и нарушения внутренних правил и распорядка семинарии. По мнению архиепископа Николая Японского, выбор присланных учеников со стороны военного ведомства был чисто формальным[898], этим объяснялся и большой процент отчисленных, и достаточно слабые познания в японском языке.

Посылка подростков в Японию по линии штаба ЗОПС была осуществлена только в 1906 г. Больше к этой практике штаб округа не возвращался. Причина этого заключалась не только в достаточно низкой эффективности обучения в Японии подростков, но и в связи с их последующим трудоустройством, особенно при отсутствии штатных мест службы и достаточно небольшом сроке обязательной воинской службы за время, проведенное на учебе в Японии (4 года). Резким недостатком таких специалистов являлось отсутствие у них специальной военной подготовки[899].

Значительную роль в сворачивании проекта сыграла и позиция руководства Генерального штаба, опасавшегося получить в итоге «опасных японофилов». Эта подозрительность к лицам, прошедшим подготовку в Японии вне сферы русского военного контроля, была в определенном смысле унаследована и в советский период. Неудивительно, что в период репрессий 1930-х гг. некоторые бывшие ученики русской православной семинарии в Токио, включая и отправленных туда по линии ЗОПС, были объявлены японскими шпионами и репрессированы – В. Д. Плешаков, Т. С. Юркевич, В. С. Ощепков, Г. Н. Журавлев.

В начале 1907 г. Генерального штаба подполковник Н. И. Раттэль, занимавший должность заведующего передвижением войск по железным дорогам и водным путям Китайско-Восточного района, опубликовал в газете «Русский инвалид» статью под названием «Наши переводчики в военное время»[900]. В определенном смысле Н. И. Раттэль продолжил развитие идеи полковника Володченко, с которым был хорошо знаком по участию в русско-японской войне и по должностным обязанностям в Маньчжурии в послевоенный период. Однако подполковник Раттэль пошел дальше и предложил распространить концепцию подготовки «малолетних лингвистов» в военных целях не только на восточный, но и на западный театр.

Отмечая нехватку переводчиков китайского и японского языков во время русско-японской войны, Раттэль призывал к подготовке для армии «достаточного количества действительно знающих переводчиков тех языков, какие нам могут понадобиться». С этой целью он предлагал взять за основу идею школ солдатских детей при гвардейских полках. «Никогда результаты обучения практически какому-либо языку, – отмечал Раттэль, – не могут быть столь плодотворны при обучении взрослых, как таковые при изучении языка детьми»[901].

Раттэль предлагал образовать небольшие школы на 45–60 мальчиков в возрасте не старше 14 лет в местах расположения русских посольств или консульств за границей – в Германии, Китае, Японии и других государствах. Учащиеся должны были в течение двух-трех лет обучаться теоретическому и практическому языку страны пребывания, получая одновременно и общее образование по программе первоначальных школ и школ для солдатских детей. По достижении 17 лет воспитанники школ поступали на действительную военную службу с обязательством прослужить за полученное воспитание 6 лет в полках, расположенных на границе тех государств, язык которых они изучали. «Таким образом, – считал Раттэль, – через два-три года мы могли бы иметь небольшой кадр переводчиков, действительно знающих необходимые языки; с каждым годом кадр этот будет значительно увеличиваться». В заключении статьи Раттэль выражал надежду, что опубликованные им предложения вызовут «обмен мыслей по сему действительно серьезному и больному для нас вопросу». Дискуссии в офицерской среде вокруг столь спорного предложения Раттэля так и не последовало.

Школа китайского языка при Пекинском охранном отряде (1905–1906)

В 1905 г. Генерального штаба полковник Ф. Е. Огородников, военный агент в Китае и по совместительству начальник Пекинского охранного отряда[902], по собственной инициативе на средства, отпущенные командующим войсками на Дальнем Востоке, учредил при отряде школу китайского языка для нижних чинов. Огородников в должности военного агента проявил большую активность по организации разведки в Китае, эффективность которой, несмотря на широкий размах, оставалась незначительной. Как отмечали свидетели событий[903], военный агент набрал на службу «проходимцев-шпионов чуть ли не всех национальностей, которые дурачат его на каждом шагу». Организуемые Огородниковым мероприятия по разведке, большей частью хаотичные и неосмысленные, стоили правительству больших средств, но мало чем помогли русскому военному планированию накануне и во время войны с Японией. Вполне вписывается в стиль работы Огородникова в Китае и эпизод с учреждением школы китайского языка при Пекинском охранном отряде.

В рапорте по поводу открытия школы полковник Огородников, сам китайского языка не знавший и за четыре года службы в Китае не приложивший к его изучению никаких усилий, отмечал: «Совершенное незнание китайского языка составляет нашу самую слабую сторону по сравнению с японцами, лишая почти всякой возможности пользоваться нижними чинами для содержания наблюдательных постов на станциях, посылки разведчиков (в ограниченных пределах) и т. п., как делают японцы. То же незнание языка приводит к разным недоразумениям с китайцами, для устранения которых приходится пользоваться малонадежными китайцами-переводчиками. Между тем наш солдат очень способен к изучению китайского языка. Требовать обширных теоретических познаний, а также чтения большого числа цзырей[904], конечно, невозможно, но и нет надобности. Но и практических результатов можно и должно добиться»[905].

При открытии школы в ней числилось восемь нижних чинов, с которыми занимался приглашенный учитель-китаец. Занятия в школе велись ежедневно, с продолжительностью полтора-два часа. Спустя два месяца после открытия школы был нанят еще один китайский учитель. Общее руководство школой взял на себя преподаватель русско-китайской школы в Пекине Я. Я. Брандт[906]. Огородников считал необходимым придать школе официальный статус и определить меры материального поощрения слушателей. Последних, по окончании школы и выходу в запас, он предлагал использовать в качестве переводчиков при отряде, охранников русских правительственных зданий в Пекине и т. п.

14 марта 1906 г. был проведен экзамен для слушателей школы, закончивших одногодичный курс китайского языка при отряде. На экзамене присутствовал российский посол в Китае Д. Д. Покотилов. Экзамен сдавали четыре нижних чина – младший унтер-офицер Федор Нежданов, стрелки Андрей Клейменов, Ефим Юрченко и Алексей Мелкозеров[907]. Как отмечал в рапорте полковник Огородников, несмотря на короткое время существования курса, слушатели показали хорошие результаты. На экзаменах унтер-офицер Нежданов показал наилучший результат. В качестве денежной премии для успешно сдавших чинов из средств начальника отряда было выделено 56 долларов[908], от российского посла в Китае поступило на эти цели еще 50 долларов[909].

Основываясь на результатах экзамена, Брандт обратился к Огородникову с предложением расширить подготовку военных переводчиков в отрядной школе[910]. При этом Брандт отмечал, что все предпринимавшиеся ранее в частях русской армии в Маньчжурии попытки обучения нижних чинов китайскому языку оказались безрезультатными, чему главной причиной было отсутствие профессиональных преподавателей. По мысли Брандта, положение Пекинского охранного отряда давало возможность воспользоваться для подготовки военных переводчиков услугами значительного числа преподавателей китайского языка. Преимуществом было и то обстоятельство, что Пекин предоставлял возможность изучать чистый китайский язык с правильным произношением. Кроме членов Пекинского охранного отряда в школу предлагалось принимать нижних чинов из других русских частей, дислоцированных в Маньчжурии.

«Все это наводит на мысль, – отмечал Я. Я. Брандт, – почему бы не учредить при Пекинском охранном отряде постоянной, правильно поставленной школы для серьезного изучения китайского языка. Курс такой школы можно было бы назначить двухгодичный[911], включив в программу преподавания кроме китайского языка еще географию Китая и административное его устройство. За два[912] года ученики успели бы выучиться свободно говорить по-китайски и усвоить тысячи две наиболее употребительных китайских знаков, что дало бы им возможность не только легко разбираться в разных мелких счетах и записках, но даже и читать написанные простым языком газеты»[913].

Нетрудно заметить, что Брандт подходил к вопросу об изучении китайского языка нижними чинами необоснованно оптимистично. Он слабо понимал природу армейской службы и путал нижних чинов (часто малообразованных выходцев из российской глубинки) со студентами, выпускниками реальных училищ и гимназий. Для выполнения поставленных Брандтом целей потребовалось бы полностью освободить военнослужащих от обязанностей службы и перевести их в разряд полноценных слушателей специализированного учебного заведения. Нереальной выглядит и уверенность Брандта в возможности нижних чинов усвоить без отрыва от службы две тысячи китайских иероглифов, тем более за двухлетний период обучения. Для сравнения отметим, что для офицеров китайского отделения Ташкентской офицерской школы восточных языков, интенсивно изучавших китайский язык в условиях стационара, в первый год обучения норматив знания иероглифов составлял 1500 знаков, причем и эта цифра ставилась в зависимость от реальных способностей слушателей.

Получив предложение Брандта, полковник Огородников составил служебную записку, в которой изложил проект устройства школы на новых основаниях[914]. «Вверенный мне отряд, – указывал Огородников, – находится в особенно благоприятных условиях для обучения при нем китайскому языку <…>. Поэтому было бы весьма полезным поставить это дело на прочных основаниях и даже расширить в размерах, которые будут признаны необходимыми или возможными»[915].

Огородников предлагал число обучающихся в школе слушателей довести до 20 чел., а сам курс обучения сделать двухлетним. Общие расходы школы в первый год ее деятельности – жалованье заведующему, двум учителям-китайцам, приобретение учебных пособий и пр. – определялись в 2820 руб. (из которых 300 руб. – на премии для слушателей). Расходы на второй год увеличивались и составляли 3845 руб. (из них 1325 руб. – премии слушателям по окончании школы)[916]. Предполагался и сокращенный вариант сметы из расчета обучения в школе только десяти слушателей. Примечательно, что Огородников, которому были неизвестны расходы на подготовку офицеров-восточников в специализированных военно-учебных заведениях военного ведомства, считал заявленные им суммы вполне реальными и приемлемыми. Для сравнения укажем, что в рассматриваемый период ежегодная стоимость обучения 10 офицеров на курсах языка индустани обходилась военному ведомству в 2000 руб.[917]

Главный недостаток проекта полковника Огородникова заключался в самой идее готовить переводчиков из числа нижних чинов. По проекту, слушатели школы заканчивали ее одновременно с увольнением в запас, т. е. выводились из активного кадра армии. Ввиду того, что бσльшая часть нижних чинов Пекинского охранного отряда призывалась на службу из внутренних районов Европейской России, то по увольнении в запас они редко оставались на Дальнем Востоке. С выходом в запас, не имея повседневной практики, нижние чины окончательно теряли приобретенные базовые знания китайского языка. Трудоустройство выпускников школы по специальности в Китае также выглядело проблематичным. Как отмечал сам Огородников, ему с большим трудом удалось подыскать для трех выпускников места в русской концессии в Тяньцзине и на КВЖД. В итоге получалось, что за деньги военного ведомства в Пекине готовились переводчики для других ведомств и коммерческих фирм. Абсурдность такой постановки дела была очевидной.

Ознакомившись с проектом полковника Огородникова, военный министр отметил в резолюции: «Вполне разделяя взгляд на пользу учреждения при Пекинском охранном отряде школы китайского языка, я тем не менее не могу в настоящее время высказаться окончательно за учреждение при отряде постоянной школы, так как тяжелые условия настоящего времени вынуждают возможно [больше] сокращать денежные ассигнования»[918]. Вскоре последовали события, которые сами собой сняли с повестки дня вопрос о дальнейшей судьбе проекта – в начале весны 1907 г. полковник Огородников покинул должность военного агента в Пекине, а сам Пекинский охранный отряд был расформирован.

Курсы восточных языков в Хабаровске (1906–1914)

Сразу после войны с Японией Генеральный штаб приступил к разработке мер, которые в случае нового вооруженного конфликта на Дальнем Востоке позволили бы избежать «переводческого голода» в войсках. С целью усиления боевой готовности войск Дальнего Востока генерал-квартирмейстер ГУГШ генерал-майор Ф. М. Вебель обратился к начальнику Генерального штаба с предложением в кратчайшие сроки организовать в Иркутском и Приамурском военных округах курсы китайского и японского языков для офицеров и нижних чинов (преимущественно сверхсрочных), с тем, чтобы китайскому языку обучались не менее одного офицера и одного нижнего чина от каждой войсковой части, а японскому – по одному офицеру от каждой стрелковой и артиллерийской бригады[919].

Осенью 1906 г. начальник Генерального штаба в отношении на имя командующих Приамурским и Иркутским военными округами предложил организовать офицерские курсы для изучения языков дальневосточных соседей[920]. В то время вопрос об изменении порядка изучения офицерами восточных языков активно обсуждался в ГУГШ и Главном штабе. Однако ввиду финансовых трудностей послевоенного периода решение вопроса о новом порядке изучения офицерами восточных языков откладывалось. С тем, чтобы «ускорить хотя бы и далеко не в полной мере подготовку войсковых чинов к обязанностям переводчиков на войне», начальник Генерального штаба просил организовать в войсках Приамурского и Иркутского военных округов временные курсы японского и китайского языков для офицеров и нижних чинов.

Необходимость учреждения курсов мотивировалась крайне негативным опытом русско-японской войны. «В минувшую войну, – отмечалось в отношении начальника Генерального штаба, – в особенно резкой форме сказались невыгоды почти полного отсутствия в нашей армии офицеров, чиновников или нижних чинов, знающих японский и китайский языки. Вследствие этого не только войсковым частям, но даже и крупным штабам при сношениях с китайским населением приходилось обращаться к помощи переводчиков из туземцев, которые в подавляющем большинстве случаев были неграмотны, плохо знали русский язык, а кроме того, естественно, были совершенно неизвестны нанимавшим их штабам или частям войск. Кроме того, большинство китайцев-переводчиков не могли внушать особого доверия и в смысле верности их военным интересам русской армии; несомненно, некоторые находились в сношениях с тайными японскими агентами. Еще хуже обстоял вопрос с переводчиками японского языка, которых почти не было вовсе даже и при крупных штабах. Отсутствие таких переводчиков лишало возможности производить опрос пленных и тем самым затрудняло работу наших разведывательных отделений»[921].

Генеральный штаб рекомендовал штабам военных округов при организации языковых курсов использовать опыт ташкентских курсов языка индустани и исключить при этом формальный подход к делу. Для поощрения офицеров и нижних чинов указывалось на необходимость установить «какие-нибудь денежные награды». По вопросу, какие конкретно, в каких размерах и где изыскать средства, в самом Генеральном штабе еще не было на тот момент полной ясности.

Примечательно, что предложение начальника Генерального штаба появилось в период, когда расширялся процесс подготовки военно-востоковедных кадров в Восточном институте и приближался момент, когда военное ведомство столкнется с проблемой перепроизводства специалистов. В действиях Генерального штаба уже тогда просматривалась идея, которая, претерпевая различные идейные и организационные трансформации, легла в основу реформы всей системы изучения восточных языков в русской армии, венцом которой стало новое Положение об изучении офицерами восточных языков 1911 г. Основу этой системы, как известно, составляла подготовка военных переводчиков взамен офицеров-востоковедов.

Принимая во внимание предложение начальника Генерального штаба и вполне осознавая необходимость подготовки кадра переводчиков в войсках, командующий Приамурским военным округом П. Ф. Унтербергер распорядился проработать вопрос об учреждении курсов китайского и японского языков[922]. В начале октября 1906 г. для организуемых курсов штаб войск Дальнего Востока выделил сумму в 3000 руб. Аналогичные курсы «на средства частей войск» штаб округа предложил организовать с 1 декабря 1906 г. в крепостях Владивосток и Николаевск (при штабах крепостей) и в г. Никольск-Уссурийском (при штабе 1-го Сибирского армейского корпуса). Заведование курсами предлагалось возложить на начальников штабов этих войсковых единиц. Предложение это, впрочем, так и осталось на бумаге.

Организация курсов в Хабаровске шла авральным порядком, заняв в общей сложности менее шести недель. При разработке программы штаб Приамурского военного округа не успевал воспользоваться мнением авторитетных специалистов, которые имелись в Восточном институте. Общие рекомендации по учебной программе штабу давал переводчик китайского языка при канцелярии Приамурского генерал-губернатора А. Сунфу. Рекомендации Сунфу поместились на одну страничку машинописного текста. Он полагал, что в течение года обучения китайскому языку офицеры «будут хорошо объясняться по-китайски», нижние чины – через полтора-два года. При этом были высказаны и оригинальные суждения, вроде того, что изучение китайского разговорного языка должно вестись «без всякой программы, дабы не стеснять стремление и успехи учеников»[923].

16 октября 1906 г. войскам было объявлено о создании в Хабаровске курсов китайского и японского языков[924]. В соответствии с принятым решением, курсы учреждались при штабе Приамурского военного округа. Заведование курсами в учебном и административном отношениях возлагалось на окружного генерал-квартирмейстера. Цель курсов – практическое изучение языков, с тем, чтобы дать возможность офицерам и нижним чинам «бегло говорить и хорошо понимать изучаемый язык» (п. 2). Преподавателями курса назначались: по китайскому языку – переводчик при канцелярии Приамурского генерал-губернатора А. Сунфу, по японскому языку – окончивший курс духовной семинарии при Русской духовной миссии в Токио Г. Т. Ирино и переводчик при штабе округа Ф. Легасов. В качестве вознаграждения лекторам назначалось по 3 руб. за двухчасовую лекцию. После 1907 г. для преподавания на курсах были приглашены выпускники офицерского отделения Восточного института (офицеры-лекторы), проходившие службу в штабе Приамурского военного округа. Для языковой практики приглашались преподаватели (практиканты) из числа носителей китайского и японского языков.

Важный вклад в развитие курсов внес переводчик при штабе Приамурского военного округа капитан П. В. Шкуркин, который приступил к преподаванию китайского языка на курсах в учебный сезон 1909–1910 гг. Специально для программы курсов Шкуркин разработал учебное пособие – «Ханьюй жумэнь» («Вводный курс китайского языка»)[925]. После выхода Шкуркина в отставку (май 1913 г.) на место преподавателя китайского языка был назначен штатный переводчик штаба 6-й Сибирской стрелковой дивизии капитан П.-О. Ф. Александрович, выпускник офицерского отделения Восточного института (вып. 1910 г.).

Офицеры на время слушания лекций освобождались от службных занятий (за исключением нарядов). Нижние чины в период занятий проживали и довольствовались в своих частях и прибывали на занятия командами от своих частей. В учебные дни они освобождались от всяких нарядов и занятий в частях войск. Занятия с офицерами проводились в гарнизонном военном собрании (до открытия дивизионного военного собрания 6-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии), с нижними чинами – в помещении учебной команды 23-го Восточно-Сибирского стрелкового полка.

Процесс обучения на курсе при их открытии составлял два зимних периода: 19061907 и 1907–1908 гг. Первый курс продолжался с 1 ноября 1906 г. по 1 мая 1907 г., второй – с 1 октября 1907 г. по 1 мая 1908 г. (п. 4). Примерно этот же порядок занятий остался и на последующие годы. Ежегодно по итогам обучения устраивались выпускные экзамены в присутствии экзаменационной комиссии из «сведующих лиц», назначаемых окружным генерал-квартирмейстером. К продолжению курса в следующем году допускались офицеры и нижние чины, сдавшие переходной экзамен с отметкой не ниже «удовлетворительно». Офицерам, выдержавшим удовлетворительно промежуточный экзамен, в начале второго курса выдавалось пособие на приобретение учебников в размере от 20 до 30 руб.[926] Для нижних чинов, показавших в ходе экзаменов лучшие результаты, были предусмотрены поощрительные премии.

При образовании курсов занятия производились три раза в неделю по два часа. Однако уже спустя месяц выяснилось «весьма неаккуратное посещение» лекций обучающимися. Нередко на занятиях присутствовали по 5–6 офицеров-слушателей. В связи с этим штаб округа принял решение уменьшить количество лекций до двух в неделю с тем, чтобы это не было обременительно для слушателей и у них оставалось больше времени на самостоятельную подготовку[927].

Первоначально общее количество слушателей на курсах определялось в 50 чел. (25 офицеров и 25 нижних чинов). Выбор кандидатов для учебы на курсах определялся окружным генерал-квартирмейстером. Среди частей и штабов Хабаровского гарнизона наибольшее количество мест предоставлялось штабу 6-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии (включая 23-й и 24-й Восточно-Сибирские стрелковые полки) – 5 офицеров / 5 нижних чинов; Уссурийскому казачьему дивизиону – 5 офицеров / 6 нижних чинов[928]; 6-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригаде – 3 офицера / 3 нижних чина; штабу округа – 2 офицера / 2 нижних чина. От остальных частей – по одному офицеру и нижнему чину (п. 6). При учреждении курсов имелись 44 офицера и 109 нижних чинов, высказавших желание изучать китайский и японский языки[929].

В конце ноября 1906 г., «ввиду большого числа изъявивших желение изучать восточные языки», командующий войсками округа распорядился об открытии на курсах «параллельного класса»[930]. В нем изъявили желание обучаться восточным языкам 22 офицера и 39 нижних чинов. Одновременно «для наблюдения за нижними чинами, аккуратностью посещения ими лекций и ведения отчетности» из числа слушателей были назначены два офицера, один из которых наблюдал за ведением занятий в помещении нижних чинов штаба, другой – в помещении 23-го Восточно-Сибирского полка (п. 4 Приказа № 698). Офицерам-слушателям предлагалось выбрать в каждом из классов по делопроизводителю для докладов окружному генерал-квартирмейстеру (п. 5 того же приказа). Открытие параллельного класса выглядит как мера явно преждевременная, основанная больше на первоначальной популярности курсов и ложном представлении о серьезности намерений поступавших. Уже через месяц после открытия основного курса количество обучавшихся на нем офицеров сократилось вдвое, наблюдалось «неаккуратное посещение» офицерами лекций (нередко на занятиях присутствовали всего лишь 5–6 чел.)[931]. В последующие годы положение на курсах с текучестью слушателей несколько стабилизовалось. В период 1907–1910 гг. на курсах обучались: на китайском отделении – 28 офицеров и 67 нижних чинов, на японском отделении – 11 офицеров и 50 нижних чинов[932].

В конце 1910 г., в связи с невозможностью финансировать деятельность курсов из средств округа, командование Приамурского военного округа обратилось в Главный штаб с просьбой о выделении отдельного кредита в размере 3000 руб. в год на дальнейшее содержание курсов. Военный Совет 23 декабря 1910 г. постановил отпустить на содержание курсов в 1910–1911 учебном году запрашиваемую сумму за счет сметы Главного штаба, назначенной на содержание офицерских курсов восточных языков. Положение Военного Совета было Высочайше утверждено 31 декабря 1910 г.

Благодаря дополнительному финансированию занятия на курсах восточных языков были возобновлены в январе 1911 г. На курс были приняты 30 офицеров и 331 нижний чин. Из этого числа в 1911 г. выдержали испытания по китайскому языку – 8 офицеров и 17 нижних чинов, по японскому языку – 1 офицер и 17 нижних чинов. В 1912 г. на курсах обучались 22 офицера и 172 нижних чинов, из которых успешно выдержали экзамен в 1912 г. по китайскому языку – 4 офицера и 11 нижних чинов, по японскому языку – 4 офицера и 14 нижних чинов.

Осенью 1912 г. командование Приамурского военного округа вновь обратилось в Главный штаб с просьбой о выделении для курсов восточных языков на 1912–1913 учебный год пособия в размере 2300 руб. Из этой суммы предполагалось израсходовать: 120 руб. – на оплату офицеров-лекторов, 800 руб. – на оплату практикантов, 100 руб. – на приобретение учебных пособий, 200 руб. – на поощрение наиболее отличившихся нижних чинов[933]. Главный штаб поддержал просьбу руководства округа, «считая весьма желательным увеличивать всеми мерами в войсках Приамурского военного округа контингент знающих китайский и японский языки офицеров и нижних чинов»[934]. Имеются сведения, косвенно указывающие на то, что хабаровские курсы просуществовали до начала Первой мировой войны[935].

Примечательно, что хабаровские курсы восточных языков продолжили свою деятельность и после введения в действие Положения об изучения офицерами восточных языков (1911 г.), унифицировавшего военно-востоковедное образование в России. Курсы представляют собой попытку придать изучению восточных языков в войсках массовый характер, распространив этот процесс и на нижних чинов. Эффективность такой системы подготовки переводческих кадров была весьма низкой, главным образом по причине краткосрочности курсов и чрезвычайно упрощенной учебной программы. В 1908 г. штаб Приамурского военного округа отмечал, что «курсы по многим причинам осязательных результатов не дают»[936]. В качестве причин штаб округа называл «отсутствие интереса к этому делу в офицерской среде и недостаток опытных лекторов».

Вместе с тем в создании курсов просматривалась здравая идея командования Приамурского военного округа насытить войска по возможности бσльшим числом офицеров и нижних чинов, способных обеспечить хотя бы простейший перевод в боевой обстановке. Это было особенно важно в условиях очевидного дефицита в войсках округа профессионально подготовленных военных переводчиков. В какой-то степени эта мера представляла собой попытку применить на практике опыт русско-японской войны. Деятельность курсов имела еще и ту положительную сторону, что открывала для выпускников офицерского отделения Восточного института дополнительнительную сферу приложения полученных знаний – военно-педагогическую.

Проект вечерних курсов китайского языка во Владивостоке (1906)

В августе 1906 г. конференция Восточного института выступила с инициативой открыть при институте вечерние курсы китайского языка. Необходимость таких курсов объяснялась тем, что «уже давно лицами, работающими в самых разнообразных отраслях деятельности на Дальнем Востоке, осознавалась и настойчиво ощущалась потребность в широком распространении знаний китайского языка в Приморской области и, в частности, во Владивостоке <…>. До какой степени до настоящего времени было незначительно число лиц, владеющих китайским языком, весьма рельефно показала минувшая война, когда военное ведомство могло привлечь в армию в качестве переводчиков-русских только студентов Восточного института. Причиной такого положения являлась недоступность изучения этого языка вследствие отсутствия учителей и неимения школы, где те из желающих, которые по каким-либо причинам не имеют возможности слушать лекции в Восточном институте, нашли бы систематическое преподавание китайского языка»[937].

Цель курсов, как указывалось в проекте, заключалась в том, чтобы за небольшую плату привлечь к обучению всех желающих изучить разговорный китайский язык (и, частично, письменный) и в результате «создать обширный контингент лиц, владеющих китайским языком».

На курсы имели право поступать лица, «состоящие на военной службе, в правительственных и торгово-промышленных учреждениях». Курсы предполагалось организовать под покровительством Приамурского генерал-губернатора. К попечительству также привлекались дальневосточные торгово-промышленные фирмы и один из профессоров китайской словесности Восточного института. Курсы получали помещение в здании музея Общества изучения Амурского края. Обучение на курсах было платное, каждый слушатель вносил плату или единовременно (20 руб.), или с разбивкой по месяцам (4 руб.). Преподавательский состав курсов состоял из лектора, которым являлся выпускник Восточного института, и китайского преподавателя для практических занятий. По рекомендации профессора китайской словесности Восточного института П. П. Шмидта на должность лектора предназначался выпускник института Д. С. Дедевич как «вполне достойный по своим обширным познаниям и личным качествам».

Учебный период на курсах продолжался семь месяцев, с октября по апрель. Расписание занятий планировалось исходя из того, что «главный контингент слушателей будет занят в дневные часы службой и обладает небольшим количеством свободного времени». В неделю читалось три лекции для изучения и практики разговорной речи и три лекции для чтения и письменных занятий, продолжительность лекций – полтора часа. В проекте курсов указывалось, что «при регулярном посещении лекций и добросовестной работе в течение годичного курса слушатели ознакомятся с элементарными правилами китайской грамматики, приобретут достаточное количество слов для овладения разговорной речью, а желающие – китайским чтением и письмом, будут иметь возможность продолжать занятия самостоятельно или на втором и третьем курсе при исключительном руководстве китайца-лектора»[938]. По окончании курсов слушателям устраивались проверочные экзамены в Восточном институте. Успешно сдавшие экзамены получали свидетельство специального образца. Попечительский совет курсов должен был принять деятельное участие в трудоустройстве «слушателей, окончивших курс с выдающимися успехами».

Устроители курсов обратились к командованию Приамурского военного округа с просьбой принять участие в попечительском совете вновь образуемых курсов. При этом предполагалось, что войска округа дадут и значительный контингент слушателей, особенно из числа офицеров, желающих изучить восточные языки, но не имеющих возможности обучаться в Восточном институте ввиду малого числа вакансий.

Остается неизвестным, были ли фактически организованы вечерние курсы во Владивостоке в 1906–1907 гг. Имеющийся документальный материал косвенно свидетельствует о том, что предложение организаторов курсов не встретило понимания в штабе Приамурского военного округа. Программа курсов выглядела «сырой» и несовершенной, в ней не были рассмотрены многие важные организационные и методические вопросы. К началу 1907 г. сама идея курсов была уже неактуальна для штаба Приамурского военного округа в связи с учреждением курсов китайского и японского языков в Хабаровске и значительным увеличением набора офицеров на офицерское отделение Восточного института. Кроме того, штабу округа было известно о начавшейся в ГУГШ и Главном штабе разработке новой программы изучения офицерами восточных языков. Переводческий кризис периода русско-японской войны оставался в прошлом, последовавшие сразу по окончании войны лихорадочные и довольно хаотичные попытки военного ведомства решить переводческий вопрос сменялись более взвешенными и системными действиями. В этих условиях для руководства Приамурского военного округа проект учреждения вечерних курсов во Владивостоке уже потерял свою актуальность.

Проект офицерских курсов китайского и монгольского языков при штабе Омского военного округа

Вопрос подготовки военно-востоковедных кадров в военных округах дальневосточного направления с окончанием русско-японской войны приобрел новое звучание. Опыт войны не только вскрыл дефекты в военно-географическом и статистическом изучении стран и вооруженных сил на дальневосточном театре военных действий, но и отсутствие подготовленных кадров для ведения систематического и последовательного изучения вероятного противника. Обеспеченность штабов и войск азиатских военных округов специалистами со знанием дальневосточных языков становилась важным критерием боевой готовности войск и составным элементом военного планирования.

С окончанием русско-японской войны в организации русской сухопутной группировки на Дальнем Востоке произошли заметные изменения. Наиболее значимое из них – увеличение числа военных округов на дальневосточном театре военных действий. В 1906 г. было признано необходимым вновь образовать Иркутский военный округ, выделив его из состава Сибирского военного округа. Последний был переименован в Омский военный округ. Командующим войсками Омского военного округа был назначен бывший главный начальник тыла Маньчжурских армий генерал-лейтенант И. П. Надаров, имевший большой опыт службы на Дальнем Востоке.

И. П. Надаров по собственному участию в русско-японской войне хорошо знал о проблемах с переводческими кадрами. Как уже указывалось выше, еще с конца 1880-х гг. он принимал личное участие в разработке основ концепции подготовки для армии специалистов по дальневосточным языкам. Он также был неплохо осведомлен о проблемах подготовки кадров на офицерском отделении Восточного института, выпускником которого был его сын – штабc-капитан В. И. Надаров.

Вступив в должность, новый командующий Омским военным округом обнаружил, что вверенный ему округ оказался совершенно необеспеченным языковыми специалистами и что существовавшая на тот момент система подготовки военных востоковедов в Ташкенте и Владивостоке совершенно не учитывала потребности войск округа. Формально для войск округа имелась возможность подготовки офицеров-китаистов в Кульджинской школе переводчиков и толмачей, но она была ограничена как числом вакансий в школе (по одному офицеру раз в два года), так и тем обстоятельством, что отбор и командирование в школу осуществлялось на основе распоряжений штаба Туркестанского военного округа.

Весной 1907 г. командующий войсками округа признал необходимым организовать при штабе округа офицерские курсы практического изучения монгольского и китайского языков. В качестве дополнительного предполагалось ввести изучение английского языка[939]. По распоряжению генерал-лейтенанта И. П. Надарова, окружной штаб запросил штабы Кавказского и Туркестанского военных округов предоставить сведения о постановке дела подготовки военно-востоковедных кадров. В ответе штаб Кавказского военного округа сообщил, что существовавшие ранее в округе офицерские курсы татарского языка были закрыты. В ответе штаба Туркестанского военного округа раскрывались общие вопросы деятельности Ташкентской офицерской школы восточных языков с указанием набора изучаемых языков, порядка финансирования и пр. При этом отмечалось, что «расходы эти ложатся тяжелым бременем на средства округа»[940].

Попытка организации офицерских курсов восточных языков при штабе Омского военного округа с самого начала обнаружила две основные проблемы – отсутствие источника финансирования и компетентных лиц, которые взяли бы на себя преподавание китайского и монгольского языков. В конце 1907 г., в период разработки ГУГШ вопроса о штатных должностях для офицеров со знанием восточных языков, штабу округа стало известно, что для Омска будет выделено как минимум одно штатное место офицера-востоковеда при окружном штабе. Это известие дало генерал-лейтенанту И. П. Надарову основание, не дожидаясь получения официального уведомления ГУГШ, приступить к поиску подходящего кандидата, который бы, по возможности, обладал знаниями сразу двух необходимых языков – китайского и монгольского. Такого офицера И. П. Надаров совершенно обоснованно рассчитывал найти среди офицеров – выпускников Восточного института.

В феврале 1908 г. И. П. Надаров обратился к директору Восточного института с письмом, в котором интересовался, не имеется ли в составе слушателей института офицера, который, владея китайским и монгольским языками, согласился бы занять должность переводчика этих языков при штабе Омского военного округа[941]. В случае согласия одного из офицеров командующий войсками округа был готов возбудить официальное ходатайство о переводе офицера в одну из воинских частей, дислоцированных в г. Омске. Офицеру кроме положенных жалованья по чину и квартирных денег предлагалась отдельная выплата в 1000 руб. в год из специальных средств штаба.

В начале марта 1908 г. в штаб Омского военного округа пришел ответ за подписью заведующего офицерами – слушателями Восточного института подполковника Ф. Д. Драевского[942]. В нем указывалось, что из офицеров-слушателей 4-го курса должность переводчика при штабе Омского военного округа согласился занять штабс-капитан 9-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Мизевский. При этом Мизевский поставил «непременное условие» – предоставить ему командировку в Монголию на шесть месяцев в связи с тем, что «в институте офицеры, хорошо усваивая теорию языка, недостаточно подготовлены практически». Мизевский принадлежал к первому выпуску офицеров Восточного института, которые изучали одновременно китайский и монгольский языки.

В ответном письме начальник штаба округа генерал-лейтенант В. П. Тихменев вполне согласился с условием, выдвинутым Мизевским, назвав такую командировку «в высшей сепени необходимой и желательной»[943]. Начальник штаба округа предлагал расширить географию района стажировки, включив в него кроме Монголии и Западный Китай. Штаб округа предлагал при этом совместить языковую стажировку с рекогносцировкой наиболее важных в военном отношении районов и разработал также основные маршруты такой рекогносцировки. В конце апреля 1908 г. штабс-капитан Мизевский подал рапорт о согласии занять должность переводчика на условиях, указанных штабом Омского военного округа.

Тем не менее назначение Мизевского в Омск так и не состоялось. Предположительно, это стало результатом задержки со стороны ГУГШ разработки перечня штатных должностей, подлежащих занятию офицерами-востоковедами («Временные правила»), который появился только в конце 1910 г.

В конце 1909 г. новый командующий войсками Омского военного округа генерал от кавалерии Е. О. Шмит вновь поставил перед военным министром вопрос о необходимости подготовки в округе собственных специалистов по восточным языкам. «В числе мероприятий мирного времени на случай войны, – отмечал командующий войсками, – я считаю создание кадра офицеров-переводчиков, знающих практически китайский и японский языки, как меру, имеющую особенное значение. Необходимость заблаговременного изучения этих языков так наглядно доказал печальный опыт минувшей кампании, когда без соответственно подготовленных переводчиков на полях Маньчжурии приходилось испытывать немало разного рода затруднений, в особенности при разведках противника и местности»[944].

Генерал от кавалерии Е. О. Шмит вновь возвращался к идее открытия при штабе округа офицерских курсов восточных языков, но из их программы исключил монгольский язык, оставив только китайский. Организация курсов должна была быть основана на тех же началах, что и в других военных округах, где имелись подобные учебные заведения. Курсы предлагалось открыть при штабе округа или штабе 11-й Сибирской стрелковой дивизии[945]. Для обучения на курсах предназначались изъявившие желание офицеры Генерального штаба, офицеры Омского гарнизона и казачьи офицеры, прошедшие курс китайского языка в Кульджинской школе переводчиков и толмачей. Как отмечал командующий войсками, особо остро стоял вопрос с преподавателями курсов. Попытки штаба округа подыскать хороших преподавателей закончились безрезультатно, несмотря на многочисленные обращения к русским консулам, директору Восточного института и другим лицам. Вместе с тем штабу округа удалось подыскать «подходящего учителя китайца, умеющего говорить, читать и писать по-русски». Это дало основание командующему войсками вновь просить военного министра о содействии в учреждении в Омске курсов китайского языка. На открытие курсов китайского языка при штабе Омского военного округа генерал от кавалерии Е. О. Шмит испрашивал 2000 руб. в год[946].

Одновременно командующий войсками округа предлагал заменить в Омском кадетском корпусе преподавание французского и немецкого языков на китайский и японский языки. Свою просьбу он мотивировал тем, что «в Сибири для изучения новых языков обстановка крайне неблагоприятная; нет подходящих учителей, мальчики в корпус поступают без всякой домашней подготовки, и языки в корпусе усваиваются нетвердо; вследствие этого, а также по обстоятельствам времени наиболее полезным для военного дела было бы начать обучение кадет Омского корпуса не европейским, а китайскому и японскому языкам, обязав молодых людей по окончании военных училищ некоторой выслугой в войсках Западной Сибири за полученное в Омском корпусе воспитание»[947].

Предложение генерала от кавалерии Е. О. Шмита о желательности введения в учебную программу Омского кадетского корпуса китайского и японского языков не имело четкого обоснования и, оставляя вне рассмотрения целый ряд принципиальных вопросов, лишь обозначило проблему. Между тем практическая реализация такого проекта входила в серьезное противоречие с законодательной и нормативной базой, на которой в то время была основана вся система русских военно-учебных заведений. Вполне осознавая этот момент, командующий войсками пытался заручиться поддержкой Великого князя Константина Константиновича, генерал-инспектора военно-учебных заведений.

Отдельный курс восточных языков в Омском кадетском корпусе неизбежно потребовал бы пересмотра Общего положения о кадетских корпусах в части единой учебной программы. Кроме того, для выпускников возникли бы значительные трудности для дальнейшей учебы в военных училищах и академиях ввиду того, что их учебные программы предусматривали изучение немецкого и французского языков. Знания этих языков требовали и вступительные экзамены военных академий, а также военно-востоковедных учебных заведений. Предложение генерала от кавалерии Е. О. Шмита фактически реанимировало систему подготовки специалистов по восточным языкам, которая существовала в Омске, Оренбурге и Новочеркасске до 1870-х гг., – систему, признанную устаревшей и неэффективной. В условиях нерегламентированности дальнейшей служебной деятельности выпускников, введение курса восточных языков в учебную программу Омского кадетского корпуса привело бы к тем же самым проблемам, с которыми столкнулись выпускники восточных отделений военных гимназий и прогимназий почти полвека тому назад.

Единственным преимуществом такого курса в Омском кадетском корпусе могло бы быть то обстоятельство, что многие выпускники корпуса, особенно из казачьего сословия, стремились остаться на службе в Западной Сибири и, соответственно, могли образовать собой некий кадр специалистов по восточным языкам.

Руководство Омского военного округа также предпринимало попытки убедить ГУГШ в необходимости иметь при штабе округа офицеров-востоковедов со знанием китайского языка. В конце декабря 1909 г. начальник штаба Омского военного округа представил в ГУГШ рапорт с обоснованием потребности штаба округа в офицерах со знанием китайского языка[948]. Генерал-лейтенант Тихменев отмечал, что штаб округа ведет разведку во вверенном ему районе Западного Китая, где преобладает китайское, тюркское и ойратское население. Исходя из задач разведки, штабу округа требовались минимум два офицера-китаиста: один для зарубежной разведки непосредственно в Западном Китае, другой – для обработки материалов в штабе округа. При невозможности иметь двух высказывалось пожелание иметь одного офицера, но хорошо подготовленного к работе с китайской центральной и синьцзянской прессой и с письменными документами. В качестве кандидатов для занятия таких должностей начальник штаба округа рекомендовал прикомандировать к разведывательному отделению штаба 1-го Сибирского казачьего Ермака Тимофеева полка сотника И. В. Дорофеева, хорошо знакомого с местными условиями Синьцзяна[949], и знающего китайский язык 2-го Сибирского казачьего полка подъесаула А. Ф. Васильева.

Предложения командующего Омского военного округа об открытии офицерских курсов китайского языка не встретили поддержки в Главном штабе, где в это время завершались работы по подготовке нового Положения об изучении офицерами восточных языков. В июле 1911 г. штаб Омского военного округа был уведомлен Азиатской частью Главного штаба, что разрабатываемое новое Положение предусматривает подготовку офицеров, знающих китайский язык, только для двух военных округов – Приамурского и Иркутского и что в будущем офицеры-китаисты могут переводиться на службу и в Омский военный округ[950]. В связи с этим Главный штаб указал, что по смете Военного министерства «не представляется решительно никакой возможности» для финансирования языкового курса в Омске и что для этого могут быть использованы только «местные средства» по примеру того, как это делалось в Ташкенте. Таким образом, проект создания офицерских курсов восточных языков в Омске был окончательно свернут.

Следует заметить, что Омску в период между русско-японской и Первой мировой войнами так и не удалось стать крупным военно-востоковедным центром. В отличие от других азиатских военных округов здесь не велась подготовка военно-востоковедных кадров, отсутствовали значительные коллективы военных востоковедов, достаточно скромной была специализированная периодическая печать по вопросам изучения сопредельных территорий Монголии и Западного Китая.

Такая ситуация во многом была обусловлена позицией, которую занимало руководство Военного министерства, Генерального и Главного штабов при оценке стратегической важности округа в системе обороны Дальнего Востока и Сибири. Омский военный округ, являясь приграничным, тем не менее не был в состоянии самостоятельно решать задачи стратегического характера. Противостоящая силам округа группировка китайских войск по своему составу, численности и боевым возможностям не могла создать серьезной угрозы безопасности русских границ в зоне ответственности округа. По этой причине Омский военный округ из всех азиатских военных округов имел наименьшую группировку войск и, соответственно, располагал наименьшим боевым потенциалом. В системе русского военного планирования в Азии округ как бы оказался на стыке двух основных стратегических направлений – среднеазиатского и дальневосточного, выполняя роль стратегического резерва. Эта специфика округа, безусловно, в полной мере учитывалась Генеральным и Главным штабами при определении приоритетов в развитии военного востоковедения в азиатских военных округах.

Изучение восточных языков в Заамурском округе Отдельного корпуса пограничной стражи

Первые попытки организации в Заамурском округе пограничной стражи изучения восточных языков восходят к 1901 г., когда штабом округа было сделано представление правлению КВЖД о необходимости иметь в войсках округа специалистов по китайскому и японскому языкам. В конце 1903 г. правление КВЖД издало постановление, согласно которому ежегодно (начиная с 1904 г.) округу выделялось 10 000 руб. на выдачу премий офицерам и нижним чинам за изучение китайского языка и на расходы по командированию офицеров в Восточный институт во Владивостоке[951]. Этим же постановлением для офицеров и чиновников вводились программы по двум степеням знания китайского языка с тем условием, что выдержавшие испытание по 1-й степени получали премию в 500 руб. и право бесплатно заниматься у преподавателя китайского языка, а выдержавшие по 2-й степени получали премию в 1000 руб. и право на обучение в Восточном институте[952]. Школы для изучения офицерами китайского языка разрешалось иметь в Харбине или каком-либо другом крупном пункте на линии железной дороги.

Для нижних чинов округа было предложено составить программу с учетом нескольких степеней знания китайского языка, в соответствии с которыми определялся размер денежной премии[953]. Размер максимальной премии для нижних чинов составлял 75 руб. и в порядке убывания доходил до 5 руб. С целью беспристрастного определения степени владения нижними чинами китайским языком производство экзаменов было изъято из ведения ЗОПС и передано в ведение Пекинскому отделу правления КВЖД. Учебные программы по китайскому языку для всех чинов ЗОПС также устанавливались по согласованию этого отдела с начальником округа. В 1904 г. эти правила были распространены на офицеров и нижних чинов округа, изучавших японский язык.

По состоянию на 1906 г. в результате установленной системы изучения восточных языков в ЗОПС имелись четверо офицеров, сдавших экзамены по установленной программе: один проходил обучение на офицерском отделении Восточного института (поручик А. Н. Титов), двое находились на шестимесячной языковой стажировке в Пекине (поручики Г. Н. Шидловский-Хилькевич и А. Ф. Лашкевич) и один был прикомандирован к штабу ЗОПС для занятия с преподавателем китайского языка и для заведования офицерскими практическими курсами японского и китайского языков (поручик С.-С. В. Сохачевский)[954]. Кроме того, как отмечал начальник ЗОПС генерал-лейтенант Н. М. Чичагов, в округе имелось «несколько офицеров, которые изучили язык настолько, что могут уже несколько понимать разговор и более или менее объясняться по-китайски, но требованиям испытательной программы еще не удовлетворяют. Японский язык изучен только одним офицером, который, выдержав при Восточном институте испытание в его знании, командирован туда осенью текущего [1906] года»[955]. По донесению начальника округа, «на вызов мой офицеров, желающих изучать какой-либо из восточных языков, отозвалось 70 офицеров из состава округа, т. е. 14 % наличного числа офицеров. Факт этот, свидетельствуя о сознательном отношении офицеров к нуждам армии, требует живого отношения к себе и самой широкой поддержки»[956].

Отдельные офицеры, проходившие службу в ЗОПС, изучали китайский и японский языки самостоятельно. В 1910 г. обер-офицер для поручений при начальнике округа Генерального штаба капитан А. А. Татаринов сдал на курсах китайского языка при управлении КВЖД экзамен в объеме первой части специально установленной программы и получил свидетельство и премию в 500 руб.[957]

Из нижних чинов, изучавших китайский язык, перед увольнением их в запас осенью 1906 г., закончили обучение 43 чел., из которых 20 чел. остались на службе в округе. Японский язык изучил только один нижний чин – фельдфебель Гурий Мануилов, который по увольнению в запас поступил на службу в округ переводчиком японского языка.

В 1906 г. при штабе округа была открыта школа для нижних чинов для обучения китайскому и японскому языкам. При открытии в ней обучались китайскому языку – 36 чел., японскому – 12 чел. Для потребностей курсов штабом округа в 1906 г. были изданы учебные пособия, разработаннные Н. Н. Добровидовым[958]: «Пособие для изучения китайского разговорного языка»[959] и «Китайский текст к пособию для изучения китайского разговорного языка»[960].

Кроме указанных пособий в школах китайского языка ЗОПС использовались и другие учебные материалы: «Русско-китайский переводчик» А. А. Брандта, «Переводчик с русского языка на китайский» А. В. Старчевского[961], «Легкие и общеупотребительные русско-китайские слова и фразы» П. Кандинского, «Китайские фразы с русским переводом» С. Н. Шастина[962], «Пособие при разведках в Маньчжурии» М. А. Адабаша[963], «Разведчику в Маньчжурии» К. И. Вогака[964]. Примечательно, что составленный старшим адъютантом штаба ЗОПС подполковником П. К. Межаком «Русско-китайский переводчик»[965] самим штабом был признан неудовлетворительным по причине «имеющихся ошибок» и не был включен в список учебной литературы для школ китайского языка[966].

Из пособий по японскому языку в войсках округа имелись «Военный русско-японский толмач» И. Курано и В. П. Панаева (по отзыву штаба округа – «вполне пригоден для военных целей, транскрипция безукоризнена»), «Японский переводчик» Ханиуды, «Руководство к самостоятельному изучению японского разговорного языка» И. А. Сэнумы[967] («как практическое руководство составлено удачно, но бедно по количеству слов»), «Русско-японский военный сухопутный и морской словарь» В. А. фон Реймерса[968].

Штабом ЗОПС было уделено внимание изучению и монгольского языка – «ввиду значительного интереса, который стала привлекать к себе Монголия, и важного ее значения в политике будущего на Дальнем Востоке». В г. Фуляэрди при штабе 4-го линейного отряда была учреждена школа монгольского языка на 12 нижних чинов. Для школы был нанят переводчик и преподаватель монгольского языка. Адъютант штаба округа ротмистр А. М. Баранов по поручению штаба готовил к изданию словарь монгольских терминов применительно к монгольскому наречию, распространенному в пределах Джеримского сейма[969]. В 1906 г. при штабе округа составлялся учебник восточного наречия монгольского языка, в основу которого были положены «Грамматика монгольского языка» А. А. Бобровникова[970] и «Монгольско-русский словарь» К. Ф. Голстунского[971].

Отсутствие значительных результатов в изучении офицерами и нижними чинами Заамурского округа пограничной стражи его начальник объяснял условиями войны, потребовавшими от личного состава значительного участия в охране железной дороги, а также сложностями с поиском подходящих преподавателей и хороших учебных пособий. Начальник округа также отмечал несоответствие учебной программы, разработанной Пекинским отделом правления КВЖД, «практическим военным задачам и целям изучения языка». Для выработки новой учебной программы в Пекин был командирован офицер от штаба округа, при участии которого была выработана новая учебная программа, более соответствовавшая практическим задачам войск округа.

С целью улучшения дела подготовки специалистов по восточным языкам в русской армии штаб ЗОПС предлагал несколько практических мер: рациональное устройство языковых школ с надлежащим подбором преподавателей, в том числе и носителей языка; выдача денежных премий; зарубежные языковые стажировки слушателей; добавочное жалованье всем изучившим восточный язык при условии прохождения службы на Дальнем Востоке; введение для изучивших восточный язык специального нагрудного знака; введение в частях штатных должностей переводчиков с назначением на них преимущественно нижних чинов, изучивших восточный язык; производство отдельных особо отличившихся при изучении восточных языков нижних чинов в фельдфебели; производство офицеров, успешно окончивших курс Восточного института, в следующий чин; облегчение офицерам-восточникам условий для поступления в академию Генерального штаба; облегчение приема в Восточный институт офицеров, самостоятельно изучивших один из дальневосточных языков; издание учебных пособий и разговорников, адаптированных для военных целей.

К началу Первой мировой войны Заамурский округ Отдельного корпуса пограничной стражи имел сложившуюся систему подготовки военно-востоковедных кадров, которая опиралась на отрядные языковые школы, офицерские курсы и офицерское отделение Восточного института. Штабом округа велась работа по изданию лингвистических работ и пособий, словарей, разговорников, военно-географических и статистических работ по Маньчжурии, Китаю, Монголии и Японии. В округе сформировался кадр выдающих военных востоковедов – Н. Г. Володченко, А. М. Баранов, М. А. Полумордвинов, В. Н. Крылов, А. Ф. Лашкевич и др., усилиями которых велась непрерывная подготовка языковых кадров и военно-географическое и статистическое изучение стран и территорий Дальнего Востока. Изучение восточных языков в войсках округа имело практическую направленность и отвечало потребностям повседневной службы войск, пребывающих на территории Китая и в среде китайского населения, а также для ведения разведки и боевой подготовки войск. Изучению восточных языков в ЗОПС во многом способствовали такие обстоятельства, как относительная самостоятельность руководства округа в вопросах управления, наличие значительных финансовых ресурсов (по линии правления КВЖД) и постоянное пребывание войск в языковой среде. К началу Первой мировой войны г. Харбин, где располагался штаб округа, наряду с Владивостоком, Хабаровском и Иркутском являлся важным и самостоятельным русским военно-востоковедным центром на Дальнем Востоке.

Изучение китайского языка в частях Сводного корпуса в Маньчжурии (1906–1907)

Летом 1906 г. по инициативе командира Сводного корпуса в Маньчжурии[972] генерал-лейтенанта Л. М. Дембовского в частях корпуса было введено изучение китайского языка в качестве обязательного предмета учебных команд. К занятиям также привлекались все унтер-офицеры. Первичное изучение языка предполагало практические освоение нескольких десятков китайских слов, наиболее необходимых в военном обиходе. Обучение китайскому языку было возложено на штатных переводчиков дивизий под наблюдением штаб-офицеров, управляющих полковыми учебными командами. По окончании занятий в полковых учебных командах изучение китайского языка предполагалось организовать по усмотрению начальников дивизий и командиров отдельных частей, не входящих в состав дивизий, со всеми нижними чинами.

Примечательно, что ГУГШ не ведал о существовании курсов китайского языка в частях Сводного корпуса до появления в газете «Русский инвалид» небольшой корреспонденции из г. Харбина, датированной 25 августа 1906 г.[973] Только после публикации в газете начальник Генерального штаба распорядился сообщить ему как саму организацию курсов китайского языка, так и источник их финансирования[974]. Для Генерального штаба опыт организации изучения китайского языка в частях Сводного корпуса представлял значительный интерес в связи с разработкой временных мер по изучению восточных языков в Приамурском и Иркутском военных округах.

Осенью того же года, по решению Л. М. Дембовского, при штабе Заамурского округа пограничной стражи для офицеров Сводного корпуса были организованы практические курсы японского и китайского языков[975]. Для финансирования курсов китайского языка Дембовский использовал 6000 руб., отпущенных ему генерал-лейтенантом Гродековым. Из этой суммы предполагалось выделить 2000 руб. на оборудование классов, учебные пособия и оплату преподавателей; остальные 4000 руб. – на выдачу премий офицерам, успешно закончившим курс[976]. Открытие курсов состоялось 7 ноября 1906 г. Курсы действовали под наблюдением начальника штаба ЗОПС полковника Н. Г. Володченко. Для занятий на них записались 37 офицеров из частей Сводного корпуса: на китайский язык – 22 чел., на японский – 15 чел.

Занятия на курсах велись ежедневно с шести до восьми часов вечера. Преподавателями состояли русский учитель китайского языка и приехавший из Пекина учитель-практикант. Преподавание японского языка возлагалось на драгомана штаба корпуса, одновременно через газеты было сделано объявление о поиске преподавателя японского языка. Также руководство Сводного корпуса указывало на желательность изучения офицерами японского языка путем командирования в Японию сроком на один год с выдачей поощрительных премий по сдаче соответствующего экзамена. Попытка организовать в частях корпуса изучение китайского языка нижними чинами не дала положительных результатов. За непродолжительное время существования курсов их успели окончить три офицера, успешно сдавшие экзамен при штабе ЗОПС.

Глава VIII

Военно-востоковедная реформа: дискуссия и мероприятия

Часть первая (1905–1908 гг.)

Русско-японская война среди прочих недостатков военной организации России и русской армии выявила серьезные проблемы с подготовкой кадров специалистов по дальневосточным языкам. Мнение о том, что армия оказалась в Маньчжурии «глуха и нема», было господствующим в официальных документах военного ведомства и в личных оценках участников войны. Для иллюстрации масштаба проблемы приведем два исторических свидетельства – штабной документ и мнение строевого офицера – участника войны.

Одним из первых документов по этой проблематике, появившихся в недрах Генерального штаба, стала аналитическая записка обер-квартирмейстера Генерального штаба генерал-майора Ф. М. Вебеля, участника русско-японской войны и знатока Дальнего Востока. В записке представлена общая картина положения с переводческими кадрами русской армии в период войны с Японией.

«В минувшую войну, – отмечал генерал-майор Вебель, – в особенно резкой форме сказались невыгоды почти полного отсутствия в нашей армии офицеров или чиновников, знающих китайский и японский языки. Не только войсковым частям, но даже и крупным штабам при сношении с китайским населением приходилось обращаться к помощи из числа туземцев. Эти переводчики в подавляющем большинстве случаев были неграмотны, плохо знали и понимали русский язык, а кроме того, были совершенно неизвестны нанимавшим их штабам или частям войск. Получить же какие-либо гарантии надежности и добросовестности переводчиков, разумеется, не было никакой возможности, и волей-неволей приходилось брать в переводчики первого встреченного китайца, мало-мальски говорящего по-русски. Цена на переводчиков была очень высокая: от 120 до 200 и даже более рублей в месяц. Многие из переводчиков составили себе порядочные средства при помощи, как надо думать, недобросовестных сделок с купцами, являвшимися продавцами войскам разного рода припасов. Но, помимо недостаточной порядочности в денежном отношении, большинство китайцев-переводчиков не могло внушать особого доверия и в смысле верности их интересам русской армии. Нельзя было <…> поручиться, что переводчики не находились в сношениях с тайными японскими агентами.

Но, во всяком случае, вопрос о переводчиках китайского языка разрешался хоть в том смысле, что они были, хотя бы и плохого качества. Иначе обстояло дело с переводчиками японского языка, каковых почти не было вовсе. Например, штаб 2-й [Маньчжурской] армии при своем формировании не смог найти ни за какие деньги японского переводчика и оставался без такового до конца декабря 1904 г. Таким образом, в этой армии пленных, взятых в боях под Сандепу, допрашивать не было возможности. Лишь в декабре в штаб армии был прислан знавший японский разговорный язык один нижний чин, который до войны находился в бегах в Японии; а ко времени Мукденских боев в штаб армии был назначен офицер из запаса, знавший японские иероглифы и разговорный язык; затем был еще прикомандирован один студент Владивостокского института. В общем, только к концу войны штаб армии имел трех переводчиков японского языка; в войсках же армии таковых переводчиков не было вовсе, что вызвало большие неудобства при опросе пленных»[977].

Участник войны есаул П. З. Черепахин отмечал в свою очередь: «Если даже чуть вникнуть в корень дела, становится до боли очевидным, что в минувшую нашу войну с японцами на полях Маньчжурии наши строевые части, все как одна, были парализованы в своих лучших порывах, в своих лучших качествах и в самых лучших, наиболее благоприятных случаях полным незнакомством с языком противника, с языком местного населения и даже с местными условиями. Отсутствие в распоряжении наших строевых частей боевой линии этих трех с виду незначительных и даже как будто «нестроевых» данных нередко ставило целые отряды в безвыходное положение в незнакомой стране, среди чужого нам населения и перед лицом неизвестного для нас противника, который был у себя дома там, где мы чувствовали себя точно на Марсе»[978].

Генерального штаба подполковник П. И. Изместьев, занимавший в период русско-японской войны должности старшего адъютанта генерал-квартирмейстерской службы Маньчжурских армий и непосредственно соприкасавшийся с вопросами разведки, отмечал недостатки переводческих кадров, подготовленных в Восточном институте. В отдельной работе, посвященной вопросам организации разведки в русско-японскую войну, он, в частности, отмечал: «Мы не имеем под руками данных, которые позволили бы судить о том, сколько именно из этих офицеров (выпускников Восточного института. – М. Б.) изучало тот или другой язык, сколько Восточный институт дал армиям офицеров и какова была их подготовка. Так как лично нам не приходилось видеть или, вернее, иметь дело с такими офицерами.

О постановке курса в институте мы судим только по студентам-переводчикам, которые были приглашены в штабы армий и корпусов (не всех, конечно). Часть этих студентов явилась уже окончившими курс, часть же их – II–III курсов.

Пользы делу они принесли мало, так как совершенно не были подготовлены для службы в военном ведомстве. Специалисты китайского языка не могли вследствие этого передать лазутчику возлагаемую на него задачу, специалисты японского – правильно опросить пленного.

Мало того, специалисты китайского языка не могли разобрать иногда китайские документы и никогда не могли даже прочесть такового, если он был написан скорописью. Разговорным языком, надо отдать справедливость, некоторые из них владели в полной мере.

Что же касается специалистов японского языка, то при опросе пленных случались курьезы, так как иногда вместо ответа пленный смотрел недоумевающе. Это, конечно, крайне неблагоприятно отражалось на полноте опроса. Студенты не знали военной терминологии. Отсюда получалась путаница в предлагаемых пленному вопросах, что влекло за собой в свою очередь сбивчивый ответ. Между тем опрос пленного мог быть только тогда продуктивен, когда он даже при полном нежелании что-либо показать, путем умело и ловко заданных ему вопросов, volens nolens[979] вынужден дать желанный для нас ответ.

С большим трудом студенты разбирали и японскую письменность.

Итак, судя по тем лицам, с которыми нам пришлось иметь дело и работать, постановка курса в Восточном институте оставляет желать многого»[980].

Сразу после окончания войны с Японией подготовка военно-востоковедных кадров для армии стала предметом повышенного внимания со стороны руководства ГУГШ и Главного штаба, которое было едино во мнении о необходимости широкой реформы. В качестве первого шага в этом направлении стала ревизия итогов работы комиссии по реорганизации офицерского курса восточных языков (19021904). В июне 1905 г. Главный штаб вернулся к вопросу о пересмотре временного Положения о ташкентском курсе языка индустани (1900 г.), который так и остался нерешенным до начала русско-японской войны. ГУГШ, к которому в начале 1906 г. перешли вопросы подготовки военно-востоковедных кадров, в феврале того же года вновь указал штабу Туркестанского военного округа на необходимость пересмотра Положения о курсе языка индустани.

Результатом деятельности штаба Туркестанского военного округа в этом направлении стала уже упоминавшаяся нами выше записка подполковника И. Д. Ягелло[981], которая была представлена командующим войсками округа генерал-лейтенантом Д. И. Субботичем начальнику Генерального штаба[982]. В записке Ягелло поднимался вопрос о желательности образования при ГУГШ «специальной комиссии для расмотрения вопроса об изучении строевыми офицерами восточных языков во всем его объеме с участием компетентных лиц от окраин»[983]. Можно с полным основанием считать, что именно записка Ягелло иницировала создание совместной комиссии ГУГШ и Главного штаба для рассмотрения вопроса об изучении офицерами восточных языков. В апреле 1906 г. начальник Главного штаба в связи с запиской Ягелло обратился к начальнику Генерального штаба с письмом, в котором выразил мнение, что было бы «весьма полезным образовать небольшую комиссию <…>, которой можно было бы поручить предварительное обсуждение настоящего вопроса и проектирование главных оснований устройства офицерских курсов сообразно потребностям военного ведомства»[984]. Ближайшим же следствием записки Ягелло стало командирование делопроизводителя ГУГШ полковника Л. Г. Корнилова в Ташкент и разработка им совместно с Ягелло проекта преобразований ташкентского курса.

В конце октября 1906 г. временное управление военно-востоковедными учебными заведениями было передано Азиатскому отделу Главного штаба[985]. В дальнейшем все военно-востоковедные учебные заведения оставались под руководством Азиатской части Главного штаба. Вопросы военно-востоковедной реформы в этот период находились в ведении Генерального штаба.

Осенью 1906 г. в ГУГШ была образована особая комиссия, которая занималась рассмотрением трех основных вопросов: Положение о курсе восточных языков в Ташкенте (проект Корнилова и Ягелло), Положение о курсе восточных языков в Тифлисе и проект особой академии восточных языков.

В апреле 1907 г. обер-квартирмейстер ГУГШ генерал Ф. М. Вебель представил начальнику Генерального штаба документ с анализом состояния подготовки в армии военно-востоковедных кадров – «Доклад по вопросу об изучении офицерами восточных языков»[986]. Доклад был построен на основе трех справок, подготовленных офицерами части 3-го генерал-квартирмейстера ГУГШ – полковником Л. Г. Корниловым, подполковником А. Е. Снесаревым и капитаном В. Ф. Кирсановым[987]. В докладе отмечалось неудовлетворительное состояние с изучением восточных языков в русской армии, которая на тот момент имела трехуровневую организацию: «Восточный институт и курсы при Министерстве иностранных дел, курсы или премии для офицеров и школы языков для нижних чинов». Среди основных недостатков назывались отвлечение офицеров от строя, неестественный характер усвоения языков, отсутствие самостоятельности офицеров при изучении языков.

Центральной мыслью доклада было предложение о полном отказе от существовавшей системы и введение новой, построенной на основе денежных премий за самостоятельное изучение восточных языков. К преимуществам такой системы авторы доклада относили дешевизну, возможность удержания офицеров в строю («не ослепляя их какими-либо привилегиями, кроме премий»), самостоятельность офицеров в изучении восточных языков. Рациональность и жизнеспособность такой системы изучения языков в докладе подкреплялись ссылкой на имевшийся успешный опыт применения премий в Индии и в Хабаровске. В докладе было произведено разделение всех восточных языков, используемых в русской армии, на группы в соответствии с потребностями азиатских военных округов: дальневосточную, среднеазиатскую и ближневосточную. Автором этой идеи явился подполковник А. Е. Снесарев, о чем будет более подробно сказано ниже. Документ также регламентировал систему премий и требования, предъявляемые к уровню знания языков.

В докладе предлагалось ввести систему премий в качестве опыта на 2–3 года. При этом подготовка военно-востоковедных кадров в Восточном институте и на учебном отделении Первого Департамента МИД не претерпевала изменений. Начальник Генерального штаба, изучив документ, высказал мнение, что предложенный проект не основан на расчетах финансовых затрат и требует доработки. Одновременно начальник Генерального штаба признал нецелесообразной идею создания академии восточных языков. Относительно ташкентского и проектируемого тифлисского курсов восточных языков какого-либо решения принято не было.

Затягивание вопроса о судьбе курса восточных языков в Ташкенте вынудило командующего войсками Туркестанского военного округа дважды – в июне и августе 1907 г. – обратиться к начальнику Генерального штаба с просьбой ускорить утверждение проекта ташкентских курсов, представленного штабом округа в ГУГШ еще в августе 1906 г. Этот вопрос приобретал особое значение с приближением срока начала занятий на курсах (1 октября).

Тупиковое положение с реорганизацией всей системы изучения офицерами восточных языков становилось очевидным. В этих условиях начальник Генерального штаба распорядился о создании комиссии, которая рассмотрела бы постановку дела изучения офицерами восточных языков на более системных основаниях. В 1907 г. при ГУГШ была создана комиссия под руководством генерал-квартирмейстера ГУГШ генерал-лейтенанта Н. В. Дубасова для рассмотрения вопроса о постановке дела изучения восточных языков среди офицеров и нижних чинов. Комиссия носила название «соединенной» ввиду того, что в ней принимали участие представители Главного штаба.

Следует заметить, что между двумя ведомствами велось необъявленное соперничество за монопольную роль в «соединенной комиссии» и за право определять судьбу военно-востоковедной реформы. Создавшаяся ситуация достаточно точно была охарактеризована автором статьи, помещенной в журнале «Разведчик»: «К несчастью, нет надежды и теперь на скорое решение этого вопроса (реформы. – М. Б.), после того, как во главе военного ведомства у нас стоит не одноголовое Военное министерство, а двухголовое – из Генерального и Главного штаба. Все курсы состоят в ведении Главного штаба; применение на службе офицеров, оканчивающих курсы, – в ведении Генерального штаба, а прохождение их службы – опять в ведении Главного штаба. Ясно, что тут неминуемо пройдет еще четверть века, пока оба фланга полукруглого здания на Дворцовой площади столкуются и спишутся о своих взглядах и “где сосредоточить переписку”…»[988].

Создание очередной комиссии было восприято без особого энтузиазма в среде русских военных востоковедов. К многочисленным комиссиям, появившимся в органах центрального управления после русско-японской войны, офицерский состав относился достаточно скептически. Неслучайно видный военный писатель и теоретик, офицер Генерального штаба А. А. Свечин называл комитеты и комиссии военного ведомства «усыпальницами для замуровывания живого дела»[989].

Ввиду того, что Главный штаб заведовал делами военно-востоковедных учебных заведений, его руководство с самого начала деятельности комиссии предпринимало попытки взять на себя лидирующую роль и даже переподчинить комиссию Главному штабу. Первая такая попытка относится к 6 ноября 1907 г., когда начальник Главного штаба обратился к начальнику Генерального штаба с предложением создать объединенную комиссию из представителей Главного штаба и ГУГШ для рассмотрения вопроса о положении дела изучения офицерами восточных языков и с просьбой о переподчинении комиcсии. В своем ответе от 13 ноября 1907 г. начальник Генерального штаба сообщал, что не имеет ничего против передачи всего дела по этому вопросу в распоряжение начальника Главного штаба с целью объединения всего дела в одних руках[990]. 24 ноября в резолюции на письмо начальника Главного штаба (от 18 ноября) о совместной комиссии и назначении в ее состав представителей Главного штаба (С. В. Цейль и А. Давлетшин) генерал Ф. Ф. Палицын распорядился назначить в состав комиссии полковника Л. М. Болховитинова и подполковника А. Е. Снесарева. Последнему предлагалось и подготовить все необходимые материалы к первому заседанию комиссии[991]. Вместе с тем какого-либо организационного решения о переходе совместной комиссии в ведение Главного штаба со стороны начальника Генерального штаба не последовало.

В пользу сохранения контроля ГУГШ за подготовкой военно-востоковедных кадров высказывался полковник А. Е. Снесарев, один из разработчиков военно-востоковедной реформы. Он, в частности, отмечал: «Так как дело касается иностранных территорий и театров, которые составляют предмет изучения некоторых отделов Главного управления Генерального штаба, и так как вопрос о подготовке офицеров в смысле знания языков также по существу входит в задачу этого же учреждения, то было бы и целесообразно вопрос о языках сосредоточить под общим ведением начальника Генерального штаба»[992].

В конце сентября 1908 г. начальник Главного штаба вновь поднял вопрос о ведомственной принадлежности комиссии. Генерал-лейтенант А. З. Мышлаевский предлагал перенести работу комиссии в Главный штаб, включив в ее состав представителей ГУГШ, Азиатской части и от азиатских военных округов. Свою позицию Мышлаевский обосновывал теми соображениями, что «заведование кредитами на содержание учебных заведений, в коих офицеры изучают восточные языки, и вообще на расходы по этому вопросу сосредоточиваются в Главном штабе, а в зависимости от этих кредитов находится и успех всех мероприятий по подготовке контингента офицеров, знающих восточные языки»[993].

В конце октября 1908 г. начальник Генерального штаба сообщил начальнику Главного штаба о своем принципиальном согласии на переподчинение комиссии Главному штабу. Переход комиссии из ведения ГУГШ в Главный штаб имел принципиальное значение и не был формальным актом. В период после русско-японской войны офицеры-восточники готовились преимущественно к занятию должностей по линии Генерального штаба и использовались для целей разведки. В связи с этим вполне логичным выглядело бы руководство со стороны ГУГШ разработкой концепции подготовки военно-востоковедных кадров. Вполне возможно, что генерал Палицын отчетливо представлял себе важность такого контроля и не спешил выпускать его из ведения Генерального штаба.

В начале ноября 1908 г. начальник Азиатского отдела докладывал начальнику Главного штаба о необходимости переформировать комиссию с включением в нее представителей Главного и Генерального штабов, а также азиатских военных округов[994]. Комиссия с первых дней ее работы получила неофициальное название «комиссии Мышлаевского». В состав ее кроме генерала А. З. Мышлаевского (председатель) вошли полковник С. В. Цейль (от Главного штаба), подполковники А. Е. Снесарев и О.-П. К. Энкель (от ГУГШ) и три представителя от азиатских военных округов – начальник штаба Владивостокской крепости Генерального штаба полковник барон А. П. Будберг, штаб-офицер для поручений при штабе Туркестанского военного округа Генерального штаба полковник Б. И. Казанович, состоящий в распоряжении наместника на Кавказе полковник А. Г. Туманский.

Относительно Снесарева у начальника Азиатской части возникло сомнение в целесообразности его участия в составе комиссии в связи с тем, что он не владел восточными языками. «Назначенный в состав комиссии по разработке вопроса о распространении в армии восточных языков Генерального штаба подполковник Снесарев преподавателем на курсе восточных языков не состоит и восточными языками не владеет. Офицер этот читает публичные лекции на темы о Востоке в частном обществе востоковедения в Петербурге»[995]. Тем не менее по настоянию начальника Генерального штаба полковник Снесарев был включен в состав комиссии.

Накануне работы комиссии Азиатский отдел Главного штаба запросил штабы военных округов представить свои предложения по организации изучения офицерами восточных языков, а также перечень должностей, которые могли бы заниматься офицерами-восточниками. Докладные записки с предложениями поступили в Азиатский отдел от Приамурского, Туркестанского и Кавказского военных округов.

В записке штаба Приамурского военного округа была кратко изложена существовавшая в округе схема подготовки военно-востоковедных кадров: Восточный институт, система денежных премий за знание восточных языков, гарнизонные школы восточных языков[996]. Все три способа подготовки кадров штаб округа признавал недостаточно эффективными. Самым рациональным способом штаб округа считал зарубежные командировки офицеров, по примеру того, как это делалось в германской и британской армиях.

Штаб Туркестанского военного округа подготовил для комиссии Мышлаевского записку, в которой изложил свою позицию по вопросу изучения офицерами восточных языков[997]. В записке отмечалось, что для округа имелась необходимость в школе с ежегодным приемом до 10 офицеров, которые бы изучали следующие восточные языки: персидский («с таджикским наречием»), азербайджанский («с туркменским наречием»), узбекский, казахский, уйгурский («таранчийский»), пушту, урду, английский. Персидский язык являлся обязательным для всех слушателей, английский – по желанию. Кроме восточных языков предлагалось ввести в программу школы дополнительные предметы: мусульманское право, краткую историю, географию и статистику Туркестана и сопредельных стран, курс разведки.

Предполагалось, что курс обучения в школе восточных языков составит два года. Курс включал в себя два зимних периода обучения в самой школе и две языковые стажировки (внутриокружную и заграничную). После первого зимнего курса (с сентября по апрель) слушатели, продемонстрировавшие достаточный уровень знаний, командировались на четыре месяца в «глухие места Туркестанского края» для усовершенствовавания в языках и выполнения практических задач, поставленных штабом округа (краткие военно-географические описания и маршрутные съемки в пределах района стажировки). В качестве наиболее подходящих районов стажировок рассматривались: Восточная Бухара, Памир, южная и восточная части Семиречья, долины Атрека и Гюргена. По окончании второго зимнего курса слушатели в зависимости от изучаемых языков командировались на четыре месяца в Персию, Индию или Синьцзян (Восточный Туркестан).

Офицеры, выдержавшие выпускные экзамены, получали нагрудный знак и прибавку к жалованью (240–300 руб. в год), которую они имели право получать в период службы в Туркестанском военном округе. Для подтверждения знаний языка офицеры через каждые два года сдавали экзамен особой комиссии, назначаемой командующим войсками округа. Наиболее отличившиеся выпускники школы могли занимать штатные должности (всего – семь) в штабах округа, 2-го Туркестанского армейского корпуса, войск Семиреченской области, стрелковых бригад и крепости Кушка. По прошествии ряда лет и при проявленных успехах в службе офицеры могли занимать высшие должности: штаб-офицера для поручений при командующем войсками округа, начальника школы восточных языков, старшего офицера Памирского отряда, а также заграничные должности по линии ГУГШ. При каждом повышении по службе офицерам предоставлялась возможность языковой практики за границей. «Сама служба, – отмечалось в записке, – естественный отбор способнейших и новые командировки за границу постепенно выработают из офицеров низшей категории (офицеров-переводчиков) высшую категорию (офицеров-востоковедов)»[998].

Взгляд штаба Кавказского военного округа на вопрос преобразований в системе подготовки военно-востоковедных кадров изложен в записке полковника А. Г. Туманского. В документе отмечалось, что имевшихся в Кавказском военном округе офицеров-восточников, подготовленных на курсах восточных языков при Азиатском департменте МИД, могло оказаться недостаточно в случае войны с Турцией, тем более что часть таких офицеров могла быть откомандирована с началом войны в распоряжение штаба Одесского военного округа. Туманский признавал неэффективной систему денежных премий для стимулирования интереса офицеров к изучению восточных языков.

Относительно командирования офицеров за границу для языковой стажировки Туманский высказал мнение, что такие стажировки, безусловно, полезны, но не являются обязательным условием ввиду того, что офицеры могли получить практику в изучаемых языках в пределах своего округа. Кроме того, Туманский указывал на «полное отсутствие в Персии, а также и отчасти в Турции интеллигентных центров, где офицер мог бы себе найти подходящую обстановку для изучения языка»[999]. Он также считал, что предлагавшаяся в новом Положении система переводных экзаменов не могла заменить ежедневного общения офицеров-слушателей с преподавателями. Туманский выразил сомнение в том, что 8-месячный теоретический курс может обеспечить слушателям необходимый уровень знаний для последующего самостоятельного изучения языка в зарубежной командировке.

При подготовке рабочих материалов для комиссии Мышлаевского Азиатский отдел обратился к выпускникам офицерского отделения Восточного института (вып. 1908 г.) с просьбой сообщить личное мнение по вопросу об изучении офицерами восточных языков. Свое мнение в форме небольших записок представили в Азиатский отдел штабс-капитан Н. Н. Стромилов и еще один офицер-выпускник Восточного отделения. Последняя записка не имеет подписи, и установить ее авторство не представляется возможным.

В записке штабс-капитана Стромилова опущены недостатки учебного процесса в Восточном институте и основное внимание уделено разработке вопроса об оптимальной организации подготовки кадров военных востоковедов[1000]. Стромилов выступал за подготовку для армии языковых специалистов двух категорий: ориенталистов и переводчиков. Для подготовки ориенталистов он предлагал вместо курсов восточных языков в Петербурге и офицерского отделения Восточного института учредить специальные «восточные курсы»: для дальневосточных языков – во Владивостоке, для ближневосточных – в Ташкенте. Курсы должны были быть подчинены центральному органу военного управления, но не штабам военных округов. Прием офицеров на курсы – 10–15 чел. в год, осуществлять по программе вступительных экзаменов для академии Генерального штаба и допускать к обучению кандидатов «исключительно высшей нравственности и безусловно развитых, имея в виду их будущую деятельность как русских представителей в чужих странах»[1001]. Поступающие должны были сдать экзамен по английскому языку и военной топографии (последний для лиц, прослуживших в строю более трех лет).

В программу курсов Стромилов предлагал ввести следующие предметы: один восточный язык (в записке на это сделан особый акцент), английский язык, политическая организация дальневосточных стран вообще и конкретно изучаемой страны в подробности, география Востока (включая коммерческую географию), стратегия, международное и государственное право, политическая экономия. Слушатели курсов ежегодно отправлялись на четыре месяца в языковые стажировки; первые две – для языковых занятий, остальные – для разработки одной из неисследованных востоковедных тем. Окончившим курсы предлагалось предоставлять права, равные правам выпускников других высших военно-учебных заведений. Выпускники курсов предназначались для занятия мест по военно-агентурной службе. Находясь за границей, выпускники на различных должностях прикрытия осуществляли сбор разведывательных сведений. На период заграничной командировки они состояли в распоряжении официальных военных агентов. По возвращении из зарубежной командировки офицеры поступали в распоряжение штабов азиатских военных округов и занимали должности «адъютантов по азиатской части». В их задачу входило всестороннее изучение приграничной полосы. Через определенные интервалы времени (к примеру, через два года) выпускники курсов подвергались проверочному экзамену. В случае высоких результатов офицеры получали прибавок к жалованью. После восьми лет службы экзамены не проводились («знания очень солидны, и забыть изученного уже нельзя»).

Для подготовки военных переводчиков для частей войск Стромилов предлагал использовать только офицеров. Он категорически высказывался против идеи готовить переводчиков из нижних чинов, будучи убежденным в том, что «нижних чинов обучать бесполезно». Подготовку переводчиков из числа офицеров Стромилов предлагал организовать на базе Восточного института. К обучению он рекомендовал привлечь офицеров, готовящихся к занятию должностей батальонных адъютантов до чина поручика включительно. В течение одного летнего сезона офицеры командировались на «восточные курсы» и слушали лекции по разговорному восточному языку, которые читали профессора Восточного института. По завершении обучения на курсах офицеры в течение года самостоятельно изучали в частях восточные языки и затем сдавали экзамен специальной комиссии «восточных курсов». При удовлетворительном результате они получали возможность занимать должности батальонных адъютантов. Ротация офицеров на этих должностях, по мысли Стромилова, позволяла иметь постоянный кадр переводчиков в строевых частях.

«Помимо всего указанного, – отмечал Стромилов, – необходимо во всей армии увеличить интерес к Востоку и дать некоторые сведения о нем, что достижимо, например, учреждением интересного “азиатского отдела” в военных журналах – офицерских и солдатских, – к организации коего привлечь двух-трех способных специалистов. По вопросу о финансовых затруднениях позволю себе указать на траты, например, Японии и выразить предположение, что иметь в течение 20 лет хотя бы по 100 образованных агентов в Китае и Японии обойдется (не говоря о нравственных и земельных утратах) дешевле, чем потом лишние полгода держать полумиллионную мобилизованную армию в Маньчжурии»[1002].

Во второй записке, представленной в Азиатский отдел Главного штаба, рассматривались вопросы о служебной деятельности офицеров-выпускников, создании корпуса военных ориенталистов, введении штатных должностей, а также недостатки в подготовке кадров в Восточном институте и др.[1003]

Записка подробно освещала вопрос о прохождении службы офицерами-восточниками. В ней рассматривался примерный перечень штатных должностей, которые могли бы заниматься офицерами – выпускниками Восточного института. К таким должностям относились: должности по зарубежной военной агентуре; драгоманы при штабах азиатских военных округов, при генерал-губернаторах и военных губернаторах, в крепостях, военно-окружных судах и пр.; офицеры для особых поручений при Приамурском генерал-губернаторе; пограничные комиссары на границе с Кореей, Монголией и Китаем. Кроме того, офицеры-восточники могли бы занимать должности преподавателей школ переводчиков для нижних чинов при дивизиях, преподавателей восточных языков в военных училищах и в Восточной военной академии (в случае ее учреждения). Отдельно был поставлен вопрос о необходимости создания «Бюро восточной прессы», во главе которого могли стоять офицеры-восточники. Бюро могло бы взять на себя функции по отслеживанию информации, публикуемой на страницах прессы дальневосточных государств.

В записке отмечалось, что несколько лет подготовки офицеров-восточников в Восточном институте позволили создать достаточный кадр специалистов по странам и языкам Дальнего Востока и что появилась возможность привлечь их к выполнению широких и важных задач. «Необходимо положить начало планомерной работе, – отмечалось в документе, – заключающейся в собрании возможно большего числа точных и свежих материалов по странам Д[альнего] В[остока] вообще и их армиям в частности, обработке этих материалов, систематизации, хранении и распространении среди войск. Работа эта при отсутствии у нас точных сведений о Востоке в настоящее время всеми признается необходимой. До настоящего времени ее нельзя было предпринять, так как у нас не имелось достаточных для этого сил. Теперь же, при наличии значительного числа офицеров-восточников, она может быть предпринята и может вестись с успехом»[1004].

По предложению Азиатского отдела начальник Главного штаба пригласил к себе для беседы нескольких офицеров – выпускников Восточного института, оказавашихся в ноябре 1908 г. в отпуске в Петербурге и в близлежащих к нему городах. На встречу, которая должна была состояться 7 декабря 1908 г., были приглашены капитаны А. И. Кравцов, В. В. Блонский, Л. Е. Орлов, штабс-капитан Н. Н. Стромилов. Однако, ознакомившись с содержанием записок офицеров – выпускников Восточного института (рассмотренных нами выше), генерал Мышлаевский отменил встречу с офицерами ввиду того, что после изучения записок вопрос оказался для него «в достаточной мере выясненным»[1005].

К заседанию комиссии Мышлаевского ГУГШ разработало документ, в котором были указаны должности, как существовавшие (16), так и предполагавшиеся к введению (8), которые могли заниматься офицерами-восточниками[1006]. Список включал как должности по линии Военного министерства, так и должности по линии Министерства иностранных дел. Списки должностей, которые могли бы заниматься офицерами-востоковедами, сообщили также военные округа. К примеру, в Кавказском военном округе общее количество таких должностей составило двенадцать, в Одесском – четыре[1007].

Комиссия Мышлаевского заседала в период с 10 по 31 декабря 1908 г. Первое заседание комиссии состоялось 10 декабря. Как следует из журнала работы комиссии, ее члены рассмотрели общее положение вопроса с изучением офицерами восточных языков, а также обсудили те принципы, которые должны лечь в основу нового Положения об изучении офицерами восточных языков[1008]. Комиссия рассмотрела подготовительные материалы, представленные Генеральным и Главным штабами, а также штабами азиатских военных округов. Были выслушаны мнения о том, каких специалистов необходимо готовить для армии – переводчиков или востоковедов. Полковник Будберг высказался в пользу подготовки военных переводчиков, с передачей функций изучения сопредельных стран в ведение офицеров Генерального штаба. Полковник Казанович также высказался за подготовку военных переводчиков, в которых имелась потребность не только в войсках, но и по линии военно-народного управления. Полковник Туманский высказался за подготовку переводчиков из числа нижних чинов, а на офицеров-восточников предложил возложить основные задачи по разведке. Полковник Снесарев выразил мнение, что для Генерального штаба необходимо иметь две категории языковых специалистов – военных востоковедов для мирного времени и военных переводчиков – для военного. Относительно важности первой категории офицеров Снесарев указывал, что «нельзя упускать из виду, что Азия нами изучена мало, материалов есть много, но нет лиц, которые могли бы этим заняться специально, а другие ведомства почти не заинтересованы в этом»[1009].

На заседании комиссии было выражено мнение о невозможности по финансовым соображениям создавать новые штатные места для специалистов по восточным языкам, особенно в условиях, когда 2/5 военного бюджета уходило на финансирование административных должностей в армии. Относительно подготовки военных переводчиков все члены комиссии согласились с мнением, что для их подготовки необходимы специальные школы и заграничные командировки. Отдельно был рассмотрен вопрос о способах удержания переводчиков в строю и поддержания ими знания восточных языков. Мнения представителей азиатских военных округов разделились по вопросу о том, какие школы необходимы для подготовки переводчиков. Полковник Будберг высказывался за шестимесячный курс школы и последующие зарубежные командировки. Казанович и Туманский считали, что в школах необходим двухлетний теоретический курс и языковые стажировки в пределах округа и за рубежом.

Комиссия Мышлаевского по недостатку времени не рассматривала вопрос о подготовке переводчиков из числа нижних чинов. Вместе с тем комиссия пришла к выводу, что обучать нижних чинов в виду краткости срока их действительной службы (три года) не представляется возможным[1010]. Это был чрезвычайно важный вывод, который в окончательном виде разрешал вопрос о целесообразности языковой подготовки нижних чинов. В дальнейших мероприятиях военно-востоковедной реформы к нему больше не возвращались, и обучение нижних чинов восточным языкам хотя еще продолжалось (ЗОПС, хабаровские курсы и пр.), но больше по инерции, чем по осознанной необходимости.

В докладе военному министру 19 декабря 1908 г. о результатах работы комиссии начальник Азиатского отдела Главного штаба полковник С. В. Цейль сообщал, что Главный штаб на основе обсуждения вопроса пришел к выводу о желательности иметь в армии две категории специалистов – войсковых переводчиков и офицеров-ориенталистов[1011]. Наилучшим способом подготовки войсковых переводчиков Главный штаб признавал двухлетние заграничные стажировки офицеров. Для удержания в рядах армии военных переводчиков предлагалось ввести обязательную выслугу за окончание учебного заведения. Главный штаб выступил с инициативой закрыть офицерское отделение в Восточном институте и офицерские курсы восточных языков в Петербурге. Полковник Цейль также испрашивал разрешение военного министра на продолжение разработки проекта нового Положения об изучении офицерами восточных языков. Военный министр генерал-лейтенант А. Ф. Редигер полностью согласился с заключением Главного штаба.

По завершении работы комиссии Мышлаевского вся деятельность по подготовке основных руководящих документов, легших в основу нового порядка изучения офицерами восточных языков, оказалась сконцентрирована в Азиатской части Главного штаба. С 1909 г. основную роль при разработке вопросов военно-востоковедной реформы стали играть руководящие лица Азиатской части – ее начальник генерал-майор С. В. Цейль и старший делопроизводитель полковник А. А. Давлетшин. Связь Азиатской части с ГУГШ в вопросах военно-востоковедной реформы постепенно превратилась в простую формальность, и специалисты управления, курировавшие вопросы военного планирования в Азии, больше не оказывали сколько-нибудь существенного влияния на дальнейший ход событий. Еще меньшую роль играли представители от азиатских военных округов. На заключительном этапе разработки нового Положения об изучении офицерами восточных языков Азиатская часть смотрела на участие штабов азиатских военных округов в разработке вопросов реформы как на пустую трату времени.

Игнорирование мнения штабов азиатских военных округов было большой ошибкой Азиатской части Главного штаба, призванной по роду своей деятельности как раз и быть связующим звеном между округами и Главным и Генеральным штабами. Позднее, при разборе дефектов нового Положения, представители штабов азиатских округов ставили Главному штабу в упрек, что при обсуждении проекта Положения их голос не был услышан.

Приведем в связи с этим мнение есаула Черепахина: «Статья “Русского инвалида”[1012] говорит, что “в совещание были вызваны по одному представителю от округов Приамурского, Туркестанского и Кавказского”. Следовательно, представитель от Иркутского военного округа в этом совещании отсутствовал, а между тем, с одной стороны, стратегическое положение округа, примыкающего одновременно к двум обширным азиатским театрам войны: на Харбин (Маньчжурия) и на Ургу-Калган (Монголия), и, с другой стороны, двухлетний опыт, хотя и небольшой, но все же и небезрезультатный, преподавания восточного языка в строевых частях этого округа дают возможность и право Иркутскому [военному] округу иметь свой особенный взгляд на постановку всего дела. Игнорировано было мнение и материал по вопросу целого округа, в результате же совещание вырабатывает и предлагает нам такую систему, которая если и принесет где-либо частичную пользу, то все же для Иркутского [военного] округа она останется лишь мертвой буквой, приносящей ему один только вред»[1013].

В декабре 1908 г. комиссия Мышлаевского выработала законопроект о новом порядке изучения офицерами восточных языков, и в начале 1909 г. он был внесен на законодательное рассмотрение. Основные положения этого проекта были опубликованы в печати[1014].

Обсуждение в армейской среде и в сообществе военных востоковедов реформы всей системы изучения офицерами восточных языков вылилось в широкую дискуссию, которая нашла отражение как в ведомственных документах, так и на страницах военных газет и журналов. Эта дискуссия с разной степенью интенсивности продолжалась вплоть до начала Первой мировой войны. Военно-востоковедная дискуссия в русской армии прошла условно три фазы развития: начальную (19051909), промежуточную (1909–1911) и заключительную (1911–1914). Велась дискуссия во всех центрах русского военного востоковедения – в центральном (Санкт-Петербург), кавказском (Тифлис), туркестанском (Ташкент) и дальневосточном (Омск, Иркутск, Хабаровск, Владивосток и Харбин), – как на официальном уровне, так и в армейской среде.

Начальный период дискуссии представлял собой процесс индикации и маркирования наиболее злободневных вопросов, часто с позиций опыта минувшей войны с Японией и начавшихся в русской армии послевоенных преобразований. Второй период затронул непосредственно вопросы, связанные с введением нового порядка изучения офицерами восточных языков. Основу третьего периода составила критическая оценка опыта применения нового «Положения об изучении офицерами восточных языков» (1911) и «Руководящих к нему программ» (1912), а также перспектив развития всей системы военного востоковедения.

Остановимся более подробно на конкретном содержании дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы в каждый из указанных периодов, сделав акцент на наиболее значимых проектах, концепциях и идеях. С этой целью рассмотрим развитие дискуссии как на уровне органов военного управления (Генеральный и Главный штабы, штабы азиатских военных округов), так и в армейской среде и сообществе военных востоковедов.

Разработка реформы в центральных органах военного управления, как уже отмечалось выше, до конца 1908 г. была сосредоточена в ГУГШ, которое и проявило наибольшую организационную и интеллектуальную активность в этом направлении. В период 1906–1909 гг. в ГУГШ важную роль в разработке концепции военно-востоковедной реформы играли два офицера Генерального штаба – полковник Л. Г. Корнилов и подполковник А. Е. Снесарев. Оба офицера обладали прекрасным знанием стран Востока и имели большой опыт военно-востоковедной деятельности. Корнилов и Снесарев получили известность благодаря своим разведывательным миссиям в сопредельных с Русским Туркестаном странах Востока и научным трудам. Полковник Корнилов явился соавтором рассмотренного выше проекта преобразования ташкентского курса языка индустани и автором важной записки с анализом состояния изучения восточных языков в русской армии. Корнилов, совершивший в 1906 г. ознакомительную поездку в штабы Туркестанского и Кавказского военных округов и на месте изучивший состояние дел с постановкой изучения восточных языков, был, пожалуй, единственным специалистом во всем Генеральном (да и в Главном) штабе, кто реально представлял общую картину и был осведомлен о реальных потребностях азиатских военных округов в языковых специалистах и о позиции, занимаемой руководством военных округов в этом вопросе. Подполковник Снесарев принимал участие не только в разработке концепции военно-востоковедной реформы как член комиссии генерала Мышлаевского, но и в широкой дискуссии о целях, задачах и путях осуществления реформы.

Интеллектуальное влияние этих двух выдающихся офицеров Генерального штаба было не только доминирующим на начальном этапе военно-востоковедной реформы, но и во многом предопределило ее дальнейшее осуществление. С уходом Корнилова (1907) и Снесарева (1910) из ГУГШ влияние управления на разработку реформы значительно ослабло, что не могло не отразиться на качестве новой концепции подготовки военно-востоковедных кадров.

По поручению начальника Генерального штаба полковник Л. Г. Корнилов составил обширную аналитическую записку, в которой представил состояние изучения восточных языков в русской армии к началу 1907 г.[1015] Подробно рассмотрев все имевшиеся на тот момент военно-востоковедные учебные заведения, Корнилов сделал вывод об основных недостатках всей системы изучения восточных языков в русской армии. Основными, по его мнению, были несоответствие учебных программ существовавших курсов и школ потребностям армии и дальнейшей служебной деятельности офицеров; неопределенность служебного положения офицеров – выпускников военно-востоковедных учебных заведений; отсутствие для офицеров служебных и материальных стимулов.

Корнилов высказался за отход от академического уклона в подготовке военно-востоковедных кадров в пользу практического подхода, как наиболее соответствующего потребностям войск. Он отмечал в этой связи: «При современном положении нашей армии нам необходимо и пока совершенно достаточно иметь офицеров, знающих практически главнейшие языки туземного населения наших азиатских окраин и стран, с ними сопредельных, и основательно ознакомленных с современным бытом и устройством (главным образом военным) последних. Для этой цели нет надобности учреждать учебные заведения в Петербурге, вроде академий и институтов, для подготовки офицеров-ориенталистов. Не говоря уже о дороговизне таких заведений, необходимо иметь в виду, что их слушатели никогда не будут обладать знанием живого разговорного языка, что только и необходимо для наших практических военных целей; кроме того, большинство слушателей высших учебных заведений вряд ли удовольствуется службой в строевых частях и в низших войсковых штабах и, наверное, постарается устроиться на службу в других ведомствах. Для нужд армии совершенно достаточно будет иметь офицерские курсы в двух-трех военных центрах наших азиатских окраин, с программой, строго примененной к потребностям военного ведомства, и с постановкой дела на чисто практическую почву»[1016].

Корнилов предлагал учредить один курс в Ташкенте для подготовки языковых специалистов по персидскому и тюркским языкам для потребностей Туркестанского и Кавказского военных округов. Второй курс – в Иркутске, для подготовки специалистов по японскому, китайскому, маньчжурскому и монгольскому языкам для войск Дальнего Востока. При этом Корнилов предлагал перевести в Иркутск или Восточный институт в полном составе, или одно его офицерское отделение. Свое предложение он обосновывал тем соображением, что «нахождение этого высшего учебного заведения в приморской крепости нельзя назвать удобным, имея в виду неустойчивость наших отношений с Японией и необходимость переводить институт в другое место при первом же признаке разрыва с нею»[1017].

Чтобы дать офицерам возможность применять свои познания в языках на практике, Корнилов предлагал предоставить им «если не исключительное, так, по крайней мере, преимущественное перед другими право» на назначение помощниками старших адъютантов разведывательных отделений азиатских округов, в состав русских дипломатических миссий (консулами или военными агентами) в Японии, Китае, Индии, Персии и Турции, а также начальниками мелких пограничных отрядов и постов. Он также высказался за учреждение должностей военных драгоманов при штабах пограничных округов, корпусов и дивизий.

Особо была им отмечена важность поощрения офицеров-востоковедов: «С целью побудить офицеров, изучивших языки и оставшихся в строю, поддерживать свои знания на известном уровне необходимо дать им прибавку к содержанию и периодически проверять их знания. Все, кому приходилось заниматься вопросом о восточных языках, полагают, что прибавка к содержанию является наиболее действительным средством для распространения и поддержания среди офицеров знания языков. Можно даже полагать, что при соответственности денежных прибавок и надлежащей постановке испытаний последняя мера могла бы, по истечению некоторого числа лет, дать возможность обходиться без курсов и школ для изучения восточных языков (курсив мой. – М. Б.), побудив офицеров к самостоятельному изучению последних»[1018].

Корнилов выступал против денежных премий как стимула в изучении восточных языков – как раз того, за что выступал полковник А. Е. Снесарев, о чем будет сказано ниже. Корнилов отмечал: «Премии, являясь хорошим средством для побуждения офицера изучить язык, не дают никакой гарантии, что они будут заботиться о поддержании своих знаний на необходимом для дела уровне»[1019].

Другим важным элементом в системе военно-востоковедного образования Корнилов считал кадетские корпуса. Примечательно, что кадетские корпуса достаточно редко упоминались в период военно-востоковедной реформы как учебные заведения, в которых могло быть организовано базовое или начальное изучение восточных языков[1020]. Корнилов считал возможным ввести восточные языки в учебную программу кадетских корпусов Хабаровского (японский), Иркутского (китайский или монгольский), Омского (китайский или татарский), Ташкентского (персидский) и Тифлисского (азербайджанский), исключив из их программы французский или немецкий языки. При этом из двух европейских языков Корнилов отдавал предпочтение для оставления в учебной программе немецкого языка. Целесообразность такой меры объяснялась следующим образом: «В силу естественного тяготения к родным местам большинство питомцев названных корпусов стремится попасть в войска, расположенные в Сибири, Туркестане и на Кавказе, и, следовательно, им может представиться несравненно больше случаев применить к делу знание перечисленных азиатских языков и усовершенствоваться в них, чем в немецком и во французском, в последнем в особенности»[1021].

Относительно языковой подготовки нижних чинов Корнилов высказался за введение системы поощрений для выдержавших экзамен на знание восточного языка: производство в унтер-офицеры, пожалование особых значков, выплату денежных премий, а главное – предоставление по окончанию обязательного срока службы хорошо оплачиваемых должностей или в частях войск (сверхсрочнослужащие унтер-офицеры), или в других ведомствах (жандармы, полицейские, переводчики на постах пограничной стражи)[1022].

Корнилов также поднял вопрос о необходимости придать всему процессу подготовки военно-востоковедных кадров строгую централизацию, сосредоточив управление в одном ведомстве. Такой же взгляд, как мы увидим ниже, высказывал и коллега Корнилова по ГУГШ полковник Снесарев. Корнилов отмечал, что к концу 1906 г. офицерские курсы восточных языков при Первом Департаменте МИД и офицерское отделение в Восточном институте находились в ведении Азиатской части Главного штаба, а все другие курсы и школы восточных языков – в ведении ГУГШ[1023]. «Вопрос о заведывании до сих пор не выяснен, – отмечал Корнилов, – и в интересах дела необходимо его скорейшее разрешение»[1024].

Весьма интересна реакция начальника Генерального штаба, ознакомившегося с мнением полковника Корнилова: «Прежде всего, надо разделиться с В[оенным] М[инистерством][1025] и поднять вопрос о всех школах. Пока школы не будут в ведении нач[альника] Г[енерального] шт[аба] и не будет органа для их заведов[ания], мы не тронемся с места. Поэтому начать с этого и выяснения всех средств, которые В[оенное] М[инистерство] отпускает на это дело. Возлагаю это на ген.-м. Вебеля[1026]. И прошу вас путем сбора данных и сведений привести его в ясность. Я ничего не имею [против], чтобы ведение осталось в Азиат[ской] части Гл[авного] шт[аба] – и тогда вопрос о распор[яжении] делами восточных языков должен быть у них. Прежде всего уничтожить двойственность. Почему МИД до сих пор не ответил на вопрос наш в 1906 г. об Ак[адемии] В[осточных] яз[ыков][1027]. 19/I»[1028].

При общей рациональности подходов полковника Л. Г. Корнилова в вопросе изучения восточных языков обращают на себя по меньшей мере два момента, которые следует признать ошибочными. Первый из них относится к категории офицеров-восточников с высшим военно-востоковедным образованием, которых Корнилов считал совершенно не отвечающими реальным потребностям войск. Второй относится к возможности самостоятельного изучения офицерами восточных языков («без курсов и школ»), в чем с ним был солидарен и подполковник А. Е. Снесарев. Мы не будем специально останавливаться на ошибочности этих взглядов, это станет очевидным из совокупности рассматриваемых ниже вопросов, относящихся к военно-востоковедной реформе. Остановимся лишь на попытке вскрыть генезис таких подходов, которые были присущи сразу после русско-японской войны Л. Г. Корнилову и другим выдающимся представителям русского Генерального штаба.

Следует заметить, что русско-японская война в качестве одного из уроков указала на неудовлетворительное обеспечение действующих войск переводчиками, т. е. специалистами, предназначенными непосредственно для строевых частей. Нехватка таких переводчиков была памятна всем, кто находился на театре войны. Эта свежесть воспоминаний на какой-то момент заставила забыть о существовании офицеров-восточников с высшим военным образованием. В русско-японскую войну их было слишком мало (всего несколько человек), чтобы они по своей полезной деятельности могли обратить на себя внимание. И строевым частям, даже при наличии достаточного числа таких офицеров-восточников, были действительно нужны другие специалисты: менее образованные, но доступные немедленно, в значительном числе, находящиеся непосредственно в боевых порядках войск, – для своевременного допроса военнопленного, опроса местного населения, уточнения направлений на местности, покупки продовольствия и фуража и пр. Поэтому сразу после войны именно войсковой переводчик стал центральной фигурой. Неудивительно, что и Корнилов, как участник войны, видел практическую пользу именно в таком специалисте, а не в академике-востоковеде. Этот взгляд вполне отразился в составленной им справке. Только по прошествии времени, когда эмоции и впечатления от недавней войны стали возвращаться в состояние обыденного, к вопросу о роли офицеров-востоковедов удалось вернуться с более взвешенных и рациональных позиций, что и показала дискуссия по военно-востоковедной реформе.

Следует также заметить, что взгляды Корнилова на вопрос изучения офицерами восточных языков находились под влиянием самой генштабовской корпорации, в которой крепко держались монополии на вопросы разведки и военно-географического и статистического изучения стран Востока. Появление офицеров-востоковедов, которые в силу своей профессиональной подготовки были лучше подготовлены к выполнению вышеуказанных задач, неизбежно подрывало монополию офицеров-генштабистов. Как следствие этого, полуосознанное, почти инстиктивное, диктуемое внутренней природой корпорации стремление не допустить к «большому генштабовскому делу» новоявленных специалистов со стороны. Не думается, что в своей справке Корнилов открыто преследовал эту цель, но совершенно очевидно, что и он, опытный в делах Востока и передовой для своего времени офицер, невольно испытывал на себе подспудное влияние этого распространенного в среде генштабистов предубеждения.

В период подготовки военно-востоковедной реформы Генерального штаба подполковник А. Е. Снесарев в январе 1907 г. подготовил служебный документ[1029], в котором изложил ряд подходов к постановке системы изучения офицерами восточных языков. Снесарев считал, что сложившийся в русской армии порядок изучения восточных языков не носит системного характера, и затрачиваемые большие средства дают весьма скромные результаты. Снесарев предлагал также определиться («поставить в ясные рамки») с вопросом, какое ведомство – ГУГШ или Главный штаб – должно осуществлять общее руководство подготовкой военно-востоковедных кадров.

Снесарев отметил, что вся существовавшая на тот момент система изучения восточных языков отличалась разнообразием форм – учебные заведения академического типа (офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД, Восточный институт), курсы и премии (курс языка индустани и курсы восточных языков в Хабаровске, «гродековские» премии), школы восточных языков для нижних чинов (Пекинский охранный отряд). Вся эта громоздкая система, как указывал Снесарев, ежегодно обходилась военному ведомству почти в 100 000 руб[1030]. С учетом количества единовременно обучающихся офицеров (90 чел.) стоимость подготовки одного слушателя в этих учебных заведениях обходилась в среднем свыше 1000 руб. в год. К другим недостаткам существовавшей системы Снесарев относил: оторванность офицеров от строя; академический характер занятий («искусственность усвоения языка») и обусловленное этим «быстрое забвение» знаний; отсутствие в офицерах активности и стремления к самостоятельной работе.

С целью совершенствования системы обучения офицеров восточным языкам Снесарев предлагал произвести ее унификацию и остановиться на одной, наиболее оптимальной форме учебного заведения. В качестве наиболее соответствующей задачам подготовки военно-востоковедных кадров Снесарев рассматривал систему денежных премий для офицеров за самостоятельное изучение восточных языков[1031]. Среди преимуществ такой системы он выделял: значительную дешевизну по сравнению с другими формами обучения; имеющийся опыт ее примения как в России («гродековские» премии), так и зарубежом (полвека существования этой системы в Британской Индии); возможность удержания офицеров в строю («не ослепляя их какими-либо привилегиями»); самостоятельность изучения и связанная с ней прочность знаний; возможность в «свободных условиях» (вне стен учебных заведений. – М. Б.) ознакомиться с туземцами и их бытом[1032].

Исходя из потребностей войск на различных восточных театрах, Снесарев предлагал все изучаемые в русской армии восточные языки разделить на три группы – дальневосточные (Приамурский, Иркутский, Омский военные округа), среднеазиатские (Туркестанский) и ближневосточные (Кавказский и Одесский). В первую группу языков входили: китайский, японский, монгольский и корейский (маньчжурский язык исключался ввиду его малозначимости); во вторую – персидский и тюркский («сартовское, киргизское, туркменское или узбекское наречие»), афганский (пушту) и индустани (урду); в третью – турецкий, персидский и татарский («азербайджанское наречие») и курдский. Предлагалось все языки по их практической значимости разделить на группы: главные – китайский, японский, турецкий, персидский, тюркский; и второстепенные – монгольский, корейский, афганский, индустани, татарский, курдский.

Снесарев предлагал ввести градацию премий за изучение офицерами восточных языков. В зависимости от уровня знаний языков премии делились на три категории – начальную, промежуточную и основную. Каждая категория премий основывалась на конкретном уровне знаний языка. Начальная премия предполагала «способность офицера говорить на языке, и быть понятым без труда туземцами, и уметь решить элементарные задачи по разведке, движению отрядов и т. д., пользуясь данным языком»[1033]. Премия за этот уровень знаний составляла 500 руб. за основной язык и 300 руб. – за второстепенный. Промежуточная премия выдавалась за базовое знание письменного языка («вести переписку, разбираться в судебных тяжбах») и свободное владение устным языком («говорить вполне свободно на любую тему»). Размер этой категории премий составлял 800 руб. за основной язык и 500 руб. – за второстепенный. Основная премия подразумевала «высшее знание языка», заключавшееся в «полном ознакомлении с языком, его грамматикой и более важными его диалектами, в имении хорошего выговора и в умении свободно писать на этом языке»[1034]. Этот вид премии предусматривал вознаграждение в 1000 руб. и дополнительные 1000 руб. для заграничной командировки с целью совершенствования познаний в языке. За знание второстепенных языков высшая премия не предусматривалась.

Годовую стоимость проекта языковых премий Снесарев определил в 60 000 руб. (из них – 7200 руб. на организацию экзаменационных комиссий), с возможностью в случае необходимости сократить расходы до 40–50 тыс. руб. При этом предусматривалось иметь для основных языков пять начальных, три промежуточных и одну основную премии. Для второстепенных языков имелись премии только начальные – три и промежуточные – две.

Оценивая в целом проект подполковника А. Е. Снесарева, следует признать его полную концептуальную несостоятельность и явный анахронизм, отчетливо заметный на общем фоне передовых идей и мнений, которые появились в период дискуссии по вопросу военно-востоковедной реформы. Проект выглядит тем более странным, что принадлежит авторитетному специалисту по Востоку, одному из ключевых в Генеральном штабе разработчиков концепции военно-востоковедной реформы. Не исключено, что при разработке проекта над Снесаревым довлел его собственный опыт самостоятельного изучения персидского языка в период службы в Туркестане[1035]. Показательно, что аналогичный опыт привел другого разработчика проекта реформы, полковника Л. Г. Корнилова (самостоятельно изучал персидский язык в Ташкенте), к совершенно обратному выводу – о необходимости системной подготовки офицеров в специализированных военно-востоковедных учебных заведениях.

Проект Снесарева ставил подготовку военно-востоковедных кадров в зависимость от элемента случайного – частного желания офицеров изучать восточные языки – и исключал из этого процесса системные и плановые начала. Снесарев в своем проекте как бы предлагал забыть весь накопленный опыт и, по сути, вернуть систему подготовки военных востоковедов к тому состоянию, в котором она пребывала в эпоху Кавказской войны и туркестанских походов.

Весьма спорным выглядит и желание Снесарева удешевить стоимость подготовки языковых специалистов. При идеальных условиях – наличии офицеров-энтузиастов и использования всех премий, предусмотренных годовым лимитом, – армия получала всего 14 офицеров, владеюших восточными языками в разной степени совершенства. При этом стоимость одного такого офицера-самоучки (4285 руб.) была сопоставима со стоимостью подготовки одного офицера в высших учебных заведениях и на курсе языка индустани (4000 руб., по данным самого Снесарева). Конечно, расход на премии мог быть уменьшен, как то допускал Снесарев, но при этом следовало ожидать и сокращения числа их получивших, т. е. знающих язык. Главным же оставался вопрос, где взять офицеров-энтузиастов, способных, не покидая строй, освоить сложные восточные языки за 500 и даже 2000 руб. премии. Расплывчатыми в проекте выглядят и критерии знания восточных языков, отсутствуют четкие нормативы и требования применительно к конкретным языкам по степени их сложности, к примеру, минимальное количество изученных иероглифов для китайского языка или необходимый к освоению объем военной лексики.

Более интересной частью проекта Снесарева является раздел о наборе восточных языков, представляющих интерес для Генерального штаба и штабов азиатских военных округов. Снесарев был первый, кто сделал привязку восточных языков к театрам военных действий, сгруппировав их в порядке приоритетности для каждого из военных округов. В результате такой систематизации восточные языки становились компонентой военного планирования и важным элементом общего плана подготовки государства и вооруженных сил к войне. Предложенный Снесаревым языковой алгоритм для потребностей восточных театров и азиатских военных округов был практически без изменений принят в новом «Положении об изучении офицерами восточных языков» (1911). Весьма интересным выглядит и предложение Снесарева о необходимости изучения курдского языка, имевшего большое практическое значение для войск Кавказского военного округа.

Важное значение для разработки военно-востоковедной реформы имела деятельность региональных центров русского военного востоковедения, прежде всего туркестанского и дальневосточного. Штабами Туркестанского, Иркутского и Приамурского военных округов были представлены интересные проекты по реформированию системы подготовки военно-востоковедных кадров. Выше уже был рассмотрен проект Корнилова – Ягелло, в разработке которого принял активное участие штаб Туркестанского военного округа.

Одним из интересных и малоизвестных эпизодов военно-востоковедной реформы стал проект создания высшего учебного заведения в формате военной академии. Впервые проект был представлен генерал-квартирмейстером штаба Приамурского военного округа генерал-майором С. Е. Дебешем в служебной записке в Генеральный штаб. Не исключено, что проект Дебеша был составлен под влиянием идей проекта Восточной военной академии, обсуждавшегося в ГУГШ в 1906 г., а также идей и мнений выпускников офицерского отделения Восточного института, проходивших службу в штабе Приамурского военного округа.

Во вступительной части к проекту генерал Дебеш указывал на недостатки в подготовке слушателей в Восточном институте, среди которых выделил совместное обучение студентов и офицеров, продолжительный отрыв офицеров от строя, невозможность слушателям пополнять военные знания. «Нельзя умолчать, – замечал генерал Дебеш, – что, живя целых четыре года чисто университетской жизнью, далекой от требований военного режима, всецело поглощенные изучением обширного курса наук и не имеющие возможности уделять время на свое военное образование, офицеры эти утрачивают до некоторой степени свои качества строевых офицеров, а диплом высшего учебного заведения, давая им возможность пристроиться на гражданской или частной службе, приводит их к убеждению, что они могут не дорожить военной службой»[1036].

Дебеш считал необходимым прекратить прием офицеров в Восточный институт и открыть во Владивостоке особое высшее учебное заведение, которому дать название «Восточная военная академия». Новое учебное заведение, по мнению Дебеша, должно было «дать офицеров, не только научно знакомых с Дальним Востоком, но и вполне подготовленных к чисто военной деятельности в этих странах»[1037]. Академия должна была иметь широкую программу военных и востоковедных дисциплин и готовить военных востоковедов с высшим образованием, а не простых переводчиков. Выпускники академии могли составить особый корпус офицеров-ориенталистов, который мог решать задачи по планированию обороны восточных границ империи.

Общее количество слушателей в академии составляло 40 чел., по 10 чел. на каждом курсе. Для поступления в академию офицеры должны были сдать вступительный экзамен по программе НАГШ и продемонстрировать знания в английском и французском языках. В качестве преподавателей общенаучных предметов предлагалось пригласить профессоров Восточного института. Преподавание предметов военных и военно-востоковедных разделялось между двумя группами преподавателей. Военные науки читали офицеры Генерального штаба и офицеры специальных родов оружия (артиллеристы, инженеры), на офицеров – выпускников Восточного института возлагалось преподавание предметов военно-востоковедного характера.

Программа Восточной военной академии предполагала изучение следующих языков: восточных – японского, китайского, маньчжурского, монгольского, корейского и тибетского; западноевропейских – английского, французского и немецкого. В программу учебного курса были включены география и история Востока, а также курс юридических наук. Преподавание всех этих предметов предлагалось возложить на профессоров и преподавателей Восточного института[1038]. Предметами военного цикла, которые должны были преподаваться офицерами Генерального штаба и специальных родов оружия, являлись: тактика и основы стратегии, организация войсковой и агентурной разведки, военная топография и геодезия, курс артиллерии, фортификации и военных сообщений. На офицеров-восточников возлагались предметы военно-востоковедной тематики: военная география и статистика, военная администрация стран Дальнего Востока, сведения из уставов строевой службы армий Дальневосточного региона[1039].

В соответствии с изучаемыми языками в академии предлагалось иметь следующие языковые отделения: китайско-монгольско-маньчжурское, китайско-тибетское, японско-корейское. При этом, по сравнению с Восточным институтом, количество отделений уменьшалось с четырех до трех, и изучение японского и корейского языков не предусматривало обязательного изучения китайского языка. Отличием было также введение в программу академии тибетского языка как обязательного. При изучении языков упор был сделан на военный перевод. Предполагалось, что по мере подготовки кадров профессорские должности на кафедрах восточных языков будут замещаться офицерами – выпускниками академии[1040].

Программа предметов общевостоковедного курса академии во многом повторяла программу Восточного института, но имелись и некоторые отличия: убраны предметы коммерческих наук, добавлена география Тибета, в курсе истории Китая, Японии и Кореи сделан акцент на военную историю.

Ежегодный расход на содержание Восточной военной академии был определен в 78 400 руб., что практически соответствовало расходам на содержание офицерского отделения Восточного института. Штат академии предусматривал наличие начальника академии[1041] (чин по должности полковник – генерал-майор), его помощника (штаб-офицер), делопроизводителя (обер-офицер), библиотекаря (обер-офицер). К занятию этих должностей предназначались исключительно офицеры – выпускники офицерского отделения Восточного института. В учебной части предполагалось иметь 15 должностей, предназначенных к занятию гражданскими лицами (профессоров – 6 чел., преподавателей – 4 чел., лекторов восточных языков – 5 чел.). Из числа чинов военного ведомства в учебной части имелось пять должностей: офицер Генерального штаба и офицеры специальных родов оружия – 3 чел., преподаватели из числа офицеров – выпускников Восточного института – 2 чел.[1042]

Проект генерала Дебеша впервые представил в оформленном виде концепцию создания высшего военно-востоковедного заведения – Восточной военной академии, о необходимости которой высказывались многие военные востоковеды. Важным моментом проекта стала мысль о необходимости создать специальный корпус военных ориенталистов, соединить общевостоковедное образование с военным, готовить профессорский и преподавательский состав из числа выпускников военно-востоковедных учебных заведений. Идеи проекта генерала Дебеша были широко использованы при разработке проекта Восточно-военного отдела при Восточном институте (1917), о котором будет сказано ниже.

Проект генерала Дебеша важен и в том отношении, что дает представление об идеях и взглядах военных востоковедов дальневосточного центра. В период военно-востоковедной реформы основным генератором идей в этом центре явился штаб округа и проходившие в нем службу офицеры-восточники (П. В. Шкуркин, Е. В. Грегори, В. Д. Песоцкий и др.).

Несколько в стороне от этого процесса осталось офицерское отделение Восточного института[1043], что значительно понизило возможности штаба Приамурского военного округа в выработке и отстаивании собственной позиции по вопросу реформы. Ввиду переноса процесса подготовки военных востоковедов в Восточный институт, находившийся на значительном удалении от Хабаровска, штаб Приамурского военного округа остался без важного интеллектуального ресурса, который мог быть оперативно подключен к решению разнообразных вопросов, связанных с изучением восточных языков. Это стало особенно очевидно в период обсуждения военно-востоковедной реформы, когда штабу округа при разработке концептуальных вопросов пришлось положиться преимущественно на небольшую группу офицеров-востоковедов из числа сотрудников штаба. При этом потенциал офицерского отделения Восточного института практически остался неиспользованным. Между тем потенциал этот был значителен[1044]. В этом отношении ситуация существенно отличалась от Туркестанского военного округа. Ташкенская офицерская школа восточных языков находилась при штабе округа и фактически представляла собой неофициальное военно-востоковедное отделение штаба, который всегда мог положиться на офицеров – преподавателей и слушателей школы при разработке концептуальных вопросов военно-востоковедной реформы в направлении, отвечающем интересам штаба. Аналогичная ситуация наблюдалась и в Тифлисе после учреждения окружной подготовительной школы восточных языков.

Проект генерала Дебеша в значительной мере опирался на материалы записки, подготовленной, предположительно, группой офицеров-восточников из штаба Приамурского военного округа[1045]. В записке содержался ряд интересных идей, большая часть которых нашла отражение в проекте генерала Дебеша. Вместе с тем записка, как уникальный исторический документ, представляет большой интерес для истории военно-востоковедной реформы в русской армии по причине содержащихся в ней концептуальных положений. К ним, прежде всего, относятся: взгляды на роль и место офицеров Генерального штаба и офицеров-восточников в организации разведки на дальневосточном театре военных действий; разработка тезиса о необходимости подготовки кадра офицеров-разведчиков в мирное время; определение задач военного востоковедения с позицированием его места в общем востоковедении; обоснование необходимости создания отдельного корпуса военных ориенталистов и Восточной военной академии.

Оценивая роль и место офицеров Генерального штаба в деле разведки на дальневосточном театре военных действий, авторы записки, на основе опыта русско-японской войны, пришли к выводу о «полном незнакомстве» подавляющего числа офицеров Генерального штаба с условиями дальневосточного театра[1046]. «Признавая за офицерами Генерального штаба, – отмечалось в записке, – все преимущества тактики и войсковождения, мы находим, что в деле разведки их знания и опыт вполне достаточны для обслуживания лишь Западного фронта. Разведка же Восточного фронта в широком смысле этого слова им недоступна и должна быть поручена особому контингенту офицеров, специально подготовленных для работы на границах и в самих странах Дальнего Востока и Средней Азии»[1047].

Офицеры-разведчики для «дальневосточного фронта», по мнению авторов записки, должны были обладать специальными знаниями по следующим дисциплинам: физическая и экономическая география стран Дальнего Востока; восточное языкознание; новейшая история, включая военную историю; этнография, политическая и военная организация стран Дальнего Востока; стратегическое изучение дальневосточного театра военных действий; военная литература стран Дальнего Востока. «Такая широкая программа подготовки офицеров-разведчиков Восточного фронта, – отмечалось в записке, – не может быть осуществлена в краткий период и требует терпеливого изучения, серьезного и упорного труда и разностороннего опыта. Отсюда мы логически приходим к заключению, что подготовка эта должна вестись в мирное время, должна быть поставлена на широких началах и на основе прочной и целесообразной организации»[1048].

Авторы записки, на основе анализа учебной программы Восточного института, высказались за необходимость взять за основу подготовки офицеров-восточников не просто общевостоковедные знания, а знания специализированные, которые объединяли бы общее востоковедение и военную науку. «Если в программе института, – указывали авторы записки, – уже назрели подразделения на специальности в виде отделов юридического и коммерческого, то в силу тех же соображений должно указать и на военное востоковедение как на совершенно специальную отрасль. В области самого языка военная терминология и военная литература представляют уже области, не входящие в компетенцию общего востоковедения. Из всего вышесказанного явствует, что должна быть создана совершенно особая отрасль специального военного востоковедения (курсив мой. – М. Б.), которая составляла бы предмет изучения того контингента офицеров армии, ближайшей задачей которых являлась бы подготовка широкой разведки в мирное время, организация и ведение ее в военное время и собирание всех сведений по Востоку, необходимых для целей военного ведомства»[1049].

Обращает на себя внимание то, как авторы записки определили основную задачу военного востоковедения. Функция разведки признается одной из главных задач, но она является лишь «ближайшей» задачей военного востоковедения. Сама разведка при этом представляет собой не столько цель, сколько инструмент, совокупность приемов и методов, направленных на получение сведений более широкого порядка – «всех сведений по Востоку». Это универсальное знание Востока для военных целей и является главным предметом военного востоковедения. В более поздний период произошла подмена этой передовой идеи, и военное востоковедение свели к узким целям разведки, т. е. общее подменили частным. Таким образом, армия лишилась возможности иметь универсальные знания о Востоке для целей военного планирования, стратегии, разведки и информационного обеспечения войск. Последствия этой нелепой трансформации со всей очевидностью проявились во время планирования операций советских вооруженных сил в Афганистане. Входившая в Афганистан Советская армия имела отличную военную разведку, но не имела своих военных востоковедов, способных предостеречь политическое и военное руководство от фатальных ошибок и тем самым предотвратить катастрофу за Амударьей.

В рассматриваемой записке обосновывается необходимость создания отдельного корпуса военных ориенталистов (или востоковедов) с целью объединить в одной структуре всех специалистов с высшим военно-востоковедным образованием. Во главе корпуса предлагалось поставить Азиатскую часть Главного штаба и иметь разветвленную структуру отделений на русском Дальнем Востоке. Отдельный корпус военных ориенталистов должен был отвечать за организацию военно-дипломатической, военно-административной и разведывательной службы на азиатских театрах военных действий, а также за ведение военно-научной работы.

В записке детализировались задачи по каждому отдельному виду деятельности корпуса: «Военно-дипломатическая служба в лице пограничных комиссаров и их помощников являлась бы заграничной отраслью корпуса ориенталистов. Военно-административная служба в лице пограничных комиссаров и их секретарей или помощников обслуживала бы нужды наших пограничных владений в вопросах взаимных отношений. Сюда же относились бы те административные функции, которые, будучи в сфере пограничных влияний, нуждались бы в посредничестве в сношениях с азиатским населением компетентных ориенталистов.

Разведывательная служба представляется в виде сети разведывательных отделов, имеющих высший орган в лице Азиатской части Главного штаба, азиатских [военных] округов, которым, в свою очередь, подчиняются разведывательные отделы при штабах крепостей, корпусов и дивизий. В мирное время эти отделы являются сосредоточием сведений о противнике, проводниками в армии этих сведений в надлежащем объеме, равно всевозможных данных по знакомству с Востоком. Будучи связаны с центральным органом, эти подчиненные отделения оттуда получают главное руководство своей деятельностью, равно как и все сведения, признаваемые центральным органом нужными для их руководства и преподания войскам. Специальные заграничные командировки офицеров означенных отделов в известные периоды давали бы возможность постоянно освежать как запас сведений по Востоку, так и давать необходимую практику в языке. Обязательные лекции и сообщения по вопросу военного востоковедения служили бы надежным средством ознакомить строевых офицеров армии с Востоком.

авторитетный голос в вопросах востоковедения. Эта отрасль должна стоять во главе издания специального военно-общественного органа по востоковедению, имеющего целью популяризацию в военной среде различных сведений по Востоку с военной точки зрения»[1050].

Авторы записки считали, что кроме офицеров-ориенталистов с высшим востоковедным образованием армия нуждалась в контингенте военных переводчиков «для обеспечения ближайших нужд строевых частей на театре военных действий». Ввиду того, что военные переводчики, как считали авторы, не требовали «ни научной подготовки ученого ориенталиста, ни специального военного образования», то подготовка таких специалистов могла бы ограничиться обучением навыкам разговорного языка и базовому знакомству с языком официальных документов на восточных языках. «Резкая разница в подготовке этой категории офицеров, – отмечалось в записке, – от вышеперечисленных категорий ученых-ориенталистов исключает возможность включения этой подготовки в общую программу высшего военного учебного заведения, каковой является Восточная военная академия. Задача эта с успехом могла бы быть выполнена особыми курсами переводчиков при Восточной военной академии, на которых в течение учебного года офицерам преподавались бы теоретические основы разговорного языка и обиходной письменности, после чего дальнейшее практическое изучение языка продолжалось бы самостоятельно в странах Дальнего Востока. <…> Переводчики эти, оставаясь в строевых частях преимущественно в штабных должностях, в военное время явились бы необходимым подспорьем на случай посредничества между штабами строевых частей и туземным населением»[1051].

При этом авторы записки высказывались против распространенного мнения «военных авторитетов» о том, что военных переводчиков вполне хватит для целей военного ведомства. Это мнение авторы записки относили к большому заблуждению. Они считали, что категория военных переводчиков, «недоучек востоковедения»[1052], сама нуждалась в компетентном управлении со стороны квалифицированных офицеров-восточников, и что «программа обстоятельного и всестороннего изучения восточных языков и прочих отделов знания военного ориенталиста требует столь значительных затрат труда и усидчивых знаний, что не может явиться общедоступной или доступной при кратком сроке обучения»[1053].

С целью подготовки специалистов для корпуса военных ориенталистов предлагалось учредить Восточную военную академию. Основные идеи о целях, задачах и учебной программе такой академии практически идентичны тем, что были изложены (точнее сказать, были повторены) в проекте генерала Дебеша.

К началу 1909 г. относится проект создания школ по подготовке войсковых переводчиков для Приамурского и Иркутского военных округов, автором которого выступил Генерального штаба полковник барон А. П. Будберг, член комиссии Мышлаевского от Приамурского военного округа[1054]. Будберг обосновывал свой проект необходимостью иметь офицеров-переводчиков двух категорий: строевых офицеров, хорошо знающих один из дальневосточных языков в «размерах, удовлетворяющих войсковым потребностям в мирное и военное время», и офицеров, отлично владеющих одним из дальневосточных языков (устно и письменно) и хорошо изучивших страну, языком которой они владеют.

Для подготовки этих категорий переводчиков он предлагал учредить особые школы при штабах Приамурского и Иркутского военных округов. Школы находились в непосредственном подчинении генерал-квартирмейстеров штабов округов. В школы набиралось ежегодно по пять офицеров. Прием слушателей производился на основе отбора кандидатов штабами военных округов по согласованию с ГУГШ. Учебные программы школ включали следующие предметы: география Японии, Китая, Кореи и Индокитая; государственное и администртивное устройство этих стран; языки – китайский, корейский, японский (для Приамурского военного округа) и монгольский (для Иркутского военного округа). При этом каждый офицер изучал только один восточный язык.

Учебный курс школ составлял шесть месяцев, по окончании которого проводился экзамен. Успешно сдавшие экзамен командировались за границу сроком на два года. В период командировки офицеры подчинялись военным агентам. Местопребывание слушателей в период командировки определялось военным агентом, с которым также согласовывалось любое изменение места командировки. Отправляемые за рубеж офицеры получали по 200 руб. единовременного пособия на приобретение гражданского платья, по 100 руб. на проезд к месту командировки и по 250 руб. добавочного содержания в месяц. В период командировки офицеры подвергались экзаменам на знание восточных языков – через четыре месяца после прибытия в страну стажировки, затем по прошествии года стажировки и, наконец, по завершении стажировки. Организация экзаменов возлагалась на военных агентов. Программы экзаменов полковник Будберг считал необходимым разработать по согласованию с ГУГШ. Офицеры, выдержавшие второй экзамен с результатом «отлично», получали денежную награду в 500 руб., выдержавшие с таким же результатом третий экзамен – 1000 руб. Офицеры, окончившие двухлетнюю стажировку с результатом «отлично» и «хорошо», получали право на звание офицера-переводчика и на особый нагрудный знак. Они имели право в течение двух лет воспользоваться шестимесячным отпуском с сохранением содержания и бесплатным проездом к месту проведения отпуска для себя и семьи.

Проект предусматривал, что в период службы офицеры-переводчики получали по 300 руб. добавочного довольствия в год. При переводе офицеров из Приамурского военного округа в Иркутский и обратно добавочное денежное довольствие сохранялось. За пребывание в заграничной командировке офицеры обязаны были прослужить в войсках того округа, от которого они командировались, обязательный срок из расчета полтора дня за каждый день командировки. Исключение делалось для офицеров-переводчиков, желавших поступить в академию Генерального штаба. Для получения добавочного содержания офицеры обязаны были через каждые два года сдавать экзамен на владение восточным языком. Офицеры, не выдержавшие экзамена, навсегда теряли право на звание офицера-переводчика и лишались добавочного содержания. Проверочные экзамены прекращались через 15 лет выслуги в звании офицера-переводчика.

Офицеры-переводчики, прослужившие непрерывно в своем округе 15 лет, получали право на пожизненную пенсию в размере 150 руб. в месяц[1055]. Офицеры – выпускники Восточного института, а также офицеры, самостоятельно изучившие восточные языки, получали право на сдачу экзамена по программе школ и в случае успешного результата получали все права и преимущества офицеров-переводчиков и право на шестимесячную зарубежную командировку. С целью подготовки офицеров-переводчиков высшей категории (военных ориенталистов) до открытия специального высшего учебного заведения предусматривалась дополнительная заграничная командировка. Кандидаты для такой командировки избирались по решению командующих Приамурского и Иркутского военных округов. По финансовым соображениям предлагалось командировать от округов по одному офицеру в год. В период дополнительной зарубежной командировки офицер обязан был в совершенстве изучить соответствующий восточный язык (письменный и устный). Кроме того, на офицера возлагалась задача изучения страны по особо составленной программе, которая разрабатывалась штабами военных округов по согласованию с ГУГШ. По окончании дополнительной командировки офицеры подвергались экзамену при российских посольствах под руководством военных агентов.

Проект полковника Будберга был использован Азиатской частью Главного штаба при разработке нового Положения об изучении офицерами восточных языков. Это в значительной мере относится к разделам Положения, регулирующим организацию окружных подготовительных школ восточных языков, порядок поступления в школы и организацию зарубежных стажировок, права и обязанности выпускников и др.

Параллельно с проектом полковника Будберга возник еще один проект, составленный другим участником комиссии Мышлаевского – Генерального штаба полковником Казановичем. Как отмечал полковник Казанович, при выборе оптимальной организации изучения восточных языков в Туркестанском военном округе необходимо было принимать в расчет крайне сложную лингвистическую ситуацию как в Русском Туркестане, так и в сопредельных с ним странах.

«Как Туркестанский военный округ, – отмечал Казанович, – так и сопредельные с ним страны имеют весьма сложное население; трудно указать язык, который был бы господствующим в более или менее значительном районе. В большинстве местностей население говорит по крайней мере на двух языках, одинаково необходимых войскам для сношений с этим населением. Особым разнообразием племенного состава отличается население пограничной полосы как наших владений, так и соседних государств. Например, южная часть Бухарского ханства, пограничного с Афганистаном, населена перемешанными между собой таджиками (говорящими на наречии персидского языка), узбеками, говорящими на своем языке, и туркменами, говорящими на наречии языка азербайджанского, притом таджики враждуют с узбеками, а потому плохо понимают друг друга. Население Хорасана представляет из себя пеструю смесь персов с кочевыми племенами (туркменами, белуджами и пр.), говорящими на наречиях узбекского и азербайджанского языков. В Афганском Туркестане коренное население говорит на узбекском языке, афганцы на своем “пушту”, и, кроме того, очень распространен персидский язык. Все это местности, в которых разыграются первые военные действия в случае войны в Средней Азии. Наконец, в Индии нужны английский язык и индустани.

Это разнообразие языков, необходимых для сношений с туземным населением, ставит Туркестанский военный округ в исключительное положение по вопросу об изучении офицерами восточных языков: каждый офицер-переводчик, чтобы быть действительно полезным, должен знать по крайней мере два языка»[1056].

Казанович предлагал для подготовки офицеров-переводчиков создать при штабе округа особую школу с 8-месячным периодом обучения (с сентября по апрель). В школу принимались офицеры в чине до поручика включительно с отличной аттестацией от своих начальников. Для поступления в школу сдавался вступительный экзамен по географии и навыкам глазомерной съемки. Ежегодно в школу принималось по восемь офицеров, которые поровну распределялись по четырем языковым группам: английский язык и индустани; персидский язык и афганский (пушту); персидский и азербайджанский; персидский и узбекский.

По каждому из изучаемых языков предлагалось иметь по два часа занятий в день (один час – теория, второй – практика). Кроме восточных языков слушателям преподавались основы ислама, история и статистика Туркестана и сопредельных стран, курс разведки. На эти предметы отводилось по одному уроку в неделю.

По окончании школы офицеры, успешно закончившие курс, в соответствии с изучаемыми языками, командировались в Индию, Хорасан, Синьцзян и в различные местности Туркестана. Продолжительность заграничной командировки составляла полтора года, внутриокружной командировки – один год. В период заграничной стажировки знания слушателей проверялись военными агентами через полгода и год стажировки. Офицеры, успешно окончившие школу и языковые стажировки, получали право на ношение нагрудного знака и прибавку к содержанию в размере 300 руб. в год. Последняя сохранялась за офицером-переводчиком на все время службы в округе при условии сдачи проверочных экзаменов через каждые два года.

Полковник Казанович считал желательным распространить права офицеров-переводчиков на офицеров, окончивших курсы языка индустани в 1905, 1907 и 1909 гг. Офицерам предыдущих выпусков он предлагал предоставить право на сдачу экзаменов, подтверждающих знание восточных языков. Такое же право предусматривалось предоставить офицерам, самостоятельно изучившим два местных языка, при условии сдачи проверочного экзамена. С разрешения командующего войсками округа в число слушателей школы могли допускаться лица, предназначенные к занятию административных должностей в Туркестанском военном округе. При этом допускалось, что кандидаты могли иметь чин выше поручика.

В период заграничных командировок офицерам сохранялось положенное жалованье, и дополнительно выплачивались командировочные в размере 2000 руб. при командировании в Индию или 1500 руб. – при командировании в Персию или Синьцзян. На время внутриокружных стажировок офицерам выплачивалось по 2 руб. суточных.

Проект полковника Казановича выглядел достаточно сырым, в нем отсутствовала регламентация целого ряда важных вопросов: порядок проведения экзаменов и требования к уровню знаний восточных языков, порядок экзаменовки после окончания языковых стажировок, качественные параметры заграничных командировок, прохождение службы выпускниками, структура школы и преподавательский состав и др. Проект не предусматривал изучение в Туркестанском военном округе китайского языка. Представляется, что в период работы над проектом Казанович не получал консультацию со стороны ташкентских военных востоковедов, а больше полагался на свой опыт и материалы комиссии Мышлаевского, с которыми он был хорошо знаком.

В начальный период дискуссии по военно-востоковедной реформе наблюдалась высокая активность военных востоковедов и строевых офицеров в армейской печати. Наибольшее количество статей на тему реформы появилось на страницах газеты «Русский инвалид» и журнала «Разведчик», которые часто перепечатывались в провинциальной прессе. Основные обсуждаемые темы в этот период – недостатки подготовки кадров в военно-востоковедных учебных заведениях, роль Генерального и Главного штабов в проведении реформы, унификация системы военно-учебных заведений, разработка учебных программ, использование языковых специалистов, создание корпуса военных ориенталистов и Восточной военной академии и др.

В статье анонимного автора в журнале «Разведчик» среди прочих тем был поднят вопрос об эффективности всей системы подготовки военно-востоковедных кадров. «Кроме <…> офицерских курсов при учебном отделении восточных языков при Министерстве иностранных дел в Петербурге, – отмечалось в статье, – курса языка индустани в Ташкенте и Восточного института во Владивостоке, военное ведомство тратит еще ежегодно значительные суммы пенсионерам (стипендиатам. – М. Б.) в Ургинской школе переводчиков, поднят вопрос о командировании офицеров в Китай и Японию для практического изучения языков. Вообще, всего военным ведомством тратится в год не менее ста тысяч рублей на изучение восточных языков, так что за последние десять лет на этот предмет затрачено от полумиллиона до миллиона рублей. И если нам за этот период времени укажут даже 5–10 офицеров, нашедших себе специальную службу по своим познаниям в военном ведомстве, то и тогда замещение каждой такой вакансии обошлось казне в 100–200 тыс. руб.; но на самом деле и этого нет – весь расход является совершенно непроизводительным и пропадает для военного ведомства без всякой пользы. Сведениями по языкознанию, приобретаемыми офицерами за счет военного ведомства, пользуются все, кому это нужно и не нужно, но только не по их специальному назначению для потребностей военного ведомства»[1057].

Поручик В. В. Будкевич в статье, опубликованной в «Русском инвалиде»[1058], считал необходимым уделить больше внимания практической направленности всего процесса изучения офицерами восточных языков, организовывать больше зарубежных языковых и страноведческих стажировок с предоставлением офицерам продолжительных отпусков (до полутора лет) с сохранением содержания. Он также призвал усилить отбор офицеров, желающих посвятить себя изучению восточных языков и последующей службе на Востоке, и установить практику назначения офицеров-восточников на должности помощников военных агентов для более широкого сбора сведений об иностранных армиях.

В пользу расширения сети русских военных агентов в странах Востока высказался в этот период известный военный востоковед генерал-майор М. В. Грулев. «<…> Не выгоднее ли с точки зрения государственного хозяйства, – замечал М. В. Грулев, – а главным образом в интересах пользы государственных потребностей и сущности дела, объединить в одном лице деятельность консульскую и военную агентуру там, где это возможно и желательно в интересах дела. <…> это представляется необходимым прежде всего в отношении государств Ближнего и Дальнего Востока»[1059].

С М. В. Грулевым соглашался поручик А. Г. фон Толь, который в статье о деятельности офицерских курсов восточных языков замечал: «Страны Ближнего Востока, Турция и Персия важны для нас не только как рынки сбыта, но и как возможные арены военных действий. Русско-японская война доказала, сколько трудностей представляет необходимость вести войну в местности, неизученной военными специалистами в мирное время, а равно при незнании местных языков <…>. Отчего бы не назначать офицеров, прошедших курсы восточных языков, для службы при русских консульствах в Персии и Турции (причисляя их на время в запас армии), где, кроме усовершенствования в языках, они могли бы ко многому присмотреться, многое изучить, что пригодилось бы в случае военных действий»[1060].

В ноябре 1908 г. в Петербурге состоялось чествование 25-летия офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Это событие послужило хорошим информационным поводом для широкого обсуждения в печати успехов и проблем курсов, а также общего состояния в России дела подготовки военно-востоковедных кадров. Свои мысли по этому поводу представили в статьях специалисты Генерального штаба, слушатели и выпускники курсов, представители Министерства иностранных дел.

А. Е. Снесарев в статье[1061], посвященной истории курсов, указал на неопределенность служебного положения офицеров-выпускников, на малое число в военном ведомстве штатных должностей для специалистов по восточным языкам, на некоторые «нецелесообразности в программе». Выпускники часто оказывались «совершенно неподготовленными для службы по администрации. Изученные ими языки не совсем подходили к местным наречиям на Кавказе и в Средней Азии, и им нередко приходилось вновь засаживаться за изучение киргизской, джагатайской или азербайджанской грамматики». Вместе с тем Снесарев высоко оценивал значение офицерских курсов восточных языков для подготовки высококвалифицированных кадров военных востоковедов.

В связи с юбилеем некоторые выпускники курсов опубликовали ряд статей, посвященных не только истории курсов, но и вопросам военно-востоковедной реформы. Штабс-капитан Н. В. Терлецкий (вып. 1905 г.) в своей статье[1062] отмечал «ненормальность постановки» обучения на курсе и предлагал «в этот отживающий организм вдохнуть новую жизнь». Терлецкий считал необходимым расширить программу курса за счет введения таких предметов, как военная администрация[1063], военная статистика (Персия, Турция, Индия и пр.), политическая экономия, геодезия и топографическая съемка[1064], а также знакомить слушателей с общими сведениями по артиллерии, инженерному искусству и морскому делу, с современными социальными науками. Для изучения такого расширенного курса Терлецкий предлагал увеличить продолжительность обучения на курсе еще на один год и, наконец, завершить реформу курсов преобразованием их в «Восточную академию».

Представляет интерес взгляд Терлецкого на тот набор знаний, которым должен обладать «офицер, желающий посвятить себя изучению Востока»: «1) Для изучения страны нужно знать географию и хотя бы краткую ее историю; 2) затем, безусловно, необходимо знать ее язык. Ибо, как говорит арабская пословица, “если хочешь знать душу народа, познай его язык”. А уж кому же больше не желательно знать душу народа, как ни тем, кто должен знать изучаемый народ с точки зрения “боевого материала”; 3) кроме общей географии необходимо основательное знакомство с военной географией, геодезией и производством глазомерной съемки местности; 4) у офицера должен быть развит военный взгляд для правильной оценки всех поступающих к нему сведений, а для этого необходимо основательное знакомство с военной администрацией, краткое понятие о современном состоянии инженерного искусства и о современных образцах артиллерийских орудий, ружей и пулеметов; 5) так как в наше время, время больших народных армий, для изучения военной обстановки вовсе не достаточно ограничиться изучением только военных элементов, из которых слагается физическая и духовная жизнь армии, а изучать надо шире, заглядывать почаще в первоисточники того или иного факта или явления, то изучение политической экономии как общей науки, позволяющей правильно оценить экономическое состояние страны, надо признать необходимым; 6) знакомство с различными социальными течениями, все более и более проникающими в страны Востока, также весьма не бесполезно, так как оно зачастую может дать самый верный ключ к разгадке иного события, на первый взгляд кажущегося случайным».

Слушатель курсов штабс-капитан Н. Н. Малиновский в статье, опубликованной в журнале «Разведчик»[1065], призывал обратить внимание на вопрос о прохождении службы выпускниками офицерских курсов восточных языков. По мнению Малиновского, выпускники должны были использоваться в качестве дипломатических агентов и консулов на Востоке, а не занимать должности по военно-народному управлению. Он высказался против практики замещения должностей негласных военных агентов в русских консульских учреждениях на Востоке только офицерами Генерального штаба, которые в своей деятельности не могли обойтись без офицеров-ориенталистов. «Получая специальную высшую подготовку, – отмечал Малиновский, – офицеры-ориенталисты могли бы быть применимы с большей пользой не только к должностям военно-дипломатического характера, но и к должностям просто дипломатическим, консульским и вице-консульским»[1066]. Как отмечал Малиновский, мысль эту вынашивал еще военный министр генерал-адъютант Ванновский, который в рапорте о востоковедных трудах поручика Туманского оставил резолюцию: «Надо бы снестись с Министерством иностранных дел и просить его назначать офицеров, окончивших курсы восточных языков, консулами или вице-консулами в сопредельных нам восточных государствах. Выиграла бы Россия, т. е. и Министерство иностранных дел, и Министерство военное»[1067].

Между тем руководство Генерального штаба в первые годы военно-востоковедной реформы категорически отказывалось от идеи назначать выпускников офицерских курсов восточных языков на консульские должности в азиатских государствах, причем это касалось и офицеров-восточников, получивших опыт службы в разведке при штабах округов. Как пример создавшегося положения можно указать на случай со штабс-капитаном К. Н. Смирновым, занимавшимся делами зарубежной агентуры в разведывательном отделении штаба Кавказского военного округа. Когда летом 1907 г. стало известно о скором оставлении надворным советником В. Т. Маевским должности вице-консула в Ризе, штабс-капитан Смирнов, находившийся в Тегеране в ожидании назначения на должность воспитателя наследника персидского шаха, обратился к начальнику штаба Кавказского военного округа с просьбой назначить его в Ризе. На просьбу Смирнова начальник штаба округа сообщил: «Пост вице-консула в Ризе <…> не может быть предоставлен Вам, так как в бытность мою в Петербурге начальник Генерального штаба категорически высказался, что на эти должности должны назначаться исключительно офицеры Генерального штаба»[1068].

В другой своей статье[1069], приуроченной к юбилею офицерских курсов восточных языков, Малиновский высказался против практики назначения офицеров – выпускников курсов на должности по линии военно-народного управления. «Что касается той служебной деятельности, – отмечал Малиновский, – для которой призываются теперь офицеры, оканчивающие курсы восточных языков, службы по военно-народному управлению, службы административно-полицейского характера, то еще раз можно сказать, для этой цели более пригодны (тому имеются многочисленные примеры) офицеры Кавказского и Туркестанского военных округов, офицеры – служившие, служащие на наших азиатских окраинах, уже знакомые с туземным населением, его языком и бытом, без всякой для того специальной высшей подготовки. Кроме того, для подготовки к подобного рода деятельности скорее применимы ташкентские курсы восточных языков (где изучается и сартовский язык). Подобные офицеры могут оказать делу службы по военно-народному управлению даже более пользы, чем офицеры, получившие высшее образование при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел, которые при фактической работе по военно-народному управлению оказываются вынужденными вновь, на местах, садиться за изучение некоторых местных языков, как, например, сартовского, оставляя в то же время без применения свои приобретенные познания в языках французском и английском и международном праве».

С целью реформирования курсов Малиновский предлагал придать им права академии с соответствующим названием – «Военная академия восточных языков» или «Военная восточная академия». По выпуску из академии давать выпускникам прозводство в следующий чин (до капитана армии или штабс-капитана Гвардии), а не имеющим уже права на подобное производство – годовой оклад жалованья. Образовать из числа выпускников академии особый корпус офицеров-ориенталистов, дать ему свою линию производства, самостоятельное старшинство и определить должности, на которые могли бы быть назначены только офицеры этого корпуса. Предлагалось также выделить офицеров корпуса за счет введения особой формы одежды.

С идеями Малиновского полностью солидаризировался выпускник офицерского отделения Восточного института штабс-капитан В. П. Викторов. В своей статье[1070], написанной в связи с предложениями Малиновского, он в то же время предлагал распространить практику замещения офицерами-ориенталистами должностей военных агентов не только на страны Ближнего Востока, но и на Японию, Китай, Монголию, Корею и Тибет. «Вполне естественно думать, – замечал Викторов, – что раз Ближний Восток нуждается в организации корпуса ориенталистов, то и Дальний Восток имеет на него такие же основания. В самом деле, стоит только немного вдуматься в жизнь современного Китая, как до очевидности станет ясно, как важно для нас, русских, иметь внутри его своих агентов, способных ориентироваться во всей сложной и, безусловно, интересной его настоящей обстановке. То же самое необходимо сказать и об Японии.

Пока положение офицеров-восточников таково: один помощник военного агента в Китае, двое в распоряжении того же военного агента для переводных работ, один в распоряжении начальника Китайской-Восточной железной дороги для сношения с китайскими властями, и другой для той же цели в распоряжении начальника Амурской флотилии. Штаб Приамурского военного округа имеет в своем распоряжении двух офицеров для китайской и японской прессы. Штабы Иркутского, Омского и Туркестанского военных округов также хотели бы иметь таких же офицеров, но задержаны в осуществлении своего желания отсутствием кредита. Вот этими несколькими офицерами и исчерпывается все применение восточников по их живой специальности – остальные же, а их насчитывается уже достаточно, если не организуют прохождения их специальной службы по определенному порядку, уйдут без всякого применения их знаний в строй».

К группе публикаций в военной печати прилегает также записка капитана Поморцева, упоминавшаяся нами ранее. В ней содержится ряд интересных предложений по реформированию системы русского военного востоковедения. Поморцев сообщал об отсутствии единого взгляда у выпускников и слушателей офицерского отделения Восточного института на свое служебное предназначение: «Среди офицеров в этом отношении существует три господствующих мнения: 1) более ранние выпуски рисовали свое будущее не иначе как в качестве консулов или военных агентов; 2) современные не идут дальше переводчиков, обложенных кипами вырезок из газет, мечтая о месте консула или агента как венце служебной карьеры; 3) небольшая часть из них мечтает о создании корпуса ориенталистов по образцу корпуса топографов или судебного ведомства, но при этом не рисуют точно будущей деятельности ориенталистов»[1071].

Поморцев выступал против идеи создания отдельного корпуса военных ориенталистов, считая, что подобная мера еще более отдалила бы офицеров-восточников от реальных потребностей армии. Он указывал, что главная цель создания офицерского отделения в Восточном институте изначально заключалась в желании «иметь в рядах войск Приамурского военного округа образованных офицеров». Он предлагал вернуться к этой изначальной идее и готовить офицеров-восточников к «службе не при войсках, а в войсках», причем в роли строевых офицеров. Офицеру-восточнику кабинетного типа Поморцев противопоставил «войскового офицера-восточника». «Польза их для войск, – отмечал Поморцев, – может выразиться в утилизировании их знаний по вопросам Дальнего Востока, как живой энциклопедии. Конечно, трудно быть специалистом всех стран сразу, поэтому каждому войсковому офицеру-восточнику должен быть поручен известный участок нашей пограничной полосы для изучения прилегающей к ней области соседнего государства в топографическом, экономическом, политическом и других отношениях. Величина участка может быть указана опытом. Для изучения своего участка войсковые офицеры-восточники должны командироваться туда через известный промежуток времени, например, через год, не порывая при этом связи с войсками. Составленные ими отчеты должны печататься и рассылаться всем участникам изучения границы, чтобы каждый из них, изучая специально свой участок, был бы в курсе дела общего положения вещей. Поставить условием, что повышение по службе войсковых офицеров-восточников, помимо строевых способностей как офицера, зависит еще от успеха разведки»[1072].

Часть вторая (1909–1911 гг.)

В начале 1909 г. были обнародованы новые основания, которые предполагалось заложить в разрабатываемое Положение об изучении офицерами восточных языков. Сущность нового Положения заключалась в следующих ключевых моментах. Офицеры, желавшие изучать восточные языки, после непродолжительного курса теоретической подготовки в особых школах командировались по соглашению с русскими дипломатическими представителями за границей на два года в страны изучаемого языка. Работа их по изучению языков периодически проверялась военными агентами, а где они отсутствовали – соответствующими дипломатическими представителями. По окончании командировки офицеры возвращались в свои части и затем сдавали экзамены на знание языка специальным комиссиям. В случае удовлетворения требований экзаменов офицерам присваивалось звание переводчиков с добавочным содержанием к окладу в размере 300 руб. в год. Право держать экзамен на звание офицера-переводчика предоставлялось всем офицерам, закончившим специализированные военно-востоковедные заведения или самостоятельно изучившим восточный язык.

В феврале 1909 г. указанные предложения были внесены на рассмотрение Военного Совета. В апреле того же года начальник Азиатского отдела Главного штаба генерал С. В. Цейль обращался к начальнику канцелярии Военного министерства генералу А. Ф. Забелину с просьбой содействовать введению в действие нового порядка изучения офицерами восточных языков еще до его официального утверждения[1073]. Необходимость такой меры он объяснял тем соображением, что «дальнейшее рассмотрение указанного вопроса в общих законодательных учреждениях, не изменяя дела по существу, будет касаться несомненно лишь его финансовой стороны», но само рассмотрение может продлиться достаточно долго. Между тем в мае 1909 г. при штабах военных округов должны были состояться предварительные экзамены для офицеров, желавших поступить на курсы восточных языков. Как отмечал Цейль, при отсутствии решения по новому порядку изучения восточных языков положение таких офицеров становилось бы неопределенным и затруднительным. В этой ситуации Главный штаб не был заинтересован в том, чтобы процесс подготовки военно-востоковедных кадров прервался.

Канцелярия Военного министерства не разделяла такого подхода начальника Азиатского отдела Главного штаба. В ответе канцелярии на имя начальника Главного штаба сообщалось: «Установление нового порядка подготовки для армии офицеров, знающих восточные языки, так тесно связано с необходимыми для этого расходами, что выделить что-либо и представить на Высочайшее утверждение теперь, не ожидая решения всего дела, представляется совершенно невозможным»[1074].

В связи с этим начальник Главного штаба вновь обратился в канцелярию Военного министерства с предложением отменить в 1909 г. прием офицеров на офицерские курсы восточных языков в Петербурге и на офицерское отделение Восточного института[1075]. С этой целью он предлагал выйти с докладом по Главному штабу на Высочайшее имя о прекращении приема в военно-востоковедные учебные заведения до разрешения всего вопроса в законодательном порядке. Начальник канцелярии Военного министерства поддержал предложение начальника Главного штаба. 18 мая 1909 г. последовало Высочайшее соизволение на прекращение приема офицеров на офицерские курсы восточных языков и в Восточный институт[1076]. Прием офицеров в Ташкентскую офицерскую школу восточных языков предполагалось оставить ввиду наибольшего соответствия ее учебной программы готовившему новому Положению.

После рассмотрения в Военном Совете проект Положения поступил в конце 1909 г. в Совет Министров, который признал необходимым предложения Военного министерства дополнить путем согласования с предложениями других заинтересованных ведомств. Причем на начало 1910 г. Военное министерство не было в полной уверенности, что предложенный проект нового Положения об изучении офицерами восточных языков будет принят Советом Министров (по причинам финансового порядка), и было готово, в случае отклонения проекта, вновь испросить Высочайшего соизволения на возобновление приема офицеров на офицерские курсы восточных языков и на офицерское отделение Восточного института[1077]. В 1910 г. новый порядок изучения офицерами восточных языков был введен в действие еще до окончательного утверждения его в законодательном порядке. Осенью 1910 г. состоялся прием офицеров в окружные подготовительные школы восточных языков Кавказского и Приамурского военных округов. В Ташкентской офицерской школе восточных языков набор офицеров не производился по причинам, о которых будет сказано ниже.

В войска для руководства к действию поступали еще не утвержденные законодательно проект (1909 г.) и «Временные правила» (1910 г.), которыми Главный штаб и призывал руководствоваться при организации окружных подготовительных школ. Эта спешка приводила к организационной неразберихе в штабах военных округов. Последним было предоставлено право вносить рекомендации в готовившийся проект. В ожидании результатов его законодательного утверждения штабы округов в отдельных случаях приступали к реализации на практике некоторых положений проекта, которые для округов представляли наибольшее значение.

По получении же штабами утвержденного Положения обнаруживалось несоответствие между его содержанием и уже проводимыми на местах мероприятиями. Так было, к примеру, с курсами разведки и китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков, которые после введения нового Положения оказались на полулегальном основании, и борьбу за их легализацию штаб округа вел вплоть до начала Первой мировой войны. Новое Положение допускало возможность его пересмотра по прошествии двух-трех лет применения на практике, это создавало юридическую основу для перманентной его ревизии, чем активно и занимались окружные штабы.

Ввиду большого интереса, вызванного новым проектом, Азиатская часть Главного штаба была вынуждена выступить с разъяснениями на предмет предполагавшихся преобразований. Делопроизводитель Азиатской части полковник А. А. Давлетшин опубликовал в журнале «Разведчик» специальную статью[1078], в которой дал более развернутое описание проекта нового Положения об изучении офицерами восточных языков. Сущность проекта не изменилась по сравнению с первоначально заявленными основаниями, обнародованными в начале 1909 г. Однако в проекте Положения на стадии его проработки в 1910 г. появился ряд новых моментов. Прежде всего, был детализирован порядок зарубежных командировок для войск Кавказского и Туркестанского военных округов – на первый год в пределах округа, в «местности со сплошным туземным населением»; на второй – в сопредельные страны. Разработаны меры для удержания получивших востоковедное образование в строю (обязательная выслуга из расчета полтора года службы за год обучения). Регламентированы условия получения добавочного содержания – проверочные экзамены на знание языка через каждые два года.

Как отмечал Давлетшин, вопрос о подготовке офицеров с высшей квалификацией (офицеров-востоковедов) в новом проекте не регламентировался по причине отсутствия средств. Не был решен в проекте и вопрос о создании штатных мест для выпускников окружных подготовительных школ. Проект предусматривал закрытие Ургинской и Кульджинской школ по мере насыщения войск офицерами-переводчиками. Окружные школы предполагалось открыть при штабах Приамурского, Иркутского, Туркестанского и Кавказского военных округов с ежегодным набором по пять слушателей, за исключением Иркутской школы (семь слушателей), в которую предполагалось направлять по одному представителю от Туркестанского и Омского военных округов для изучения китайского языка. Программы для вступительного экзамена в школы, а также учебные программы по состоянию на 1910 г. еще только разрабатывались.

Обнародование деталей нового порядка изучения офицерами восточных языков вызвало новую фазу (условно названную нами промежуточной) дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы. О характере дискуссии и ее содержании в этот период наглядное представление дают два редких исторических документа – записки профессора В. А. Жуковского и есаула П. З. Черепахина, адресованные на имя военного министра.

Записка профессора В. А. Жуковского представляет собой заключение Министерства иностранных дел на представленный Военным министерством проект нового Положения об изучении офицерами восточных языков. В записке кроме вопросов, представляющих интерес для Министерства иностранных дел[1079], содержится общее заключение по существу намечаемой в военном ведомстве реформы. В записке Жуковский рассмотрел основные положения проекта и провел сравнение старой и новой систем изучения восточных языков в русской армии.

Жуковский отмечал, что устанавливаемое проектом Положения обязательное изучение одного избранного офицером языка не может быть признано верным для всех окружных школ. «Если языки Дальнего Востока, – писал Жуковский, – китайский, японский, монгольский, по отзывам специалистов, могут быть изучаемы с одинаковым успехом независимо от другого, то сказать это про языки Ближнего и Среднего Востока нельзя. Здесь некоторые языки в силу культурно-исторических причин столь тесно между собою связаны, что при первоначальном даже изучении не могут быть один от другого отделимы; трудно изучать персидский без арабского, турецкий без персидского, индустани без персидского и т. д. Поэтому в школах Туркестанской и Кавказской должно быть обязательным групповое изучение языков (не менее двух в каждой группе), причем программа по одному языку, вспомогательному, должна ограничиваться пределами необходимыми для более легкого и правильного понимания и усвоения другого»[1080].

Относительно предусмотренных проектом годичных командировок Жуковский высказался против «внутриокружной командировки», поставив под сомнение ее практическую ценность. Недоумение Жуковского вызвала формулировка проекта о командировании офицеров в местности «со сплошным туземным населением». «Какие в Туркестанском и Кавказском военных округах, – задавался он вопросом, – можно указать местности со сплошным туземным населением, где можно было бы практически научиться персидскому языку? То же самое буквально следует сказать и относительно офицеров, изучавших турецкий (османский) язык в школе Кавказской и индустани – в Туркестанской»[1081].

Относительно испытаний офицеров по окончании теоретического курса и двух годичных командировок Жуковским была высказана мысль о желательности установить всего два экзамена – по окончании теоретического курса и по завершении последней командировки. Проведение поверочных испытаний для офицеров силами консульских работников он также признал нежелательным. Производить такой экзамен могли специалисты квалифицированные, состоящие в ранге первых драгоманов, которые входили в состав посольств и миссий, но таковые большей частью отсутствовали в предполагаемых районах языковых стажировок (Корея, Монголия). Возлагать же проверочные экзамены на вице-консулов, которые нередко сами не владели восточными языками или владели в таком объеме, который не позволял принимать экзамены по установленным военным ведомством программам, не представлялось никакой возможности. Жуковский выступал за передачу права производства проверочных экзаменов самому учебному заведению, в котором осуществлялась подготовка военных востоковедов.

В отношении проверочных экзаменов через два года после выпуска из школы для подтверждения офицерами-переводчиками прав и преимуществ по службе Жуковский высказал предложение заменить такой экзамен на краткосрочную командировку офицера (до четырех месяцев) по прошествии пяти лет после окончания учебного заведения. Такая командировка позволила бы офицеру обновить знания, тем более что проект Положения, указывая на последствия несдачи поверочного экзамена (через два года после выпуска) и лишение права на добавочное жалованье, совершенно не указывал на способ возобновления утраченных или ослабших знаний.

Сравнивая старую и новую системы подготовки военно-востоковедных кадров, Жуковский отметил «категоричное и решительное» изменение целей подготовки специалистов – переход от военных ориенталистов к военным переводчикам. «Таким образом, – замечал Жуковский, – сказавшаяся в острой форме во время нашей последней войны на Востоке необходимость иметь в войсках надежных переводчиков, по-видимому, устранила необходимость в офицерах, знающих восточные языки для всякого рода другой службы и надобности. Конечно, действительные и притом постоянные потребности государства не таковы»[1082].

Жуковский верно подметил, что решение о переходе к более простой форме подготовки востоковедных кадров было принято под шокирующим впечатлением минувшей войны. В послевоенный период участники войны, военные специалисты и русская пресса, в целом верно отмечая проблему с нехваткой переводчиков на полях Маньчжурии, несколько «перегрели» тему и привели общественность к ложному заключению, что война была проиграна чуть ли не по причине отсутствия переводчиков. Бесконечные упоминания в военной литературе и в прессе темы переводчиков исподволь поставили в центр общественного внимания переводчика и совершенно задвинули в тень военного востоковеда – специалиста универсального типа знания, более адаптированного к комплексным задачам военного планирования и ведения войны на Востоке. Жуковский был одним из первых, кто указал на это малозаметное даже для специалистов смещение акцентов, которое в дальнейшем имело весьма негативные последствия для всей системы русского военного востоковедения.

Проанализировав новый проект и его конечную цель – готовить для армии 22 переводчика в год, – Жуковский задавался вопросом, «нужно ли для подготовки переводчиков созидать новые школы, закрывать для офицеров прием в прежние установления с восточными языками, или для этого можно с успехом использовать последние, и ответ на первую часть вопроса, кажется, может быть только отрицательный, а на вторую – положительный»[1083].

Жуковский также опроверг расхожее мнение о том, что программы офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД и Восточного института не удовлетворяли военное ведомство по причине их перегруженности второстепенными предметами. Жуковский замечал, что Министерство иностранных дел не имело никакого отношения к установлению учебной программы офицерских курсов. Программы для офицеров и студентов были совершенно различными ввиду того, что студенты приходили на отделение уже владея восточными языками, а офицеры – без всякой подготовки. Кроме того, общая программа была исключена ввиду разницы сроков обучения у студентов (2 года) и офицеров (3 года). Что касается программы Восточного института, то она хотя и была общей для студентов и офицеров, но конкретные предметы, подлежащие изучению офицерами, определялись властью командующего войсками Приамурского военного округа. И если офицеры изучали «лишние» для них предметы, то в этом не было вины руководства Восточного института или Министерства народного просвещения.

В заключении записки Жуковский отмечал: «На какой бы организации изучения офицерами восточных языков военное ведомство ни остановилось, успех ее всегда будет зависеть: 1) от сознания офицерами необходимости знания этих языков для известного рода службы; 2) от возможности применять эти знания и 3) от того, чтобы они достойно поощрялись и ценились, и чтобы носители их пользовались преимуществами. В чем последнее должно выразиться – в денежных премиях и наградах, прибавках к жалованью, нагрудных значках, льготном производстве в чины, особой форме одежды, создании отдельного корпуса офицеров-ориенталистов, предоставлении им известных должностей и пр., – сказать трудно»[1084].

Другой важный документ, относящийся к промежуточному периоду дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы, представляет собой записку есаула П. З. Черепахина. Записка написана в связи с появлением статьи в газете «Русский инвалид»[1085], в которой сообщалось о введении в русской армии новой системы изучения офицерами восточных языков. Комментируя само событие, Черепахин сетует на то, что в военном ведомстве смотрят на вопрос как на уже решеный и что мнение самих офицеров на предполагавшуюся реформу в Петербурге осталось неуслышанным. «Таким образом, – отмечал Черепахин, – наша многострадальная армия обогащается еще одной новой реформой, реформой, правда, небольшой, малоприметной и почти неощутимой для главной массы армии, но все же такой, от которой мы в праве были бы ждать и требовать реальной пользы для армии вообще и для “строя” в особенности»[1086].

В записке Черепахин вновь поднимает тему военных переводчиков и военных востоковедов, или «строевых и нестроевых языковедов» (в его терминологии). Черепахин разделял взгляд подполковника Поморцева о необходимости располагать военными переводчиками («войсковые офицеры-восточники») непосредственно в строевых частях в мирное время и в боевых порядках войск на войне, но при этом считал, что «нельзя считать “строй” армии единственным и исключительным претендентом на пользование услугами восточных языков вообще, так как существуют еще и другие отрасли службы и деятельности вне строя, где офицер, достаточно образованный и вместе с тем знающий местный восточный язык, может принести несомненную пользу своей армии, своему строю, своей родине»[1087]. К числу «нестроевых» отраслей службы Черепахин относил деятельность военных агентов, пограничных комиссаров, драгоманов при штабах, преподавательский состав языковых курсов, инструкторский состав языковых школ восточных языков для нижних чинов и др. Как основную проблему применительно к деятельности «нестроевых языковедов» Черепахин называл отсутствие для них штатных должностей. В то же время должности, соответствующие их профилю знаний, нередко занимались офицерами без специального лингвистического образования, часто офицерами Генерального штаба.

В связи с этим Черепахин отмечал: «Приходится с грустью признать, что большинство этих “нестроевых” служебных функций, необходимость которых очевидна, у нас отсутствует вовсе, несмотря на многолетнее существование наших восточных курсов и Восточного института; конечно, это не более как результат нашей недооценки современных условий и потребностей наших приграничных областей и армий, нашего хронического недоверия к своему же ближнему и нашему национальному “авось, да как-нибудь”.

Весьма нелишним будет обратить также внимание еще и на то, что крупные военно-политические функции, которые существуют уже давно и которые по своему назначению относятся специально к области востоковедения, замещаются у нас лицами, правда, с высшим военным и достаточно разносторонним образованием, но, к сожалению, ничего не имеющего с языкознанием (подчеркнуто Черепахиным. – М. Б.), не знающими Востока, а часто даже не желающими его узнать.

В результате мы оказываемся в почти полной неосведомленности накануне войны или обладателями невероятной путаницы и неразберихи полученных сведений, где дельные, серьезные сообщения одних агентов переплетаются и теряются в массе неточных, неверных и даже заведомо ложных сведений от других агентов, находящихся во власти своих местных переводчиков»[1088].

Черепахин отмечал, что кроме «нестроевых языковедов», обладающих знаниями восточных языков и народов, имеющих специальное высшее образование, армия нуждалась в «строевых языковедах». Он разделял служебные задачи этой категории специалистов на два периода – мирного и военного времени. В мирный период «строевые языковеды» отвечали за изучение страны и вооруженных сил противника, для действий против которых предназначалась конкретная воинская часть, а также за обучение нижних чинов основам разведки и восточных языков. В военное время на «строевых языковедов» возлагались задачи по разведке и административному управлению особым «полковым участком»[1089], под которым понимался район, занимаемый частью при передвижениях, стоянках и ведении боевых действий. Административное управление таким «полковым участком» со стороны «строевого языковеда» заключалось в управлении местным населением в районе расположения части – предупреждение беспорядков, злоупотреблений, бесчинств; привлечение населения к сотрудничеству с русским военным командованием; допрос шпионов, пленных и перебежчиков; организация разведки.

Особое значение Черепахин уделял необходимости присутствия «строевого языковеда» непосредственно на линии боевого соприкосновения с противником. Только в этом случае, по его мнению, появлялась возможность оперативно использовать разведывательные данные, «добытые от первоисточника на месте, а главное, при условии, что они могут быть использованы нами тотчас без проволочки, без необходимости направлять источники в штабы дивизий и корпусов». Черепахин решительно выступал против сложившейся в войну с Японией порочной практики войсковой разведки – «поймать в гаоляне, а допросить в ресторане», т. е. захватить пленного на передовой, а вести его опрос в высоких штабах, расположенных порой за сотни километров от линии фронта.

Важность «строевых языковедов» в организации разведывательной работы в боевых условиях Черепахин объяснял еще и тем обстоятельством, что научно-технический прогресс в военной сфере значительно повлиял на традиционные приемы и способы разведки в русской армии, которые до того полагались преимущественно только на ухо и глаз разведчика. Дальнобойная артиллерия и автоматическое оружие, как показал опыт русско-японской войны, увеличили эффективную дальность огня и сильно снизили возможности визуальной разведки. Война выявила общую тенденцию к скрытности подготовки и ведения военных действий. В этих условиях Черепахин предложил усилить разведку за счет нового средства – знания языка противника. «Все увеличивающаяся дальность ружейного огня, – отмечал он, – оттесняет “глаз” разведчика на приличное для противника расстояние <…>. Отважные попытки отдельных лиц, смелые рейды и отдельные случаи не могут приниматься в расчет, прежде всего, как величины непостоянные и изменчивые. Так как мы не можем, к сожалению, снабдить нашего разведчика шапкой-невидимкой, то нам не остается ничего иного, как вооружить его еще одним, третьим, новым, современным элементом разведывательных средств, именно, языком противника (курсив мой. – М. Б.) и местного населения. “Язык, Глаз и Ухо” разведчика – вот тот мощный триумвират разведывательных средств, которому не страшны ни дальность, ни скрытность, ни бдительность противника»[1090].

Обобщая вопрос о двух категориях языковых специалистов, Черепахин предложил свое определение каждому из них, исходя из специфики полученного образования и служебной деятельности: «Строевой офицер-востоковед (курсив Черепахина. – М. Б.) – это офицер строевой части, который, начиная (подчеркнуто Черепахиным. – М. Б.) на службе изучение языка, народа и страны, попутно прилагает приобретенные им знания и сведения к строевому делу в рядах своей части. Нестроевой офицер-языковед (курсив Черепахина. – М. Б.) – это офицер с академическим образованием, разносторонне подготовленный и знающий не один, а несколько восточных языков, стран и народов; точнее, это бывший строевой офицер-языковед, который успешно прослушал затем курс той или иной Восточной академии»[1091].

Для подготовки военно-востоковедных кадров Черепахин предлагал воспользоваться двухуровневой системой. Основу ее составляло самостоятельное изучение офицерами восточных языков в строю. По прошествии трех лет офицеры сдавали экзамены на знание восточного языка и затем поступали в специализированные Восточные академии. Черепахин предлагал иметь две такие академии: одну – для дальневосточных языков, другую – для ближневосточных.

Рассматривая недостатки нового проекта изучения офицерами восточных языков, Черепахин указывал на ошибочность отказа от подготовки офицеров с высшим востоковедным образованием. «Мера решительная, – замечал Черепахин, – нам не нужны, мол, востоковеды с высшим образованием; а не нужны они, по-видимому, лишь потому, что до сих пор не могли или, вернее, не хотели подыскать для них подходящую работу, службу и деятельность. А как же решено поступить в будущем с тем десятком “нестроевых” политических, военных и научных функций <…>? Быть может, они тоже имеют быть признаны излишними по существу, или, быть может, для этих ролей востоковеды отнюдь не нужны?»[1092]

Черепахин также высказал сомнение в пользе продолжительных зарубежных командировок: «Взамен научной и подконтрольной подготовки специалистов своего дела [военное ведомство] предлагает довольно либеральный, любительский и почти бесконтрольный способ простого командирования офицера почти на два года за счет казны (подчеркнуто Черепахиным. – М. Б.) за границу и, конечно, не иначе, как в заманчивые уголки Японии или в европейски-оживленные центры Китая»[1093].

Примечательно, что в ходе дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы Черепахин оказался едва ли не единственным, кто поднял вопрос об обучении нижних чинов основам восточных языков. Несмотря на то что комиссия генерала Дубасова и упоминала в своем названии эту категорию военнослужащих, о ней совершенно забыли в ходе последующего обсуждения вопроса. В специальном разделе записки Черепахин предлагал создать при каждой отдельной воинской части команды разведчиков и военной полиции из числа нижних чинов, получивших предварительную подготовку в специальных школах восточных языков. В каждой такой команде (до 15 чел.) предлагалось иметь взводного унтер-офицера из сверхсрочнослужащих, хорошо владевшего основным восточным языком, и соответствующее число нижних чинов, имеющих базовые знания главного языка (10 чел.) и второстепенного языка (4 чел.). В команде разведчиков главным языком являлся язык противника, второстепенным – местного населения; в команде военной полиции – наоборот. Изучение восточных языков нижними чинами должно было вестись под руководством «строевых языковедов» в школах при каждой отдельной части. Основными трудностями в подготовке нижних чинов Черепахин называл недостаточное число «строевых языковедов», отсутствие унифицированных учебных программ и специальных языковых пособий, адаптированных для нижних чинов.

Из материалов прессы того периода, затрагивавших вопросы военно-востоковедной реформы, следует выделить статью выпускника Восточного института штабс-капитана И. Н. Кохана[1094]. В статье подвергаются критическому разбору основные положения нового проекта изучения офицерами восточных языков, особенно в части целесообразности отказа от подготовки офицеров-востоковедов в пользу офицеров-переводчиков. Кохан отмечал, что, несмотря на затраты в один миллион рублей, сделанные военным ведомством, на подготовку в Восточном институте около 100 военных востоковедов, значительная часть специалистов оказалась не востребована в армии.

Многие офицеры, получив высшее востоковедное образование, по возвращении в свои части получали неофициальный статус «нестроевого» офицера ввиду четырехлетнего отсутствия в части на время обучения в Восточном институте. «Что звание “нестроевого”, – отмечал Кохан, – в части легко приобрести, то за примерами ходить не приходится. Офицеры Восточного института служат тому ярким примером. Нам кажется, что положение последних в полках отобьет всякую повадку и стремление ко всяким наукам, выходящим из рамок чисто военной специальности».

О незавидной участи офицеров-востоковедов, вернувшихся в свои части, упоминал в своей записке и есаул Черепахин: «Плохо приходится теперь тем офицерам, которые, окончив институт или курсы и не находя должного приложения своим знаниям и специальной подготовке, принуждены возвращаться в строй. Вернувшись в свою часть после трех- или четырехлетней отлучки из строя офицер-востоковед отовсюду встречает косые, неприветливые взгляды и становится пасынком и строя, и службы, и своих вновь приобретенных знаний. Утешением ему остается лишь сознание, что он работал научно и добросовестно, да нагрудный знак, который не дается без того и другого»[1095].

Кохан справедливо замечал, что военно-востоковедная реформа назрела давно и всеми признавалась необходимой, но ее осуществление было направлено военным ведомством по ложному курсу. «Нам кажется, – отмечал он, – что военному ведомству в деле изучения Востока не следовало бы прибегать к каким-либо особенным экспериментам (курсив Кохана. – М. Б.), а лишь обратить должное внимание на готовых офицеров-востоковедов <…>. Не следовало бы бросаться из стороны в сторону и гоняться за кажущимися дешевыми “офицерами-переводчиками”, которые даже и при отличных успехах, но при старом положении – возвращение в части по окончании командировки – все равно забудут изученное».

Критический разбор нового порядка изучения офицерами восточных языков представил также один из выпускников Ташкентской офицерской школы восточных языков, опубликовавший за подписью «Восточник» статью в газете «Русский инвалид»[1096]. Автор статьи поставил под сомнение вывод комиссии Главного штаба о неэффективности всей системы подготовки военно-востоковедных кадров в русской армии: «Как кончивший один из подобных курсов восточных языков, смею заметить, что подобное заключение комиссии является несправедливым укором такого рода учебным заведениям и их преподавательскому персоналу. <…> Не говоря уже о том, что окраинное высшее начальство неоднократно заявляло, что курсы начинают давать молодых офицеров, ознакомленных с местными языками, что вопрос об изучении офицерами округа местных языков фактически уже разрешен и остается положение дела только узаконить и дополнить командировками в среду туземцев для практического усовершенствования, – всякий преподававший и бывший на каком-либо из существующих курсов восточных языков может с чистой совестью заявить, что курсы дают и могут давать прекрасную теоретическую подготовку. Хромало же дело организации изучения офицерами восточных языков не потому, что курсы не могут дать знатоков, а потому, что программа курсов была случайная, офицеры не обеспечивались по окончании курса преимуществами по службе и теоретическое изучение не дополнялось практическим».

Применительно к программе Ташкентской офицерской школы восточных языков автор статьи считал большой ошибкой замену двухлетнего теоретического курса на шестимесячный. «Всякое компетентное лицо скажет, – отмечалось в статье, – что для восточного языка срок этот ничтожный, и сделать за этот срок ничего положительного невозможно». При этом автор ссылался на мировую практику изучения восточных языков, в которой сроки теоретического изучения языка составляли от двух до пяти лет. По мысли автора, при шестимесячном сроке теоретического изучения языка малоэффективными оказываются и стажировки в среде носителей языка ввиду того, что эти стажировки будут происходить в удаленных местностях, часто глухих уголках, где отсутствуют квалифицированные местные преподаватели. «В результате, – отмечал автор статьи, – изучение языка будет носить совершенно случайный и затяжной характер, между импровизированным учителем и командированным лицом будут происходить постоянные недоразумения и недомолвки, язык будет усваиваться неправильно и время будет уходить непроизводительно. Если даже допустить, что офицеры после краткого теоретического обучения на курсе вернутся из двухлетней командировки со сносным практическим результатом (что весьма сомнительно), то наверно не приобретут знаний для сносного чтения и понимания туземных книг и документов».

С тем, чтобы армия располагала действительными знатоками восточных языков, автор статьи предлагал «не создавать офицерам прогулки в сопредельные страны на казенный счет» и не ломать сложившуюся систему изучения восточных языков, а лишь дополнить продолжительный и серьезный теоретический курс обязательной полугодовой практической стажировкой.

Долгожданной мерой, на необходимость которой указывали практически все участники дискуссии, стало введение в действие 19 декабря 1910 г. разработанных ГУГШ «Временных правил об офицерах-восточниках, привлекаемых к работам по сбору и обработке сведений о сопредельных с Россией азиатских государствах»[1097]. «Временные правила» вводились в «целях наилучшего использования знаний строевых офицеров, успешно окончивших полный курс военно-учебных заведений». Закончившие их офицеры получали преимущество перед другими офицерами при назначении на должности переводчиков восточных языков в ГУГШ, штабах Приамурского военного округа и Владивостокской крепости, а также на некоторые нештатные заграничные должности (п. 1). В тех же целях ГУГШ и штабам азиатских военных округов предоставлялось право привлекать офицеров-восточников в качестве бессрочно прикомандированных (п. 2). При отсутствии соответствующих кандидатов из числа офицеров Генерального штаба разрешалось их замещение офицерами-восточниками. В приложениях к «Временным правилам» раскрывалось конкретное количество и наименование должностей с распределением их между ГУГШ и азиатскими военными округами. Для офицеров со знанием восточных языков, занимающих должности, вводилась система надбавок к основному содержанию.

При ближайшем рассмотрении документа нетрудно заметить, что количество предлагавшихся мест (58) значительно уступало числу имевшихся в строю на тот момент офицеров-восточников – свыше 150 чел.[1098] Не совсем объяснима и позиция ГУГШ разделить должности на штатные и сверхштатные («бессрочного прикомандирования»), причем штатных имелось всего шесть должностей: в ГУГШ – одна, остальные – в Приамурском военном округе. Как покажет ближайший опыт, бессрочное прикомандирование невыгодно сказывалось на прохождении службы офицерами-восточниками, особенно в части чинопроизводства. Командующие войсками военных округов с тем, чтобы сохранить на службе наиболее выдающихся офицеров, числящихся в бессрочном прикомандировании и отстающих от своих сверстников в производстве в следующий чин, вынуждены были обращаться к военному министру с просьбой инициировать награждение чином в «изъятие из правил».

Указанные во «Временных правилах» должности не фиксировались конкретно за офицерами-ориенталистами, назначение на них сопровождалось рядом оговорок. На это обстоятельство указывал, к примеру, капитан П. В. Шкуркин: «В этих правилах следует обратить внимание на подчеркнутое преимущественно и могут (курсив П. В Шкуркина. – М. Б.). Этими двумя условностями право восточников занимать эти должности фактически сводится на нет»[1099].

В соответствии с «Временными правилами», должности, подлежащие занятию офицерами-восточниками, распределялись следующим образом: ГУГШ – 20 (1 – штатная, 19 – бессрочно прикомандированные), Приамурский военный округ – 10 (5/5), Иркутский – 13, Омский – 4, Туркестанский – 9, Кавказский – 2[1100].

На первый взгляд, шестикратное превышение числа должностей для Иркутского военного округа над теми, что были выделены для Кавказского, выглядит неестественным ввиду несоразмерности решаемых стратегических задач и объема разведки. Между тем это имеет вполне логичное объяснение. Дело в том, что имевшиеся в распоряжении ГУГШ должности четырех секретарей русских консульств в Азиатской Турции и на Ближнем Востоке фактически работали под управлением штаба Кавказского военного округа. Другое дело, что вплоть до начала Первой мировой войны только одна из этих должностей занималась офицером-восточником (секретарь вице-консульства в Хаме Б. А. Шелковников), а остальные – офицерами Генерального штаба.

Также весьма интересным моментом является фиксация во «Временных правилах» двух терминов – «офицер-восточник» и «офицер-переводчик», – что косвенно указывает на достаточно ясное понимание в ГУГШ принципиальной разницы в квалификации и служебном применении этих различных категорий специалистов. Это также хорошо видно из распределения должностей: офицеры-переводчики – в штабах для переводческой деятельности, офицеры-восточники – в разведывательных отделениях штабов и на самостоятельных постах в заграничной агентуре.

С точки зрения пользы для военно-востоковедной реформы «Временные правила» сыграли едва ли не большую роль, чем само «Положение об изучении офицерами восточных языков» (1911). Другими словами, после выхода «Временных правил» дальнейшие мероприятия реформы, в той форме, в каком они были осуществлены военным ведомством, можно было и не проводить. «Временные правила», пусть и в паллиативном виде, приближали решение главного и болевого вопроса всей системы русского военного востоковедения – рационального использования кадров. Положение 1911 г. только меняло форму подготовки языковых специалистов, притом явно в ущерб качеству. Главная же проблема, пресловутые «кризисы перепроизводства», при этом оставалась нерешенной. Как справедливо замечал капитан П. В. Шкуркин, для эффективного использования имевшихся кадров военному ведомству оставалось только «изменить некоторые традиции, а главное – пересоставить штаты – чего мы боимся как огня»[1101].

Между тем «Временные правила», как показал опыт их применения на практике, отнюдь не гарантировали решение проблемы с востоковедными кадрами даже на уровне Генерального штаба. В июле 1911 г. генерал-квартирмейстер ГУГШ в докладе на имя начальника Генерального штаба отмечал, что в ГУГШ при наличии штатной должности не имелось ни одного офицера-китаиста, и прибытие такового ожидалось из Пекина только в ноябре месяце. В результате ГУГШ оказался лишенным возможности «непосредственного знакомства с китайским военным делом по первоисточникам»[1102]. Основные сведения о Китае поступали в часть 1-го обер-квартирмейстера из приграничных с Китаем военных округов. «Передача этого важного дела всецело (подчеркнуто в тексте документа. – М. Б.) на их попечение, – отмечалось в докладе, – едва ли желательна, так как ответственность за правильность наблюдения и изучения вероятных противников ложится на Главное управление Генерального штаба. В задачу последнего входит еще своевременное составление справочных руководств, пользование коими обеспечивало бы полную ориентированность в свойствах и силе противников как армии, так и тех изданий и аудиторий, через которые военное ведомство знакомит войска с современным состоянием соседей. Ответить с достаточной полностью этому назначению в том, что касается Китая, возможно лишь в случае, если в распоряжении Главного управления Генерального штаба, и именно в части 1-го обер-квартирмейстера, будут лица, могущие давать необходимые переводы и справки»[1103].

В то же время, как отмечал генерал-квартирмейстер, имелся избыток офицеров – выпускников Восточного института, которые в поисках места службы по специальности «прибывают почти ежедневно» в Петербург. Он предлагал для организации полноценной работы по ознакомлению с китайскими оригинальными документами и изданиями прикомандировать к части 1-го обер-квартирмейстера одного или двух офицеров-восточников хотя бы на временной основе.

Как уже отмечалось, «Временные правила» условно обеспечивали гарантированные служебные места лишь для трети имевшихся офицеров-восточников. К тому же существовала еще одна проблема, которую эти правила не могли решить. Предусмотренные правилами должности относились к органам центрального и окружного управления, но совершенно не распространялись на органы управления оперативного и тактического звена – штабы корпусов, дивизий, отдельных бригад и полков. По существу, строевые части («строй»), о которых много говорилось в период обсуждения реформы, оставались без языковых специалистов. Этот недостаток особенно хорошо осознавался в штабах военных округов, и его периодически пытались исправить.

К примеру, в 1908 г. генерал-квартирмейстер штаба Приамурского военного округа генерал-майор С. Е. Дебеш высказался за введение в штабах Сибирских стрелковых дивизий штатных должностей «старших адъютантов по азиатской части» в чине обер-офицеров и занятие этих должностей выпускниками офицерского отделения Восточного института[1104]. Всего в войсках округа допускалась возможность наличия восьми подобных должностей: в штабах Сибирских стрелковых дивизий (1-й, 2-й, 3-й, 6-й, 9-й), при управлениях Приамурской саперной, Уссурийской железнодорожной и Уссурийской конной бригад.

«Под руководством этих офицеров, – отмечал генерал Дебеш, – в войсках дивизий может быть организовано основательное изучение Японии, Китая и Кореи не только по русским источникам, но также по сведениям, помещаемым в азиатской и вообще в иностранной прессе. На них же может быть возложено обучение при войсках офицеров и нижних чинов японскому и китайскому языкам для подготовки надежных переводчиков, а также организована школа тайных разведчиков и контрразведчиков. В военное время на упомянутых офицеров представляется возможным возложить ведение тайной разведки противника под непосредственным руководством начальников штабов дивизий»[1105].

В 1912 г. штаб Туркестанского военного округа также разработал свой проект насыщения строевых частей офицерами-переводчиками, который в своей идее пошел еще дальше и отодвинул нижнюю границу использования языковых специалистов с дивизионного уровня до полкового. Подробнее об этом будет сказано несколько ниже. Отдельные военные востоковеды высказывались за необходимость ввести должность штатного офицера-переводчика во всех сибирских и кавказских полках и возложить на них обязанность подготовки войсковых толмачей из нижних чинов для каждой роты. Такие же штатные переводчики могли быть введены в штабы Восточно-Сибирских стрелковых дивизий, причем их могло быть два – со знанием китайского и японского языков[1106].

Между тем разработка проекта нового Положения об изучении офицерами восточных языков последовательно продвигалась в недрах Военного министерства. В сентябре 1910 г. проект Положения с замечаниями Главного штаба и министерств, принимавших участие в его рассмотрении, был в целом согласован и поступил в Совет Министров[1107]. Примечательно, что к ведомствам, участвовавшим в согласовании проекта, в инициативном порядке подключилась и Государственная Дума, выступившая с инициативой сосредоточить все подготовительные школы в Петербурге для лучшего обеспечения их преподавательским составом[1108]. Предложение это, впрочем, не было всерьез рассмотрено Главным штабом. После утверждения Советом Министров проект в форме закона 28 мая 1911 г. получил Высочайшее утверждение. 21 июля 1911 г. Военный Совет, получив закон, принял решение ввести в действие новое Положение об изучении офицерами восточных языков. 19 августа Положение Военного Совета получило Высочайшее утверждание. 9 сентября 1911 г. военный министр генерал от кавалерии В. А. Сухомлинов Приказом № 410 ввел новое Положение в действие.

Положение об изучении офицерами восточных языков[1109] в общих чертах сохранило основную идею базового проекта. В нем определялась цель нового порядка изучения восточных языков – «подготовка офицеров, которые, изучив восточные языки, могли служить в войсках в качестве переводчиков» (п. 1). Для подготовки офицеров-переводчиков учреждались подготовительные школы восточных языков при штабах Приамурского, Туркестанского и Кавказского военных округов (пп. 2, 3). Первоначально указанная в проекте Положения школа при штабе Иркутского военного округа в конечной редакции документа отсутствовала. Допускалась возможность переноса окружной школы Приамурского военного округа во Владивосток (прим. к п. 3). Школы подчинялись окружным генерал-квартирмейстерам, непосредственное заведование школой поручалось одному из штаб-офицеров при штабе округа (п. 4).

В школы принимались ежегодно после сдачи вступительного экзамена по 5 офицеров от Кавказского и Туркестанского военных округов и 12 офицеров от Приамурского и Иркутского военных округов (п. 5). Командующим войсками округов предоставлялось право увеличивать число принимаемых в школу и командируемых в заграничные поездки, но в пределах смет, отпускаемых на содержание школ (прим. к п. 5).

В подготовительные школы имели право поступить офицеры всех родов оружия до чина поручика армии включительно, прослужившие в строю не менее двух лет, в том числе в войсках соответствующего военного округа не менее одного года (п. 6). По окончании 8-месячного теоретического курса слушатели сдавали экзамен особой комиссии, которая определяла офицеров, достойных к командированию на два года за рубеж с целью практического изучения языков. Для зарубежных командировок была установлена годовая квота: для школы Приамурского военного округа – не более 12 слушателей, для других школ – не более 5 (п. 13). Командируемые офицеры распределялись по странам следующим образом: от Приамурского военного округа – 6 чел. – в Китай, 4 чел. – в Японию, по одному офицеру в Корею и Монголию. От Туркестанского и Кавказского военных округов офицеры в первый год командировались в «местности, по возможности со сплошным туземным населением»; на второй год – за границу: от Туркестанского военного округа – 4 офицера в Персию, 1 офицер – в Кашагр или Илийский край; от Кавказского военного округа – 4 офицера в Турцию, 1 офицер – в Персию (п. 14). Пункты пребывания офицеров за границей определялись штабом округа по согласованию с военными агентами, а где они отсутствовали – с соответствующими русскими дипломатическими представителями за границей (п. 17).

В Положении определялся порядок командирования офицеров за границу: организация контроля за офицерами, финансирование, служебный статус и т. д. Для проверки знаний офицеров производились «испытания»: первое – через год командирования, второе – по истечении срока зарубежной командировки (п. 21). Для производства испытаний при штабах военных округов образовывались экзаменационные комиссии, состав которых утверждался военным министром по представлению командующих военными округами (п. 24). Для получения права на вторую командировку офицеры должны были получить оценку не ниже «хорошо» (п. 26), в случае более низкой оценки офицеры откомандировывались в свои части (п. 27). Офицеры, выдержавшие первое испытание с оценкой «отлично», получали единовременную денежную награду в размере 300 руб. (п. 29); выдержавшие экзамен с таким же результатом за второй год командировки получали награду в размере 600 руб. (п. 30). Офицеры, окончившие двухлетнюю командировку и получившие при испытании отметку «отлично» или «хорошо», получали право на звание офицера-переводчика (п. 31).

Положение также регламентировало права и обязанности офицеров, получивших звание переводчика. Офицеры-переводчики имели право на особый знак для ношения по правилам, установленным для академических знаков (п. 32), и право в течение двух лет после окончания школы воспользоваться отпуском с сохранением содержания продолжительностью четыре месяца (для Кавказского и Туркестанского военных округов) или шесть месяцев (для Приамурского военного округа) (п. 33). За время пребывания в заграничной командировке офицеры обязаны были отслужить в войсках срок из расчета полтора дня за один день командировки (п. 34).

Для сохранения звания офицера-переводчика и добавочного содержания офицеры были обязаны через каждые три года сдавать проверочный экзамен с целью определения степени владения языком (п. 36). Проверочные испытания прекращались по истечению 10 лет выслуги офицера в звании переводчика (п. 37). Офицеры – выпускники военно-востоковедных учебных заведений, а также офицеры, самостоятельно изучавшие китайский или персидский языки, имели право на сдачу экзамена по программам, установленным для окончивших двухлетнюю командировку, и получение прав и преимуществ, предусмотренных для офицеров-переводчиков, за исключением права на продолжительный отпуск (ст. 41).

Многие недостатки Положения (на стадии проекта) были рассмотрены выше, в связи с чем мы не будем снова останавливаться на них. Отметим только, что, несмотря на очевидный шаг назад в деле подготовки военно-востоковедных кадров, новое Положение имело и ряд преимуществ. К ним следует отнести попытку (пусть и не совсем удачную) унификации системы военно-востоковедных учебных заведений, с приданием ей единой организации и принципов управления. Был признан приоритет подготовки кадров на базе учреждений военного ведомства. Подготовка офицеров на базе Восточного института была оставлена только из экономии средств. Впервые была введена практика обязательных заграничных командировок с увеличением срока их продолжительности, что, безусловно, имело положительное значение.

В мае 1912 г. военный министр подписал Приказ № 254 по военному ведомству, согласно которому вводились в действие «Руководящие указания и программы к Положению об изучении офицерами восточных языков»[1110]. В «Руководящих указаниях» содержались требования к программе вступительных экзаменов, и детализировалась учебная программа каждой отдельной подготовительной школы с указанием конкретных языков, дополнительных учебных дисциплин и количества офицеров-слушателей. В «Руководящих указаниях» приводились критерии оценки знаний слушателей и требования к уровню знаний, которые необходимо было продемонстрировать на экзаменах.

В разделе «Программы» детализировались требования к вступительным экзаменам применительно к каждому предмету, а также к общей программе курса подготовительных школ. Применительно к каждому языку приводились детальные сведения о составе учебного курса и учебных пособиях, а также о требованиях на экзамене по окончании теоретического курса. Отдельно указывался состав учебного курса по военной организации соседних азиатских государств. Программы для испытания офицеров по окончании первого и второго сроков пребывания в командировке детализировали требования к уровню знаний восточных языков.

Введение в действие нового Положения и программ вызвало в армейской среде продолжение дискуссии (ее заключительную фазу) по вопросам военно-востоковедной реформы. Эта фаза дискуссии была наиболее активна в 19111912 гг. Большинство участников дискуссии склонялись к мнению, что новое положение не только не сняло накопившихся вопросов, но по отдельным позициям даже ухудшило ситуацию. Вместе с тем имелись и сторонники нового порядка изучения офицерами восточных языков. В числе положительных моментов ими отмечались: улучшение материального положения офицеров-переводчиков до производства в капитанский чин – в тот период, когда офицеру было труднее всего в материальном отношении; введение денежных премий, добавочных денег (300 руб. в год); предоставление права на продолжительный отпуск и на академический знак.

К числу главных недостатков нового Положения участники дискуссии относили искусственное понижение уровня подготовки языковых специалистов, неопределенность служебной перспективы офицеров-востоковедов, получивших образование в «старой» системе подготовки кадров, отсутствие регламентации должностей, подлежащих к занятию офицерами-переводчиками, и др.

Многие офицеры-востоковеды считали совершенно несправедливым требование Положения о необходимости для них сдать экзамен на подтверждение звания офицера-переводчника, которое как бы ставило под сомнение их заведомо более высокую квалификацию. «В этом пункте [Положения], – замечал один из выпускников Восточного института, – скрывается какая-то ирония. Неужели офицер-восточник, выдержавший экзамен по более обширной программе, чем офицер-переводчик, пойдет на компромисс из-за 300 руб. добавки. Это как-то не вяжется с военной этикой, о которой так много твердят в военных училищах и везде. Не думаем, чтобы кто-нибудь мог допустить, что офицер-восточник, пошедший на экзамен к профессорам, которые его экзаменовали из более обширной программы, мог получить неудовлетворительный балл»[1111].

В 1911 г. в дискуссию по вопросам военно-востоковедной реформы включился капитан П. В. Шкуркин, видный представитель дальневосточной группы военных востоковедов. Шкуркин опубликовал в журнале «Вестник Азии» большую статью[1112], в которой поднял ряд злободневных вопросов реформы. Шкуркин кратко изложил опыт изучения китайского и японского языков в армиях Германии и Великобритании и указал на наличие двух моделей изучения восточных языков за границей – германской (теоретическая подготовка в университетах) и британской (языковые стажировки офицеров за границей). Шкуркин находил британскую модель неэффективной и отмечал: «Как показал опыт, этот способ [зарубежных командировок] еще хуже немецкого; потому что офицер, попавший в заграничную командировку без всякой предварительной теоретической подготовки, долго бродит как в потемках, не зная, как приступить к изучению языка. Выбор неопытного учителя-туземца, бессистемность его преподавания в связи с отсутствием у восточных народов понятия о том, что у европейцев называется грамматикой, и тому подобные обстоятельства задерживают надолго успех изучения языка»[1113].

По мнению Шкуркина, в России при разработке нового Положения об изучении офицерами восточных языков военное ведомство попыталось соединить воедино германскую и британскую модели. Шкуркин считал, что решение военного ведомства перейти к подготовке только офицеров-переводчиков (т. е. «ценою подешевле») следует признать «односторонним до неверности». Шкуркин считал, что наиболее верным решением была бы подготовка одновременно двух типов специалистов по восточным языкам – ориенталистов (с высшим образованием, для службы в разведке и в штабах) и переводчиков (с меньшим образованием, для строевых частей).

П. В. Шкуркин предлагал свести офицеров-восточников в корпус военных ориенталистов, разработав Положение о корпусе и порядок прохождения службы в нем офицеров. За основание предлагалось взять положения о Корпусе военных инженеров, топографов или Генерального штаба. При формировании корпуса в него должны в первую очередь войти офицеры – выпускники Восточного института. Для дальнейшего пополнения корпуса при Восточном институте предлагалось открыть особое Восточное отделение, которое явилось бы частью академии Генерального штаба. Кроме восточных дисциплин, преподающихся профессорами Восточного института в объеме институтского курса, предлагалось ввести изучение военной истории Востока, военной статистики и другие предметы, но только в объеме, необходимом для последующей практической деятельности выпускников. Прием офицеров на Восточное отделение ограничивался 10 офицерами в год или 20 офицерами, принимаемыми через год. Каждый год слушатели отправлялись в зарубежные командировки, а после окончания курса назначались на три-четыре года в распоряжение военного агента для самостоятельных востоковедных работ. Офицерами корпуса военных ориенталистов предлагалось замещать места драгоманов в штабах и управлениях, начиная от дивизионного уровня. Офицерами корпуса также замещались все должности Военного министерства, на которых было необходимо знание Востока и восточных языков.

Для подготовки офицеров-переводчиков Шкуркин считал вполне подходящим использовать окружные подготовительные школы. Он отмечал, что прохождение службы офицерами этой категории отличалось от офицеров корпуса военных ориенталистов. Офицеры-переводчики должны были занимать должности при штабах дивизий и полков. Предлагалось не ограничивать ежемесячное вознаграждение для этих офицеров с достижением чина капитана, как это было предусмотрено в Положении 1911 г. «В английской армии, – замечал Шкуркин, – генеральский чин не мешает получать прибавочное вознаграждение за знание языка»[1114].

Вопросы военно-востоковедной реформы также рассмотрены Шкуркиным в отдельной записке, подготовленной, предположительно, для руководства Приамурского военного округа[1115]. В записке Шкуркин рассматривает преимущественно вопросы, связанные со служебным положением офицеров-восточников после введения в действие «Временных правил» 1910 г. и Положения 1911 г. Он достаточно резко высказался о «Временных правилах», охарактеризовав их как «результат скороспелой, непродуманной работы незнакомых с вопросом лиц (я не хочу допускать у них злой воли) или насмешку над восточниками».

Шкуркин считал желательным изменить утвержденную ГУГШ схему распределения должностей для офицеров-восточников. Он предлагал «указать прямо, без уклончивых оговорок» те должности, которые должны быть замещены исключительно офицерами-восточниками. Кроме имевшихся должностей предлагалось учредить несколько новых «заграничных и пограничных должностей» для создания «планомерной сети наших офицерских агентур, объемлющей наши политические, военные и экономические интересы». Шкуркин предлагал учредить должности офицеров-переводчиков со знанием китайского и японского языков при Главном штабе, ГУГШ, Военном Совете, Государственной Думе с возложением на них обязанностей «следить за военной, экономической и политической эволюцией Китая и Японии и быть компетентными справочными органами для учреждений, при коих они состоят. Обременять же их только переводами – бессмысленно». Он также предлагал ликвидировать при штабах военных округов институт бессрочно прикомандированных, в самом названии которого крылась очевидная бессмыслица, а учредить несколько штатных должностей, занимаемых исключительно офицерами-восточниками.

Для более системной организации деятельности офицеров-восточников Шкуркин предлагал создать отдельный Корпус офицеров-восточников или причислить их к особому Восточному разряду Генерального штаба (по образцу военных геодезистов); при штабах азиатских военных военных округов создать особые Восточные отделы, в которых сосредоточить всю работу штаба, которая требовала применения востоковедных знаний. В штабах корпусов и дивизий он предлагал ввести должности старших адъютантов Восточных отделений, которые также занимались бы офицерами-восточниками. В отношении чинопроизводства все офицеры-восточники должны производиться до полковника включительно по сравнению со своими младшими строевыми сверстниками. Шкуркин высказался за необходимость оставить для офицеров-восточников возможность вернуться в строй на общих для штабных офицеров основаниях.

Шкуркин призывал расширить практику назначения офицеров-восточников на должности дипломатических представителей в сопредельных странах, которая, как показал опыт, имела весьма большую эффективность. «Назначение офицеров-восточников, – отмечал Шкуркин, – в сопредельные страны на роли агентов какого бы то ни было наименования принесет еще огромную пользу и в том отношениии, что даст возможность почти всем восточникам работать по специальности. Постоянная близость к населению, возможность проникнуть в его быт и т. п. позволит не только поддержать на одном уровне приобретенные ранее знания, но и совершенствовать их. <…> Если возразят, что подобные задачи могут выполнить и другие, не военные лица, например, представители Министерства иностранных дел, то смело скажу – нет. От гражданских лиц нельзя требовать ни знания военного дела, ни неустрашимости, ни способности переносить связанные с бивачной жизнью лишения, ни топографических талантов, ни знания языка. Как пример, можно привести образчик донесения нашему военному агенту одного из таких “гражданских” доверенных лиц. Описывая тело новой пушки, он говорит – “спереди дыра, в сзади потолще”. И этот “осведомленный человек” получал за свою работу громадные деньги!

От офицера же восточника все это потребуется в придачу к тому, что потребуется и от чиновника Министерства иностранных дел. Наконец, нужно считаться еще с одним обстоятельством, весьма часто не учитываемым: монгол, например, несравненно скорее входит в общение с каждым русским военным и охотнее к нему обращается, чем к нашим дипломатическим представителям в Урге, Улясутае и т. п.»[1116]

Вполне осознавая затруднительность постановки агентурной сети на широких основаниях, Шкуркин предлагал на первых порах использовать офицеров-восточников для занятия должностей секретарей, драгоманов и начальников конвоев при консульствах, помощников военных агентов, пограничных комиссаров в Кяхте, Благовещенске и Новокиевске, Уссинского пограничного начальника и офицера для поручений при военном губернаторе Забайкальской области. При открытии новых консульских учреждений в приоритетном порядке назначать в их состав офицеров-восточников. Кроме того, Шкуркин предлагал включать в состав каждой научной, торговой и прочих экспедиций одного или несколько офицеров-восточников, владеющих языком той местности, где предстояли работы экспедиции[1117].

Шкуркин указал также на желательность иметь офицеров-восточников со знанием дальневосточных языков в следующих пунктах: для Приамурского военного округа – Гензан, Чёнчжин[1118], Хуньчунь, Яньцзи, Гирин, Куанченцзы, Мукден, Цицикар, Таонань, Бодунэ, Айгунь, Хайлар, Саньсин, Мишаньфу[1119], Аньдунсянь[1120], Мазанпо[1121] и Фузан[1122]; для Иркутского военного округа – Калган[1123], Керулен[1124], Урга, Улясутай[1125], Кобдо[1126], Шара-сумэ[1127], а также в одном из пунктов Урянхайского края (в случае его возвращения России).

Новые правила изучения офицерами восточных языков 1911 г. создавали совершенно новую группу специалистов по Востоку – военных переводчиков, но как бы оставляли в тени офицеров-ориенталистов с высшим специальным образованием. Большая группа офицеров-ориенталистов, подготовленная в течение 25 лет, оказалась вне новой концепции военного востоковедения, и ее перспективы стали совершенно неопределенными. Это в значительной мере относилось к вопросам прохождения службы, сферы приложения полученных знаний, материального обеспечения и пр. Вполне осознавая, что Генеральный и Главный штабы оказались не готовы заняться решением этих вопросов, офицеры-ориенталисты решились взять инициативу на себя и через штабы военных округов довести до органов центрального военного управления суть основных проблем.

Весной 1911 г. инициативная группа офицеров-ориенталистов, проходившая службу в штабе Иркутского военного округа, разработала и представила в штаб округа «Записку об улучшении положения офицеров-восточников и о наилучшем использовании их для специальных целей разведки»[1128]. Записка, ввиду важности поставленных в ней вопросов, штабом округа была направлена на рассмотрение в ГУГШ.

Во вводной части записки отмечалась важность «Временных правил об офицерах-восточниках, привлекаемых к работам по сбору и обработке сведений о сопредельных с Россией азиатских государствах» (1910). Указывалось, что военно-политическая обстановка на Дальнем Востоке продолжала осложняться, а военная угроза России со стороны Китая и Японии – усиливаться. В записке отмечалось: «Китай просыпается, и конечно, проснется не как купец… Как купец и политик, может быть, Китай не имеет равных себе в мире. <…> Китай проснется как воин, и именно нам, русским, придется считаться с ним первыми в этом отношении»[1129].

Авторы записки предлагали использовать офицеров-восточников на должностях зарубежной военной агентуры, предоставив им места по линии консульской службы Министерства иностранных дел – «вице-консулов, вторых секретарей при консульствах, начальников консульских конвоев, помощников военных агентов, консулов, военных комиссаров, секретарей миссий и т. п.». Благодаря таким назначениям офицеры-восточники получили бы возможность соприкасаться с жизнью того населения, языком которого они владеют, создать надежную агентурную сеть и постоянно обновлять военно-статистические сведения о стране пребывания. Предлагалось создать «сеть резидентов» из числа офицеров-восточников в русских дипломатических представительствах в Монголии, Маньчжурии и Корее (более 20 штатных должностей). Кроме того, указывалось на возможность занятия должностей по линии ГУГШ и Главного штаба. Предлагалось разработать общий реестр должностей, подлежащих занятию офицерами-восточниками, разделив их на три категории: обер-офицерские, штаб-офицерские и генеральские. Отмечалось, что «венцом карьеры офицеров-восточников должен быть генеральный консул или комиссар». Каждый офицер при этом мог бы состоять одновременно кандидатом на несколько должностей, что обеспечивало бы ему гарантированный служебный рост и не ставило бы его в «зависимость от случайностей».

К записке были приложены «Правила об офицерах-восточниках», в которых регламентировались условия прохождения службы[1130]. Прежде всего, определялась категория офицеров, относящихся к офицерам-восточникам, – выпускники офицерского отделения Восточного института и офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (ст. 1). Определялись места службы: ГУГШ, штабы Туркестанского, Омского, Иркутского и Приамурского военных округов, а также по линии консульской службы Министерства иностранных дел (ст. 2). «Правила» закрепляли обязательный порядок командирования офицеров-восточников, проходящих службу при штабах военных округов, за границу «с учебной целью»: после года службы – на 3 месяца, после трех и пяти лет – на 6 месяцев. На штатную должность офицеры-восточники назначались после годичного прикомандирования. «Правила» регламентировали порядок прохождения службы, материального обеспечения, отличительной формы одежды[1131]. Отмечалось, что офицеры-восточники на год прикомандировывались к штабу округа, на второй год – зачислялись в штат, а по прошествии двух лет службы либо назначались на зарубежные должности, либо продолжали нести службу при штабе. После десяти лет службы каждый офицер-восточник вносился в особый «консульский список» на назначение на должности Министерства иностранных дел, подлежащие занятию по линии Военного министерства (ст. 7).

В конце октября 1911 г. офицер-востоковед при штабе Иркутского военного округа штабс-капитан Ф. К. Боржимский, выпускник Восточного института (вып. 1909 г.), обратился к штабс-капитану Е. В. Грегори и другим выпускникам института, проходившим службу в штабе Приамурского военного округа, с письмом, в котором предлагал высказать критические замечания на подготовленную штабом Иркутского военного округа записку о служебном положении офицеров-переводчиков[1132]. Коллегам-восточникам предлагалось высказаться по вопросу о Положении 1911 г., о желательных в нем изменениях, о необходимости увеличить количество штатных зарубежных должностей и др.

В полученном от офицеров-восточников Приамурского военного округа ответе[1133] содержался критический разбор положений официальной записки, прежде всего в части служебного положения и материального поощрения офицеров-переводчиков. Была также высказана мысль о более активном использовании военных востоковедов на должностях в разведывательных отделениях штабов военных округов. Предлагалось, в частности, иметь штатную должность помощника начальника разведывательного отделения, которая занималась бы исключительно офицерами-востоковедами.

В рассматриваемый период быстрыми темпами происходило развертывание сил и средств Иркутского военного округа (образован в апреле 1906 г.). Значительно возрастал и контингент офицеров-восточников в штабе округа, особенно с введением в действие «Временных правил». Возрастающая роль Иркутска как самостоятельного центра военного востоковедения нашла отражение в проекте создания в Иркутске Высшего военного училища на Востоке, автором которого явился Генерального штаба генерал-майор М. Л. Матвеев, командир бригады 4-й Сибирской стрелковой дивизии, дислоцированной на ст. Даурия Забайкальской области.

«Потребностью настоящей минуты, – отмечал генерал Матвеев, – является создание здесь [в Иркутске] высшего военно-учебного заведения; я не назову его ни военной академией, ни военным университетом, так как и тот и другой термин не дадут <…> верного представления о внутреннем содержании и назначении проектируемого учреждения. Выработанный и привычный нам тип специальной военной академии не может быть применен с одинаковым успехом на Востоке, как и на Западе, так как надо считаться с исключительными условиями Восточной Азии, чтобы усвоить это существенное различие. Мне представляется, что сочетание некоторых общеобразовательных предметов университетского курса и военно-академических наук должно определить объем программы высшего военного училища на Востоке: история народов монгольской расы и Америки; японский, китайский и монгольские языки; международное право и политическая экономия; ко второй категории относятся: стратегия, тактика, военная история, военная администрация и военная география Востока»[1134].

Для комплектования училища предлагалось использовать офицеров туркестанских и сибирских полков, желающих получить военно-востоковедное образование. По мнению Матвеева, именно эта категория офицеров была наилучшим образом приспособлена к изучению Востока. «Своеобразные условия природы, жизни и военной службы – замечал Матвеев, – в Туркестане и Забайкалье, на Амуре и в Приморской области вырабатывают в офицерах значительную долю любознательности, самостоятельности и личных доблестей и кладут особый отпечаток индивидуальности, отличающий вообще “сибирского стрелка” или “пограничника” от европейского офицера». По окончании училища выпускники могли бы занимать должности по Генеральному штабу, военных агентов, консулов и высших строевых начальников в азиатских военных округах.

Представляет также интерес статья выпускника Восточного института поручика В. Д. Песоцкого, опубликованная в журнале «Военный мир»[1135], в которой автор подробно рассматривал историю становления офицерского отделения Восточного института и службу его выпускников, особенно в свете Положения 1911 г. Бσльшая часть отмеченных Песоцким вопросов в той или иной степени была поднята другими участниками дискуссии и изложена нами выше. По этой причине мы не будем рассматривать их отдельно. Отметим только важную мысль, высказанную Песоцким, о необходимости смотреть на всех офицеров, закончивших военно-востоковедные заведения, как на единую семью и в вопросах реформы отстаивать интересы всех офицеров-восточников с одинаковой последовательностью. «…Говоря об офицерах Восточного института, – замечал Песоцкий, – я вовсе не имел в виду оттенить превосходство обширной программы института и солидность даваемой ей подготовки и обособить на этом основании офицеров Восточного института от офицеров курсов иностранных языков и курсов индустани; я считаю, что вообще все “восточники” и их работа, как и их интересы, совершенно равны, и розни между ними быть не должно, да и не может, так как каждое из названных учебных заведений имеет свою сферу деятельности, где замена одного другим совершенно невозможна, как невозможно японца или китайца поставить на место перса или турка».

К концу 1911 г. дискуссия в русской армии по вопросу военно-востоковедной реформы была в целом завершена. Под влиянием мнений, прозвучавших во время дискуссии, Азиатская часть Главного штаба была вынуждена признать необходимость подготовки для нужд армии офицеров-восточников с высшим специальным образованием. В Азиатской части эта категория специалистов получила название «восточники высшей категории». Впервые эта тема в Азиатской части была озвучена в августе 1912 г., накануне поездки полковника Давлетшина в Ташкент и Тифлис для участия в работе экзаменационных комиссий окружных подготовительных школ восточных языков. Начальник Главного штаба в письме на имя командующего войсками Туркестанского военного округа отмечал, что поездка Давлетшина позволит обсудить в штабе округа вопрос «о предоставлении офицерам-переводчикам, оказавшим лучшие успехи, возможности дальнейшего совершенствования в языке, с тем, чтобы подготовить из них восточников высшей категории»[1136].

По поводу этого предложения полковник Ягелло сообщал штабу округа, что «для создания восточников высшей категории нет надобности в иных мерах, кроме указанных в новом проекте штаба округа, так как ввиду наличия контроля в виде проверочных испытаний через каждые три года, а также применения восточных языков на должностях, предусмотренных проектом, совершенствование в них офицеров будет идти само собою, и восточники высшей категории будут создаваться постепенно, с годами»[1137]. Эту довольно странную точку зрения разделял и начальник штаба Туркестанского военного округа, также считавший, что восточники высшей категории «появятся с годами сами собой»[1138]. Следует заметить, что и сама Азиатская часть не совсем четко представляла себе, что в действительности должно было пониматься под «восточниками высшей категории», и еще более смутно представляла, как и где таких специалистов готовить. Вопрос, впрочем, довольно быстро перестал быть предметом служебной переписки Азиатской части со штабами военных округов.

К 1912 г. относится разработка в Азиатской части Главного штаба вопроса о введении особого знака для офицеров-переводчиков, который был оговорен в Положении 1911 г. Азиатская часть запросила мнение азиатских военных округов относительно внешнего вида знака. Вопрос этот также обсуждался полковником Давлетшиным в период его поездки в Ташкент и Тифлис в 1912 г. От начальника штаба Туркестанского военного округа поступило следующее предложение: «По поводу нагрудного знака для офицеров-переводчиков полагаю, что можно воспользоваться существующим бывших петербургских курсов восточных языков с прибавлением на нем для Ташкентской школы инициалов Среднего Востока, и Кавказской – Ближнего Востока»[1139].

20 января 1913 г. состоялось Высочайшее соизволение на установление нагрудного знака для офицеров-переводчиков с его кратким описанием. 31 января того же года знак был введен в действие Приказом № 46 по военному ведомству. Серебряный знак был исполнен в форме академического знака, принятого для военных академий, в нижней части которого под изображением государственного герба в обрамлении лавровой и дубовой ветвей имелось золотое восходящее солнце (в виде полукруга с лучами) и под ним щиток из синей эмали с золотыми буквами «Б. В.» – для офицеров, изучивших языки Ближнего Востока, или «Д. В.» – для изучивших языки Дальнего Востока[1140]. Введение знака имело большое значение для поднятия престижа военно-востоковедного образования в русской армии.

В 1912 г. штабом Туркестанского военного округа был разработан проект курсов восточных языков (подробнее он будет рассмотрен ниже). Концептуально проект явился продолжением традиционной «туркестанской» линии в вопросах подготовки военно-востоковедных кадров, основанной на некоей автономии Ташкента в этом вопросе. Представленный штабом округа проект в известной мере призывал к возврату к старой системе изучения восточных языков, основанной на прочном теоретическом фундаменте знаний. Вполне понятно, что позиция, занятая штабом округа и туркестанскими военными востоковедами, не встретила понимания в Азиатской части Главного штаба. В последней даже рассмотрели за проектом существование некоей «ташкентской оппозиции», представляющей серьезную опасность для реализации нового порядка изучения восточных языков. Для Азиатской части ситуация осложнялась тем, что идейный «раскол» шел не от отдельных военных специалистов, но от сплоченной группы офицеров-восточников, обладавших значительным опытом востоковедной и педагогической деятельности, а главное, полностью поддерживаемых руководством Туркестанского военного округа.

Полковник А. Давлетшин, вернувшись из поездки в Ташкент осенью 1912 г., доносил начальнику Главного штаба: «Принципы, которых держится туркестанское начальство, проектирующее вновь создать в Ташкенте нечто вроде бывшего курса восточных языков с преобладающим теоретическим обучением, объясняются, сколько я понимаю, тем, что штабу трудно еще отрешиться от тех взглядов, которые создались ранее на курсе языка индустани (те лица, которые стояли во главе этого курса, стоят теперь во главе школы), и трудно свыкнуться с мыслью, что можно отлично знать язык практически и не владея всеми его грамматическими правилами (подчеркнуто Давлетшиным. – М. Б.)»[1141]. Заключительная мысль, усиленная самим Давлетшиным, весьма иллюстративна, поскольку лишний раз свидетельствует о глубине воззрений тех должностных лиц, которые стояли за разработкой проекта 1911 г. С момента появления проекта штаба Туркестанского военного округа и вплоть до начала Первой мировой войны незримая и последовательная борьба с «ташкентской оппозицией» стала своего рода idée fixe руководства Азиатской части Главного штаба.

Роль Азиатской части в период дискуссии по военно-востоковедной реформе свелась большей частью к положению стороннего наблюдателя. Давлетшин, дважды (1912, 1913) посетивший штабы Кавказского и Туркестанского военных округов и выслушавший много критических замечаний в адрес Положения 1911 г., по возвращению в Петербург неизменно докладывал об успехах нового порядка изучения восточных языков. На оптимистичном рапорте Давлетшина по итогам поездки в Ташкент и Тифлис в 1912 г. начальник Главного штаба оставил пометку: «Читал с удовольствием этот обстоятельный доклад. Принявши новую систему, надо особенно беспристрастно отнестись к тому, что получилось. Надо прислушиваться и к мнению Туркестанского округа, но с некоторою осторожностью. Где правда – увидим скоро»[1142].

Только в конце 1913 г. Азиатская часть вышла из коматозного состояния (не без усилий штаба Туркестанского военного округа) и решила, наконец, выяснить в военных округах мнение об опыте применения на практике нового Положения. Пробуждение Азиатской части также было вызвано и необходимостью выполнить положение Приказа № 410 о проведении оценки эффективности Положения 1911 г. по прошествии двух лет его применения. С этой целью предполагалось собрать в Петербурге совещание с участием представителей азиатских военных округов. Предварительно начальник Азиатской части генерал С. В. Цейль посчитал необходимым запросить мнение штабов военных округов по поставленному вопросу. В декабре 1913 г. Давлетшин сообщил генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа, что в связи с оставлением должности генералом Цейлем «то или иное решение вопроса будет зависеть от нового начальника Азиатской части»[1143]. Давлетшин также уверял, что будет «неизменно ходатайствовать» о приглашении на совещание представителей военных округов. Таким образом, вопрос о совещании был отложен на неопределенное время.

В ноябре 1913 г. начальник Главного штаба в докладной записке на имя военного министра сообщал, что по отчетам полковника Давлетшина о результатах двух поездок в Кавказский и Туркестанский военные округа и по докладам руководства азиатских округов «новый способ изучения восточных языков практическим путем дает несравненно более благоприятные результаты (курсив мой. – М. Б.), чем прежняя система, и более отвечает задачам Военного министерства <…>. Новое Положение об изучении офицерами восточных языков не требует, как показал опыт, существенных изменений, но некоторые частные изменения и дополнения желательны»[1144].

В связи с успешной (по мнению Главного штаба) реализацией задачи подготовки кадров офицеров-переводчиков начальник Главного штаба генерал от инфантерии Н. П. Михневич в докладной записке поднял вопрос о необходимости приступить к реализации «второй части задачи», которая имелась в виду при обсуждении вопроса об изучении офицерами восточных языков, – к подготовке «офицеров с более широким знакомством с Востоком». Этот вопрос был вновь поднят генералом Цейлем в декабре 1912 г. в письме на имя помощника 1-го обер-квартирмейстера ГУГШ генерал-майора Н. А. Монкевица[1145]. Цейль пытался выяснить, какое из ведомств, Главный штаб или ГУГШ, будет отвечать за подготовку «офицеров-восточников высшей категории».

Для подготовки офицеров-восточников Михневич предлагал три варианта обучения: 1) лучших офицеров-переводчиков (до 3 чел.) от Приамурского и Иркутского военных округов командировать в Восточный институт, а от Кавказского и Туркестанского (по одному) – в учебное отделение восточных языков при Министерстве иностранных дел сроком на один год для прохождения курса по особой программе с последующим командированием за границу для завершения курса; 2) отправлять всех указанных офицеров на один год в Восточную практическую академию в Петербурге с последующим командированием за границу; 3) командировать офицеров-переводчиков за границу на двухлетний срок.

Подобная постановка вопроса свидетельствовала об отсутствии в Главном штабе, прежде всего в Азиатской части, сколько-нибудь ясного представления о том, как готовить офицеров-восточников. Были предложены достаточно экзотические варианты, но, что характерно, не был упомянут ни один из способов подготовки офицеров с высшим военно-востоковедным образованием, предложенный в ходе дискуссии по вопросам реформы. Фактически основные предложения Михневича сводились к возврату к той системе, которую Главный штаб и уничтожил собственными же руками.

В январе 1914 г. начальник Главного штаба сообщал начальнику Генерального штаба о том, что Положение 1911 г. показало свою эффективность. «Как показал опыт первых лет применения нового порядка изучения офицерами восточных языков, – сообщал начальник Главного штаба, – путем продолжительного пребывания в той стране, язык которой изучается, действующее Положение вполне отвечает цели готовить для армии в короткий срок и без значительных затрат (здесь и ниже курсив мой. – М. Б.) соответствующий контингент переводчиков, и тот принцип, который был положен в основу нового порядка, следовательно изменений не требует»[1146]. Таким образом, вопрос об особом совещании и консультациях с азиатскими военными округами относительно эффективности нового порядка изучения офицерами восточных языков больше не стоял в повестке Главного штаба.

Начальник Главного штаба, ссылаясь на мнение Азиатской части, считал необходимым лишь внести «некоторые дополнения» в проект 1911 г., главное из которых состояло в введении… штатной должности заведующих окружных подготовительных школ! Это все, что смогли Главный штаб и его Азиатская часть позаимствовать из свода интересных и рациональных идей, высказанных офицерами и генералами русской армии за восемь лет дискуссии по вопросу военно-востоковедной реформы. Так печально закончился один из самых интересных эпизодов истории русского военного востоковедения, в котором блестящий живой поток идей и мнений столкнулся с мертвящей атмосферой штабных канцелярий. Дела военно-востоковедной реформы были сданы в архив, а многие идеи и мысли преданы забвению.

Глава IX

Подготовительная школа восточных языков при штабе Кавказского военного округа

Отсутствие на Кавказе собственного военно-востоковедного учебного заведения, в то время как подобные учреждения имелись в Туркестане и на Дальнем Востоке, вызывало вполне обоснованную обеспокоенность руководства Кавказского военного округа. Подобное положение дел выглядело явным анахронизмом на фоне все более усложнявшихся задач округа по военному планированию и подготовке передового театра на случай войны с Турцией и Персией, а также по обеспечению деятельности системы военно-народного управления на Кавказе. Поставлявшиеся в округ специалисты по восточным языкам являлись преимущественно выпускниками офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД, часто неслужившими на Кавказе и малознакомыми со спецификой службы в крае.

Летом 1906 г. Генерального штаба полковник Л. Г. Корнилов, приехавший из Ташкента в Тифлис, передал на заключение кавказского начальства проект об учреждении курса восточных языков в Ташкенте (проект Корнилова – Ягелло). Для рассмотрения этого вопроса, по распоряжению Главнокомандующего на Кавказе графа И. И. Воронцова-Дашкова, в сентябре 1906 г. была образована комиссия под председательством генерал-лейтенанта А. С. Зеленого, в ее члены входили полковник А. Г. Туманский, М. П. Горох, подполковник В. А. Левандовский и штабс-капитан К. Н. Смирнов[1147]. Комиссия, рассмотрев различные варианты изучения офицерами войск Кавказского военного округа восточных языков, подготовила заключение об изменении Положения о курсе восточных языков применительно к потребностям округа[1148].

В заключении комиссии высказывалась мысль о необходимости для войск округа заблаговременно создать кадр военных драгоманов и переводчиков. С этой целью для подготовки драгоманов было предложено учредить в Тифлисе курс восточных языков, а для подготовки военных переводчиков создать школы при штабах дивизий. Последние предназначались для обучения нижних чинов одному из местных, распространенных на Кавказе, восточных языков под руководством учителя-носителя этого языка и при общем наблюдении офицера (военного драгомана). При этом подготовка языковых специалистов для нужд военно-народного управления не предусматривалась. Подготовку таких специалистов предлагалось перенести в Петербург и использовать для этого существовавшие офицерские курсы восточных языков. Комиссия указала на необходимость иметь в округе в мирное время 10 штатных драгоманов, которые бы распределялись по штабам: округа, корпусов, дивизий и пограничной стражи. Для двух последних – в первую очередь тех, что располагались непосредственно в приграничной полосе.

Комиссия разработала также проект Положения о курсе восточных языков при штабе Кавказского военного округа[1149], центральной идеей которого являлось учреждение при штабе округа двухгодичных языковых курсов. Детальный проект курсов (34 пункта) регламентировал порядок управления курсом, условия приема офицеров, обучения, переводных и выпускных экзаменов, перевода в старший класс, выпуск и дальнейшее прохождение службы выпускников.

При разработке проекта курсов комиссия исходила из тех соображений, что двухгодичный курс может обеспечить лишь базовое владение восточными языками и что для развития языковых навыков курс должен находиться в таком месте, где имелась бы возможность практики в восточных языках, т. е. в Тифлисе или в Ташкенте. Комиссия отдавала предпочтение Тифлису как месту, наиболее отвечающему потребностям кавказских войск. Комиссия высказалась в пользу подготовки на курсе офицеров-драгоманов, в то время как переводчиков было предложено готовить из числа нижних чинов при штабах дивизий 1-го Кавказского армейского корпуса. Общее количество ежегодно принимаемых на курс составляло 10 чел. Допускался прием и одного свехштатного слушателя.

Изучив проект Корнилова – Ягелло, штаб округа посчитал невозможным ограничить программу тифлисского курса только изучением восточных языков и предложил добавить ряд дополнительных предметов: географию и этнографию Передней Азии с очерком гражданского и военного устройства изучаемых стран; краткий очерк ислама и мусульманского права. Отдельно указывалось на важность введения в программу курсов азербайджанского языка. Необходимость изучения последнего начальник штаба Кавказского военного округа генерал-лейтенант Г. Э. Берхман объяснял следующим образом: «<…> одно из важных мест [должно] отводиться азербайджанскому наречию, на котором говорят с некоторыми местными изменениями все мусульмане, почти все армяне Закавказья и все население передового Кавказско-персидского театра и которое понимают жители Азиатской Турции»[1150].

В окончательной редакции проект тифлисских курсов получил следующие предметы учебной программы: арабский язык (теоретически), персидский язык (теоретически и практически), азербайджанский язык (теоретически и практически), турецкий османский язык (теоретически), восточная каллиграфия, краткий очерк истории ислама в связи с обзором Корана и мусульманским правом, география и этнография Передней Азии с очерком гражданского и военного устройства изучаемых стран.

В летние месяцы (май – август) слушатели для языковой стажировки командировались во внутренние области Кавказа, где был распространен изучаемый ими язык, с тем расчетом, чтобы слушатели каждое лето имели практику по разным языкам. После стажировки производился экзамен по практическому знанию изучаемого языка с представлением отчетной языковой работы на заранее заданную тему. Желающие могли отправиться на языковую стажировку в Турцию и Персию, используя для этого средства, выделенные на внутриокружную стажировку (200 руб. и по 15 руб. в каждый месяц стажировки на учебные пособия), без дополнительных средств от казны (п. 8).

Относительно дальнейшей службы офицеров-выпускников проект содержал расплывчатые и туманные формулировки, что было вполне естественным в условиях, когда в армии отсутствовала законодательно установленная система штатных должностей военно-востоковедного профиля. Предполагалось, что офицеры, успешно закончившие курс, будут прикомандированы на год для несения строевой службы в войска, расположенные в пограничной полосе, или в пограничную стражу (п. 22). По окончании годичного прикомандирования «лучшие из окончивших курс» назначались на свободные вакансии военных драгоманов по штату мирного времени, остальные – откомандировывались в свои части и находились в резерве для замещения освободившихся вакансий (п. 23).

Таким образом, изначально перспектива службы офицеров ставилась в зависимость от элемента случайного – появления свободной вакансии. Выпускники не были законодательно обеспечены никакими гарантиями службы по полученной специальности. Годичный срок прикомандирования к строевым частям в глухих приграничных уголках Кавказа не имел решительно никакого значения для становления (ввиду полного отрыва от культурной жизни) и селекции (по отсутствию механизма) наиболее выдающихся специалистов и выливался, по сути, в годичную ссылку, бесполезное и вредное сидение на границе. Это больше походило на наказание, чем на действительное поощрение.

Проект курсов получил одобрение главнокомандующего на Кавказе и 25 октября 1906 г. штабом округа был представлен на рассмотрение в ГУГШ, где рассматривался в течение почти двух лет – до осени 1908 г. В связи с разработкой комиссией генерала Мышлаевского нового Положения об изучении офицерами восточных языков тифлисский проект не получил дальнейшего развития.

Несмотря на то что опыт боевой и административной деятельности кавказских войск на Востоке был обширен и значительно превосходил тот, что имелся у войск в Туркестане и на Дальнем Востоке, при организации окружной подготовительной школы восточных языков штаб Кавказского военного округа столкнулся со значительными трудностями. В первую очередь с нехваткой педагогических кадров и отсутствием опыта учебно-методической работы.

Наличие такой проблемы признавала и Азиатская часть Главного штаба. В докладе на имя начальника Главного штаба генерал Цейль отмечал: «Вопрос о возможных затруднениях при комплектовании Тифлисской школы соответствующими преподавателями восточных языков возникал и при самой разработке нового, ныне действующего, Положения об изучении офицерами восточных языков, и первый год офицеры Кавказского военного округа проходили программу курса восточных языков в Петербурге. Такого затруднения не существует по отношению к другим подготовительным школам: во Владивостоке благодаря наличности преподавательского персонала Восточного института, а в Ташкенте потому, что там до открытия школы существовал более десяти лет офицерский курс языка индустани, где изучались и другие туземные языки, главным образом имелся уже известный опыт и были подготовлены учителя; кроме того, в Туркестане дело облегчается еще и тем, что главнейшие языки, изучаемые в школе, – сартовский и персидский, суть языки местного коренного населения»[1151].

В соответствии с «Руководящими указаниями и программами к Положению об изучении офицерами восточных языков», в подготовительной школе при штабе Кавказского военного округа изучались турецкий и персидский языки, причем каждый из этих языков офицеры изучали в полном объеме. Один из языков выбирался в качестве основного, другой – второстепенного. Имелось две языковые группы: турецко-персидская (4 слушателя) и персидско-турецкая (1 слушатель). Также изучались основы арабского языка.

При организации окружной подготовительной школы штаб округа в качестве заведующего школы выбрал состоящего в распоряжении Главнокомандующего войсками Кавказского военного округа полковника А. Г. Туманского, выпускника офицерских курсов восточных языков (вып. 1891 г.), получившего известность своими военно-востоковедными работами и деятельностью в Азиатской Турции и Персии. Приказом начальника штаба округа на Туманского также возлагалось преподавание арабского языка[1152]. Тем же приказом состоялось назначение и других преподавателей школы: по персидскому языку – чиновник Тифлисского комитета по делам печати коллежский советник М. Ш. Мирзаев; по географии – Генерального штаба полковник С. А. Виберг; по мусульманскому праву – состоящий в распоряжении Главнокомандующего войсками округа выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (вып. 1907 г.) капитан М. А. Ардатов.

При выборе преподавателя турецкого языка возникли сложности с подбором кандидатур, и в газете «Кавказ» было сделано объявление о конкурсе на замещение вакантной должности. Высказали желание три кандидата: генерал-майор И. И. Драчев, выпускник отделения восточных языков при Новочеркасской гимназии; состоящий при Главнокомандующем войсками округа выпускник офицерских курсов восточных языков при Первом департаменте МИД (вып. 1910 г.) штабс-капитан Н. Н. Малиновский; переводчик канцелярии наместника по военно-народному управлению надворный советник М.-А. Векилов. Генерал-майор Драчев отказался от публичного конкурса, состоявшего из пробной лекции, и просил комиссию ограничиться рассмотрением его письменных работ, но комиссия не признала возможным без пробной лекции дать свое заключение о профессиональной пригодности кандидата. Из остальных претендентов комиссия остановилась на штабс-капитане Малиновском, показавшем хорошую теоретическую подготовку, и на надворном советнике Векилове, который хорошо практически владел турецким. Ввиду отсутствия кандидата, способного вести одновременно и теоретическую, и практическую части, комиссия наметила в преподаватели штабс-капитана Малиновского (теоретическая часть) и надворного советника Векилова (практическая часть).

В сентябре 1910 г. состоялся первый набор в окружную подготовительную школу[1153]. Поступили пятеро офицеров, которые были зачислены в следующие языковые группы: в турецкую – штабс-ротмистр Дагестанского конного полка Бутаев, поручик Осетинского конного дивизиона Нагайбаков, поручик 13-го Л.-гв. Эриванского полка Селезнев, штабс-капитан 1-го Кавказского мортирного артиллерийского дивизиона Феодосьев; в персидскую – штабс-капитан 3-го Кавказского мортирного артиллерийского дивизиона Рысин.

Первый набор офицеров выявил тенденцию, которая затем прослеживалась вплоть до последнего набора в школу: присутствие во всех наборах офицеров-выходцев с Кавказа – дагестанцев, кумыков, осетин и др. Эта категория офицеров составляла в среднем 22 % от общего количества слушателей школы, т. е. каждый пятый слушатель. Такая практика набора слушателей в школу признавалась руководством округа не вполне обоснованной. Начальник штаба округа генерал-лейтенант Н. Н. Юденич считал более желательным иметь в округе «бσльшее число офицеров-нетуземцев, знающих восточные языки»[1154]. Как показали последующие наборы, слушатели школы набирались преимущественно из офицеров пехотных полков, кубанских казачьих конных полков и пластунских батальонов, артиллерийских частей и «национальных» частей регулярной кавалерии.

Весьма настороженно относился к приему офицеров-кавказцев, и особенно к их командированию в Константинополь, русский военный агент в Турции генерал-майор М. Н. Леонтьев. «Относясь к нашим подданным-мусульманам с полным уважением и симпатией, – отмечал Леонтьев, – я все же не могу не высказаться по адресу таких командировок [офицеров-мусульман] иначе как отрицательно, и прежде всего по той простой причине, что большинство офицеров-мусульман еще до командировки знакомы с турецким или близким к нему татарским языком, и их дальнейшее усовершенствование в знании турецкого языка невольно будет иметь характер роскоши, а между тем таким путем закрываются лишние вакации для русских офицеров, собственно среди которых и является особенно желательным распространение турецкого языка.

Наконец, не может входить в задачи военного ведомства сознательно ставить наших офицеров-мусульман в возможность близкого общения с мусульманами же и именно в пределах враждебного нам мусульманского государства, где находят себе приют наши многочисленные эмигранты-мусульмане, по преимуществу выходцы с того же Кавказа, откуда родом и сами командируемые офицеры.

Повторяю, лояльность наших офицеров-мусульман не может подлежать сомнению, но все же нет никакой необходимости испытывать и развивать их мусульманские чувства, вводя в условия специально мусульманской культуры; таким путем мы все же можем в некоторых из них вызвать такие представления, натолкнуть их на такие идеи, о которых они, не побывав в Турции в исключительных условиях двухлетней командировки за казенный счет, не имели бы возможности даже услышать.

Об этом не стоило бы говорить, если бы нахождение офицеров-мусульман в школе восточных языков и затем в командировке в Турции представляло собою случайное явление. Но, по-видимому, это не так. На каждом курсе имеются мусульмане, и сейчас их в Турции два из общего числа в 9–10 офицеров; надо полагать, что если не будет введено тех или иных ограничений, то это число может еще больше увеличиться, так как поступление в школу и дальнейшее прохождение курса всегда будет легче для офицеров-мусульман, знающих один из восточных языков»[1155].

В 1910–1911 учебный год, ввиду отсутствия учебной программы для окружной школы, разработка которой еще продолжалась в Главном штабе, преподавание в школе велось на основе учебной программы офицерских курсов восточных языков при Азиатском департменте МИД. Первоначально занятия проводились в помещении штаба округа. Однако уже в августе 1911 г. генерал Н. Н. Юденич извещал Главный штаб о невозможности продолжать занятия в штабе округа в связи с отсутствием подходящих условий и просил разрешения на наем отдельного помещения[1156].

В мае 1911 г. года в окружной подготовительной школе состоялись экзамены за первый год обучения. Все слушатели успешно сдали экзамен и, в соответствии с требованиями проекта Положения 1911 г., должны были провести первый год стажировки в пределах округа в районах со «сплошным туземным населением». Главнокомандующий Кавказским военным округом в связи с отсутствием условий в округе для стажировки слушателей, изучавших турецкий язык, добился разрешения Главного штаба на командирование слушателей в Константинополь. Первая «внутриокружная» годичная командировка происходила в условиях организационного хаоса. Штаб округа, к примеру, мало чем мог помочь штабс-капитану Рысину, изучавшему персидский язык, с выбором места стажировки и организацией самостоятельных занятий. Сохранился один редкий документ, который дает исчерпывающее представление о пользе командировок в места со «сплошным туземным населением» – меры, за которую выступал Главный штаб в целях «экономии от казны»[1157]. По просьбе начальника Азиатской части, который, очевидно, и сам сомневался в пользе «сплошных» мест, слушатель школы штабс-капитан Рысин представил записку с подробностями своей первой «внутриокружной» стажировки[1158]. Приведем текст этого интересного документа по возможности полно.

«Меня интересовал вопрос, – сообщал Рысин, – можно ли в пределах Кавказского округа практически изучить фарсидский язык? <…> 13 июня [1911 г.] я явился в штаб округа и обратился к начальнику разведывательного отделения полковнику Гороху с просьбой указать мне место в пределах округа, где я бы мог практически ознакомиться с фарсидским языком. Полковник Горох так же, как и все, к кому я обращался, затруднился назвать мне такой город или селение. На его вопрос, что же я сам полагаю предпринять, я доложил, что наиболее благоприятными условиями в этом отношении обладает г. Асхабад Закаспийской области и что я очень желал бы быть туда командированным. С этим полковник Горох согласился, сам припомнив, что в Асхабаде должна быть колония персов-бабидов, говорящих именно на фарсидском языке. Поэтому полковник приказал мне подать об этом мотивированный рапорт. Это приказание я исполнил в тот же день. Через несколько дней мне была объявлена резолюция вр. и. д. начальника штаба округа генерал-майора Юденича. Он не нашел возможности командировать меня в Асхабад отчасти на точном основании сношения начальника Азиатской части Главного штаба (на 1-й год практики офицеры командируются в пределы своих округов), отчасти и потому, что не находил условия изучения фарсидского языка в Тифлисе хуже условий Асхабада.

Зная, что на разъезды для розыска подходящего места для практики никаких средств не будет отпущено, я заявил полковнику Гороху, что остаюсь в Тифлисе, на что получил разрешение. К этому времени я уже начал розыски учителей и одного уже имел в виду. Незнакомый совершенно с Тифлисом, я прежде всего решил обратиться в здешнее персидское консульство. Мне казалось, что там должны знать своих соотечественников хорошо. Встретили меня очень любезно и обещали прислать человека, дающего уроки фарсидского языка. Последний не замедлил явиться на другой день. Но к соглашению с ним я не мог прийти. Он заявил, что может заниматься при условии, если я буду платить ему 5 руб. за час. Впоследствии оказалось, что это был татарин-азербайджанец, учитель персидской благотворительной школы, уволенный оттуда за малоуспешное преподавание фарсидского языка.

Случайный знакомый посоветовал мне обратиться в Закавказское шиитское духовное управление. Но там я не встретил даже желания прийти мне на помощь. Секретарь (недавно уволен с должности), к которому я обратился, намеками дал понять, что за 150 руб. в месяц (плата, за которую он в Елизаветполе обучал фарсидскому языку генерала В. А. Косаговского) он мог бы уделить мне один час в день. Указать кого-либо положительно не находил возможным.

На нем, однако, я не остановился и добился, на третий мой приход в управление, личного свидания с шейх-уль-исламом. Шейх тотчас же назвал мне муллу Хаджа Ахунда Ахундова. С ним я также не пришел к соглашению. Его русская речь, прежде чем быть понятной, требовала перевода на настоящий русский язык.

Продолжая поиски, я побывал в Комитете по делам печати при наместнике Его Величества на Кавказе. Оттуда меня направили к цензору мусульманских изданий г. Векилову. У него на квартире я застал общество человек в пять, среди которых был и известный на Кавказе мусульманский публицист Фридун Бек Кочарлинский[1159]. После изложения цели своего прихода все общество заинтересовалось вопросом – насколько, однако, мне уже знаком фарсидский язык? Были принесены книги, и я подвергнулся испытанию. Результаты его оказались удовлетворительными, почему мы и приступили к обсуждению условий гонорара и занятий. С моей стороны было предложено по 1 рублю за час, при условии заниматься ежедневно не менее двух часов. Против платы возражения я не встретил, но о регулярности работы не могло быть и речи. Векилов оказался слишком занятым человеком. Тогда на помощь мне пришел г. Кочарлинский с предложением прислать учителя школы при шиитском духовном управлении. Через три дня с письмом Кочарлинского пришел ко мне Али-Мирза Нариманов, бывший учитель русского языка и арифметики в школе при казачьей бригаде в Тегеране. <…> Когда я услыхал его произношение в русской речи, мне стало ясно, что он может быть полезен для меня лишь как живой словарь при переводах его собственных книг. Поэтому мы порешили, что четыре раза в неделю он будет приходить ко мне и что занятия наши будут состоять в том, что я сам буду подготовлять перевод к предстоящему уроку. Во время урока он будет исправлять мой перевод, а следующий день я по исправленному русскому тексту буду переводить то же самое на персидский язык <…>. С 1 августа мы приступили к занятиям.

Между тем я продолжал разыскивать такого практиканта, для которого фарсидский язык был бы родным. Это мне удалось достичь лишь совершенно случайно. Со своим постоянным вопросом я обратился в редакцию несуществующего уже татарского сатирического журнала “Молла Наср-Эддин”[1160]. Редактор этого журнала[1161] сам предложил мне свои услуги. Но когда по моей просьбе он произнес несколько известных мне персидских слов, я высказал ему свое мнение о татарском характере его произношения, прибавив, что мне нужно чисто персидское. Он с тем и другим согласился и, подумав, обещал зайти ко мне с только что прибывшим из Тавриза учителем фарсидского языка в тамошней американской школе. Проездом в Тегеран этот учитель остался в Тифлисе и хотел занять свободное место в персидской благотворительной школе, пустовавшее после увольнения упомянутого выше учителя-азербайджанца.

На следующий день редактор привел его. Он оказался именно тем, кого мне не хватало: природный фарс, тегеранец по рождению и постоянному месту жительства. Никакого другого языка, кроме фарсидского, не знает. При помощи того же редактора мы условились в том, что он будет приходить ко мне три раза в неделю. Наши занятия будут заключаться в разговоре по два часа в день, причем я буду платить ему по 50 коп. за час. На все условия Гусейн Багир-Заде очень охотно согласился.

Три месяца я занимался ежедневно, не исключая воскресных и праздничных дней. Это оказалось крайне тяжело. И с 1 декабря я перестал заниматься по воскресеньям. К этому же времени я покончил с переводом книг Нариманова и перешел на газеты. При этом оказалось, что в этом деле Нариманов мне бесполезен. Он сам затруднялся переводить их. Часто случалось, что смысл фразы, записанный мною со слов Нариманова, совсем не походил на смысл, переданный Гусейном Багир-Заде. О персидской грамматике он также имел очень слабое понятие. Неправильные глаголы при спряжении в простейших временах принимали у него такие фантастические формы, что Гусейн не мог и приблизительно сказать, от какого глагола могла бы получиться такая форма. Об изменении глаголов арабского происхождения по десяти наиболее употребительным формам он не имел никакого представления.

Приняв в соображение эти обстоятельства и то, что с Гусейном мы объяснялись уже достаточно хорошо, я распрощался с Наримановым и остался при одном Гусейне. Так продолжалось до конца марта, когда Гусейн заявил, что во второй половине мая, сейчас же после экзаменов в школе, он уезжает в Тегеран. Гадать о том, что же мне делать остальную четверть года, не приходилось. Ответ для меня был ясен: надо ехать в Персию. <…> 4 апреля я подал рапорт о командировании меня в Персию. Дополнительно просил выдать деньги на штатскую одежду и прогоны. <…> генерал-майор Юденич, вероятно, сомневаясь в моей работе за истекшие восемь месяцев, отказался сам решить этот вопрос в какой-либо окончательной форме. Потребовал отобрать у меня подписку о возврате этих денег в случае провала моего на предстоящих экзаменах в августе и всю переписку направил на Ваше усмотрение. Вот обстановка, в которую попал я»[1162].

Примечательно, что призывающий к немедленному действию документ – просьба содействовать в продолжении языковой стажировки – не вызвал никакой реакции начальника Азиатской части, в прямом ведении которого находились все окружные подготовительные школы. Это обстоятельство может иметь некоторое объяснение. Записка Рысина была слишком очевидным свидетельством явных ошибок и недоработок, допущенных Азиатской частью и лично Цейлем при разработке Положения 1911 г. На документе не осталось никаких резолюций к проработке документа, только имеется короткая пометка самого генерала Цейля – «К делу».

Осенью 1911 г. в окружную подготовительную школу поступили восемь офицеров (трое их них – сверхштатные слушатели), которые были зачислены в следующие языковые группы: в турецкую – 79-го пехотного Куринского полка поручик Ведринский, Дагестанского конного полка поручик Гассанов, 20-й артиллерийской бригады поручик Калантаевский, 15-го гренадерского Тифлисского полка поручик Орлов, 2-го Кавказского стрелкового полка штабс-капитан Симонов, 2-го Кубанского пластунского батальона сотник Успенский; в персидскую – 4-го Кубанского пластунского батальона сотник Квартовкин, 5-го Кубанского пластунского батальона сотник Леус.

14 октября 1911 г. состоялось официальное открытие подготовительной школы восточных языков при штабе Кавказского военного округа. На церемонии открытия присутствовали начальник штаба округа и окружной генерал-квартирмейстер, заведующий школой, преподаватели и офицеры-слушатели[1163]. Школа временно располагалась в помещении военного собрания 2-го батальона 5-го Кавказского стрелкового полка, расквартированного близ Тифлисского военного училища. Между тем военно-инженерное ведомство округа подыскивало для школы частное помещение, которое должно было находиться близко к центру города.

Весной 1912 г. штаб Кавказского военного округа не был до конца уверен в необходимости иметь окружную подготовительную школу в Тифлисе. Столь неопределенная позиция основывалась, прежде всего, на возникших трудностях с преподавательским составом, отсутствием учебной программы и учебных пособий, приспособленных для целей школы. Положение усугубилось и внутренним кризисом в школе – недоразумениями, возникшими у полковника А. Г. Туманского с преподавателем персидского языка М. Ш. Мирзаевым, а затем и с другими сотрудниками школы. В начале августа 1912 г. Туманский оставил должность заведующего окружной подготовительной школы[1164]. На смену ему пришел другой выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД полковник М. Д. Гутор. «Это был человек, – отзывался о нем капитан К. Н. Смирнов, – способный к добросовестной компилятивной работе и считавшийся слабым восточником. Он не владел языками. Когда Туманский ушел <…>, назначили Гутора как человека, во всяком случае имеющего понятие о восточных языках и военного педагога. И вот тут Гутор оказался очень плодовит. Он за короткое время написал турецкую и персидскую грамматики, историю Турции и писал еще другие учебники[1165] для школы, а школу поставил хорошо. С войной школу закрыли и его, генерал-майора, состоящего при войсках, назначили начальником школы прапорщиков. В начале революции он умер»[1166].

Не исключено, что за назначением Гутора стоял полковник А. Давлетшин, который дружил с Гутором еще со времен совместной учебы на офицерских курсах в Петербурге. К Давлетшину Гутор обращался с просьбой выхлопотать придание должности начальника школы статуса штатной, что, как замечал Гутор, «дало бы возможность начальнику школы быть им долгое время, и, наконец, давало бы ему право уйти в отставку с более приличной пенсией, что дало бы нашему брату-восточнику, обездоленному судьбою, хоть какое-нибудь утешение на старости лет и что более соответствовало бы генеральской должности»[1167].

В начале марта 1912 г. начальник Азиатской части генерал С. В. Цейль высказался о желательности обмена специалистами между Кавказским и Туркестанским военными округами при проведении экзаменов в окружных подготовительных школах. «Не представляется ли соответственным, – отмечал Цейль, – ввиду общности задач изучения офицерами восточных языков на Кавказе и в Туркестане командировать заведующего Тифлисской школой или одного из преподавателей этой школы в Ташкент в состав туркестанской комиссии, а заведующего Ташкентской школой – в Тифлис»[1168]. Предложение это не получило поддержки у руководства Кавказского военного округа, которое сочло такую меру «излишней», прежде всего по финансовым соображениям.

Штаб Кавказского военного округа весной 1912 г. обратился в Азиатскую часть с просьбой командировать в Тифлис на предстоящий экзамен по итогам первого года командировки «вполне компетентное лицо» для ознакомления на месте с постановкой дела изучения офицерами восточных языков и чтобы «установить раз и навсегда – возможно ли вообще успешное изучение в Тифлисской школе главнейшего для Кавказской армии турецкого языка при слабом сравнительно составе преподавателей из окончивших недавно курс восточных языков при Министерстве иностранных дел офицеров и из туземцев без высшего образования»[1169].

Генерал Цейль рекомендовал командировать в Тифлис, а заодно и в Ташкент, полковника А. Давлетшина, который «принимал ближайшее участие в разработке нового, ныне действующего Положения об изучении восточных языков и программ и руководящих указаний к новому Положению и потому хорошо знакомого со всеми требованиями, которые ставились при введении нового Положения»[1170]. При этом Цейль сослался на невозможность найти другое, более компетентное лицо. Он также посчитал излишним командировать Давлетшина во Владивосток «ввиду значительности вызываемых командировкой туда расходов и ввиду солидного состава комиссии из профессоров Восточного института»[1171].

Для Главного штаба, если он действительно был заинтересован в изучении реальной картины реализации нового Положения на местах, решение командировать полковника Давлетшина в Ташкент и Тифлис выглядит более чем странным.

Главный штаб фактически поручил проверку эффективности нового порядка изучения офицерами восточных языков самим «отцам» этой системы, от которых трудно было ожидать беспристрастного и объективного подхода, о чем и свидетельствует успокоительный и мажорный тон отчета Давлетшина о поездке.

Приехав из Ташкента в Тифлис, Давлетшин 12 сентября принял участие в работе экзаменационной комиссии, созданной для проверки знаний у офицеров-слушателей, закончивших первый год языковой стажировки в пределах округа. Экзаменовались пятеро офицеров, из которых лучшие результаты показали штабс-ротмистр Бутаев и штабс-капитан Рысин, которым была присуждена денежная премия по 300 руб. каждому.

В официальном отчете о поездке Давлетшин отмечал: «Экзаменовавшиеся по турецкому языку офицеры читали удовлетворительно (штабс-ротмистр Бутаев – очень хорошо), в грамматике слабоваты, но зато все без исключения бойко владеют разговорной речью. Например, после беседы с преподавателем самого слабого из экзаменующихся, поручика Нагайбакова, у всех членов комиссии явилось предположение, что офицер этот и ранее знал турецкий язык. Произношение у всех и письмо вполне удовлетворительное. Знания по второстепенному языку у турецкой группы офицеров более слабы, чем можно было бы ожидать (за исключением штабс-ротмистра Бутаева, вполне удовлетворяющего требованиям программы), что объясняется тем, что офицеры, не получив специальные программы, не знали, что будет требоваться и персидский язык.

Прекрасное впечатление оставил на экзаменационной комиссии штабс-капитан Рысин, изучавший как главный предмет персидский язык. Офицер этот отлично читал, при безукоризненном произношении, трудный текст, легко разбирался в прочитанном, высказал знание большого числа слов, основательное знакомство с грамматикой; пишет грамотно, с соблюдением каллиграфических особенностей. Рысин, при хороших способностях, толково и прилежно работал[1172]. По второстепенному предмету – турецкому языку – он также слабоват, что объясняется теми же причинами»[1173].

Так же, как и в Ташкенте, Давлетшин собрал после экзаменов совещание с представителями окружного штаба и с участием преподавательского состава школы. Как видно из отчета о поездке, обсуждаемые вопросы были второстепенными и не касались серьезных тем: введение штатной должности начальника школы, прием в школу офицеров из Одесского военного округа для обучения турецкому языку, изменения в расписании занятий и др. В то время как почти два года деятельности школы выявили значительно более серьезные вопросы, требующие своего разрешения. К ним относились, прежде всего, вопросы учебной программы, языковых стажировок, порядка прохождения дальнейшей службы выпускников. Как видно из отчета Давлетшина, сам собою напрашивался вывод о нецелесообразности изучения двух восточных языков одновременно, особенно в условиях окружных подготовительных школ с их сокращенным теоретическим курсом.

В ходе совещания Давлетшин поднял вопрос о целесообразности внесения в учебную программу школы армянского языка, распространенного как в Азиатской Турции, так и в Западной Персии. Как сообщал Давлетшин в отчете, «все члены совещания, а также, как выяснилось потом при докладе, и начальник штаба округа считают этот предмет совершенно излишним»[1174].

Основной вывод, сделанный Давлетшиным из поездки в Ташкент и Тифлис, был изложен в весьма оптимистической форме: «Объем установленных программой требований по восточным языкам признается и здесь, на Кавказе, как и в Туркестане, вполне отвечающим цели и выполнимым и никаких замечаний (курсив мой. – М. Б.) не вызывает»[1175]. В документе напротив этого места стоит пометка начальника Главного штаба: «Вот это важно; но успокоиться еще рано. Нужен серьезный опыт».

Во время пребывания Давлетшина в Тифлисе был поднят вопрос об учреждении печатного органа Тифлисской окружной подготовительной школы по примеру того, что имелся в Ташкентской школе[1176]. С этой целью у Главного штаба испрашивался кредит на финансовое оздоровление издававшейся в то время в Тифлисе газеты «Вестник Ближнего Востока», которая являлась видоизмененным вариантом газеты «Кавказский военный переводчик», о которой уже было сказано выше. «Вестник» издавался преподавателем окружной школы капитаном Ардатовым и имел задачей «облегчить распространение среди офицеров знания языков турецкого и персидского и для обсуждения общих вопросов, касающихся изучения восточных языков»[1177]. Капитан Ардатов соглашался безвозмездно передать «Вестник» в собственность школы. Это предложение было принято, и газета «Вестник Ближнего Востока» стала официальным печатным органом окружной подготовительной школы восточных языков. В связи с этим была расширена тематика газеты – стали публиковаться официальные известия школы, приказы по войскам Кавказского военного округа, относящиеся к деятельности и личному составу школы, и др. Главный штаб признавал газету весьма полезной и выделил для ее развития кредит в размере 500 руб.[1178]

По окончании экзаменов на теоретическом курсе, который успешно сдали все слушатели младшего курса, наступил период языковых стажировок. Особенностью командировок этого года стал фактический отказ руководства Кавказского военного округа от требований Положения 1911 г. о «внутриокружных» командировках. В целом была выработана и схема годичных командировок и места их проведения – Константинополь и Тегеран. Выбор последних объяснялся возможностью контроля за слушателями со стороны русского военного агента в Константинополе и заведующего обучением персидской кавалерии в Тегеране. В Тифлисе в первый год стажировки оставались, как правило, сверхштатные офицеры, которые не имели права на оплачиваемую за счет казны поездку и не могли позволить сделать это на собственные средства. Практически все офицеры младшего курса были командированы за границу: в Константинополь – штабс-капитан Симонов, поручики Орлов, Калантаевский, Гассанов, Ведринский и сотник Успенский (двое последних – за собственный счет); в Тегеран – сотник Леус. Сотник Квартовкин на период годовой стажировки остался в Тифлисе[1179].

Зарубежные командировки офицеров-слушателей предыдущих лет выявили ряд проблемных мест в их организации, особенно в вопросе отбора кандидатов. Весной 1912 г. начальник Генерального штаба указывал на необходимость обязать войсковых начальников подойти со всей ответственностью к выбору кандидатов на заграничные стажировки. «За последнее время, – отмечал генерал от кавалерии Жилинский, – были случаи командирования за границу для изучения языков офицеров, обремененных значительными долгами. На покрытие этих долгов расходывались не только подъемные деньги, получаемые офицерами перед отъездом за границу, но нередко и значительная часть их ежемесячного содержания. В результате командированные за границу офицеры оказывались не в состоянии вести такой образ жизни, который соответствовал бы званию офицера великодержавной армии»[1180]. Жилинский предлагал не допускать к приему в окружные подготовительные школы офицеров, обремененных долгами. Он также считал необходимым до минимума сократить вычеты из содержания офицеров, командируемых за границу для изучения восточных языков.

Осенью 1912 г. офицеры-слушатели также командировались во вторую заграничную стажировку: в Константинополь – штабс-ротмистр Бутаев, поручики Феодосьев, Селезнев, Нагайбеков; в Тегеран – штабс-капитан Рысин[1181].

В сентябре 1912 г. состоялся третий набор слушателей в окружную подготовительную школу. Первоначально подали рапорты с разрешением держать приемный экзамен 17 офицеров. На экзамен явились 10 офицеров, из которых три офицера показали низкие знания во французском языке, один офицер оказался слабым по остальным предметам[1182]. Примечательно, что вступительный экзамен был достаточно трудным, и офицерам приходилось основательно к нему готовиться и даже нанимать репетиторов. В тифлисской прессе можно было встретить в то время любопытные объявления: «Офицер, окончивший учебное отделение восточных языков при Министерстве иностранных дел, приготовляет гг. офицеров к приемным экзаменам в окружную подготовительную школу восточных языков. Занятия вечерние, по группам и отдельно»[1183].

Всего в 1912 г. были зачислены в школу шестеро офицеров, распределенных по языковым группам: турецкая – 1-го Кубанского казачьего полка сотник Большаков, 6-го Кубанского пластунского батальона сотник Крюков, 2-го Кавказского стрелкового артиллерийского дивизиона поручик Кугушев, 204-го пехотного Ардагано-Михайловского полка подпоручик Монтвилов; персидская – 1-го Кавказского саперного батальона поручик Соколов, 202-го пехотного Горийского полка поручик Эльдорушев.

16 мая 1913 г. состоялся экзамен офицеров младшего класса, окончивших теоретический курс обучения. Все офицеры успешно сдали экзамен, причем четверо из них – сотники Большаков, Крюков, поручик Кугушев и подпоручик Монтвилов – по всем предметам получили высшие баллы (12)[1184]. Для прохождения первого года стажировки офицеры командировались: в Константинополь – сотники Большаков и Крюков, поручик Кугушев, подпоручик Монтвилов; в Тегеран – поручики Эльдорушев и Соколов (последний – за собственный счет)[1185].

В связи с приближавшимися экзаменами для офицеров, отбывших первый год зарубежной командировки, начальник штаба округа генерал-лейтенант Юденич запрашивал Азиатскую часть относительно порядка командирования этих офицеров в случае, если по итогам экзамена сверхштатный слушатель будет аттестован отличным, а штатный – хорошим, то которого из них следует командировать за границу[1186]. Юденич также поднял вопрос о порядке дальнейшего прохождения службы выпускниками окружной подготовительной школы в связи с тем, что Положение 1911 г. не регламентировало этот вопрос. Одновременно Юденич указывал на отсутствие одобренных Главным штабом учебников по географии и истории и вообще руководств по этим предметам для вступительных экзаменов, что ставило поступающих в школу офицеров в весьма затруднительное положение.

Для участия в экзаменах офицеров-слушателей за второй год командировки в Тифлис вновь приехал полковник Давлетшин. По итогам окончательного испытания получили звание офицера-переводчика штабс-ротмистр Бутаев, штабс-капитан Рысин, поручик Нагайбаков (все трое с премией в размере 600 руб. каждый), штабс-капитан Феодосьев и поручик Селезнев. Этот выпуск офицеров стал единственным выпуском из окружной подготовительной школы.

Из офицеров этого выпуска следует отметить Александра Ивановича Рысина (Rīsiṇš Aleksandrs Janis, 1882–1957), латыша по национальности, успевшего до начала Первой мировой войны применить свои знания восточных языков на практике. По окончании окружной подготовительной школы проходил службу в разведывательном отделении штаба Кавказского военного округа, затем непродолжительное время служил офицером-инструктором Персидской казачьей бригады. Во время Первой мировой войны состоял младшим офицером 3-го Кавказского мортирного артиллерийского дивизиона (1915), командиром батареи 43-го мортирного артиллерийского дивизиона, воевал в составе 10-й армии Западного фронта. Войну закончил в звании подполковника, уволен со службы в декабре 1917 г. После отставки недолгое время проживал в Пятигорске. Принял участие в Белой борьбе в составе Добровольческой армии. В марте 1920 г. попал в плен к большевикам, в ноябре того же года освобожден из заключения и отправлен на курсы командного состава в Петроград. Демобилизован из Красной армии, окончил Петроградские сельскохозяйственные курсы (март 1921 г.). Вернулся в Латвию (март 1922 г.), поступил на службу в латвийскую армию, старший офицер Земгальского артиллерийского полка (июнь 1922 г.), помощник командира Даугавгривской артиллерии (1923), полковник (1925), окончил высшие артиллерийские курсы (1926), уволен из армии по болезни (1935). В июле 1940 г. обратился с просьбой поступить на службу в Народную армию Латвии, но просьба была отклонена. В период немецкой оккупации Латвии проживал в Риге. В августе 1944 г. вместе с семьей в качестве беженца перебрался в Германию. После окончания войны иммигрировал в США, скончался в Чикаго.

Ротмистр Б. Б.-Г. Нагайбаков в период Первой мировой войны сражался на Западном фронте, удостоен нескольких боевых наград. После занятия в феврале 1916 г. русскими войсками г. Эрзерум, как специалист по Турции и турецкому языку, был привлечен к организации управления городом. Последовательно занимал должности коменданта, градоначальника и председателя совета городского управления г. Эрзерум. В январе 1917 г. подал рапорт с просьбой отозвать его из Эрзерума ввиду невозможности продолжать выполнение обязанностей из-за конфликта с начальником округа Эрзерум полковником С. А. Гулевичем[1187].

В сентябре 1913 г. состоялись также экзамены для офицеров, закончивших первый год зарубежной командировки. Все офицеры подтвердили высокие знания по экзаменуемым языкам. Штабс-капитан Симонов, сотник Леус и поручик Орлов сдали экзамен с отличным результатом и были удостоены денежной премии в размере 300 руб. каждый. Во вторую заграничную поездку офицеры были распределены по пунктам: в Константинополь – штабс-капитан Симонов, поручики Орлов, Калантаевский, Гассанов, Ведринский, сотник Успенский (двое последних – за собственный счет); в Тегеран – сотники Леус и Квартовкин (последний – за собственный счет)[1188].

В 1913 г. в окружную подготовительную школу были зачислены шестеро слушателей: 15-го гренадерского Тифлисского полка поручик Александров, 1-го Уманского казачьего полка сотник Булавинов, 16-го гренадерского Мингрельского полка поручик Калугин, старший адъютант штаба 51-й пехотной дивизии поручик Мусаев Гусейн Муса-оглы, 3-го Кубанского пластунского батальона сотник Тупалов, 203-го пехотного Сухумского полка подпоручик Федосеев.

По запросу Главного штаба, штаб Кавказского военного округа в ноябре 1913 г. представил «Проект желательных изменений в действующее Положение об изучении офицерами восточных языков, в руководящих указаниях и программах»[1189]. Поскольку требование Главного штаба подразумевало только представление взгляда на действовавшее Положение, а не на систему подготовки военно-востоковедных кадров в целом, то штаб не нашел возможным развить какие-либо принципиальные соображения и ограничился только общими замечаниями. Был поднят вопрос об увеличении довольствия генерал-майору Гутору и о введении штатной должности начальника окружной подготовительной школы, об отмене «внутриокружных» стажировок в первый год командирования, об увеличении в связи с «дороговизной жизни за границей» денежного довольствия офицеров-слушателей в период зарубежных командировок[1190] и др.

Было также высказано пожелание, чтобы офицеры-переводчики один раз в два месяца представляли в штаб округа переводы из наиболее интересных статей турецких или персидских газет объемом около печатного листа. Эта мера, по мнению штаба округа, должна была поддерживать у выпускников знания, приобретенные в школе.

Штаб округа также высказался за желательность изучения офицерами не только чистых константинопольского и тегеранского диалектов, но и диалектов, распространенных среди населения приграничных с Россией районов Турции и Персии. С этой целью предлагалось ежегодно командировать по несколько офицеров-переводчиков на шесть месяцев в наиболее важные в военном отношении пункты Турции и Персии. В предвоенное время идея изучения диалектов населения приграничных районов была весьма популярна, особенно в среде туркестанских военных востоковедов. В более поздний, советский период от этой идеи окончательно отказались, оставив в учебных программах военных учебных заведений изучение только нормативного языка и классического произношения.

Штаб округа выступил против введения в программу школы языков, распространенных на Кавказе, «дабы не загромождать существующую программу». Тем самым штаб пересмотрел собственную позицию, высказанную в 1908 г. тогдашним начальником штаба округа генералом Г. Э. Берхманом о желательности изучения азербайджанского языка на предполагавшихся в Тифлисе курсах восточных языков. На желательность изучения азербайджанского языка в Тифлисе указывал также и Генерального штаба подполковник Снесарев в своей записке по вопросу изучения восточных языков (1908).

Первая годичная командировка офицеров-слушателей (особенно в Турцию) выявила сложность адаптации офицеров к жизни в стране пребывания по причине недостаточного знания европейских языков, особенно французского. В связи с этим начальник штаба Кавказского военного округа предлагал ввести в программу школы дополнительные занятия по французскому языку, выделив для этого по 2–3 часа ежедневно в период, предшествующий началу заграничных командировок. Последующее совершенствование знаний по французскому языку слушатели могли продолжать за рубежом[1191].

В октябре 1913 г. генерал Гутор запрашивал Азиатскую часть относительно возможности подготовки для курса военной географии в школе специального учебника, за разработку которого выражал готовность взяться преподаватель курса военной географии Генерального штаба полковник С. А. Вибер[1192]. Необходимость такого учебника Гутор объяснял желанием предоставить слушателям наиболее подробные сведения по географии Турции и Персии.

В период работы в штабе округа по вопросу изменений в действовавшее Положение 1911 г. начальник школы генерал-майор Гутор внес предложение о замене названия специальности «офицер-переводчик» на «военный драгоман» – совершенно «невинное изменение», как он это сам характеризовал. Посредством смены названия Гутор пытался дистанцировать готовившихся в руководимой им школе офицеров-переводчиков от многочисленных в то время на Кавказе «туземцев-переводчиков и их дурной славы». Руководство штаба округа тем не менее не приняло это предложение во внимание.

В апреле 1914 г. военный агент в Константинополе генерал-майор М. Н. Леонтьев представил в ГУГШ служебную записку «Желательные изменения в Положении об изучении офицерами восточных языков»[1193]. Генерал Леонтьев был неплохо осведомлен в сущности поднятого вопроса, так как имел значительный опыт службы в штабе Кавказского военного округа и на должностях помощника (1901–1904) и военного агента (с марта 1913 г.) в Турции. По этой причине его взгляды на процесс обучения офицеров-слушателей, особенно в период заграничных командировок, и на последующую службу офицеров-переводчиков представляют несомненный интерес. Гораздо менее авторитетными являются его суждения в вопросах собственно лингвистических и учебно-методических. Рассмотрим несколько подробнее некоторые взгляды Леонтьева на подготовку военно-востоковедных кадров в Кавказском военном округе.

Прежде всего, Леонтьев считал продолжительные командировки офицеров в Турцию нежелательными и даже опасными с точки зрения отношения офицеров-слушателей к воинской службе и их морально-нравственного состояния. «При настоящей постановке дела, – отмечал Леонтьев, – офицеры более трех лет отсутствуют из своих частей, сильно отставая от строя; судя по их собственным заявлениям, служба в строю уже не кажется им особенно привлекательной. В связи с этим у них возникает более или менее общее стремление составить себе положение на стороне, воспользовавшись приобретенными знаниями. Этому стремлению способствует и свободная, независимая жизнь в течение двух лет за границей, вне каких-либо стеснений и действительного контроля, ибо военный агент достаточно занят исполнением своих прямых обязанностей и общению с офицерами может уделить немного времени.

Один из офицеров первого выпуска уже прикомандирован к Министерству иностранных дел. Насколько я знаю, теперь подходит очередь и другого офицера, уже получившего приниципиальное согласие на переход в то же министерство[1194]. Несомненно, спрос на таких офицеров будет и в других ведомствах <…>. Но много вероятия, что и вернувшиеся в строй офицеры, не имевшие возможности пристроиться на стороне, будут нести дальнейшую службу без особого порыва, в сознании, что их специальные знания, на приобретение которых были потрачены целые три года и, может быть, усиленного труда, не нашли себе надлежащего применения.

Самая командировка в такой город, как Константинополь, на срок двух лет не лишена некоторой опасности в смысле дисциплины и воинской морали, особенно имея в виду, что большинство командируемых офицеров очень молоды и до школы прослужили в строю не более двух-трех лет. <…> несколько месяцев такой жизни, может быть, и не представили опасности, но два года – срок слишком большой, и несомненно, что на некоторых офицеров, менее устойчивых, и, особенно, холостых, пребывание в Константинополе может оказать некоторое влияние не в интересах их будущей службы. Даже непродолжительное ношение штатского платья при отсутствии прямых общественных обязательств, позволяющее появляться инкогнито где угодно и встречаться с кем угодно, может сказаться вредным образом на отдельных офицерах»[1195].

Леонтьев полагал, что в отношении подготовки офицеров-переводчиков был взят совершенно неправильный курс, что «изучать турецкий литературный язык теоретически и практически едва ли рационально», так как офицерам такой уровень знаний не понадобится в войсках. Леонтьев искренне полагал, что требования к знанию турецкого языка, установленные Положением 1911 г., «несколько преувеличены и не отвечают надобности». Фактически он не предлагал ничего иного, как еще более понизить планку требований к подготовке военно-востоковедных кадров и иметь в армии переводчиков туземного типа с базовым знанием разговорного языка. В то же время он вполне понимал, что удовлетворить потребности армии таким кадром «босоногих» переводчиков невозможно, и предлагал подготовить несколько офицеров-специалистов, «изучивших турецкий язык в корне», и иметь их в штабах Одесского и Кавказского военных округов (по два – в каждом), в ГУГШ и в распоряжении военного агента в Турции – всего не более 6–8 офицеров. «Эти же последние офицеры, – полагал Леонтьев, – будучи распределены в военное время между штабами отдельных действующих отрядов и кавалерийских дивизий, высланных вперед фронта армии, смогут выполнить все (курсив мой. – М. Б.) специальные задачи, как то: составление прокламаций, переводы документов и т. п. непосильные обыкновенным переводчикам»[1196]. Таким образом, Леонтьев предлагал повторить негативный опыт войны с Японией, от которого в течение почти десяти лет открещивалась вся русская военная мысль и офицерский корпус и о котором так много упоминалось в ходе военно-востоковедной реформы. На весь огромный турецкий фронт, для борьбы с полумилионной турецкой армией, Леонтьев предлагал иметь 6–8 «карманных» переводчиков, обслуживающих исключительно нужды Генерального штаба.

Леонтьев предлагал сократить программу курсов до шести месяцев и продолжительность летних командировок до 11 месяцев. Во время последних командировать офицеров в различные районы Турции, преимущественно в места, где имеются русские консульские учреждения. Пребывание в Константинополе предлагалось ограничить до 4–5 зимних месяцев. В период стажировки возложить на офицеров задачу по рекогносцировке отдельных районов, в которых проходили стажировки, с представлением письменного отчета о них. Сам отчет предлагалось использовать на экзамене при выведении общей оценки за летнюю командировку. «Самостоятельные отчетные работы, – указывал Леонтьев, – в значительной степени осмыслят пребывание офицеров в стране, заставят их осмотреться по сторонам и расширить их общий кругозор; но они могут иметь и известное практическое значение в смысле расширения наших знаний о Турции, и это тем более что задания могут быть изменены до бесконечности»[1197].

Нельзя не признать в мысли военного агента о желательности страноведческих отчетов вполне рационального начала, тем более что такой опыт уже имелся в период летних стажировок офицеров-слушателей офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД и офицерского отделения Восточного института. Однако Леонтьев придавал работам офицеров-слушателей в Турции характер военной рекогносцировки, разведывательной задачи, в то время как отчетные работы офицеров предыдущего периода носили преимущественно лингвострановедческую направленность. Леонтьев во многом упрощал вопрос и рассуждал о рекогносцировках, как о невинных прогулках гимназистов, и это в то время, когда ему, как никому лучше, было известно, как стремительно ужесточался режим пребывания русских офицеров в Турции в предвоенный период, о чем мы более подробно скажем чуть ниже.

Леонтьев считал привилегии и преимущества для офицеров-переводчиков слишком избыточными и предлагал упразднить добавочное жалованье и заменить его на единовременную премию. Он высказался против предоставления выпускникам школ четырехмесячного оплачиваемого отпуска, так как «поездка за границу может быть рассмотрена как тот же отпуск, да еще на казенный счет».

Записка Леонтьева важна в том отношении, что в какой-то степени маркирует конечную точку траектории движения идей и событий, по которой происходила эволюция русского военного востоковедения в период между русско-японской и Первой мировой войнами. Понадобилось всего неполных десять лет, чтобы в руководстве русского военного ведомства фактически вернулись к тем же взглядам и убеждениям, которые и привели русскую армию к «лингвистической Цусиме» в войне с Японией. В этом смысле пример генерала Леонтьева весьма показателен.

Летние стажировки офицеров-слушателей в 1914 г. проходили в предгрозовой атмосфере приближающейся мировой войны. Летом 1914 г. в Турции находились десять офицеров-слушателей (наборы 1911 и 1912 гг.)[1198]. По объявлении мобилизации русской армии (17 июля 1914 г.) штаб Кавказского военного округа через военного агента в Константинополе уведомил офицеров о немедленном возвращении в Россию.

В последних числах июля в болгарской газете «Трибуна» появилось сообщение об аресте турецкими властями 53 русских офицеров в Турции. Сообщение газеты было немедленно передано в Петербург российским императорским послом в Риме А. Н. Крупенским[1199]. Вскоре новость об аресте офицеров, но не 53-х, а только двух – офицеров-слушателей окружной подготовительной школы восточных языков при штабе Кавказского военного округа, – была потверждена и теми офицерами, которым удалось вовремя покинуть Турцию и вернуться в Тифлис. 10 августа 1914 г. начальник штаба Кавказского военного округа генерал-лейтенант Н. Н. Юденич сообщал в Отдел генерал-квартирмейстера (ОГЕНКВАР) ГУГШ[1200] о том, что изучавшие в Константинополе турецкий язык поручики Калантаевский и Кугушев арестованы турками и их судьба остается неизвестной. От военного агента генерал-майора Леонтьева штаб округа в связи с инцидентом никакой информации не получил. Юденич призывал к решительным действиям, чтобы заставить Порту немедленно освободить арестованных офицеров[1201]. О задержании офицеров и их последующем прибытии в Россию военный министр докладывал лично императору Николаю II.

Подробности ареста поручики Калантаевский и Кугушев изложили в рапортах по возвращению в Россию[1202]. Как следует из рапорта поручика Калантаевского, он был арестован в шесть часов вечера 25 июля турецкими полицейскими в штатском, когда вместе с женой прогуливался по Галатскому мосту[1203]. Под угрозой применения силы полицейские доставили Калантаевского и его супругу, отказавшуюся оставить мужа, в политическое отделение Стамбульского полицейского управления. Там ему стало известно об аресте поручика Кугушева. В контакте с Российским императорским посольством ему было отказано. На просьбы жены отпустить мужа с тем, чтобы они могли забрать маленького ребенка, оставленного в Андреевском подворье[1204], полиция ответила категорическим отказом. Начальник политического отделения при опросе Калантаевского интересовался ходом мобилизации в России, почему русские офицеры до сих пор не уехали из Константинополя, о настроениях мусульман на Кавказе и пр. В ответ Калантаевский заявил, что он, как офицер, изучающий турецкий язык, прибыл в Турцию учиться и сведениями никакими не располагает. В час ночи Калантаевского с женой повезли в главное полицейское управление на встречу с начальником управления Бедри-беем. Последний также задавал вопросы политического характера и заявил, что русские офицеры нежелательны в Турции и правительство намерено всех их выслать обратно в Россию.

Затем Калантаевскому было объявлено, что утром его отпустят. Между делом с него сняли отпечатки пальцев и сфотографировали. Затем его закрыли в отдельную комнату, жену увели в другое помещение. С женой случился нервный припадок, и только после этого полицейские разрешили супругам быть вместе. Ни воды, ни еды полицейские не предлагали. Только в три часа дня Калантаевский с женой были доставлены на пристань близ железнодорожного вокзала «Сиркеджи», где уже находился поручик Кугушев. Затем всех под охраной полицейских отправили в таможенное управление. Проплывая на лодке мимо русского парохода, они увидели на нем штабс-капитанов Орлова и Симонова, которым жена Калантаевского успела крикнуть, что они арестованы, и просила предупредить русское посольство. В таможне всех продержали еще часа три. Все просьбы Калантаевского и его супруги разрешить проститься с ребенком[1205] и забрать вещи остались без внимания. Ближе к вечеру офицеров заставили купить билеты на итальянский пароход «Капри», следовавший до Пирея. В Дарданеллах на борт парохода поднялся итальянский консул, который согласился отправить телеграмму русскому военному агенту и русскому консулу в Константинополе с просьбой забрать их с парохода. Ответ пришел только от русского консула, который сообщил, что не сможет выполнить просьбу, поскольку турки все равно арестуют и вышлют офицеров из страны.

По прибытии в Смирну офицеры отправили сообщение о своем бедственном положении русскому консулу, который также отказался помочь и посоветовал ехать в Грецию, откуда будет легче добраться до России. Отправив телеграмму в русское посольство и военному агенту, офицеры вынуждены были отправиться в греческий Пирей. На этом их злоключения не окончились. По приезде в Пирей они были арестованы греческой полицией по подозрению в шпионаже. Как предположил Калантаевский, турецкая тайная полиция могла уведомить греков, что на пароходе находятся болгарские шпионы с поддельными русскими паспортами. После настойчивых просьб греческая полиция разрешила офицерам отправиться в русское консульство. В русском консульстве греческий начальник полиции, по удостоверении личности офицеров, распорядился отпустить их. В тот же день все трое сели на греческий пароход, идущий в Салоники. Из Салоник через Грецию, Сербию и Болгарию офицеры добрались до Варны, откуда на русском пароходе 5 августа прибыли в Одессу.

Таким был один из последних эпизодов истории окружной подготовительной школы восточных языков в Тифлисе. Несмотря на краткость своего существования, школа и ее питомцы оставили заметный след в истории русского военного востоковедения. Школа являлась важным элементом общей системы русского военного востоковедения накануне Первой мировой войны. Многие выпускники и слушатели школы приняли активное участие в боях и операциях на Кавказском фронте, используя страноведческие знания и турецкий язык в боевой обстановке.

Глава X

Ташкентская офицерская школа восточных языков (1909–1914)

Историк, который обращает свой интерес к теме окружных подготовительных школ восточных языков, должен быть готов к осознанию того факта, что бурная история нашего отечества сохранила не так и много документальных свидетельств по этому вопросу. Коллекции РГВИА, в которых отражена деятельность подготовительных школ Кавказского и Приамурского военных округов, весьма фрагментарны. Значительно больше повезло окружной подготовительной школе Туркестанского военного округа, которая представлена в архивных фондах во всей полноте событий и хронологии. Это обстоятельство дает редкую возможность на основе документов не только проследить историю становления и деятельности Ташкентской офицерской школы восточных языков, реконструировать цепь исторических событий и их взаимосвязей, но и получить представление о той интеллектуальной атмосфере, в которой проходил процесс подготовки офицеров-восточников. Можно с уверенностью сказать, что историку Ташкентской офицерской школы восточных языков повезло дважды: достаточно полно представленные архивные документы могут быть дополнены уникальным повременным изданием – «Вестником Ташкентской офицерской школы восточных языков», своеобразной исторической летописью школы.

Как уже отмечалось выше, в период разработки проекта нового Положения об изучении офицерами восточных языков, на основании Приказа командующего войсками Туркестанского военного округа № 275 от 25 июля 1909 г., курс для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду) был преобразован в подготовительную школу для изучения офицерами восточных языков при штабе Туркестанского военного округа. В соответствии с приказом, заведование Ташкентской офицерской школой восточных языков возлагалось на полковника И. Д. Ягелло, которому поручалось составить расписание занятий, инструкцию внутреннего порядка школы и пригласить к чтению соответствующих курсов преподавателей. В школе образовывались три языковые группы: персидско-индустанская, персидско-сартовская и персидско-английская. В учебный сезон 1910–1911 гг. к этим трем группам было добавлено китайское отделение, о котором будет сказано отдельно.

Учебная программа при открытии школы состояла из языков – персидского, сартовского, индустани, английского, а также отдельных предметов – мусульманского законоведения и краткого курса разведки. Последний не предусматривался проектом нового Положения об изучении офицерами восточных языков и был в качестве пробного курса введен в программу школы по решению командующего войсками округа генерала от кавалерии А. В. Самсонова. Более подробно об этом курсе также будет сказано ниже.

В соответствии с Приказом № 275, объявлялось о наборе в школу после сдачи вступительного экзамена десяти слушателей. В программу вступительных экзаменов включались русский язык (грамматика, диктант и сочинение на географическую тему), французский или английский языки, география Средней Азии и сопредельных стран – Персии, Афганистана, Британской Индии и Западного Китая, военная топография (по курсу военных училищ). Приемные экзамены в школе были произведены 26 и 29 сентября 1909 г., сдавали экзамен 13 офицеров. По распоряжению командующего войсками округа зачислены в школу 11 офицеров, показавших лучшие результаты: поручики Исеев, Сергеев, Филиппов, Гарлицкий, Рикс, Крошков, Тутолмин, Котомин, подпоручики Акимов, Ахлебинский и Каменский[1206].

Набор в школу офицеров в 1909–1910 гг. имел свою специфику, которая заключалась в том, что слушатели были приняты на двухгодичный курс обучения (по образцу срока обучения на курсах языка индустани), но приступили к изучению предметов, предусмотренных проектом новой программы изучения офицерами восточных языков. Когда в 1910 г. был обнародован проект «Временных правил об изучении офицерами восточных языков», по которым срок обучения в окружных школах определялся в один год теоретического курса и два года практических стажировок, офицеры набора 1909 г. были вынуждены в 1910–1911 учебном году приступить к обучению по новым требованиям, что фактически продлило срок их обучения до четырех лет вместо трех предусмотренных[1207]. В итоге выпуск их из школы совпал с выпуском офицеров, принятых в школу годом позже.

Применительно к общей программе школы преподавателями были разработаны программы отдельных курсов: Н. П. Остроумов «Мусульманское законоведение» и «Исламоведение» (для второго года), Генерального штаба капитан И. А. Рот[1208] «Военная статистика Средней Азии и сопредельных с нею стран (применительно к программе военно-статистических описаний)», А. А. Семенов «История Востока»[1209].

В конце мая 1910 г. в Ташкентской офицерской школе состоялись переводные экзамены. «Несмотря на неблагоприятные условия прохождения курса, – указывалось в приказе командующего войсками округа, – как то: кратковременности (8 месяцев) и новой программы, – результат подготовки офицеров, как удостоверила экзаменационная комиссия, оказался вполне хороший»[1210]. Окончили курс 1909–1910 учебного года 6 офицеров (из одиннадцати): штабс-капитан Рикс, поручики Исеев, Сергеев, Акимов, Гарлицкий и Тутолмин. Как заметил штабс-капитан Стромилов, увольнение с курса пяти офицеров было во многом связано с обнародованным проектом нового Положения об изучении офицерами восточных языков, по которому право зарубежной стажировки предоставлялось только пяти офицерам. «В первый же учебный сезон, – отмечал Стромилов, – менее уверенные в себе офицеры, не надеясь попасть в число пяти командируемых на казенный счет, отчислились от школы»[1211].

По получении проекта Главного штаба о новом порядке изучения офицерами восточных языков, штаб Туркестанского военного округа обнаружил существенные различия между проектом и теми предложениями, что были высказаны штабом округа при его подготовке (составлены на основе проекта Корнилова и Ягелло 1906 г.). По распоряжению начальника штаба округа штабс-капитан Стромилов изучил положения нового проекта Главного штаба относительно того, насколько при его разработке были учтены пожелания штаба округа. Он определил те положения проекта, которые не соответствовали интересам Туркестанского военного округа. Составленный Стромиловым аналитический документ был представлен штабом округа в Азиатскую часть Главного штаба[1212].

В документе указывалось, что комиссия Мышлаевского выработала проект нового порядка изучения офицерами восточных языков, который в корне расходится с проектом, представленным штабом Туркестанского военного округа. Основные расхождения касались продолжительности срока обучения на теоретическом курсе, дополнительных предметов учебной программы, числа слушателей, ежегодно принимаемых в школу.

Стромилов указывал на неэффективность 8-месячного теоретического курса, определенного Главным штабом. «Многолетний опыт изучения восточных языков, – отмечал Стромилов, – как в Западной Европе, так и в России (и, в частности, в Туркестанском крае) указывает, что меньший чем два года срок теоретического изучения сложной азиатской письменности (здесь и далее в тексте записки подчеркнуто Стромиловым. – М. Б.) приводит к столь нежелательной поверхностности и развивает в слушателях все невыгодные черты, присущие “самоучкам”. Включение в программу курса дополнительных предметов совершенно необходимо для серьезного понимания народов Востока, их миросозерцания и всего уклада жизни, а также для ознакомления с сопредельными странами, т. е. военной статистики [Туркестанского] края и соседних стран, истории Востока и мусульманского права – делает объем его настолько солидным, что для основательного прохождения нужен его срок не меньший, чем два года. Таким образом, только при двухлетнем курсе качественный состав кадра офицеров-восточников может быть достаточно солидным»[1213].

Стромилов подверг критике положение проекта Главного штаба о ежегодном приеме на курс офицерских подготовительных школ всего лишь пяти слушателей. По опыту предыдущих лет, отсев среди вновь принятых слушателей в среднем составлял от 30 до 60 %. В результате только при условии приема 20 слушателей в год (как и предлагал в своем проекте штаб округа) можно было удовлетворить потребности Туркестанского военного округа, соприкасавшегося с границами четырех иностранных государств, как в офицерах разведки, так и в переводчиках. Стромилов отмечал, что уже в то время округ сталкивался с большой проблемой при замещении должностей начальников разведывательных пунктов ввиду отсутствия языковых специалистов.

Как отмечал Стромилов, мнение о необходимости установить в окружной подготовительной школе двухлетний теоретический курс штаб округа докладывал в Главный штаб через командированного в Петербург штаб-офицера при командующем войсками Туркестанского военного округа Генерального штаба полковника Л. И. Давыдова. В личной беседе с полковником Давыдовым начальник Азиатской части Главного штаба высказался против предложения руководства округа, заявив, что подготовительные школы «имеют целью не готовить ученых-востоковедов, а лишь дать практическую подготовку будущим переводчикам»[1214].

В заключении своей аналитической записки Стромилов вновь призывал Главный штаб положительно решить вопрос о введении в школе двухлетнего теоретического курса и об увеличении числа ежегодно принимаемых слушателей до 20 офицеров. «Отстаиваемая штабом округа система, – замечал Стромилов, – уже испытана на практике в течение многих лет и, в свою очередь, явилась плодом неоднократных испытаний того или иного способа изучения восточных языков. Поэтому вряд ли было бы целесообразно затрачивать средства на повторение этих опытов и казалось бы совершенно необходимым для пользы дела сохранить уже испытанную организацию»[1215].

В 1910–1911 учебном году в связи с наличием в Ташкентской офицерской школе восточных языков офицеров, перешедших на второй год теоретического курса и начавших обучение по проекту нового Положения 1911 г., прием в школу слушателей не производился, за исключением набора слушателей на китайское отделение (о чем будет сказано отдельно), учреждение которого не предусматривалось новым Положением. В этом отношении Ташкентская офицерская школа отличалась от аналогичных школ в Тифлисе и Владивостоке, где первый набор слушателей состоялся в 1910 г.

Из новых предметов в программе школы в 1910–1911 учебном году появились языки афганский (пушту) и китайский, курсы истории Востока и военной статистики. Преподавание афганского языка было поручено штабс-капитану В. В. Лосеву, самостоятельно изучавшему этот язык в период командировки в Индию в 1905–1906 гг. В помощь Лосеву назначался афганский учитель-практикант. Преподавание китайского языка взял на себя выпускник Восточного института штабс-капитан Стромилов. Курсы истории Востока и военной статистики читали А. А. Семенов и Генерального штаба капитан И. А. Рот.

1910 г. ознаменовался для Ташкентской офицерской школы восточных языков серией скандалов, нанесших серьезный ущерб репутации школы и, прежде всего, ее руководителю, полковнику И. Д. Ягелло. Первый удар грома разразился в конце марта 1910 г. в связи с публикацией в журнале «Разведчик» бывшим генералом для поручений при командующем войсками Туркестанского военного округа генерал-майором К. Н. Блюмером статьи «Офицеры-востоковеды»[1216]. Статья написана в связи с обнародованным проектом изучения офицерами восточных языков (1909) и последовавшим его обсуждением в армейском среде. Блюмер, проведший несколько лет в Персии и продолжительное время занимавшийся изучением этой страны, самостоятельно изучил персидский язык. В период службы в Туркестанском военном округе он являлся председателем экзаменационной комиссии в Ташкентской офицерской школе восточных языков.

В статье Блюмер приводил, в частности, эпизод с его личным участием в переводных экзаменах в школе в 1908 г. и указывал: «К удивлению моему, я заметил, что преподаватель персидского языка, в авторитете которого в штабе никто не сомневался, был на самом деле весьма нетверд в своих познаниях и даже не умел хоть сносно объясняться по-персидски. Ознакомившись с учебными пособиями, издаваемыми штабом округа, а именно с “Практической грамматикой” капитана Ефимова, с его же “Переводчиком” и с “Переводчиком” полковника Ягелло, я был поражен той смелостью, с которой под видом персидского языка читателю преподносится всякая ерунда. Так и бросается в глаза, что авторы черпали всю свою мудрость из лексикона, выписывая из него без всякого разбора слова, точное значение которых составляло для них тайну. <…> Тот факт, что в течение более 11 лет в одном из военных округов слабость познания заведующего курсами восточных языков, непригодность учебников и неудовлетворительность достигнутых результатов составляли глубокий секрет для целого ряда командующих войсками, начальников штабов и генерал-квартирмейстеров, лучше всего свидетельствует о том, насколько нелогично передавать такое серьезное дело, как подготовку военных переводчиков, в руки людей, не обязанных понимать в нем что-нибудь».

Посетив раздел штаба Туркестанского военного округа на Туркестанской юбилейной выставке 1909 г., Блюмер был поражен количеством лингвистических работ, изданных в штабе округа и усомнился в их качестве и полезности. «Все эти произведения досужих офицеров, – замечал он, – выпускались под редакций универсального ориенталиста, полковника Ягелло, и были напечатаны на казенные деньги штабом Туркестанского военного округа, не числившим в своем составе ни одного сведущего лица по данному вопросу». Блюмер отправил образцы лингвистических трудов И. Д. Ягелло и его ближайших сотрудников, представленных на Туркестанской выставке, в Лазаревский институт восточных языков для соответствующей оценки. Как указывал затем сам Блюмер, директор Лазаревского института отозвался о работах полковника Ягелло и капитана Ефимова, как о «малопригодных для изучения персидского языка».

Возник скандал, который в Главном штабе попытались если не замять, то в значительной степени уменьшить его негативный эффект на имидж Военного министерства. С этой целью Главный штаб порекомендовал штабу Туркестанского военного округа опубликовать «разъяснения» для читающей публики, чтобы у нее не создалось превратного представления о постановке дела изучения восточных языков в военном ведомстве. Рекомендовалось поместить такой материал в местной прессе и в журнале «Разведчик»[1217].

В связи с указанием начальника Азиатской части полковник И. Д. Ягелло в начале мая 1910 г. опубликовал в журнале «Разведчик» опровержение на статью генерал-майора К. Н. Блюмера[1218]. В нем указывалось, что утверждения генерала Блюмера о неудовлетворительной постановке обучения на курсе восточных языков и об отсутствии контроля должностных лиц округа за их деятельностью не соответствуют действительности. Указывалось также, что выпуск офицеров в 1909 г. осуществляла представительная экзаменационная комиссия, в состав которой входили независимые и авторитетные специалисты и что комиссия подтвердила высокий уровень знаний выпускников школы. Никаких других аргументов приведено далее не было. В сущности, в опровержении полковник Ягелло мало что сказал по существу высказанных Блюмером критических замечаний, заявив, что они будут отдельно рассмотрены в суде. Обращался ли полковник Ягелло в суд, остается неизвестным.

Издание в Ташкенте в 1907–1909 гг. словарей и разговорников, составивших серию «Среднеазиатские наречия» и редактировавшихся полковником Ягелло, не могло остаться незамеченным для российского востоковедного сообщества. Первые осторожные и достаточно сдержанные критические голоса в отношении лингвистических работ Ягелло стали раздаваться в Ташкенте еще в период издания серии «Среднеазиатские наречия» (рецензия А. А. Семенова). Ситуация значительно изменилась после выхода работы Ягелло «Персидско-русский словарь» (Асхабад, 1908). Труд попал в поле зрения дипломированных востоковедов, специалистов по иранской филологии, для которых такая научная активность на туркестанской окраине явилась большой неожиданностью, тем более что она относилась к лицу, не входившему в узкую корпорацию востоковедов академической школы. Главным «идейным» центром критики востоковедной деятельности сотрудников Ташкентской офицерской школы в это время явился Лазаревский институт восточных языков.

В 1909 г. известный русский ориенталист академик Ф. Е. Корш, являвшийся преподавателем иранской филологии в Лазаревском институте, опубликовал рецензию на персидско-русский словарь И. Д. Ягелло[1219]. В рецензии среди прочего было отмечено: «Очень странная книга, которая, при бедности нашей литературы по части Востока, может принести некоторую долю пользы, но, с другой стороны, в неопытных руках должна оказаться положительно вредной. Дело в том, что ориенталистическая ученость автора ограничивается, по-видимому, знанием арабской азбуки, открывающим, правда, доступ к механическому чтению слов арабских, персидских, турецких, афганских, индийских, малайских, но, конечно, без умения различить эти слова по отдельным языкам, проверять правильность их написания и точно определять их значение. <…> Cловарь г. Ягелло может иногда пригодиться иранисту, знающему притом и по-арабски, и по-турецки, но тот, кто помимо этих условий, вздумал бы ознакомиться с персидским языком по этому пособию, был бы неминуемо сбит им с толку»[1220].

В августе 1910 г. академик Корш в статье «Ответ полковнику И. Ягелло»[1221] вновь резко высказался в адрес Ягелло: «Имя автора (персидского словаря) было для меня пустым звуком, но мои товарищи персияне сказали мне, что знают его по составленной им книжке персидских разговоров, персидский язык которых им не известен». Более того, Корш назвал персидский язык, который преподавал в школе полковник Ягелло, «языком Ягелли», и что для этого языка «остается только найти того перса, который его поймет».

Здесь следует заметить, что критика академиком Коршем и другими востоковедами-иранистами полковника Ягелло была отчасти связана с его концепцией о существовании некоего среднеазитского варианта персидского языка. Ягелло считал, что разговорный персидский язык, достаточно широко распространенный в Средней Азии (особенно среди таджиков) и в прилегающей пограничной полосе соседних стран, имел свои региональные диалектные особенности. В силу этого Ягелло предлагал помимо «чистого» персидского языка предусмотреть в программе Ташкентской офицерской школы восточных языков изучение и «среднеазиатского персидского языка», который Ф. Е. Корш и окрестил «языком Ягелли». В рассматриваемый период концепция Ягелло о среднеазиатском персидском языке господствовала в Ташкентской офицерской школе, и ее разделяли ближайшие сотрудники Ягелло.

Штабс-капитан Н. Н. Стромилов в одном из служебных документов отмечал: «Рассматривая <…> вопрос об изучении того или другого говора данной страны, казалось бы, что наиболее необходимо изучать не какой-то идеальный, имеющийся чуть ли не в одном только воображении, абсолютно чистый язык данного народа, а практически наиболее необходимый говор, наиболее распространенный в районе вероятного театра (здесь и далее в тексте выделено Стромиловым. – М. Б.) военных действий и, особенно, приграничной полосы изучаемой страны.

Если с точки зрения научно-педагогической и с точки зрения языкознания и необходимо изучать язык в его чистом виде, то, во всяком случае, эта цель, как имеющая характер более чисто научный, нежели прикладной, в военном деле вообще и в разведке в особенности должна быть поставлена на второй план, на эту сторону вопроса необходимо обратить внимание лишь в стенах школы; что же касается командировок, то во время них, как имеющих целью практическое изучение языков сопредельных стран, необходимо, как указано, изучать местные говоры ближайших к границе районов»[1222].

Критика академика Ф. Е. Корша была подхвачена студентом 3-го курса специальных классов Лазаревского института Фози Хури (по происхождению православным арабом), опубликовавшим в 1910 г. критический памфлет «Фавориты Военного министерства»[1223], в котором призывал военное ведомство обратить внимание на бесполезные расходы со стороны штаба Туркестанского военного округа на «поощрение различных дилетантских, псевдонаучных работ своих офицеров». В качестве примера Фози Хури привел «Персидско-русский словарь» полковника Ягелло, сделав попытку его лингвистического разбора.

Становилось очевидно, что критика со стороны генерала Блюмера и сотрудников Лазаревского института бросала тень на репутацию не только полковника И. Д. Ягелло, но и самого военного ведомства. Главный штаб, которому были известны критические голоса, не нашел в этой ситуации ничего лучшего, чем сделать вид, что ничего существенного не происходит. Между тем недоразумения вокруг Ягелло все отчетливее принимали форму скандала. В ноябре 1910 г. капитан К. И. Карташевский, выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (вып. 1905 г.), опубликовал в газете «Русский инвалид» статью, в которой негативно высказался в адрес полковника Ягелло[1224]. «Случайно, будучи на днях в Азиатском отделе Главного штаба, я увидел брошюру, озаглавленную “Фавориты Военного министерства”. Заинтересовавшись таким оригинальным названием ее, я взял ее в руки для прочтения. Брошюра эта представляет собой полемику полковника Ягелло со студентом Лазаревского института восточных языков г. Фози Хури (арабом) по поводу изданного г. Ягелло персидско-русского словаря, причем г. Фози Хури со свойственным ему восточным пылом громит вовсю г. Ягелло, доказывая, что изданный им словарь никуда не годится. Что словарь г. Ягелло очень плох – в этом не может быть, конечно, двух мнений для лиц, знающих персидский язык. Мы всецело поэтому присоединяемся к общему мнению о качестве этого словаря, выраженному в брошюре г. Фози Хури». В заключении Карташеский высказывал мнение, что Ягелло «действительно высказал большую смелость и совершил большой грех, взяв на себя непосильную задачу издать персидско-русский словарь».

Статья капитана Карташевского, в которой помимо прочего подвергалась сомнению способность самого Фози Хури судить о персидском языке, вынудила последнего выступить с разъяснением в газете «Русский инвалид»[1225]. Фози Хури в очередной раз негативно высказался в адрес И. Д. Ягелло, который якобы «ввел в заблуждение Военное министерство или, по крайней мере, штаб Туркестанского военного округа, конечно, совершил грех перед своим непосредственным начальством и, главное, перед своей родиной».

Создавшаяся ситуация вынудила Главный штаб обнародовать свою позицию. Она была сформулирована в короткой заметке, опубликованной в газете «Русский инвалид». В ней сообщалось: «Так как словарь этот возбуждал толки в печати и ранее, и так как из заметки г. Карташевского можно вывести заключение, что о качестве труда полковника Ягелло уже составилось определенное мнение, Азиатская часть Главного штаба считает необходимым разъяснить, что в настоящее время производится рассмотрение этого словаря вполне компетентными лицами, и, ввиду обширности этого дела, предпринятая работа еще не закончена»[1226].

Обстановка вокруг ташкентских военных востоковедов и их деятельности к концу 1910 г. несколько урегулировалась, и казалось, что конфликт с генералом Блюмером и его сторонниками исчерпан. Однако в марте 1911 г. Блюмер вновь выступил с критикой в адрес Ташкентской офицерской школы и лично полковника И. Д. Ягелло. В двух номерах журнала «Разведчик» Блюмер опубликовал статью «Знаем ли мы Восток»[1227]. Поводом для нее стало обнародование Главным штабом проекта нового Положения об изучении офицерами восточных языков.

В статье Блюмер сконцентрировал свою критику на работах полковника Ягелло и его сотрудников, не сказав, в сущности, ничего нового. Он вновь резко высказался о персидско-русском словаре и заявил, что работа является переработкой устаревшего словаря[1228] британского ориенталиста Фрэнсиса Стейнгасса (Steingass Francis Joseph, 1825–1903) с «примесью какой-то индустанско-турецкой приправы, в конец изуродовавшей его», и что словарем нельзя пользоваться для чтения книг и газет по причине отсутствия в нем современной лексики. «При слабости своих познаний, – замечал Блюмер, – автор не был в состоянии лично модернизировать допотопный лексикон, дополнив его хоть самыми современными выражениями, а обратиться за советами к людям компетентным, вероятно, не допускало самолюбие ученого. <…> Появление подобных книг возможно только там, где лица, от которых зависит отпуск средств на них, абсолютно не в состоянии контролировать работу авторов. Всякий ориенталист остановил бы последних после прочтения первых же страниц их удивительных произведений»[1229].

Отзываясь о работе штабс-капитана А. В. Ефимова «Практическая грамматика языка фарси» Блюмер задавался вопросом: «<…> как можно было допустить преподавание персидского языка по грамматике, составленной в свободное от службы время офицером, весь ценз востоковедения которого ограничился двухгодичным посещением офицерских курсов в Ташкенте? Неужели надо быть ориенталистом для того, чтобы понять, что с подобной подготовкой никоим образом нельзя справиться с такой трудной задачей, как составление толкового учебника? Да и к чему было сочинять новую грамматику, когда так просто было бы выписать через любой книжный магазин нужное количество экземпляров уже существующих пособий, написанных самыми компетентными ориенталистами, например, “Краткую грамматику персидского языка” Мирзы Джафара»[1230].

Блюмер подверг сомнению возможность штаба Туркестанского военного округа контролировать процесс изучения восточных языков в Ташкентской офицерской школе. «Ориенталисты штаба Туркестанского военного округа, – замечал Блюмер, – берутся за все, что угодно. Есть даже “Переводчик” к читральскому наречию, составленный поручиком Тумановичем под редакцией полковника Ягелло. Откуда названные ученые могли знать язык какого-то полудикого народа, живущего в Северной Индии, где-то среди выступающих гор Гиндукуша, один Аллах ведает»[1231]. В заключении статьи он высказывал убеждение, что долголетний опыт деятельности школы восточных языков в Ташкенте привел к «бесконтрольному хозяйничеству разных самонадеянных и несведущих дилетантов»[1232].

Статья генерала Блюмера вновь заставила полковника Ягелло выступить с опровержением в прессе. «В статье этой, – писал Ягелло, – нет ничего нового, и является она повторением той литературы, которую этот же автор, сам или через подставных лиц, из-за чисто личных побуждений вот уже около трех лет посвящает моей особе на страницах периодической печати. Сначала статья появилась в одном каком-нибудь издании; через некоторое время, когда о ней уже начали забывать, она с тем же содержанием, но под другим громким названием и за другой подписью появлялась в третьем, и таким образом эта литература за три года обошла: “Разведчик”, “[Русский] инвалид”, “Московские ведомости”, “Этнографическое обозрение”, “Новое время” и даже выпускалась отдельной брошюрой. Во всех этих статьях фигурировали одни и те же сомнительные “факты”, одни и те же имена и те же “ссылки”. Во всех этих статьях слишком ясно проглядывала одна определенная цель – дискредитировать мою служебную деятельность во что бы то ни стало, не стесняясь никакими способами, вплоть до измышлений, извращений и распускания ложных слухов»[1233].

Далее в опровержении полковник Ягелло подвергает критическому обзору основные обвинения со стороны генерала Блюмера, предъявленные ему и ближайшим сотрудникам. Не рассматривая подробно содержание ответов полковника Ягелло по каждому пункту обвинений генерала Блюмера, заметим, что большинство ответов следует признать вполне удовлетворительными и обоснованными.

В заключении опровержения полковник Ягелло отмечал: «Не могу не выразить своего удивления, как человек, не получивший никакой теоретической подготовки по восточным языкам, весьма слабо знающий фарсидский язык, как он сам сознается в статьях в “Разведчике”, несмотря на восемь лет пребывания на посту инструктора в Тегеране, и обладающий по отношению к этому языку всеми недостатками, свойственными “самоучкам”, – как такой человек может рисковать высказывать свое некомпетентное мнение об этом языке?

Как может человек, ни разу не бывавший на Ташкентских курсах восточных языков, никогда не вступавший в беседу о них ни со мною, ни с одним из преподавателей или слушателей курсов, говорить о постановке дела на них, знании преподавателями языка, принятых руководствах, действительно достигаемых результатах и пр.?

Как может человек, не имевший даже по сие время на руках ничего, кроме незначительной части моего словаря – без предисловия, указателя сокращений и листа замеченных опечаток, – браться без разбора отдельных слов, правда, не за непосильную для него критику, а за огульную ругань по адресу всего труда?

Как может, наконец, человек, занимающий сравнительно высокое служебное положение, позволять себе измышлять и извращать факты, прибегать даже в официальной переписке ко лжи, подтасовке и передержкам и не брезговать для достижения объявленной им низменной цели “согнуть в бараний рог” никакими средствами, вплоть до безрезультатного вызова к себе из Ташкента и угощения в московских ресторанах нужных ему лиц для получения хотя какого-либо “материала” против меня?!

Мой доброжелатель не может уняться и продолжает обращаться за помощью к столичной печати, которую легче провести, так как она не знает меня и уже, конечно, поверит на слово г. Блюмеру и его “авторитетным” ссылкам.

Уж очень велико негодование К. Блюмера за отказ в свое время с моей стороны предоставить ему преподавание персидского и английского языка и участие в издании словаря и книжек. По-видимому, К. Блюмер никак не может примириться с тем, что до сих пор еще меня он не скушал, а полакомиться мною он решил во что бы то ни стало. Не мучает ли г. Блюмера именно хорошая постановка дела на курсах и ревностное отношение офицеров к своему делу?»[1234]

Скандалы 1910–1911 гг., доставившие много неприятностей руководству Туркестанского военного округа и стоившие немалых нервов полковнику И. Д. Ягелло, не имели какого-либо негативного последствия для его дальнейшей карьеры. В конфликте Ягелло показал удивительно высокую степень выживаемости. Ближайшим последствием скандалов стал отказ Главного штаба от дальнейших услуг Ягелло. По распоряжению начальника Главного штаба Ягелло передавались все имевшиеся в штабе экземпляры «Персидско-арабско-русского словаря» и затребована к возврату сумма в 2000 руб., отпущенная ему ранее в кредит для издания словарей[1235]. Продажей своего словаря и возвратом денег Главному штабу И. Д. Ягелло занимался вплоть до начала Первой мировой войны[1236]. Вместе с тем следует заметить, что скандалы все же имели последствия, они отбили у Ягелло малейшее желание заниматься разработкой словарей и учебных пособий, и вплоть до середины 1920-х годов он к этой теме больше не возвращался.

Конфликт Ягелло и туркестанских военных востоковедов с генералом Блюмером был не простым противостоянием личностей, проявлением симпатий и антипатий. Конфликт высветил ряд проблемых моментов в русском военном востоковедении, которые уже приобрели отчетливые очертания к началу Первой мировой войны. Одним из таких вопросов была неопределенность военного востоковедения, как отрасли общего востоковедения, в системе русской науки. Это отчасти явилось результатом общего раскола на рубеже XIX–XX веков классической системы русского востоковедения на две научные школы, по сути два антогонистичных лагеря – академическое востоковедение и практическое востоковедние. Как представители первой школы считали своих оппонентов выскочками и людьми сомнительного знания, так и последние смотрели на первых как на ретроградов и приверженцев уходящей эпохи. Конфликт между Блюмером и Ягелло фактически стал отражением наметившегося противостояния академического мира старой формации и «новой волны» востоковедов, сторонников практической школы. В глазах сторонников академической школы Ягелло и окружавшие его молодые востоковеды выглядели как «самонадеянные и несведующие дилетанты» (по определению Блюмера), которые покушались на установленную академиками монополию научного знания.

С другой стороны, события 1910–1911 гг. вокруг Ташкентской офицерской школы выявили еще одну проблему русского военного востоковедения – пагубность практики самоизоляции от академической востоковедной науки, попытки развивать целые отрасли научного знания собственными ведомственными силами, пусть и хорошо подготовленными и даже талантливыми.

В мае 1911 г. в Ташкентской офицерской школе восточных языков состоялись переводные экзамены для офицеров, закончивших двухлетний теоретический курс. Экзамены успешно сдали четыре офицера-слушателя: штабс-капитаны Рикс, Гарлицкий, Тутолмин и поручик Акимов[1237]. В соответствии с проектом нового Положения об изучении офицерами восточных языков (п. 13), в первый год по окончании теоретического курса офицеры-слушатели командировались во внутренние области Туркестана «со сплошным мусульманским населением». По распоряжению командующего войсками округа летом 1911 г. офицеры-слушатели командировались в следующие пункты Туркестанского края: штабс-капитан Рикс – в Керки, Келиф и Термез для изучения персидского и афганского языков; штабс-капитан Гарлицкий – в г. Ош Ферганской области для изучения сартовского и персидского языков; штабс-капитан Тутолмин – в Серахс и Кушку для изучения персидского и афганского языков; поручик Акимов – в Асхабад и Гаудан Закаспийской области для изучения языков персидского и индустани.

Для офицеров, командируемых в летние стажировки, окружной генерал-квартирмейстер утвердил разработанную полковником И. Д. Ягелло специальную учебную инструкцию[1238]. Она предусматривала изучение особенностей языков в районах командирования – их распространение, использование арабских корней в словах и выражениях, фонетические особенности и др. Офицерам предписывалось делать записи местных легенд, сказок, песен, пословиц, преданий и пр. При этом необходимо было делать фонетическую транскрипцию, перевод на русский язык и указывать место, время и источник получения сведений. В течение года слушатели должны были по каждому из изучаемых языков сделать переводы на русский язык восточных текстов объемом не менее 100 страниц крупного или 150 страниц обычного формата. При переводах вести списки слов и особых выражений с указанием значения, а сами переводы делать хорошим литературным языком с наименьшим отступлением от языка оригинала. Для контроля повседневной деятельности слушатели обязаны были вести дневник стажировки с записью хронологии поездок, работ и с указанием степени полезности пребывания в том или ином районе для целей учебного процесса. Отмечалась также необходимость совершенствования знаний в английском языке. Слушатели обязаны были отчитаться о выполнении учебной инструкции за месяц до окончания годичной стажировки.

Одновременно штабом округа были разработаны требования для переводных экзаменов, проводимых после окончания первого и второго года зарубежной командировки[1239]. Они содержали общие требования к познаниям слушателей в двух изучаемых языках по итогам зарубежных командировок и порядок оценки знаний.

Кроме учебной инструкции, офицеры-слушатели получили от штаба округа отдельную секретную инструкцию по ведению разведки. Текст инструкции, утвержденной окружным генерал-квартирмейстером, гласил: «В дополнение к учебной инструкции предлагаю Вам: 1) попутно следить за состоянием умов мусульманского населения в районе Вашего пребывания и за всеми умственными политическими и религиозными движениями (панисламизм), что явится весьма важным и в качестве материала, способствующего изучению языка; 2) в случае, если бы Вами были обнаружены какие-либо агитаторы или военные разведчики иностранных государств, прошу сообщить о таковых в управление генерал-квартирмейстера; 3) все это необходимо исполнять попутно, и без ущерба для изучения языка, и при этом совершенно секретно»[1240].

К подготовке офицеров со знанием восточных языков в Ташкентской офицерской школе проявило большой интерес командование 7-го округа Отдельного корпуса пограничной стражи, дислоцированного в Средней Азии. В июле 1911 г. штаб пограничного округа обратился с запросом о возможности подготовки в школе офицеров-восточников для нужд округа[1241]. Не исключено, что при этом штаб пограничного округа хотел использовать удачный опыт подготовки офицеров-восточников для войск Заамурского округа пограничной стражи в Восточном институте. Отвечая на запрос, начальник штаба Туркестанского военного округа сообщал, что штаб округа охотно пойдет навстречу намерению штаба пограничного округа приступить к подготовке офицеров, знающих восточные языки. В качестве временной меры предлагалось зачислять офицеров-пограничников вольнослушателями в персидско-сартовскую группу, что позволило бы офицерам изучить самостоятельно таджикский и киргизский языки. В случае желания готовить в школе офицеров с предоставлением им всех положенных по выпуску прав начальник штаба Туркестанского военного округа предлагал руководству пограничного округа войти с соответствующим ходатайством в Главный штаб[1242]. Несмотря на проявленный интерес, руководство пограничного округа не предприняло дальнейших шагов для практической реализации проекта.

В июле 1911 г. штаб Туркестанского военного округа получил из Главного штаба неутвержденный проект Положения об изучении офицерами восточных языков[1243]. В Приказе командующего войсками округа № 275 от 25 июля 1911 г. объявлялось о начале занятий на основаниях нового проекта. Приказом также объявлялось о наборе офицеров, желающих поступить в школу, и о приемных экзаменах.

29–30 сентября в помещении штаба округа состоялись вступительные экзамены для офицеров. Всего держали экзамен семь кандидатов: 7-го Туркестанского стрелкового полка поручик Кондратьев[1244], 6-го Туркестанского стрелкового полка подпоручик Грамолин, 15-го Туркестанского стрелкового полка подпоручик Зайончковский, 16-го Туркестанского стрелкового полка подпоручик Дульков, 13-го Туркестанского стрелкового полка подпоручик Воронович, 2-го Туркестанского саперного батальона подпоручик Романовский и 2-го Туркестанского стрелкового полка поручик Кожевников[1245]. Все офицеры успешно выдержали экзамен и поступили в школу. В начале октября к занятиям в школе был допущен еще один офицер – 16-го Туркестанского стрелкового полка штабс-капитан Борисов[1246]. Несмотря на то что проектом Положения об изучении офицерами восточных языков к приему в окружные подготовительные школы допускалось только пять офицеров, к набору офицеров на 1911–1912 гг. учебный год был применен пункт 5 (примечание) проекта, по которому конкретное число слушателей устанавливалось командующим войсками округа (при условии не превышения установленных денежных норм).

Преподавание в школе, по ходатайству заведующего полковника Ягелло, было поручено: языков индустани и персидского, а также основ арабской грамматики – полковнику Ягелло, афганского – штабс-капитану Лосеву, английского – поручику Машковцеву, военной статистики Средней Азии – Генерального штаба капитану Роту, китайского языка и курса разведки – штабс-капитану Стромилову, курса истории Востока – коллежскому советнику А. А. Семенову, мусульманского законоведения – действительному статскому советнику Н. П. Остроумову. Практикантами по восточным языкам состояли: по афганскому – Мирза Хусейн, по персидскому – Мирза Ибрагим-хан (природный перс из Тегерана), по сартовскому – Мулла Абдул Ганиев, по китайскому – Ли Цзинлин. Место практиканта по языку индустани оставалось вакантным[1247].

На вакантную должность преподавателя сартовского языка был назначен штабс-капитан Атаев, выпускник курсов языка индустани (вып. 1905 г.). Штабс-капитан Атаев, с детства знакомый с азербайджанским языком, за 14 лет службы в Туркестанском военном округе получил большой опыт работы с сартовским языком: в течение полутора лет исполнял обязанности участкового пристава в Ходжентском уезде Самаркандской области (с 1898 г.), в 1905–1906 гг. преподавал местные языки офицерам 7-го Мервского резервного батальона в г. Мерв, в 19091911 гг. состоял адъютантом в управлении Чарджуйского воинского начальника и по должности исполнял поручения, связанные с использованием сартовского языка. Кроме того, в течение двух лет (1907–1908) он совершил важную секретную рекогносцировку Индии[1248].

С получением Высочайше утвержденного Положения об изучении офицерами восточных языков полковник Ягелло приступил к изучению основных недостатков нового документа с тем, чтобы по истечении двухлетнего срока применения нового Положения подготовить «мотивированный доклад» о его основных недостатках и необходимых в нем изменениях[1249]. Такую же работу провел и штабс-капитан Стромилов, который представил руководству округа справку об основных расхождениях нового Положения с порядком изучения восточных языков, сложившимся в Туркестанском военном округе. Первым серьезным дефектом, выявленным в Положении 1911 г., стало отсутствие штатов окружных подготовительных школ; в документе не предусматривались штатные должности начальника школы и преподавателей, которые по-прежнему оставались в статусе прикомандированных к штабу округа или к строевым частям[1250]. Это приводило к большим организационным и служебным неудобствам, требовало постоянных переназначений офицеров, затрудняло чинопроизводство и пр. Пагубность этой практики, к примеру, наглядно видна из объемной переписки в штабе округа относительно преподавателя сартовского языка штабс-капитана Атаева, которого в течение одного года трижды прикомандировали к разным штабам и частям.

С началом занятий в школе остро встал вопрос с подходящим помещением для занятий. Новое Положение не предусматривало отвода отдельных помещений для размещения окружных подготовительных школ. До 1909 г. занятия в Ташкентской офицерской школе восточных языков происходили в помещении Ташкентского военного собрания, но вскоре это место было признано неудобным. С разрешения командующего войсками округа для занятий была приспособлена часть казармы конвоя генерал-губернатора. Двухлетний опыт показал полную непригодность этого помещения, в котором имелось всего четыре небольшие комнаты с маленькими окнами и без всяких удобств. В них невозможно было отдельно разместить слушателей пяти языковых групп, библиотеку и помещение для преподавателей. Весьма мешали посторонние звуки, раздававшиеся из смежных помещений, – «пение, игра на гармонике и крики казаков». Помещение находилось в удаленном от штаба округа Ташкентском районе, в котором офицерам было трудно снять подходящие квартиры. В связи с создавшимся положением полковник Ягелло просил окружного генерал-квартирмейстера помочь найти новое помещение[1251]. С разрешения командующего войсками округа в июле 1912 г. для размещения школы был снята просторная частная квартира с годовой платой в размере 1200 руб. в год[1252].

В конце апреля 1912 г. штаб округа получил из Главного штаба «Руководящие указания и программы к Положению об изучении офицерами восточных языков», утвержденные военным министром. В «Руководящих указаниях и программах» применительно к Туркестанскому военному округу (п. 7) предусматривалось изучение персидского, сартовского и афганского языков, причем каждый офицер изучал в равном объеме два восточных языка, один из которых являлся главным, другой – второстепенным. В зависимости от избранных языков в школе образовывались три языковые группы: персидско-сартовская (3 слушателя), сартовско-персидская (1 слушатель), афгано-персидская (1 слушатель).

Программы сразу вызвали ряд вопросов, которые поставили руководство Ташкентской офицерской школы в тупик. Главный из них – что делать с предстоявшими переводными экзаменами в связи с окончанием 1911–1912 учебного года. Офицеры, обучавшиеся на теоретическом курсе в 1910–1911 и 1911–1912 учебных годах, в качестве второго языка изучали индустани, который, по новой программе, исключался из курса обучения. Полковник Ягелло предлагал руководству округа обратиться в Главный штаб с просьбой в качестве исключения оставить для этой группы слушателей изучение языка индустани. Далее, новые программы предусматривали повышенные знания по английскому языку, который не изучался слушателями в требуемом объеме. Полковник Ягелло предлагал ограничить для этой категории слушателей знание английского языка до объема требований старой программы.

Ягелло также был не согласен с тем, что в новой программе в части Туркестанского военного округа не были предусмотрены учебные курсы разведки и мусульманского права. Недоумение Ягелло вызвало и положение новой программы о том, что при испытаниях офицеров по итогам заграничных командировок к уровню знания второстепенного языка предъявлялись те же требования, что и при окончании теоретического курса. Как заметил Ягелло, это приводило к тому, что «окончивший школу офицер может во второстепенном языке не совершенствоваться, а стоять, так сказать, на точке замерзания»[1253]. Другим узким местом программы было полное игнорирование значения для Туркестанского военного округа таджикского и туркменского языков.

По мнению Ягелло, программа также предусматривала нереалистичные требования к уровню знаний по восточным языкам после двух лет заграничных командировок – умение свободно и правильно передать содержание любой газетной статьи и содержание несложного текста книги военного содержания. «Первое требование, – замечал Ягелло, – конечно, очень желательно, но совершенно невыполнимо, на это нужно не три года, а десятки лет, второе же требование является очевидным противоречием первому. Кроме того, если существует много военной литературы на западных языках, то совершенно она отсутствует на восточных языках. Ввиду этого непонятно, о каких книгах военного содержания идет речь. По афганскому языку вышеупомянутые требования невозможны и даже лишни, так как газет, тем более литературы, на языке пушту почти нет, а пользуются же афганцы с этой целью литературным персидским языком»[1254].

К началу мая 1912 г., когда в общих чертах стали ясны основные недостатки новых программ к Положению об изучении офицерами восточных языков, группой востоковедов Туркестанского военного округа был разработан и предложен на рассмотрение командующего войсками округа проект нового Положения о курсе восточных языков в Ташкенте (далее «Положение о курсе»). Проект представляет значительный интерес в связи с историей Ташкентской офицерской школы восточных языков, а также как первая серьезная ревизия Положения об изучении офицерами восточных языков 1911 г. В связи с этим рассмотрим этот вопрос более подробно.

Проект Положения о курсе прошел фазу интенсивных доработок, прежде чем был оформлен в виде окончательного документа. Предварительная работа над итоговым документом включала разработку трех проектов, представленных в виде отношения командующего войсками округа на имя начальника Главного штаба (апрель 1912 г.)[1255] и двух рапортов на имя военного министра (май 1912 г.)[1256]. Эти документы определены нами как проекты (на них отсутствуют регистрационный номер и дата). В окончательной редакции сводный документ состоял из двух частей – объяснительной записки командующего войсками округа и собственно проекта Положения о курсе восточных языков в Ташкенте. Он был представлен в рапорте на имя военного министра, подписанном А. В. Самсоновым 31 августа 1912 г.[1257] Документ был рассмотрен военным министром генералом от кавалерии В. А. Сухомлиновым 15 сентября 1912 г., но не содержит каких-либо резолюций министра.

В рапорте командующим войсками была высказана общая мысль, что, несмотря на годы подготовки военных специалистов и затраченные при этом средства, обеспеченность армии языковыми специалистами оставалась неудовлетворительной. Командующий подверг критике деятельность Азиатского отдела Главного штаба при разработке нового Положения 1911 г., отметив, что «вовсе не были приняты во внимание представленные вверенным мне округом проекты» и что Положение по прошествии двух лет его применения показало свою «полную непригодность»[1258]. Эта довольно резкая оценка деятельности Азиатского отдела отсутствовала в проектах документа, однако имевшееся в них указание на конкретных виновников – генерала Цейля и полковника Давлетшина – было опущено в итоговом документе.

Проект нового курса восточных языков рассматривался командующим как часть общей задачи по «реорганизации всего дела изучения Азии». А. В. Самсонов призывал не смотреть на военное востоковедение как на «побочную отрасль знаний, которая может быть совмещена со всеми другими обязанностями строевых офицеров, а что напротив, оно должно быть выделено в особую самостоятельную специальность (курсив мой. – М. Б.) и только при этом условии может дать серьезные результаты»[1259].

А. В. Самсонов считал, что офицеры-востоковеды должны находиться в «сфере своей специальности» до окончания срока службы. Фактически это мнение солидаризировалось с идеей создания в русской армии Корпуса офицеров-восточников, с передачей ему вопросов подготовки и прохождения службы военными востоковедами. Предложение об учреждении корпуса было высказано в одном из проектов документа, но затем опущено ввиду необходимости дальнейшей проработки вопроса.

Для потребностей армии Самсонов предлагал готовить преимущественно офицеров-разведчиков, а уже затем военных переводчиков. Он считал, что основные усилия необходимо сосредоточить на подготовке теоретически подготовленных специалистов. Самсонов призывал окончательно признать ущербность и бесперспективность концепции самостоятельного изучения офицерами восточных языков[1260]. Программу Ташкентской офицерской школы он предлагал дополнить изучением языка индустани в связи с тем, что «существующее ныне соглашение с Англией[1261] вряд ли должно делать нас близорукими, и [нельзя] пренебрегать подготовкой к могущим произойти случайностям»[1262]. Это положение отсутствовало во всех проектах итогового документа. Примечательно, что в рапорте Самсонова не оказалось отдельного обоснования необходимости курса китайского языка. В то время как в проектах этот тезис постоянно присутствовал, и даже указывалось, что «при оставлении его [китайского отделения] в настоящем жалком положении округ в этом отношении окажется при наступлении войны в положении Квантуна в 1904 г.»[1263].

Проект Положения о курсе представляет собой достаточно объемный документ, он состоит из 56 пунктов основного документа и четырех приложений – «Штат курса восточных языков в Ташкенте», «Нормальный ежегодный расход по новому проекту», «Командировки после двухгодичного обучения на курсе» и «Список должностей, связанных со знанием восточных языков, религии и быта туземцев, которые могут быть предоставлены офицерам-восточникам». Текст проекта сопровождается пояснительной запиской. За основу проекта были взяты действовавшие положения об изучении офицерами восточных языков 1911 г. и об интендантском курсе 1906 г.[1264], а также упраздненных курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД и языка индустани в Ташкенте.

Как отмечалось в проекте, курс восточных языков в Ташкенте создавался с целью «обеспечить войска и учреждения Туркестанского военного округа офицерами, знающими главнейшие языки туземного населения Туркестанского края и стран с ним сопредельных, а также основательно ознакомленных с современным устройством и бытом последних» (п. 1)[1265].

Курс состоял из двух отделений – персидско-тюркского и китайского и двух классов – младшего и старшего; срок обучения двухлетний. По окончании курса офицеры командировались для практического изучения восточных языков в пределах округа и за границу (п. 2). В пояснительной части к этому пункту проекта отмечалось: «Разделение курса на два отделения – персидско-тюркское и китайское – обусловлено необходимостью обеспечить войска и учреждения округа офицерами-восточниками как по отношению Персии и Афганистана, так равно и Китая. Увеличение срока теоретического обучения с одного года до двух лет необходимо ввиду невозможности усвоить за один год тот минимальный запас грамматических правил, слов и тонкостей языка, без которых нельзя перейти к самостоятельному совершенствованию в изучаемых языках. Вместе с тем установление двухлетнего срока обучения на курсе даст возможность сократить с двух лет до одного бесконтрольное продолжительное пребывание офицеров (два раза в одному году) в командировке с практической целью. Китайское отделение курсов может обслуживать также и Омский военный округ, отстоящий от Ташкента ближе, чем от Владивостока, куда в настоящее время командируются офицеры Омского военного округа с целью изучения восточных языков»[1266].

Нетрудно заметить, что в этой части проекта фактически предусматривалась надстройка над фундаментом имевшегося ранее курса языка индустани, с дополнением его китайским отделением и обязательной годичной языковой стажировкой. Этот момент не остался без внимания Азиатской части Главного штаба, где считали, что в Ташкенте проектируют вновь создать «нечто вроде бывшего курса восточных языков с преобладающим теоретическим обучением»[1267].

Проект предусматривал введение на курсе штатных должностей: начальника курса (полковник – генерал-майор), трех преподавателей персидского, тюркского и китайского языков (полковник), 25 обучающихся офицеров (на персидско-тюркском отделении – 20 чел., на китайском – 5 чел.), двух писарей и двух рядовых (сторожа и посыльного). Для штатных сотрудников курсов предусматривалось денежное содержание. По действовавшему Положению 1911 г. заведующий окружной подготовительной школой и преподаватели получали вознаграждение только за чтение лекций. Должность преподавателей определялась чином полковника с целью «удержать возможно дольше на курсе этих лиц, так как успех в изучении языков будет прогрессировать с увеличением опыта их». Делопроизводство на курсе и заведование учебной частью предполагалось передать одному из преподавателей за дополнительное вознаграждение. Штатные обязанности всех сотрудников курса регламентировались в соответствующих пунктах проекта (раздел VI, «О чинах курса»).

Управление курсом соответствовало порядку, предусмотренному Положением 1911 г. Новым моментом было учреждение на курсе учебного комитета для обсуждения вопросов научной и учебной деятельности. Эта идея была заимствована из Положения об интендантском курсе (1906 г.). Учебный комитет состоял из начальника курсов (председатель), всех преподавателей и старшего адъютанта разведывательного отделения штаба округа (п. 50). К участию в работе комитета могли привлекаться и посторонние лица, но без предоставления права голоса (п. 51). Введение в состав членов учебного комитета начальника разведывательного отделения объяснялось в проекте следующим образом: «Курс, комплектуя преимущественно офицеров для разведки, находится в весьма тесных отношениях к разведывательному отделению окружного штаба. Та или иная постановка учебного дела в школе прежде всего и непосредственно отражается на названном отделении. Поэтому весьма желательно непосредственное участие в делах курса ответственного начальника отделения»[1268].

Вопросы приема на курс и программы вступительных экзаменов, порядка прохождения учебного курса, переводных экзаменов, отчисления с курса и пр. регулировались на основе действовавшего Положения 1911 г. На курс в качестве сверхштатных слушателей без предварительного испытания могли поступать офицеры Генерального штаба, состоявшие в войсках и управлениях округа (п. 17). Эта возможность впервые была оговорена в Положении о курсе языка индустани и, в силу положительного опыта применения, была повторена в новом проекте курсов.

На курсе в качестве главных предметов предполагались следующие языки: основные – персидский, сартовский, китайский; второстепенные – афганский, индустани, туркменский, киргизский и основы арабского языка. Кроме восточных языков программа включала в себя: курсы китаеведения, мусульманского права, военной географии, истории Востока и разведки (п. 24). В зависимости от изучаемых двух восточных языков курс делился на языковые группы: персидско-афганскую (4 офицера-слушателя), персидско-индустанскую (4 офицера-слушателя), персидско-сартовскую (4 офицера-слушателя), сартовско-киргизскую (4 офицера-слушателя), сартовско-туркменскую (4 офицера-слушателя), китайско-сартовскую (3 офицера-слушателя), китайско-английскую (2 офицера-слушателя). Основы арабского языка и английский язык изучались слушателями первых пяти групп, китаеведение – слушателями двух последних групп. Курсы мусульманского права, военной географии, истории Востока и военной разведки были обязательны для всех слушателей (п. 24).

Как видно из проекта курса, набор изучаемых языков был достаточно широк; кроме того, сделан значительный уклон в сторону изучения языков коренных народов Туркестанского края, что, очевидно, было связано с задачами по подготовке кадров для военно-народного управления, а также в связи с необходимостью противодействия усиливавшимся панисламистским и пантюркистским настроениям среди мусульманских народов Средней Азии.

Новым моментом в проекте стали изменения в организации языковых стажировок офицеров-слушателей. Было признано целесообразным отказаться от двух лет стажировок (внутриокружной и зарубежной) и оставить только стажировку после окончания двухлетнего теоретического курса. На время летнего перерыва занятий между первым и вторым курсом офицеров-слушателей предполагалось прикомандировывать к разведывательному отделению штаба округа, а наиболее успешных – к разведывательным пунктам округа (п. 29). В пояснительной части к этому пункту проекта отмечалось: «Командирование это будет очень полезно, так как даст практику в применении изучаемых языков и познакомит с практическими приемами разведки»[1269].

По окончании двухлетнего теоретического курса и сдачи экзамена офицеры-слушатели командировались для практического изучения языков: слушатели персидской группы языков (не более 10 чел.) – на шесть месяцев в пределах округа и на шесть месяцев в Персию; тюркской группы языков (не более 6 чел.) – на один год в пределах Туркестанского военного округа; китайского отделения (не более 4 чел.) – на один год в Западный Китай. При этом офицеры персидской группы получали право на зарубежную командировку только после сдачи в Ташкенте проверочного экзамена особой экзаменационной комиссии (п. 30). После завершения годичной командировки офицеры-слушатели сдавали проверочный экзамен (п. 31). Все остальные вопросы, связанные с языковыми и страноведческими стажировками, регулировались на основе действовавшего Положения 1911 г.

По окончании курса офицеры обязаны были прослужить в войсках и учреждениях Туркестанского военного округа четыре с половиной года, т. е. по полтора года за год обучения на курсе, из них два года – в пунктах, указанных штабом округа (п. 40). Под ними понимались разведывательные пункты округа на границе с Персией, Афганистаном и Китаем.

В проекте отмечалась необходимость создать на курсах специальную востоковедную библиотеку и предусматривались условия к ее созданию – право беспошлинной и не подлежащей цензуре выписки из-за границы учебных пособий и книг, бесплатного получения законодательных актов и изданий Военного министерства, приобретения по номинальной цене продукции Военно-топографического управления Генерального штаба (пп. 53–55).

В проекте также предусматривалось право иметь свой собственный печатный орган для публикации в нем «всех законоположений, приказов, отчетов и прочих сведений, касающихся курса и лиц к нему причастных» (п. 56). Это положение во многом было обусловлено удачным опытом деятельности «Вестника Ташкентской офицерской школы восточных языков», который не являлся официальным органом школы, а издавался группой частных лиц.

Ежегодная стоимость ташкентского курса оценивалась создателями проекта в 37 162 руб., из которых на содержание курса предназначалось 19 112 руб., на командировки 20 офицеров – 15 650 руб., на командирование одного преподавателя («для освежения и приобретения знаний») – 2400 руб.[1270]

Весьма интересным документом является приложение к проекту ташкентского курса «Список должностей, связанных со знанием восточных языков, религии и быта туземцев, которые могут быть предоставлены офицерам-восточникам». «Список» важен в том отношении, что он определяет круг должностей, подлежащих к занятию офицерами – выпускниками ташкентского курса. Круг этих должностей подразумевал несколько категорий: в пределах Туркестанского края – учебная часть курсов в Ташкенте (4), Памирский отряд (7), штаб Туркестанского военного округа, включая должности в разведывательных пунктах (8), строевые части войск (40); военные представители за границей (8). Кроме того, предусматривалась возможность назначения выпускников курсов на должности по линии военно-народного управления, в ГУГШ, на должности помощников военных агентов, военных секретарей при консульствах в Маньчжурии, Западном Китае и Корее и пограничных комиссаров.

Всего подразумевалось занятие 67 должностей, большинство из которых еще не существовали в действительности, и их предстояло создать. Из указанных в «Списке» должностей на момент его составления в штабе Туркестанского военного округа имелось лишь четыре штатные и сверхштатные должности, подлежавшие занятию офицерами-восточниками: заведующий окружной подготовительной школы восточных языков; офицер, бессрочно прикомандированный к штабу округа (в разведывательном отделении); начальник Ташкурганского поста (в Кашгарии) и заведующий противочумной охраной в Персии. Причем только две последние должности были предусмотрены «Временными правилами об офицерах-восточниках, привлекаемых к работам по сбору и обработке сведений о сопредельных с Россией азиатских государствах», утвержденными военным министром 19 декабря 1909 г. В утопическом предположении иметь в будущем дополнительные 63 штатные должности и заключался один из главных изъянов нового проекта. Ни государственные финансы России, ни реальные потребности Военного министерства того времени не могли послужить основанием для создания указанного количества служебных должностей.

Таково в общих чертах содержание проекта Положения о курсе восточных языков в Ташкенте. Проект представляет собой серьезную проработку модели подготовки военно-востоковедных кадров с учетом опыта деятельности офицерского курса восточных языков при Азиатском департаменте МИД, курса языка индустани в Ташкенте и первых результатов применения Положения об изучении офицерами восточных языков 1911 г. Это был последний крупный проект во всей системе русского военного востоковедения из появившихся в русской императорской армии в период между русско-японской и Первой мировой войнами. Несмотря на отдельные изъяны (чрезмерная детализация, отсутствие указаний на меры по стимулированию учебного процесса, о будущем статусе выпускников и пр.) и спорность части положений (количество изучаемых языков, второстепенный статус языков индустани и афганского и пр.), проект по глубине проработки вопросов и системности подходов представляет собой лучший интеллектуальный продукт из числа разработанных в региональных центрах русского военного востоковедения.

В связи с предстоящим командированием офицеров летом 1912 г. во вторую годичную языковую стажировку (зарубежную) штабом округа в феврале 1912 г. были запрошены русские дипломатические и военные представительства за рубежом с просьбой указать пункты в Восточной Персии и Западном Китае, наиболее подходящие для целей стажировки. Запросы были отправлены генеральному консулу в Тегеране И. Ф. Похитонову, офицеру на правах военного агента в Хорасане подполковнику Л. Н. Скурату, и. о. консула в Турбети-Хейдари М. М. Лыткину, консулу в Сеистане барону А. А. Черкасову, пограничному комиссару в Гумбет-Кабузе полковнику К. В. Лаврову, консулу в Астрабаде А. Я. Миллеру, консулу в Мешхеде князю А. М. Дабиже, генеральному консулу в Кашгаре С. В. Сокову и консулу в Кульдже С. А. Федорову.

Представляют интерес ответы должностных лиц, в которых содержатся сведения о языкой ситуации в предполагаемых районах языковых стажировок офицеров-слушателей. Пограничный комиссар в Гумбет-Кабузе сообщал, что в районе комиссарства имеется лишь один населеннный пункт – Гумбет-Кабуз, служащий местом пребывания комиссара и его конвоя. Все окрестное туркменское население живет по аулам, которые не могут служить местом командирования офицеров[1271].

Генеральный консул в Тегеране в качестве наиболее подходящего места для стажировки в персидском языке назвал Тегеран, а в тюркском языке – Тавриз и весь район Азербайджанской провинции. Консул в Астрабаде указал на города Астрабад и Барфруш. Консул в Кульдже сообщил, что в случае принятия решения штабом округа о командировании офицера в Илийский край для изучения персидского и сартовского языков единственным подходящим местом может служить Кульджа, где можно найти сартов, персов, афганцев, индийцев, кашмирцев и бадахшанцев. Генеральный консул в Кашгаре, напротив, считал, что «Кашгария является более подходящим местом, чем Илийский край, так как в последнем преобладает наречие таранчинское, а не чисто сартовское, и, кроме того, в Кульдже вряд ли можно найти лиц, владеющих персидским языком и могущих преподавать таковой»[1272].

Консул в Сеистане указывал на города Бирджанд и Хусейнабад, где «без особого труда возможно встретить интеллигентных туземцев, владеющих литературным наречием персидского языка (фарси), которые охотно согласились бы практически заниматься с упомянутыми офицерами. Что касается средних и низших классов здешнего населения, то они, как и всюду в Восточной Персии, говорят весьма своеобразным, сильно испорченным наречием, усвоение которого следует считать даже нежелательным. Тюркские наречия в Сеистане и Каинате совершенно отсутствуют, за неимением среди населения племен соответствующего происхождения»[1273].

В ответе состоящего при Генеральном консульстве в Хорасане офицера на правах военного агента отмечалось: «Хорасан <…> является вообще не совсем удачным местом для командирования лиц, ставящих себе целью практическое изучение персидского языка. Причина тому простая – в Хорасане говорят на не особенно важном персидском языке, что помимо семилетнего опыта подтверждается и народной поговоркой, характеризующей говор человека, употребляющего неправильный, грубый персидский язык, как “говор хорасанца”. <…> Из всех пунктов Хорасана пригодным для означенной цели является, пожалуй, исключительно город Мешхед по обилию в нем образованных персов, говорящих на хорошем персидском языке, а также ввиду большого выбора опытных и недорогих учителей. Минусом Мешхеда в этом отношении является слишком большая, особенно с приходом нашего отряда, европейская, главным образом русская, колония, наличность которой обеспечивает молодому офицеру массу развлечений и удовольствий, которые при недостаточно установившемся характере могут, пожалуй, заставить его забыть главную цель пребывания в персидском городе и, во всяком случае, отозваться на успехе занятий, для подтверждения какового опасения имеются прецеденты. Это с одной стороны, а с другой, то же обстоятельство сделало русский язык настолько распространенным в Мешхеде, что, беседуя с русским, недостаточно хорошо говорящим по-персидски, перс обыкновенно прибегает к какому-то упрощенному, ломаному языку, пересыпая его достаточно неудобопонимаемыми русскими и татарскими словами, полагая, вероятно, что в таком виде язык легче будет пониматься собеседником. Для человека, недостаточно хорошо знакомого с персидским языком, будет, пожалуй, довольно затруднительно определить, где кончается этот жаргон и начинается чистый язык.

<…> Что же касается тюркских наречий, то в Хорасане я не могу указать ни одного пункта, который бы являлся хоть сколько-нибудь подходящим в смысле практического изучения этих наречий. На севере, востоке и юго-востоке его есть много селений, сплошь заселенных курдами, туркменами, хезаре и другими племенами монголо-татарской группы, но, как мне пришлось убедиться во время своих поездок по Персии, все эти племена, в силу своего постоянного общения с персами, значительно утратили чистоту своего родного языка»[1274].

Интересно, что в результате изучения мнений русских военных и дипломатических представителей в Персии и Западном Китае о местах проведения языковых стажировок полковник Ягелло высказался за командирование слушателей не в районы распространения нормативного языка, а в местности, где имелись диалектные влияния (от чего как раз и предостерегали консулы). Обосновывая такой подход, полковник Ягелло отмечал: «Имея в виду необходимость прохождения в школе чистых основных (персидского и тюркского) восточных языков, командируемым за границу офицерам следует ставить целью совершенствование не в чистом основном восточном языке, который существует только в кабинете ученого, а в жаргоне (подчеркнуто Ягелло. – М. Б.) языка, на котором действительно говорят жители данной пограничной местности, со всеми присущими ему лексическими особенностями; тогда только возможно рассчитывать на создание комплекта практических знатоков восточных языков»[1275].

Нельзя не заметить, что такой подход испытывал на себе сильное влияние идеи о важности подготовки кадров военных разведчиков, работа которых по преимуществу велась в приграничной и ближайшей к границе оперативной полосе сопредельных государств. В действительности это приводило к известному дуализму в общей системе обучения, к противоречию между теоретической и практической подготовкой слушателей, когда вместо закрепления полученных теоретических знаний по нормативному языку им предлагалось приступить к изучению его диалектных форм.

Испытание офицеров в мае 1912 г., завершивших годичную командировку и поступающих в школу в 1912–1913 учебном году, командующий войсками разрешил по старым программам. Как известно, ряд предметов старой программы школы: курсы разведки, мусульманского права, истории Востока и языка индустани – был исключен в новой программе. По мнению штаба округа, «прекращение преподавания этих предметов, особенно мусульманского права и курса разведки, нанесло бы существенный ущерб подготовке офицеров, привлекаемых на практике по преимуществу к разведке и изучению сопредельных стран»[1276]. По решению командующего войсками округа, преподавание вышеуказанных предметов было оставлено в программе школы с отнесением расходов (1240 руб. в год) на общий бюджет школы.

В мае 1912 г. состоялись переводные экзамены для офицеров, окончивших одногодичный теоретический курс. Всего экзаменовались шестеро офицеров: поручики Кондратьев, Грамолин, Кожевников, Зайончковский, Воронович и подпоручик Романовский[1277]. Наилучший результат показал поручик Кондратьев. Среди экзаменующихся офицеров присутствовал обер-офицер для поручений при штабе Туркестанского военного округа Генерального штаба капитан Г. А. Шпилько, самостоятельно изучавший в Ташкенте персидский язык. В августе того же года он был назначен начальником Памирского отряда, которым командовал до начала Первой мировой войны.

О выпуске из школы пяти офицеров-восточников была осведомлена и британская разведка. Исполняющий обязанности военного атташе при британском генеральном консульстве в Мешхеде капитан Г. Блэр доносил в Симлу, что поручики Кондратьев и Грамолин изучали в школе языки персидский и урду, два других – персидский и сартовский и еще один офицер – персидский и пушту[1278].

Офицеры, сдавшие переводной экзамен, летом 1912 г. отправлялись в первый год языковой стажировки (в пределах округа): поручик Кондратьев – в Самарканд и Пенджикент для совершенствования в персидском языке и языке индустани; поручик Грамолин – в Бухару и Асхабад (персидский язык и язык индустани); подпоручик Романовский – в Старый Ташкент и кишлак Нанай (сартовский, персидский языки); поручик Кожевников – в Старый Ташкент и кишлак Той-Тюбе (сартовский и персидский языки); поручик Зайончковский – на Кушку и в Тахта-Базар (афганский, персидский). При этом первый язык указывался в качестве главного, второй – второстепенного. В первую годичную командировку генерал-квартирмейстер испрашивал Главный штаб направить не пять, как было предусмотрено Положением, а шесть слушателей, в счет остатка средств за 1911 г. Однако в этом ходатайстве было отказано, и поручик Воронович на период годичной командировки был прикомандирован к штабу 3-й Туркестанской стрелковой бригады в Термезе в качестве переводчика сартовского языка.

4 сентября 1912 г. состоялись экзамены офицеров, завершивших первый год командировки для практического изучения восточных языков. Сдавали экзамены пятеро офицеров-слушателей: штабс-капитаны Рикс, Гарлицкий, Тутолмин, поручики Акимов и Сергеев. По результатам экзаменов трое офицеров – штабс-капитаны Рикс, Галицкий и поручик Акимов – сдали экзамен на «отлично» и были удостоены денежной награды в размере 300 руб. каждому.

Для участия в работе экзаменационной комиссии Главным штабом в Ташкент был командирован производитель Азиатской части полковник А. Давлетшин, которому было поручено ознакомиться на месте с опытом применения нового Положения и программ к нему. Начальник Главного штаба в письме к начальнику штаба Туркестанского военного округа, в связи с предстоящим экзаменом, отмечал, что экзамен должен был выяснить «не только степень знания данных лиц, но главным образом – целесообразность или, наоборот, непригодность принятой Военным министерством новой системы изучения офицерами восточных языков»[1279]. Как замечал генерал Михневич, новая система уже вызвала критику известных русских востоковедов, считавших, что заложенный в ее основание принцип широкой «самостоятельности и самодеятельности» офицеров противоречит опыту изучения восточных языков.

Сохранилось одно редкое свидетельство о ходе сентябрьского экзамена – частное письмо члена экзаменационной комиссии штабс-капитана В. В. Лосева к одному из офицеров-слушателей младшего курса с описанием хода экзаменов и вытекающими из опыта экзамена рекомендациями. Ввиду важности документа для целей настоящей работы приведем его содержание по возможности полно.

«На экзамене присутствовали полковник Давлетшин. <…> Нужно иметь в виду, что экзамен производился очень строго. По главному предмету (персидский язык), прежде всего, задавался “Гулистан”, попадались 200-е и 300-е с хвостиками страницы[1280]. Затем Иван Дионисьевич [Ягелло] делал краткий разбор[1281] попадавшихся в тексте слов (переводилось строчек 15–20). Затем давалась газета “Бухара-и Шериф”[1282] (строк 15), причем [те], кто переводил без различных вопросов (все переводили без словаря) и кто не говорил: “Этого слова я не знаю”, – тот и выдержал “отлично”. Затем полковник Давлетшин задавал на доске по-русски такую приблизительно фразу: “Напишите записку, что 1) для передвижения отряда в такой-то пункт и для перевозки груза отряда необходимо 100 верблюдов, 50 лошадей, 20 ишаков, 70 арб; 2) позови старшину и вели ему, чтобы для отряда доставили 500 пудов муки”. Вообще, перевод с русского в виде записок.

Затем практикант становился в положение туземца, ему генерал Федяй и полковник Давлетшин задавали устные вопросы на военные темы. Офицер переводил, практикант давал ответ, и офицер снова переводил на русский язык. Для этого нужно было знать даже такие термины, как половодье, разлив, сель, буря, переправа и вообще все военные термины.

Затем спрашивались арабские основы: склонение, двойственное и единственное число, маздары[1283] и производные их, числительные от 10 и т. д., [все] что проходили в [подготовительной] школе. Специального диктанта не было. Второстепенные предметы[1284]. Прежде всего, перевод с русского [вроде]: “Был ли ты в крепости Герат? Какой величины крепость? Сколько верст в окружности? Есть ли ров, глубина и ширина его?” – и т. п. на эту тему. Необходимо также знать возможно больше военных терминов письменно и устно.

Затем полковник Ягелло спросил полковника Давлетшина, как хотите, чтобы по индустани офицер переводил незнакомый или же знакомый текст. Под первым разумелось “Тота кохани”[1285], под вторым – “Четыре дервиша” – “Баго-Бахар”. Полковник Давлетшин, конечно, захотел незнакомый, и индусы[1286] начали переводить “Тота кохани”, не спрашивая ни у кого ни одного слова и не заглядывая в словарь. Попутно во время перевода спрашивалась грамматика и легкий разбор. Разговоров не было, но лучше упражняться. По афганскому и сартовскому языку – чтение знакомого текста и грамматический разбор. Гарлицкий с места начал переводить сартовскую газету, чем и произвел дивное впечатление и заработал “отлично”. Вообще наблюдается явление, что чем на второстепенном предмете покажете больше знаний, тем легче вообще заработать отметку “отлично”, к которой они [экзаменаторы] относятся очень и очень строго.

Вот, дорогой, имейте это в виду, читайте “Бухара-и Шериф” и афганскую газету на персидском языке, переводите то, что Вам дано в виде знакомого текста, запоминайте хорошенько слова, делайте их разбор, особенно обратив внимание на то, что “и” у сущ[ествительного] на конце придаст слову определенный или неопределенный характер, привыкайте громко и смело отвечать, практикуйтесь в разговоре, запоминайте различные слова, отличайте арабское происхождение их по известным признакам, запоминайте более военных терминов, упражняйтесь в составлении легких фраз письменно, не делая в военных терминах и простых словах ошибок, пишите легкие записки, и Вы постигнете всю бездну премудрости, если позубрите в письменном виде арабские основы с разбором слов, и с проставлением всех харакатов[1287], и с указанием производных форм»[1288].

Вышеприведенное письмо представляет взгляд на экзамен и уровень подготовки слушателей, что назвается, изнутри «корпорации», глазами преподавателя курсов. Не менее интересен в плане сопоставления и взгляд полковника А. Давлетшина на результаты постановки учебного процесса в Ташкентской офицерской школе восточных языков. В официальном отчете по итогам командировки в Туркестанский военный округ он отмечал: «В Ташкенте подверглись испытанию пять офицеров. Все они до командировки имели 2-летнюю теоретическую подготовку: год пробыли в закрытом ныне курсе языка индустани, а на следующий год были приняты в окружную подготовительную школу. Таким образом, обучение этих офицеров шло не вполне тем путем, какой установлен новым Положением, и потому судить по этим офицерам о результатах нового порядка изучения восточных языков было бы не совсем правильно.

Все эти офицеры изучали, как главный предмет, персидский язык. Знания их по этому языку вполне удовлетворяют установленным программой нормам для оставления в командировке на следующий год. Читают как печатный, так и рукописный текст бегло, толково разбираются в прочитанном. Пишут удовлетворительно, хотя очень слабы в отношении каллиграфии, что, понятно, существенного значения не имеет. Знают грамматику и при том при объяснениях вдаются в такие мелочи, которые при практическом изучении языка, казалось бы, не могут иметь значения. Вполне удовлетворительно ведут с практикантом беседу на легкие темы, хотя при этом нельзя не указать, что практикант (перс) старался говорить чересчур уже ясно, раздельно и внятно и слишком быстро понимал обращенные к нему по-персидски экзаменующимися фразы, чего в действительности офицеры, конечно, не встретят. Единственный серьезный упрек мог бы быть сделан в отношении произношения; по-видимому, неправильное произношение усвоено ими в школе, и командирование в этом отношении, кажется, принесло уже мало пользы. Поручик Сергеев, который был в школе более короткое время (был в командировке в Кушке), выгодно отличается от других лучшим произношением.

Как второстепенный предмет изучался: двумя офицерами (поручики Акимов и Сергеев) – индустанский язык, двумя (штабс-капитаны Рикс и Тутолмин) – афганский и одним офицером (штабс-капитан Гарлицкий) – сартовский язык. Знания офицеров по второстепенным языкам, насколько можно было судить по ответам на экзаменах, вполне удовлетворяют требованиям программы»[1289].

Таким образом, личное присутствие на экзамене полковника А. Давлетшина не вскрыло серьезных недостатков в организации учебного процесса в Ташкентской офицерской школе. Указания Давлетшина на такие недостатки у офицеров-слушателей, как плохое произношение и слабые навыки в каллиграфии представляются вполне обоснованными. Во всяком случае, в приведенных выше рекомендациях штабс-капитана Лосева к одному из слушателей школы о необходимости уделять внимание каллиграфии ничего не говорится. Проблема с произношением могла быть результатом недостаточного внимания к этому разделу языковой подготовки со стороны самого полковника Ягелло, как заведующего школой, который, как известно, призывал уделять больше внимания диалектам и жаргону.

По окончании экзамена полковником Давлетшиным было созвано рабочее совещание с участием преподавателей школы и офицеров, бывших в зарубежных командировках, для обсуждения вопросов, связанных с введением в действие нового Положения об изучении офицерами восточных языков. Как отмечал в своем отчете Давлетшин, руководство Туркестанского военного округа считало новую систему непригодной для потребностей округа и представило руководству Военного министерства свой собственный проект, в котором предлагало установить более продолжительную теоретическую подготовку слушателей. Давлетшин сообщал, что разъяснил участникам совещания, что преждевременно проектировать новое Положение, когда еще не имеется ни одного выпуска офицеров, прошедших подготовку по новой системе. Давлетшин также сделал разъяснение причин, по которым невозможно было ввести в программу Ташкентской офицерской школы курс мусульманского права и оставить преподавание языка индустани и китайского языка. Он отмечал, что со всеми его доводами участники совещания вполне согласились и что высказанные мнения о непригодности новой системы разделяются не всеми местными специалистами.

Примечательно, что донесение Давлетшина не акцентировало внимание на реальных проблемах туркестанских военных востоковедов и возможных путях их решения, напротив, оно создавало благостную картину, что новая система изучения восточных языков работает, дает результаты, и, что несмотря на имеющиеся проблемы, в целом система признается целесообразной и не встречает замечаний. Между тем проблемы только множились, о них во весь голос заявляли не только полковник Ягелло и его ближайшие сотрудники, но и руководство Туркестанского военного округа.

В апреле 1912 г. полковник Ягелло, ознакомившись с рекомендациями русских военных и дипломатических представителей в Персии и Западном Китае, подготовил доклад с указанием желательных районов для командирования офицеров-слушателей, отправлявшихся во вторую годичную стажировку (заграничную). В докладе указаны следующие пункты: для изучения персидского языка – города Мешхед (в Хорасане), Бирджанд (в Каинате), Хусейнабад или Нусретабад (в Сеистане), Астрабад, Бендер-Гяз, Кара-Су, Мешедиссер, Барфруш и Тегеран – «вообще [район] на севере, востоке и на юго-востоке северо-восточной части Персии»; для изучения тюркских языков – Кашгар (с одновременным изучением персидского языка), Тавриз и «вообще северо-восточная часть Персии»[1290]. Столь широкий выбор мест командирования поставил штаб округа в сложное положение – какому пункту отдать предпочтение. В результате было принято решение по простой схеме: штабс-капитаны Рикс, Тутолмин, Сергеев и поручик Акимов командировались в Тегеран, штабс-капитан Гарлицкий – в Кашгар[1291]. Офицеры «тегеранской» группы, как представляется, не должны были весь период стажировки (с октября 1912 г. по июнь 1913 г.) находиться в Тегеране. На это косвенно указывает тот факт, что контроль («заведование») над офицерами в период их пребывания в Персии возлагался: в Тегеране – на командира Персидской казачьей бригады, в Кучане – на командира русского отряда, в Мешхеде – на офицера на правах военного агента в Хорасане[1292].

По итогам второго года командировки в Кашгар штабс-капитан Гарлицкий подготовил подробный отчет[1293]. Гарлицкий отмечал, что для изучения сартовского и персидского языков Кашгар еще менее пригоден, чем внутренние области Русского Туркестана. Стажировка в Кашгаре не позволила выполнить ни одно из требований программы экзаменов по итогам второго года стажировки. Основная причина этого заключалась в том, что Кашгар в плане культурной жизни представлял собой ничтожное место. В городе не издавалось газет, отсутствовали школы, книжные лавки, трудно было найти образованного учителя. Говор кашгарлыков (жителей Кашгара) представлял собой, по выражению Гарлицкого, «базарный говор» – пеструю и упрощенную смесь персидского и сартовского языков с включением отдельных видоизмененных китайских слов. «Кашгарское наречие не признается официальным языком, – сообщал Гарлицкий, – никто из китайцев не считает нужным изучать этот язык, но требуют, чтобы все туземное население изучало китайский язык. Во всех правительственных китайских школах, которые пополняются из туземцев, очень много занимаются китайским языком и совершенно не изучают сартовский. Вот почему я много встречал кашгарлыков, даже детей, говорящих свободно по-китайски, и не видел ни одного китайца, говорящего по-сартовски. Отсюда полное отсутствие официальной переписки на кашгарском наречии»[1294].

Гарлицкий предлагал в качестве места стажировки по сартовскому языку избрать Русский Туркестан. Он, в частности, отмечал: «Я считал бы более полезным на второй год командировки оставлять в Туркестане. Потому что здесь, во-первых, чистое сартовское наречие, и можно найти чистое персидское наречие и, во всяком случае, таджикское; во-вторых, наличие литературного языка, газет (“Ташкентская туземная газета”[1295], “Самарканд”[1296] на узбекском и таджикском языках, “Айнэ”[1297] – журнал на узбекском и таджикском языках). Кроме того, здесь можно встретить все мусульманские газеты и журналы, издающиеся в Персии, Турции, Индии, Афганистане и России, а также и громадный выбор книг на этих языках. В-третьих, сартовский язык считается официальным в сношениях администрации с туземцами, поэтому обилие всякого рода переписки. В-четвертых, во всех городах – богатые книжные рынки. В-пятых, во всех городах много сартовских и персидских школ.

В-шестых, обилие образованных туземцев, которые могут служить помощниками в занятиях»[1298].

11 сентября 1912 г. в помещении штаба округа состоялся вступительный экзамен для офицеров, желавших поступить в Ташкентскую офицерскую школу восточных языков. Держали экзамен 10 человек, по итогам экзаменов зачислены девять: поручики Омельянович, Кречетов, Вебер, Пласковицкий, Дульков (поступил повторно), Терентьев, подпоручики Плотников, Бекетов, Ченгеры[1299]. Особенностью набора этого года стало наличие более молодых офицеров, в наборе отсутствовали офицеры в чине штабс-капитана. Все поступившие были представлены офицерами туркестанских стрелковых полков. При наборе продолжала наблюдаться тенденция к отсутствию офицеров артиллерии и казачьих войск. Также особенностью приема стало зачисление на курс четырех сверхштатных слушателей: поручиков Дулькова и Терентьева, подпоручиков Бекетова и Ченгеры. По предложению полковника Ягелло, ввиду небольшой разницы в полученных на экзамене баллах и с целью «создать полезную конкуренцию». По решению командующего войсками, все принятые сверх штата офицеры были зачислены в школу на одинаковых правах со штатными слушателями, тем самым удалось избежать деления слушателей школы на штатных и сверхштатных[1300].

В составе преподавателей на 1912–1913 учебный год особых изменений не произошло, за исключением того, что вследствие откомандирования от штаба округа штабс-капитана Стромилова и поручика Машковцева ведение курса разведки было поручено Генерального штаба капитану Я. Г. Багратуни, чтение лекций по теории английского языка возложено на штабс-капитана Атаева[1301]. Кроме того, в школу был приглашен учитель-практикант английского языка Смейлс, которому поручалось ведение трех уроков в неделю.

В период с 7 по 29 мая 1913 г. в школе состоялись экзамены для слушателей 8-месячного теоретического курса. Экзамен выдержали штабс-капитаны Вебер, Омельянович, Кречетов, поручики Дульков, Бекетов и подпоручик Плотников[1302]. Накануне экзаменов из школы были отчислены в свои полки поручик Ченгеры (по собственному желанию) и поручик Пласковицкий («по болезни»). Осенью 1912 г. покинул школу поручик Терентьев.

Летом 1913 г. состоялись летние языковые стажировки (в пределах округа) для выпусников теоретического курса: штабс-капитан Омельянович командировался в Самарканд для совершенствования в персидском языке и языке индустани; подпоручик Плотников – в Асхабад (персидский, сартовский), поручик Дульков – в Старый Маргелан (сартовский, персидский); штабс-капитан Вебер – в Мерв (персидский, индустани); поручик Кречетов – в Старый Ташкент (сартовский, персидский); поручик Бекетов – в крепость Кушку (афганский, персидский)[1303].

10–11 сентября в помещении штаба Туркестанского военного округа состоялись проверочные экзамены для офицеров-слушателей, завершивших первый год командировки в пределах округа и второй год в заграничной командировке. Кроме того, на основании ст. 41 Положения 1911 г. офицерам, ранее окончившим курсы языка индустани, было предоставлено право держать экзамен на звание офицера-переводчика. В состав экзаменационной комиссии от Главного штаба был включен полковник А. Давлетшин.

По результатам экзамена штабс-капитаны Рикс, Гарлицкий, Тутолмин, Сергеев и поручик Акимов, как успешно его выдержавшие, приобрели право на звание офицеров-переводчиков со всеми присвоенными этому званию правами и преимуществами, а также право на нагрудный знак. Штабс-капитан Рикс и поручик Акимов сдали экзамен на «отлично» и получили денежную премию в размере 600 руб. каждый[1304]. Вышеуказанные офицеры стали единственными выпускниками Ташкентской офицерской школы восточных языков.

По итогам экзаменов для офицеров-слушателей, завершивших первый год языковой стажировки, были признаны успешно сдавшими: штабс-капитан Кондратьев, поручики Грамолин, Романовский, Кожевников, Зайончковский. Штабс-капитан Кондратьев и поручик Грамолин по результатам экзамена получили оценку «отлично» и денежную премию в размере 300 руб. каждый[1305]. Для практического изучения восточных языков они были командированы: штабс-капитан Кондратьев и поручик Грамолин[1306] – в Тегеран для практического изучения языков персидского (главный) и индустани (второстепенный); поручик Романовский – в Астрабад (тюркский, персидский); поручик Зайончковский – в Кяриз, Персия (афганский, персидский); поручик Кожевников – в Кульджу (тюркский, персидский)[1307]. Сохранилась интересная подробность стажировки поручика Зайончковского в Персии.

В донесении в разведывательный департамент индо-британской армии военный атташе при британском генеральном консульстве в Мешхеде отмечал: «Поручик Зайончковский, изучающий языки пушту и персидский, в настоящее время находится в Турбети-Хайдари. Этот офицер совершает частые поездки на персидско-афганскую границу»[1308].

Экзамен на право получить звание офицера-переводчика держали бывшие выпускники курса языка индустани штабс-капитаны Атаев (вып. 1905 г.), Канатов и поручик Ханыков (оба – вып. 1909 г.). Все офицеры успешно сдали экзамен по двум восточным языкам и приобрели право на звание офицеров-переводчиков и на нагрудный знак. Атаев и Ханыков сдали экзамен с оценкой «отлично»[1309].

Показанные офицерами на экзаменах достаточно высокие знания вызвали некоторые сомнения у присутствовавшего на экзамене полковника Давлетшина, и он попросил полковника Ягелло составить справку о знаниях офицерами восточных языков до поступления в школу или на курс языка индустани. Из составленной Ягелло справки следовало, что таких офицеров было только двое: штабс-капитан Атаев, как природный армянин Елизаветпольской губернии, владевший азербайджанским языком, и штабс-капитан Кондратьев, который немного владел таджикским языком[1310].

В связи с первым выпуском офицеров-переводчиков в Ташкентской офицерской школе восточных языков упоминавшийся ранее британский военный атташе в Мешхеде капитан Ф. Марш доносил в разведывательный департамент индо-британской армии: «Система подготовки офицеров со знанием восточных языков, которая была введена в Ташкенте три года тому назад по инициативе генерала Цейля, тогдашнего начальника Азиатского отдела Главного штаба, показала свою эффективность. В соответствии с этой системой, офицеры проводят в школе в Ташкенте 8 месяцев, а последующие 16 месяцев – в стране изучаемого языка. По окончании стажировки они вызываются в школу для сдачи экзаменов. Успех такой системы изучения офицерами восточных языков был подтвержден и экзаменом, недавно состоявшимся в Ташкенте»[1311].

13 сентября 1913 г. были произведены вступительные экзамены в школу, по итогам которых на курс зачислены пятеро офицеров: поручики Ченгеры (поступил повторно), Синельников, Мацкевич[1312], Соколов, Пилиев[1313]. Последний пытался поступить в школу в 1912 г., но не был допущен к вступительным экзаменам отборочной комиссией (не держал экзамена по французскому языку). Ввиду того, что поручик Пилиев восемь лет служил в Хорасанском отряде, где самостоятельно изучал персидский язык и принимал участие в делах разведки отряда, окружной генерал-квартирмейстер ходатайствовал о приеме Пилиева в школу в качестве сверхштатного слушателя[1314]. Ходатайство было отклонено командующим войсками округа.

В октябре 1913 г. заведующий обучением Персидской кавалерии генерал-майор князь Н. П. Вадбольский обращался с письмом к начальнику штаба Туркестанского военного округа генерал-лейтенанту Н. С. Глинскому по вопросу о слушателях окружной подготовительной школы, командируемых в Тегеран[1315]. Вадбольский просил заранее оповещать его о составе командируемых и времени их прибытия в Тегеран с тем, чтобы организовать их размещение в Персидской казачьей бригаде. Он также просил командировать офицеров не в гражданском платье, а в военной форме, что позволило бы избежать ненужных подозрений со стороны персов и совместить языковую практику с обучением чинов Персидской казачьей бригады, на что было получено разрешение Азиатской части Главного штаба. «Ввиду местных особенностей, – сообщал Вадбольский, – и отношений жителей к русским офицерам ношение ими формы не может затруднить общения с туземцами и тем ослабить успех изучения языка. Не только в провинции, но и в Тегеране жители, особенно те, с которыми придется общаться русским офицерам, на 2-й, 3-й день отлично будут их знать, какое бы платье они ни одели. Так как мы, русские офицеры, постоянно ходим здесь в военной форме, то же и офицеры русских отрядов, то партикулярное платье офицеров, изучающих язык, будет приводить к особой осторожности в сношениях с ними и даже к недоверию к цели пребывания»[1316].

Вадбольский также просил обратить внимание на достаточное денежное довольствие офицеров-слушателей, командируемых в Персию, где стоимость жизни была достаточно высокой. Вадбольский в 1912 г. был вынужден выдать офицерам-слушателям, находившимся в Тегеране, кредит в 750 туманов (ок. 1275 руб.) и снабдить их прогонными деньгами на обратный путь, причем штабс-капитаны Тутолмин и Сергеев денег на тот момент еще не вернули. «Принимая во внимание, – отмечал Вадбольский, – что здесь, вследствие условий жизни, все дурные склонности получают особое развитие, я решаюсь ходатайствовать <…> о некомандировании сюда офицеров, заведомо злоупотребляющих спиртными напитками; к сожалению, и в этом случае не спасется офицерское достоинство партикулярною одеждою, ибо тотчас же известно всем, что упившийся – русский офицер. Вместе с тем считаю долгом донести <…>, что я возбудил ходатайство о снабжении меня правом немедленно откомандировывать офицеров, замеченных в неодобрительном поведении»[1317].

В ноябре 1913 г., по запросу Азиатской части Главного штаба, штаб Туркестанского военного округа подготовил проект изменений и дополнений в Положение об изучении офицерами восточных языков[1318] и руководящих указаний и программ, который получил одобрение командующего войсками округа. Проект был разработан отдельно для школы восточных языков и китайского отделения с тем расчетом, чтобы в случае если учреждение последнего отклонят, проект не потерял бы своей цельности. При этом командующий войсками считал крайне необходимым командирование в Петербург полковника Ягелло, как наиболее компетентного лица, для объяснения сущности предлагавшегося проекта[1319].

Наиболее значимые изменения в Положении об изучении офицерами восточных языков предлагались в пунктах, относящихся к целям подготовки офицеров-восточников, служебному положению заведующего окружной подготовительной школы, количеству принимаемых в школу слушателей, порядку подготовки офицеров к вступительным экзаменам, командированию офицеров в заграничные поездки и др.

Применительно к целям подготовки офицеров в окружной подготовительной школе предлагалось, в частности, дополнить п. 1 Положения о том, что офицеры-восточники могли бы служить в войсках не только в качестве переводчиков, но и для «замещения должностей в округе и сопредельных с округом странах, связанных со знанием восточных языков и быта мусульман»[1320]. Другим важным дополнением стало предложение увеличить число ежегодно принимаемых в школу офицеров с пяти до семи человек.

Наибольшее число предложений в проекте относилось к годичным командировкам слушателей. Было предложено прекратить командировать офицеров для совершенствования сартовского языка в Кашгарию и Илийский край и оставлять таких офицеров на второй год стажировки в пределах округа в местностях со сплошным местным населением. В этой связи отмечалось: «По свидетельству командированных в эти места офицеров: 1) ни сартовский, ни персидский язык не допускаются в официальных сношениях в этих провинциях, а лишь китайский; 2) в правительственных школах не изучаются ни тот, ни другой из этих двух языков; 3) в этих провинциях отсутствует не только письменность этих двух языков, но даже издание книг, газет и торговля ими; 4) кашгарское наречие тюркского языка не совершенствуется, а наоборот, приходит в упадок, и потому там трудно найти как учителей, так и вообще знатоков этого языка и 5) в Илийском крае нельзя применять ни сартовского, ни персидского языков, так как население там состоит почти исключительно из таранчей, маньчжур, киргиз и китайцев»[1321].

Штаб округа предлагал также обратить внимание на изучение туркменского языка, для чего командировать офицеров вместо Персии в Закаспийский край или Хиву. Также предлагалось дать офицерам возможность совершенствоваться в таджикском языке, для чего вместо Персии командировать двух офицеров в Бухару. «Ввиду изложенного, – отмечалось в проекте, – совершенствование в таджикском и туркменском языках полезно не только для надобностей округа в мирное время, но и для применения в Хиве, Бухаре и Персии в военное время»[1322].

Предлагалось также предоставить командующему войсками право уменьшать или увеличивать срок командирования на первый и второй год в зависимости от обстоятельств, но так, чтобы обе командировки не превышали вместе двухлетнего срока командирования и не вызывали расхода от казны. Офицерам-слушателям, не попавшим в командировку на казенный счет, позволялось совершить ее за свои средства.

В разделе о прохождении офицерами-восточниками обязательной службы после окончания школы предлагалось добавить положение об обязательной службе в течение двух лет в пунктах, указанных штабом округа. «Такая мера, – указывалось в проекте, – необходима, дабы обеспечить замещение должностей по разведке в глухих пунктах, куда офицеры едут неохотно. Кроме того, замечено, что значительное число офицеров, и притом отлично окончивших школу, уходит из войск округа немедленно же на службу по военно-народному управлению, почему такие офицеры для войск округа будут потеряны»[1323].

В составленном штабом округа проекте изменений и дополнений к «Руководящим указаниям и программам к Положению об изучении офицерами восточных языков» основные замечания касались состава изучаемых в школе восточных языков, английского языка, учебных курсов исламоведения, разведки и истории Востока. Предлагалось, в частности, убрать из программы школы афганский язык (пушту). Отмечалось, что этот язык был мало распространен в самом Афганистане, преимущественно в юго-восточной части страны, что официальным и литературным языком является персидский язык, на котором издается и единственная в стране газета «Сирадж уль-Акбар»[1324].

«Офицерам-разведчикам, – указывалось в проекте, – на пограничных с Афганистаном пунктах, имеющим постоянные сношения с афганцами, приходится вести с ними разговоры и переписку исключительно на персидском языке, несмотря на знакомство этих офицеров с афганским языком. Офицеры, избравшие афганский язык, бывали в командировках весьма затруднены приисканием себе учителя, так как все встречавшиеся им афганцы оказывались малоосведомленными в своем разговорном языке, совершенно неосведомленными в письменности этого языка и, напротив, хорошо осведомленными в персидском. При обысках подозрительных афганцев обыкновенно находили документы на персидском языке, а не на афганском. Ввиду отсутствия в Туркестане хороших знатоков афганского языка, не представляется возможным ни найти подходящего учителя этого языка для школы, ни установить правильный контроль на поверочных испытаниях»[1325].

В связи с этим штаб округа предлагал вновь вернуть в программу школы язык индустани. «Что касается замены афганского языка индустанским, – указывалось в проекте, – то, по мнению штаба округа, этот язык необходим для чтения индустанских газет, в обилии издающихся в Индии и содержащих немало важных сведений военно-политического характера, как об Индии, так и об Афганистане, и для перевода индустанских бумаг, нередко поступающих в штаб округа. Узаконение этого языка облегчается тем, что он преподается в Ташкенте уже 16 лет»[1326].

Из-за сложностей изучения английского языка в Туркестанском крае и ввиду того, что этот язык не преподавался ни в кадетских корпусах, ни в военных училищах, требование о необходимости его знания для поступающих в школу представлялось нереалистичным. Еще ранее полковник Ягелло указывал, что «требование к сдаче вступительного экзамена по английскому языку уменьшило число желающих поступить в школу в такой мере, что в нынешнем [1913] году будут сдавать экзамен в школу не более пяти человек, чем совершенно устранится полезная для дела конкуренция во время изучения восточных языков в школе»[1327]. Между тем штаб округа испытывал большую потребность в офицерах, знающих английский язык, и даже рассматривал возможность введения штатной должности переводчика английского языка, который «постепенно делается языком международных сношений, особенно в Азии»[1328].

В проекте вновь указывалось на необходимость для школы курсов исламоведения, разведки и истории Востока. Знания, получаемые офицерами при изучении этих курсов, были необходимы «при несении переводческой, разведывательной службы и в сношениях с туземным населением края».

Как уже отмечалось выше, в проекте в качестве отдельного раздела были представлены изменения и дополнения в связи с введением в программу школы преподавания китайского языка. В проекте о китайском отделении перечислялись причины, по которым изучение китайского языка являлось необходимым для туркестанских войск. Предлагалось изменить порядок прохождения годовых стажировок для слушателей китайского отделения, заменив двухлетнюю заграничную командировку на годичную, и иметь только одну командировку в год. Для этого предлагалось передать из окружной подготовительной школы Приамурского военного округа те средства, которые использовались для подготовки офицера-китаиста от войск Туркестанского военного округа. Также предлагалось законодательно установить бюджет китайского отделения.

В мае 1914 г. закончили теоретический курс школы следующие офицеры: штабс-капитаны Пласковицкий и Пилиев, поручики Ченгеры и Синельников[1329]. В годичную командировку (в пределах округа) предназначались: штабс-капитан Пласковицкий – в Старый Ташкент для совершенстовавания в сартовском (главном) и персидском (второстепенном) языках; штабс-капитан Пилиев – в Мерв (персидский, тюркский); поручик Ченгеры – в Асхабад (персидский, тюркский); поручик Синельников – в Самарканд (персидский, тюркский). На докладной записке о стажировках командующий войсками округа оставил резолюцию: «Не лучше ли командировать в Персию, прикомандировав к частям войск, там расположенным»[1330]. В связи с этим штаб округа возбудил ходатайство перед Главным штабом об изменении пунктов командирования для офицеров Пилиева, Ченгеры и Синельникова, изучавших персидский в качестве основного языка, с внутренних областей Туркестанского края на Персию. Разрешение на это вскоре было получено от военного министра[1331]. Более того, Азиатская часть в связи с этим поставила вопрос о командировании в будущем офицеров, изучающих персидский язык в качестве основного, в первый год стажировки в Персию вместо Туркестана. На вопрос о том, были ли офицеры направлены в Персию, нельзя ответить с определенностью, принимая во внимание начавшуюся вскоре мобилизацию войск округа по объявлению войны. В связи с мобилизацией офицеры-слушатели, находившиеся в языковых стажировках, были возвращены в свои части. В результате практически закончившие полный курс школы офицеры набора 1911 г. не смогли сдать экзамен по итогам второго года языковой стажировки и получить звание офицера-переводчика.

Китайское отделение

Одной из отличительных особенностей Ташкентской офицерской школы восточных языков было наличие в ней китайского отделения. Фактически школа большую часть своей короткой истории имела два отделения: языков Среднего Востока и китайского языка. Ташкентская офицерская школа восточных языков явилась первым военно-востоковедным заведением, в котором оказались объединены языки ближневосточные и дальневосточные. Это обстоятельство отражало специфику Туркестанского военного округа, имевшего в зоне своей оперативной ответственности как страны Среднего Востока, так и обширную китайскую провинцию Синьцзян.

При создании курсов языка индустани принималась во внимание необходимость изучения языков Туркестанского края, а из сопредельных стран – Британской Индии, как наиболее вероятного противника России в Средней Азии. Китай продолжительное время оставался вне сферы внимания штаба Туркестанского военного округа. По этой причине потребность войск округа в переводчиках китайского языка отсутствовала, тем более что формально такие специалисты имелись – отдельные казачьи офицеры, прошедшие подготовку в школе переводчиков при русском консульстве в Кульдже.

После заключения англо-русского соглашения 1907 г., снявшего напряженность в отношениях двух стран в Азии, потребность в подготовке языковых специалистов в языке урду заметно снизилась. По мере пробуждения Китая и усиления китайской армии внимание штаба Туркестанского военного округа все больше обращалось к протяженной границе с Китаем. Для изучения реформ в Китае и в китайской армии и выработки рекомендаций по военному планированию штабу округа потребовались специалисты по китайскому языку. Впервые этот вопрос обсуждался в штабе округа летом 1906 г. в период работы в Ташкенте делопроизводителя ГУГШ полковника Л. Г. Корнилова. В ноябре 1906 г. генерал-квартирмейстер штаба округа генерал-майор С. Д. Марков в письме к Корнилову интересовался возможностью официально поднять вопрос об изучении китайского языка в Ташкенте перед руководством Генерального штаба[1332]. Непосредственное решение (в инициативном порядке) штаба Туркестанского военного округа о введении китайского языка в программу Ташкентской офицерской школы восточных языков последовало в 1909 г.[1333]

К этому времени у «китайского проекта» штаба округа появляется главный идейный вдохновитель и организатор – штабс-капитан Н. Н. Стромилов, выпускник офицерского отделения Восточного института (вып. 1908 г.), который в феврале 1909 г. был прикомандирован к разведывательному отделению штаба округа и в мае того же года назначен заместителем начальника отделения (и. д. старшего адъютанта). Стромилов связывал с Ташкентом большие планы на свою дальнейшую службу и востоковедную деятельность. Как отмечал генерал-квартирмейстер штаба округа, Стромилов выражал желание «остаться в округе навсегда»[1334]. Судьбе было угодно так распорядиться, что в Ташкенте Стромилов пробыл всего три года, но сделал он за это время действительно немало.

Появление в Ташкенте такой деятельной фигуры, как Н. Н. Стромилов, имело чрезвычайно благоприятное значение для всей деятельности Ташкентской офицерской школы восточных языков. В Ташкенте он быстро сблизился с известными туркестанскими ориенталистами – Н. П. Остроумовым, А. А. Семеновым и др., – был избран членом правления Туркестанского отдела Общества востоковедения[1335]. Стромилов, талантливый военный востоковед, обладал большими организаторскими и педагогическими способностями. Он относился к тому типу людей, которые могли целиком посвятить себя служению выбранной ими цели и имели волю к ее достижению. В течение нескольких лет Стромилов в Ташкентской офицерской школе являлся основным генератором идей и концепций, которые не только отражали сущность начавшихся широких преобразований в военном деле, но и во многом шли впереди своего времени. Среди них – концепция развития военно-востоковедных кадров в связи с характером будущих геополитических вызовов и угроз России, концепция приоритета разведывательной деятельности в целях и задачах военного востоковедения, разработка теоретических основ учебного курса разведки.

С появлением в Ташкенте штабс-капитана Стромилова в Ташкентской офицерской школе восточных языков возникли два центра влияния, которые ассоциировались с самим Стромиловым и полковником Ягелло. Это были, безусловно, очень одаренные и талантливые офицеры, но относились они к совершенно разным поколениям военных востоковедов и обладали собственным ощущением эпохи и видением целей и задач подготовки военно-востоковедных кадров. Полковник Ягелло являлся представителем военно-востоковедной школы конца 1890-х гг., больше проявившим себя на ниве классических востоковедных исследований и педагогической деятельности. Стромилов относился к поколению военных востоковедов, практическая деятельность которых пришлась на период после окончания русско-японской войны; опыт войны и последовавшие вслед за ней реформы в русской армии и преобразования в военном деле оказали большое влияние на формирование их мировоззрения и взглядов на задачи и перспективы военного востоковедения.

Стромилов имел возможность применить свои военно-востоковедные знания в боевой обстановке, и этот опыт боевой действительности оставил заметный отпечаток на всей его последующей деятельности. К счастью, Ягелло и Стромилов, эти два совершенно различных типа лидеров, в период совместной службы в Ташкентской офицерской школе не вошли в идейный конфликт и не вели борьбу за верховенство, но взаимно дополняли друг друга. Важным при этом было и то обстоятельство, что Ягелло не являлся непосредственным начальником Стромилова; последний хоть и числился преподавателем школы, но состоял в штате разведывательного отделения штаба округа и имел начальника в лице генерал-квартирмейстера.

Если идея о необходимости подготовки офицеров-китаистов и сознавалась руководством Туркестанского военного округа, то этого факта было все же недостаточно, чтобы реализовать идею в жизнь. Необходим был своего рода «локомотив» – энергичный и способный офицер, каковым и оказался штабс-капитан Стромилов.

Историю создания китайского отделения Н. Н. Стромилов представил в краткой записке, которая является ценным историческим источником, и мы будем широко опираться на сведения, представленные в ней[1336]. Вместе с тем много интересных подробностей осталось вне формата записки, и по этой причине история китайского отделения будет нами дополнена сведениями из других источников, прежде всего архивных.

Формально для учреждения китайского отделения у штаба округа не имелось законных оснований. Как известно, в проекте нового Положения об изучении офицерами восточных языков китайский язык не был включен в программу Ташкентской окружной подготовительной школы. Н. Н. Стромилову потребовалась значительная подготовительная работа, с тем, чтобы убедить руководство Туркестанского военного округа в необходимости открытия китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков.

Стромилов вполне представлял себе важность привлечения общественного мнения к поддержке его, казалось, безнадежного проекта. В июне 1909 г. в «Туркестанских ведомостях» появилась большая передовая статья без указания авторства «Необходимость изучения китайского языка в Туркестанском крае»[1337]. Информированность автора статьи о военно-политических процессах в Китае и профессиональный подход в вопросах изучения китайского языка позволяют сделать вывод, что она была написана капитаном Стромиловым. В статье сообщается об основных мероприятиях китайского правительства по проведению реформ в соседнем с Русским Туркестаном Синьцзяне и об усилении боевых возможностей китайской армии. «Из четырех государств, – говорилось в статье, – с которыми граничит в настоящее время Туркестан (Китай, Индийские владения, Афганистан и Персия), несомненно, самым серьезным противником, если не сейчас, то в самом непродолжительном будущем, явится Китай. С Индией и Афганистаном, в силу нашего недавнего договора с Англией, предвидеть каких-либо осложнений весьма трудно. В Персии полнейшая анархия, для подавления которой если бы нашим войскам и пришлось принять участие, то, конечно, без опасения за какой-либо неуспех. Но Китай, под японским руководством, должен приковать наше самое серьезное внимание»[1338].

Автор статьи отмечал, что для того, чтобы следить за событиями в Китае, необходимо прежде всего знать китайский язык. В отличие от других языков, распространенных в сопредельных с Туркестаном странах Востока и изучаемых в Ташкентской офицерской школе восточных языков, китайский язык был совершенно предан забвению. «Вот на последнее обстоятельство, – замечал автор статьи, – казалось бы, и было бы необходимо обратить самое серьезное внимание. Стоит только создать нам офицеров, владеющих китайским языком, и дело ознакомления со всем творящимся в Западном Китае было бы поставлено на более или менее прочные основания. Мы полагаем <…>, что было бы вполне возможно ввести изучение китайского языка на местных курсах восточных языков. Что же касается офицеров, которые отдали бы себя всецело изучению этого слишком важного в настоящее время языка, то, несомненно, такие желающие офицеры найдутся в войсках Туркестанского округа. Не надо забывать, что Россия переживает после русско-японской войны такое время, когда наши соседи высоко подняли головы и втайне, может быть, уже готовят нам сюрпризы горше Мукдена и Цусимы»[1339].

В той же газете несколькими номерами позже появилась еще одна статья без авторства, которая являлась продолжением китайской темы, – «Современная китайская армия»[1340]. Статья, судя по стилю, принадлежит тому же автору. Она представляет собой перевод английской статьи и целиком посвящена вопросам реорганизации и перевооружения китайской армии. По всей видимости, вторая статья должна была усилить общий настрой, заложенный в первой статье, о военной угрозе со стороны Китая и необходимости изучения китайского языка офицерами.

Проект штабс-капитана Н. Н. Стромилова о создании китайского отделения получил всемерную поддержку со стороны генерала от кавалерии А. В. Самсонова, нового командующего войсками Туркестанского военного округа. Самсонов, активный участник русско-японской войны, на собственном опыте был знаком с проблемой нехватки переводческих кадров, он также в полной мере представлял масштаб военной угрозы, исходившей от Японии и Китая. Самсонов поддержал идею Стромилова о пересмотре всей схемы разведки округа в отношении Западного Китая, которая предусматривала как подготовку офицеров-разведчиков непосредственно в округе, так и приглашение в округ двух-трех офицеров-восточников, закончивших курс Восточного института. «Большинство таких офицеров, – отмечал Стромилов, – находится в строю, их знания [Приамурским военным] округом не эксплуатируются (хотя в России офицеров, знакомых с китайских языком, очень мало) и являются, таким образом, мертвым капиталом»[1341].

В марте 1910 г. командующий войсками Туркестанского военного округа поставил перед ГУГШ вопрос об учреждении в качестве временной меры китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков. В апреле того же года ГУГШ запросило штаб округа о размере расхода, вызываемого введением в курс Ташкентской офицерской школы китайского языка, на что штаб округа сообщил, что этот расход выразится суммой в 2500 руб. ежегодно. В результате ГУГШ уведомило штаб округа, что, в связи с прекращением приема офицеров-слушателей на офицерские курсы при Первом департаменте МИД и на офицерское отделение Восточного института, в смете Главного штаба имеются остатки средств, из которых может быть отпущен кредит в размере 2000 руб. для организации изучения китайского языка. При этом отмечалось, что кредит представляет собой меру временную и штабу округа необходимо возбудить вопрос о решении дальнейшего финансирования в установленном законодательством порядке. Таким образом, с самого начала китайское отделение было поставлено в условия неопределенности, в прямую зависимость от случайных источников финансирования.

Телеграммой от 7 сентября 1910 г. ГУГШ рекомендовало штабу Туркестанского военного округа продолжить командирование офицеров в Кульджинскую школу переводчиков. Штаб округа в связи с этим сделал запрос на имя российского императорского генерального консула в Кульдже с целью выяснить постановку в ней изучения китайского языка. В ответе консула Федорова отмечалось, что постановка обучения в Кульджинской школе не может быть признана удовлетворительной. Штаб округа уведомил ГУГШ о невозможности командировать в Кульджу офицеров для изучения китайского языка и просил положительно решить вопрос с финансированием китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков. По запросу ГУГШ командующий войсками 8 октября 1910 г. уведомил об основаниях постановки дела преподавания китайского языка.

По докладу генерал-квартирмейстера командующий войсками округа 4 октября 1910 г. разрешил ввести преподавание китайского языка в Ташкентской офицерской школе и вызвать от войск округа до пяти офицеров для изучения китайского языка, подыскать практиканта-китайца. Преподавание на курсе китайского языка поручалось штабс-капитану Н. Н. Стромилову, который получил официальную должность «преподаватель китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков». С этого времени все документы от его имени по части дел китайского отделения будут выходить на бланке с указанием этой должности. Занятия на китайском отделении предполагалось начать с 15 октября 1910 г.[1342].

В связи с подготовкой курса китайского языка Стромилов представил генерал-квартирмейстеру штаба округа генерал-майору Л. В. Федяю специальный доклад, в котором изложил свою концепцию курса. Из доклада видно, что сама идея учреждения китайского отделения задумывалсь Стромиловым не как обычный филологический курс, а как специализированный курс подготовки офицеров-разведчиков со знанием китайского языка.

В этом отношении Стромиловым была совершена эволюция, которая осталась незамеченной исследователями вопроса, но имевшая важное значение для развития русского военного востоковедения. До военно-востоковедной реформы (19051911 гг.) развитие военного востоковедения в России применительно к конечной цели подготовки кадров, т. е. решению вопроса «кого готовить», имело устойчивую тенденцию к повышению качества специалистов, пройдя достаточно долгий и тернистый путь от войскового толмача до офицера-востоковеда с высшим академическим образованием. В ходе военно-востоковедной реформы произошло оформление концепции двухуровневой подготовки кадров: офицеров-востоковедов (офицеров-ориенталистов) с академическим образованием и офицеров-переводчиков с практическим знанием языка. В сущности, это была наиболее оптимальная концепция подготовки военно-востоковедных кадров. Однако практическим итогом реформы стала упрощенная концепция одноуровневой подготовки кадров, ориентированная только на офицеров-переводчиков. Такая концепция не учитывала как состояние развития русского военного востоковедения, так и реальные потребности русской армии в новых исторических условиях, и явилась очевидным шагом назад. Н. Н. Стромилов пошел еще дальше, выдвигая идею фактической замены офицера-переводчика офицером-разведчиком. Тем самым Стромилов еще более суживал сферу применения военных языковых специалистов, ограничив ее только узкими задачами разведывательной деятельности. Между тем в мирной и боевой деятельности русской армии имелось достаточно много других сфер применения офицеров-восточников, и на это постоянно указывалось в ходе дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы.

Вместе с тем следует оговориться, что Стромилов не имел специальной цели сузить сферу применения военно-востоковедных кадров, он лишь вполне ясно осознал открывавшиеся для офицеров-восточников перспективы в связи с быстрым развитием системы военной разведки в русской армии. Это была практически свободная ниша, особенно на восточном направлении, которую Стромилов стремился закрепить (и, возможно, монополизировать) за своими коллегами офицерами-восточниками. Это был исторический шанс, который он не хотел упускать.

Необходимость втиснуть курс китайского языка в формат учебной программы Ташкентской офицерской школы, расчитанной на восемь месяцев теоретической подготовки, вызывала значительные трудности. Стромилов справедливо полагал, что за восемь месяцев преподавания китайского языка невозможно дать офицерам, не имеющим предварительной подготовки, сколько-нибудь удовлетворительных знаний. Краткость курса, по его мнению, не позволяла не только преподавать посторонние предметы, принятые, к примеру, в программе Восточного института, но даже специальные, необходимые для офицеров-разведчиков – географию и этнографию Западного Китая, обзор административного устройства Синьцзяна (военного и гражданского)[1343].

Указывая на трудности с разработкой программы курса, Стромилов отмечал: «При изучении языков с иероглифической письменностью приходится считаться с исключительной трудностью последней. Представляется дилемма: изучать только разговорный язык (и тогда оставаться как в лесу в отношении драгоценного материала для изучения народа, даваемого его письменностью) или изучать письменность, и тогда положить на это целый ряд лет упорного труда. С точки зрения подготовки интеллигентных разведчиков, при совершенном почти отсутствии в России офицеров, знакомых с китайской письменностью, думается, что не может быть двух мнений: конечно, нужно изучать и письменность»[1344].

Признавая невозможным для офицеров изучить в короткий период 6–7 тыс. базовых китайских иероглифов, необходимых для чтения текстов общего содержания, Стромилов считал, что требуется такая программа изучения китайского языка, которая позволяла бы «пройти в течение восьми месяцев то, что в других учебных заведениях, где преподается китайский язык, проходится в два года». Он полагал, что офицеры после интенсивного курса теории китайского языка и последующих двух лет зарубежной командировки могли получить базовые знания, позволяющие «хорошо объясняться с китайцами, и в состоянии со словарем разобрать китайский печатный текст»[1345].

«Требования, – отмечал Н. Н. Стромилов, – которые мне представляется необходимым и возможным предъявить к офицерам по окончании 8-месячного теоретического курса в стенах школы, должны сводиться к следующему. Разговорный язык (курсив Н. Н. Стромилова – М. Б.). 1) Умение задать вопросы, которые приходится задавать: а) во время рекогносцировок и б) при опросе разведчика и пленного. 2) Понимание несложных ответов на задаваемые вопросы. 3) Понимание услышанного несложного разговора между двумя китайцами. Письменность (курсив Н. Н. Стромилова – М. Б.). 1) Знание наиболее употребительных иероглифов (в количестве 1500–2000, в зависимости от способностей), в том числе важнейших военных терминов. 2) Знание основ построения китайской письменной речи (грамматические правила) и техники чтения. 3) Умение сделать разбор несложного печатного текста из знакомых иероглифов: а) разговорного слога; б) официальных документов»[1346].

Следует обратить внимание на тот факт, что программу курса китайского языка Н. Н. Стромилов изначально разрабатывал с учетом 8-месячного теоретического курса и двух лет заграничной стажировки. Однако, ознакомившись с докладом Стромилова, руководство округа пришло к выводу о необходимости изменить общую схему изучения китайского языка. Это видно из резолюции начальника штаба округа на докладе Стромилова: «Считаю необходимым на курсах китайского языка заниматься только этим языком, т. е. изучать его устно и письменно. <…> Вообще считаю 8-месячный курс безусловно малым, а потому необходимо офицеров в школе продержать два сезона, а затем уже командировать»[1347]. В результате штаб округа определил продолжительность курса на китайском отделении в три года, из которых два года отводились на теоретический курс и один год – на практическую стажировку.

Основные предложения по программе курса китайского языка штабс-капитан Стромилов представил к концу 1910 г. Программа состояла из двух частей, рассчитанных на два курса китайского отделения. На первом курсе проходились теоретические основы китайского языка, на втором – изучение разговорного китайского языка и различных стилей: разговорного, литературного, газетного.

Программа теоретического курса состояла из двух частей: теоретической и практической. Теоретическая часть велась непосредственно преподавателем и подразумевала изучение основ грамматического строя китайского языка, морфологию и синтаксис. Практическая часть велась китайским преподавателем и включала в себя грамматический разбор китайских текстов, составление простых фраз общего и военного содержания, пересказ прочитанного, опрос разведчика и пленного, аудирование китайской речи, чтение газетных статей, написанных на разговорном языке, чтение и разбор официальных документов и текстов литературного стиля. Под непосредственным руководством китайского преподавателя изучались начертание иероглифов, произношение, а также заучивание разговорных фраз и ведение несложной беседы на китайском языке[1348]. К переходному экзамену слушатели первого курса должны были усвоить 1500 иероглифов и 200 военных терминов.

Программа второго года обучения предполагала изучение разговорного, официального, литературного и газетного стилей китайского языка. Она состояла из 168 уроков, которые должны были вестись в течение семи учебных месяцев: 20 уроков отводилось на изучение политической истории Китая, 35 – разговорному стилю, 40 – стилю документов, 35 – газетному стилю, 10 – литературному стилю, 28 – на повторение пройденного материала[1349].

В качестве основных предметов на курсе кроме основ китайского языка вводились география Западного Китая, политическая организация Китая и Западного Китая (с ознакомлением с особенностями духовного облика китайцев и их быта), мусульманское право, курс разведки и английский язык. В качестве основного учебного пособия были взяты учебник профессора П. П. Шмидта «Опыт мандаринской грамматики», пособия профессора А. В. Рудакова «Гуань-хуа чжи-нань. Руководство к изучению китайской мандаринской речи» и «Образцы официальных бумаг на китайском языке», пособие Я. Я. Брандта «Образцы китайского официального языка». В качестве учебного пособия использовались также образцы документов, собранные по просьбе штаба Туркестанского военного округа русскими консулами в Западном Китае. Для изучения китайского газетного стиля использовалась китайская газета «Или байхуабао», издававшаяся в Кульдже. Штабс-капитан Стромилов также подготовил собственное пособие по китайской военной лексике.

Стромилов, с целью снабжения китайского отделения учебными пособиями, лично списывался с руководством Восточного института и другими востоковедами. Так, он обратился к старшему преподавателю русско-китайской школы КВЖД в Пекине Я. Я. Брандту с просьбой выслать учебник для изучения китайских документов[1350], несколько экземпляров русско-китайского военного вопросника («военный переводчик»)[1351] и «нетрудные китайские тексты для изучения военных терминов, по возможности с переводом (2 экз.)»[1352].

В докладе в ГУГШ от 8 ноября 1910 г. об основаниях курса китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков начальник штаба округа отмечал, что было бы более целесообразным, чтобы теоретическая часть курса китайского языка была двухлетней. Начальник штаба округа выражал уверенность, что при ежедневных форсированных занятиях китайским языком по полтора часа непосредственно с руководителем курса, по четыре часа – с практикантом-китайцем и по два-три часа самостоятельной работы офицеры-слушатели получили бы возможность усвоить основы китайской письменности, и что после двух лет самостоятельной работы офицеры могли бы служить в качестве офицеров-разведчиков и переводчиков[1353].

С целью отбора офицеров для обучения на китайском отделении штаб Туркестанского военного округа в октябре 1910 г. обратился к штабу войск Семиреченской области с указанием отобрать четырех офицеров, несколько знакомых с китайским разговорным языком, способных к ведению разведки и желающих после годичной подготовки быть командированными в пределы Западного Китая сроком на два-три года[1354]. Штаб войск Семиреченской области представил в штаб округа список офицеров, которые ранее самостоятельно изучали китайский язык и вполне удовлетворяли требованиям штаба округа к кандидатам. Всего было рекомендовано три офицера: есаул Г. Н. Путинцев, штабс-капитан Н. А. Прасолов и поручик М. А. Крылов. Вскоре штаб войск области сообщил, что вместо есаула Путинцева в Ташкент будет командирован хорунжий Хламов. В декабре 1910 г. последний был заменен на сотника К. Г. Дорохова. Наконец, в начале января 1911 г. штаб войск области сообщил, что вместо сотника Дорохова начальник штаба Западно-Сибирской казачьей бригады предложил хорунжего Н. И. Мамыкина.

Для штаба округа становилась очевидной картина полного непонимания в штабе войск Семиреченской области важности тщательного отбора кандидатов для обучения китайскому языку. Генерал-квартирмейстер штаба округа отмечал в этой связи: «Из всей переписки можно заключить, что начальники частей не с должным вниманием относятся к такому серьезному вопросу, как набор офицеров, предназначаемых после соответственной подготовки для ведения разведки в Западном Китае, и командируют не избранных, как необходимо, а случайных офицеров, от которых, быть может, полкам желательно почему-либо избавиться. Помимо громадного значения дела разведки, требующего привлечения к нему лучших сил, а также чрезвычайной трудности китайской письменности, для изучения которой необходимо выделить офицеров, обладающих выдающимися способностями, нельзя обойти молчанием и то обстоятельство, что, по ходатайству штаба округа, Главное управление Генерального штаба ассигновало на изучение китайского языка в Ташкентской школе восточных языков крупную сумму в 2000 руб., почему и результаты должны соответствовать затраченным средствам, последнее же возможно лишь при надлежащем выборе офицеров»[1355]. После оценки создавшегося положения штаб Туркестанского военного округа принял решение отказаться в 1910–1911 учебном году от набора на китайское отделение офицеров от войск Семиреченской области.

Осенью 1910 г. штаб Туркестанского военного округа сделал запрос российскому генеральному консулу в Кульдже с просьбой найти надежного и толкового практиканта-китайца, который согласился бы поступить на русскую службу по двухлетнему контракту с жалованьем в 100 руб. в месяц.

В 1910 г. на курс китайского языка были зачислены три офицера: 12-го Туркестанского стрелкового полка штабс-капитан А. И. Самароков, Туркестанской конно-горной батареи поручик Е. Л. Шестоперов и 1-го Туркестанского стрелкового полка подпоручик И.-Б. Худояр-хан[1356]. Спустя месяц после начала занятий от командира 1-го Туркестанского армейского корпуса в Ташкентскую офицерскую школу поступил список с офицерами, желающими изучать китайский язык. В списке значились семь офицеров: 9-го Туркестанского стрелкового полка поручики С. А. Вьюнов и Е. П. Стржижовский; 10-го Туркестанского стрелкового полка поручики Д. А. Сресели и В. Я. Зуев, подпоручик С. К. Галперт; 11-го Туркестанского стрелкового полка подпоручик Шалфеев и 3-го Туркестанского стрелкового артиллерийского дивизиона поручик А. С. Пожидаев[1357].

В докладе генерал-квартирмейстеру штаба округа штабс-капитан Н. Н. Стромилов сообщал, что ввиду того, что обучающимися на курсе офицерами пройден значительный объем теоретического курса, то вновь прибывшим офицерам будет невозможным слушать курс вместе с уже обучающимися. Для чтения же двух параллельных курсов у Стромилова не имелось времени. Начальник штаба округа, выслушав личный доклад Стромилова, принял решение зачислить офицеров на курс в следующем учебном году[1358].

По рекомендации российского генерального консула в Кульдже в качестве учителя-практиканта китайского языка был приглашен китайский чиновник Ли Цзинлин, до перехода на русскую службу служивший 10 лет учителем китайского языка в Кульджинской школе переводчиков при российском генеральном консульстве[1359]. Выбор консула, как показал последующий опыт, оказался далеко не лучшим. По прошествии года пребывания учителя на китайском отделении штабс-капитан Стромилов сообщал, что «практикант (г. Ли Цзинлин) оказался в высшей степени неподходящим для своей деятельности и не принес и десятой доли той пользы, которой нужно было ожидать от практиканта»[1360].

Вследствие позднего отпуска Главным штабом средств на организацию китайского отделения (средства получены 10 января 1911 г.) к занятиям удалось приступить только 1 февраля 1911 г. К этому времени в Ташкент приехал практикант китайского языка Ли Цзинлин. Ввиду запоздавшего на четыре месяца начала занятий и лимита остававшегося до переводного экзамена времени занятия на курсе пришлось вести усиленным темпом[1361]. За отсутствием времени занятия велись только по китайскому языку, изучение других предметов курса было отложено на второй учебный год. «Занятия, – сообщал Н. Н. Стромилов, – были распределены следующим образом. Ежедневно 1Ό часа было посвящено уроку преподавателя в присутствии практиканта-китайца, в течение которого спрашивался (устно и письменно) заданный урок и давались объяснения следующего урока; 2 дня в неделю были посвящены повторению (на дому) и спросу (в классе) всего пройденного. Далее 3 часа ежедневно слушатели занимались с китайцем-практикантом (кроме того, слушателям приходилось заниматься на дому 5–7 часов ежедневно) по программе, выработанной преподавателем и сводившейся к всестороннему использованию всего полученного изучением материала, путем варьирования пройденного; занятия эти заключались в упражнениях в чтении вслух (выправка произношения и привычка схватывать смысл китайского текста), в пересказе прочитанного (навык в практическом применении разных грамматических форм при переводе с русского на китайский язык, в выслушивании рассказа китайца (приучение уха к живой китайской речи), в чтении и переводе написанного (отличающегося от печатного) китайцем и в написании китайских фраз карандашом (и мелом) и кистью (этим достигается несравненно более твердое запоминание иероглифов и их писанного начертания и аналитическое отношение к ним»[1362].

В конце июня 1911 г. на китайском отделении состоялись переводные экзамены. Членам экзаменационной комиссии, среди которых, за исключением преподавателя и учителя-практиканта, не имелось специалистов по китайскому языку, была предоставлена возможность следить по русским переводам (и частью в транскрипции) за правильностью передачи соответствующих китайских текстов, задаваемых в разбивку по указанию комиссии. Затем экзаменаторы задавали русские фразы общего и военного характера для устного и письменного перевода на китайский язык. Экзаменационная комиссия под председательством окружного генерал-квартирмейстера пришла к выводу, что пройденный материал усвоен слушателями весьма основательно. Слушатели не только не затруднялись в переводах и пересказах прочитанного, но и достаточно свободно делали перевод с русского на китайский язык и обратный перевод простейших тем общего и военного содержания, хорошо усвоили иероглифическое письмо. Комиссия признала, что для столь короткого срока обучения результаты экзамена следует считать вполне удовлетворительными[1363]. Начальник штаба Туркестанского военного округа по результатам экзаменов объявил благодарность преподавателям и слушателям.

Экзамен также показал, что для полной теоретической и частью практической готовности при столь же интенсивных занятиях слушателям необходимо, как и предполагалось ранее, пройти в школе еще один учебный год. Ввиду сокращенного учебного года было принято решение сократить слушателям летние каникулы. После месячного отдыха (с 1 июля по 1 августа) на китайском отделении возобновились занятия, которые целиком были посвящены практике разговорного языка. Занятия заключались в чтении и пересказе текстов из хрестоматии разговорного китайского языка, составленной профессором П. П. Шмидтом. В течение месяца было пройдено почти все учебное пособие (30 страниц китайского текста). 1 сентября 1911 г. начались занятия со слушателями по программе второго года обучения.

В июле 1911 г. вновь возник вопрос о финансировании курса китайского языка. Штаб Туркестанского военного округа испрашивал у ГУГШ отпуск 2000 руб. на финансирование второго учебного года и 9360 руб. на командирование офицеров, которым предстояло закончить в 1912 г. двухлетний теоретический курс, в годичную зарубежную языковую стажировку[1364]. Азиатская часть Главного штаба уведомила, что представление об отпуске 2000 руб. внесено в Военный Совет, но на отпуск средств для китайского отделения в будущем нельзя рассчитывать. Одновременно рекомендовалось вновь обсудить, «не представляется ли соответственным установить изучение китайского языка в Кульджинской школе переводчиков и толмачей, где имеется уже готовая организация, долголетний опыт и благоприятные условия для изучения китайского языка»[1365]. Таким образом, Азиатская часть Главного штаба самоустранялась от участия в дальнейшей судьбе китайского отделения, перекладывая на штаб Туркестанского военного округа решение этого вопроса. Пресловутой «экономией от казны» можно объяснить и настойчивое желание Азиатской части задвинуть подготовку офицеров-китаистов в Кульджу, несмотря на энергичные протесты руководства Туркестанского военного округа, вполне информированного о реальном положении дел в Кульджинской школе переводчиков. Это настойчивое «сватание» Кульджи со стороны Азиатской части продолжалось вплоть до начала Первой мировой войны.

Позиция, занятая Азиатской частью, ставила под вопрос перспективу существования китайского отделения, которое было создано при прямом участии и поддержке командующего войсками Туркестанского военного округа А. В. Самсонова. Это вынудило Самсонова обратиться к военному министру с рапортом и попытаться решить вопрос о придании китайскому отделению официального статуса[1366].

«События последних лет, – писал А. В. Самсонов, – в Китае[1367] и в Западной его провинции[1368], в частности, заставляют обратить на этот фронт особенное внимание и немедленно принять меры к солидной постановке здесь дела разведки. <…> представляется весьма серьезным вопрос о подготовке кадров личного состава разведочной сети здесь, при наличии какового только и возможна продуктивность и непрерывность разведки; от отсутствия последней и страдает дело в настоящее время. Органом, подготавливающим офицеров-разведчиков в Ташкенте, должна быть подготовительная школа восточных языков при штабе округа. К сожалению, в ее курс Главным штабом не был включен китайский язык. Пробел этот пополнен мною с помощью временной меры, которую необходимо сделать постоянной: организацией осенью 1910 года при школе особого китайского отделения. <…> Это соображение пользы дела вынуждает меня просить распоряжения <…> о том, чтобы организованное в Ташкенте дело подготовки разведчиков, предназначенных на Западно-Китайский фронт, ныне находящееся на полном ходу, не было обречено на гибель (для чего необходим спешный отпуск обещанных Главным штабом 2000 руб.), и чтобы было обеспечено существование его в будущем (для чего представляется необходимым внести в ежегодную смету как этой суммы 2000 руб. на теоретическое обучение, так и 9360 руб. на заграничные командировки)»[1369].

Командующий войсками округа также наметил мероприятия, выполнение которых позволяло наиболее полно использовать готовящиеся в округе кадры офицеров-китаистов. Он предлагал восстановить упраздненную ранее должность заведующего всей разведкой в Западном Китае (г. Урумчи); назначить в русские консульства в Кульдже, Урумчи и Кашгаре «специально подготовленных офицеров» на должности секретарей консульств, независимых в своей деятельности от консулов. А. В. Самсонов замечал также, что в том виде, в котором велась русская разведка в Западном Китае (через начальников консульских конвоев), «она фактически почти не существует». Для успешного ведения разведки он предлагал «в виде опыта» увеличить ассигнования до 9000 руб.[1370]

Ответ на рапорт командующего войсками округа последовал спустя несколько месяцев, и о его содержании мы скажем отдельно. В феврале 1912 г. начальник штаба Туркестанского военного округа обратился к начальнику Главного штаба с рапортом с разъяснением причин, по которым руководство округа считает невозможным вести подготовку офицеров-китаистов в Кульджинской школе переводчиков. Сославшись на заключения штаба Омского военного округа и российского консула в Кульдже, генерал-лейтенант Глинский отметил, что «в смысле подготовки офицеров, знающих китайский язык и Западный Китай, каковой кадр необходим как для ведения разведки в мирное и военное время, так и для снабжения войск интеллигентными переводчиками, Кульджинская школа не дала до сих пор (с 1891 г.) ничего»[1371]. Причина создавшегося положения, по мнению начальника штаба, заключалась в отсутствии надлежащего руководства учебным процессом в школе, в неудачной постановке изучения теоретической базы китайского языка и в слабом контроле за деятельностью школы со стороны военного ведомства.

Генерал-лейтенант Глинский настоятельно просил Главный штаб решить в положительном смысле вопрос об «узаконении» китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков. Наиболее острым, по его мнению, оставался вопрос с финансированием деятельности китайского отделения, особенно в связи с предстоящими годичными зарубежными командировками трех офицеров-слушателей, заканчивавших в 1912 г. двухгодичный теоретический курс китайского языка. Начальник штаба округа считал, что командирование офицеров для практической стажировки имеет важное значение еще и по той причине, что оно замкнет собой полный цикл подготовки офицеров-китаистов в школе и позволит «вывести правильное заключение о целесообразности той или иной организации изучения китайского языка (каковая в корне различна во Владивостоке и Ташкенте)»[1372].

Согласно «Временным правилам об офицерах-восточниках, привлекаемых к работам по сбору и обработке сведений о сопредельных с Россией азиатских государствах» (1910) штаб Туркестанского военного округа получал возможность иметь в своем штате в качестве бессрочно прикомандированного одного офицера-восточника со знанием китайского языка. Штаб округа обратился к директору Восточного института профессору А. В. Рудакову с просьбой рекомендовать к службе в округе одного из офицеров – выпускников института. В апреле 1911 г. профессор А. В. Рудаков рекомендовал для прикомандирования к штабу Туркестанского военного округа штабс-капитана 33-го Сибирского стрелкового полка Николая Пославского, закончившего курс института с отличным успехом и отличавшегося во время учебы в институте «выдающейся работоспособностью и недюжинными дарованиями»[1373].

С просьбами поступить на службу в штаб Туркестанского военного округа обратились и другие выпускники офицерского отделения Восточного института (вып. 1911 г.) – 9-го Сибирского стрелкового полка штабс-капитан А. И. Калачев[1374] и 14-го Сибирского стрелкового полка поручик Г. Н. Гончаренко[1375]. Ввиду занятия вакансии в штабе округа офицеры были зачислены: первый – в 7-й, второй – в 8-й Туркестанские стрелковые полки, дислоцированные в Фергане. Оба офицера в качестве переводчиков китайского языка в 1912 г. командировались в состав Кашгарского отряда[1376].

Среди желающих получить должность в штабе Туркестанского военного округа был и выпускник Восточного института 10-го Сибирского стрелкового полка штабс-капитан В. Н. Шаренберг (вып. 1907 г.). Он был лично рекомендован Генерального штаба полковником Л. Г. Корниловым, бывшим военным агентом в Китае, под началом которого Шаренберг служил в Китае в 1907–1910 гг. В письме на имя генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа Корнилов писал: «Во время своей службы в Пекине названный офицер продолжал усердно заниматься изучением китайского языка и, кроме того, под моим руководством выполнил несколько работ по вопросам организации и снабжения вооруженных сил Китая. Им же составлен словарь китайских военных терминов, заслуживший весьма лестную оценку со стороны знатоков китайского языка. В настоящее время штабс-капитан Шаренберг подготовляет к выпуску нижеследующие труды по Китаю: 1) географический словарь Китая и пограничных районов прилегающих к нему стран; 2) биографию китайской вдовствующей императрицы, вернее, новейшую историю Китая (с 1834 г. по настоящее время); 3) второе издание его словаря китайских военных терминов. <…> Как бывший его начальник, я позволю себе рекомендовать его <…> как отличного работника, способного, знающего, усердного и настойчивого, и просить <…> ходатайства о предоставлении штабс-капитану Шаренбергу какого-нибудь подходящего места при войсках Туркестанского военного округа, где бы он мог продолжать свои занятия по изучению Китая»[1377]. Рекомендация Л. Г. Корнилова, пользовавшегося большим авторитетом в штабе Туркестанского военного округа, имела решающее значение. Штабс-капитан Шаренберг отлично проявил себя как офицер-восточник в Ташкентской офицерской школе восточных языков, о чем будет сказано несколько ниже.

1 октября 1911 г. были приняты на китайское отделение семеро офицеров: 22-го Туркестанского стрелкового полка подпоручик Вельгорский, Туркменского конного дивизиона поручик А. В. Мединский, 17-го Туркестанского стрелкового полка поручик Г. Б. Карягин, 9-го Туркестанского стрелкового полка штабс-капитан Е. П. Стржижовский и подпоручик Смирнов, 21-го Туркестанского стрелкового полка штабс-капитаны М. А. Крылов и Г. И. Шайшмелов. Стржижовский, Крылов и Шайшмелов изъявляли желание поступить на китайское отделение в 19101911 учебном году, но их прием по решению начальника штаба округа был перенесен на следующий учебный год.

Спустя месяц после начала занятий на китайском отделении штабу округа стало известно о желании еще одного офицера изучать китайский язык. Из ГУГШ в штаб округа была переадресована докладная записка подъесаула 1-го Сибирского казачьего полка Г. Н. Путинцева с просьбой разрешить продолжить занятия по китайскому языку в Ташкентской офицерской школе восточных языков «хотя бы сверх ваканции»[1378]. Подъесаул Путинцев в должности начальника конвойной полусотни при Российском императорском генеральном консульстве в Урумчи самостоятельно изучал китайский язык, в 1910 г. сдал при консульстве экзамен за первый год обучения и получил от штаба Туркестанского военного округа пособие в размере 360 руб. для дальнейшего изучения языка и на приобретение учебных пособий. В апреле 1911 г. Путинцев из-за конфликта с генеральным консулом вынужден был оставить должность и вернуться в полк. Несмотря на желательность иметь на младшем классе офицера с начальными знаниями китайского языка, штаб округа не счел возможным удовлетворить просьбу Путинцева в связи с поздним ее получением и по причине укомплектованности китайского отделения офицерами-слушателями.

В связи с началом 1911–1912 учебного года штабс-капитан Н. Н. Стромилов представил заведующему Ташкентской офицерской школы восточных языков записку по вопросам учебной программы на китайском отделении[1379]. В записке Стромилов отмечал, что на китайском отделении удалось установить двухлетний курс и благодаря имевшемуся опыту можно было сделать вывод о наиболее рациональной программе курса китайского языка. Стромилов предлагал иметь на младшем курсе китайского отделения следующие предметы: китайский язык, политическую организацию Китая и Западного Китая (последнюю – в более подробном изложении), мусульманское законоведение. Политическую организацию Китая и Западного Китая Стромилов считал предметом «совершенно необходимым» и брался читать лекции по нему безвозмездно в течение 20 уроков за счет теоретического курса китайского языка. Курс мусульманского законоведения он рассматривал как второстепенный, но необходимый, поскольку большинство населения Западного Китая составляли мусульмане.

На старшем классе Н. Н. Стромилов считал необходимым проходить китайский язык, географию Востока и английский язык. Он высказался против введения в программу китайского отделения сартовского языка по причине трудности китайского языка и необходимости слушателям сконцентрироваться на его изучении. Относительно учебного курса по истории Востока, обязательного для остальных слушателей Ташкентской офицерской школы, Стромилов высказал мнение, что «он вряд ли может иметь практическое значение для офицеров-китаеведов»[1380]. Относительно английского языка Стромилов придерживался той точки зрения, что язык этот весьма важен ввиду его большой распространенности в Азии и в связи с английским проникновением в Синьцзян. Курс географии Востока, с тем, чтобы «слушатели китайского отделения не разбрасывались», Стромилов предлагал ограничить только сведениями по географии Западного Китая и русско-китайской пограничной полосы.

В конце декабря 1911 г. по распоряжению начальника штаба Туркестанского военного округа состоялось «поверочное испытание» по китайскому языку для слушателей младшего курса китайского отделения, в котором приняли участие пять слушателей[1381]. Как отмечал в докладе на имя генерал-квартирмейстера штаба округа штабс-капитан Стромилов, «в объеме пройденного все офицеры-слушатели обнаружили удовлетворительные знания, причем успешность за последний месяц значительно повысилась»[1382]. На докладе Стромилова генерал-майор Л. В. Федяй оставил пометку: «Очень рад!»

В начале апреля 1912 г. в штабе Туркестанского военного округа был наконец получен ответ начальника Главного штаба, переданный через начальника Азиатской части генерал-майора С. В. Цейля, который относился к вопросам, поставленным командующим войсками Туркестанского военного округа (рапорт военному министру от 9 декабря 1911 г.) и начальником штаба округа (рапорт начальнику Главного штаба от 19 февраля 1912 г.) относительно деятельности китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков.

В ответе начальника Главного штаба, в частности, указывалось: «Возможное установление в Ташкенте постоянного курса китайского языка при настоящих условиях Туркестана в отношении лиц, знающих этот язык, вызывает значительные сомнения, так как мера эта будет носить совершенно случайный характер и успех ее всецело будет зависеть от того, имеется ли там в данную минуту лицо, владеющее китайским языком и удовлетворяющее требованиям, предъявляемым преподавателю. Если в настоящее время дело изучения китайского языка идет успешно, то это, вероятно, следует приписать работе единственного специалиста в Ташкенте – штабс-капитана Стромилова; но офицер этот может заболеть, получить другое назначение и т. п., и тогда по необходимости дело станет. Хотя непосредственный контроль со стороны штаба округа <…> и имеет известное значение, но контроль без специалистов едва ли имеет считаться действительным, и поэтому вряд ли возможно возлагать большие надежды на такой контроль»[1383].

В документе в качестве альтернативной меры указывалось на возможность подготовки офицеров-китаистов для Туркестанского военного округа в окружной подготовительной школе восточных языков при штабе Приамурского военного округа, которая «в отношении преподавательского состава представляется поставленной вполне прочно, так как учителями в ней являются <…> профессора Восточного института». Отмечалось также, что по этому вопросу Главный штаб уже вступил в соответствующую переписку с руководством Приамурского военного округа.

Мнение начальника Главного штаба показательно в том отношении, что свидетельствует о неспособности или нежелании руководства Главного штаба и, прежде всего, Азиатской части увидеть главное отличие китайского отделения Ташкентской офицерской школы восточных языков от соответствующего отделения в окружной подготовительной школе Приамурского военного округа. В отличие от Владивостока, готовившего военных переводчиков китайского языка, в Ташкенте велась подготовка разведчиков со знанием китайского языка, предназначенных для службы в разведке Туркестанского военного округа. Поэтому предложение начальника Главного штаба о переносе подготовки специалистов китайского языка из Ташкента во Владивосток не представляло для туркестанского начальства никакого интереса, особенно в условиях, когда получить военных переводчиков-выпускников школы во Владивостоке (причем лучших из них, как свидетельствовал опыт обращений этих выпускников в штаб Туркестанского военного округа в 1911 г.) можно было и не посылая туркестанских офицеров на Дальний Восток.

Другим важным моментом, следующим из ответа начальника Главного штаба, явился фактический отказ изыскивать источники для финансирования как учебного процесса на китайском отделении, так и для зарубежных командировок слушателей. В качестве временной меры, с целью дать офицерам возможность закончить обучение на китайском отделении, предлагалось воспользоваться отстатками средств в смете Главного штаба, но при этом командировать офицеров, закончивших двухлетний теоретический курс, на 4–6 месяцев (вместо года для остальных слушателей Ташкентской офицерской школы) и выдавать каждому на цели командировки по 500 руб. (вместо положенных для остальных слушателей 1800 руб.). Мера эта выглядела явно дискриминационной, во многом ущемляющей права офицеров – слушателей китайского отделения в сравнении с остальными слушателями окружных подготовительных школ. Понятно, что такая постановка вопроса не способствовала мотивации офицеров, взявших на себя нелегкий труд изучения китайского языка.

Единственным позитивным моментом в ответе начальника Главного штаба стало признание факта бесполезности Кульджинской школы переводчиков для подготовки офицеров-китаистов для нужд Туркестанского военного округа, в связи с чем признавалось целесообразным прекратить командирование офицеров в Кульджу. Таким образом, был окончательно разрешен вопрос о Кульджинской школе переводчиков.

Ответ начальника Главного штаба, в котором указывался альтернативный путь подготовки специалистов с китайским языком на базе другого военного округа и невозможность дать «какие-нибудь определенные обещания» в части финансирования зарубежных командировок офицеров-слушателей, фактически ставил крест на дальнейшей деятельности китайского отделения. Последовавшие затем события представляли собой поэтапный демонтаж китайского отделения как учебной структуры. До конца «ташкентского эксперимента» оставалось чуть больше года.

Руководство Туркестанского военного округа было крайне разочаровано ответом начальника Главного штаба, который обнаружил полное непонимание существа вопроса. В рапорте военному министру командующий войсками округа отмечал: «Считаю долгом обратить самое серьезное внимание на вопрос, до сих пор получавший совершенно неудовлетворительное решение, – о подготовке офицеров-восточников для Западно-китайского фронта. Мною, с согласия Главного штаба, учрежден в Ташкентской школе восточных языков курс китаеведения, существующий уже два учебных сезона и обещающий дать желаемые результаты. Предложенное ныне начальником Азиатской части Главного штаба решение того же вопроса иначе – командирование ежегодно одного офицера от войск округа в Приамурскую подготовительную школу (при Восточном институте) совершенно неприемлемо, так как: 1) не даст достаточного необходимого для округа контингента офицеров; 2) не даст специальной подготовки в смысле выбора и объема знаний именно для Западного Китая»[1384].

В проекте письма к начальнику Главного штаба по этому же вопросу командующий войсками округа указывал на неприемлемость «командирования ежегодно от войск округа лишь одного офицера (при длине границы округа с Китаем в 2000 верст) в Приамурскую окружную подготовительную школу»[1385]. Потребность округа в кадрах офицеров-китаистов, по мнению командующего, обуславливалась «изменившейся обстановкой на китайском фронте». В подготовке таких кадров командующий призывал усилить военные аспекты и отдать приоритет подготовке офицеров-разведчиков. По его мнению, это было проблематично сделать во Владивостоке ввиду непонимания там специфики Западного Китая и невозможности придать обучению военного характера («чего не дадут профессора Восточного института»).

В отношении на имя начальника Азиатской части начальник штаба Туркестанского военного округа генерал-лейтенант Глинский подверг критическому разбору ряд положений, высказанных в письме начальника Главного штаба. Он вновь ходатайствовал о «разрешении неотложного вопроса организации изучения в Ташкентской офицерской школе китайского языка». Глинский также отмечал: «Ставить в зависимость Туркестанский округ, граничащий с Китаем на протяжении нескольких тысяч верст, от такого случайного явления, как наличие в Приамурском военном округе в то или иное время офицеров, знающих китайский язык и по различным причинам неиспользованным на месте, я нахожу не вполне целесообразным решением этого вопроса. Туркестанскому округу необходимо иметь собственный источник пополнения кадра китайских переводчиков-офицеров, и потому единственным решением вопроса, как и ходатайствовалось ранее, является установление в Ташкентской подготовительной школе преподавания китайского языка. <…> Насколько вопрос о постоянном пополнении из Приамурского военного округа кадра потребных для Туркестанского военного округа офицеров, знающих китайский язык, вызывает сомнение, настолько же не подлежит сомнению, что на должность преподавателя китайского языка всегда будет много желающих офицеров, имея в виду сравнительно хорошее материальное обеспечение и хорошую стоянку»[1386].

События вокруг китайского отделения и позиция Главного штаба оказали удручающее воздействие на штабс-капитана Н. Н. Стромилова, вложившего в создание и деятельность китайского отделения столько сил и трудов. К маю 1912 г. Стромилов переживал сложный духовный кризис, который привел его к мысли оставить службу в Ташкенте. Это решение во многом созрело ввиду краха еще одной блестящей идеи Стромилова, новаторской и во многом экспериментальной, – учреждения курса разведки в Ташкентской офицерской школе восточных языков, о чем будет сказано ниже.

Имелось еще одно обстоятельство, которое, в ряду других, способствовало принятию Стромиловым решения оставить Ташкент. Туркестанское начальство неоднократно запрашивало ГУГШ о производстве его в следующий чин (капитана), право на который он выслужил еще в 1908 г. Однако к такому производству имелось препятствие в имевшемся в то время порядке чинопроизводства, по которому Стромилов, как прикомандированный к штабу округа, имел право на производство в следующий чин только на общих основаниях, т. е. после производства в капитаны своего младшего сверстника по полку[1387]. Такое положение штаб округа находил несправедливым и просил ГУГШ подвергнуть вопрос о производстве штабс-капитана Стромилова в капитаны «в изъятие из правил» на рассмотрение императора Николая II. При этом командующий войсками округа отмечал: «Штабс-капитан Стромилов является неутомимым, талантливым работником в области избранной им специальности. И нужно откровенно сознаться, что пошатнувшееся было в прошлом году состояние его здоровья явилось следствием чрезмерного напряжения сил в работе по разведке, которой он и до сих пор отдается всецело. Штаб округа, конечно, по справедливости ценит такого выдающегося работника и, желая поощрить его за полезную деятельность, неоднократно возбуждал ходатайства о производстве штабс-капитана Стромилова в следующий чин <…>. Однако вопрос этот не разрешался благоприятно <…>. Терять же названного офицера из-за неудовлетворенности его самолюбия, справедливо ожидающего закономерного вознаграждения, штабу округа было бы чрезвычайно печально и невыгодно. А между тем больной вопрос о движении по службе, вечно давя на чуткую натуру штабс-капитана Стромилова, невольно подсказывает мысль, что безошибочно сознаваемое этим офицером собственное достоинство, может быть, заставит его попытать счастья на другом поприще»[1388].

Вопрос о производстве Стромилова в чин капитана так и не был решен. В середине мая 1912 г. он подал рапорт с просьбой разрешить ему поступить на педагогические курсы при Главном управлении военно-учебных заведений. После завершения курсов капитан Стромилов при содействии адмирала Е. И. Алексеева, в полевом штабе которого он в свое время служил адъютантом, получил должность преподавателя французского и английского языков в Полоцком кадетском корпусе. В 1915 г. в чине подполковника вступил в должность помощника инспектора классов корпуса. В период эвакуации корпуса во Владикавказ составил интересную записку о реорганизации изучения в России иностранных языков, смысл которой сводился к идее отказа от всеобщего изучения иностранных языков в системе среднего образования и переносе их изучения в систему высшего и специального образования[1389].

На смену Стромилову пришел выпускник офицерского отделения Восточного института – штабс-капитан В. Н. Шаренберг. Перевод Шаренберга в качестве бессрочно прикомандированного к штабу округа офицера-ориенталиста состоялся в начале 1912 г., чему предшествовала интенсивная переписка с ГУГШ. Так получилось, что на долю штабс-капитана Шаренберга выпала малоприятная миссия ликвидации китайского отделения.

19 апреля 1912 г. начальник Азиатской части Главного штаба направил в штаб Туркестанского военного округа «Руководящие указания и программы к Положению об изучении офицерами восточных языков», утвержденные военным министром 18 апреля 1912 г. К большому удивлению, руководство штаба округа не обнаружило в «Руководящих указаниях» предметов, которые уже более года преподавались в программе Ташкентской офицерской школы и на необходимость которых руководство округа указывало начальнику Азиатской части генерал-майору С. В. Цейлю и делопроизводителю этой части полковнику А. Давлетшину в период разработки ими программ для окружных подготовительных школ.

Ознакомившись с «Руководящими указаниями», начальник штаба округа докладывал командующему войсками: «Из означенных указаний и программ видно, что разработанные штабом округа и представленные своевременно в Главный штаб программы совершенно не приняты во внимание, и сделаны существенные изменения в постановке всей школы. Так, между прочим, из курса школы и программ предметов, ныне там читаемых, исключены “Разведка” и “Мусульманское право”. <…> исключение столь важных предметов из курса школы не находит себе объяснения, так как нельзя думать, чтобы лица, принимавшие главное участие в составлении указанной программы, т. е. начальник Азиатской части генерал-майор Цейль и полковник Давлетшин, не сознавали всей важности изучаемых предметов для школы, подготовляющей главным образом офицеров для разведки в странах ислама.

Такое коренное изменение постановки школы, отныне преследующей, согласно программе, совершенно иные цели – подготовку только переводчиков – сводит совершенно на нет труды штаба округа по подготовке офицеров, знающих Восток, и изучающих мир ислама, и подготовленных к разведке в сопредельных странах. К этому следует добавить, что по непонятным соображениям преподавание английского языка также исключено из курса <…>. Не касаясь других изменений в программах, как, например, исключение языка индустани и местных наречий, а равно совершенно неправильной постановки испытаний по второстепенным языкам, следует заключить, что делу изучения восточных языков <…> будет нанесен удар, почти сводящий на нет все наши труды (курсив мой. – М. Б.) по образованию кадра офицеров-востоковедов, так нужных нам среди пробуждающегося мира ислама, окружающего нас в Средней Азии и несущего в себе загадочное будущее ввиду развития панисламистского движения, во главе которого стоит Турция, а также Афганистан. Трудно думать, чтобы полковник Давлетшин, принимавший участие в разработке указаний и программ, как мусульманин, не знал этого»[1390].

Разработанные Главным штабом руководящие положения входили в противоречие с программой, принятой в Ташкентской офицерской школе восточных языков, особенно применительно к курсу китайского отделения. Более того, они были получены штабом округа накануне переводных экзаменов, что создавало обстановку неопределенности, а именно, по требованиям каких учебных программ проводить экзамены. В связи с этим штабс-капитаном Стромиловым был подготовлен специальный доклад на имя генерал-квартирмейстера штаба округа. Доклад представляет интерес в двух аспектах: как первая из известных попыток сравнить требования к изучению китайского языка, предъявляемые «Руководящими указаниями», и сложившуюся практику изучения китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков; также он содержал рекомендации по изучению других предметов на курсе китайского отделения, высказанные на основе двухлетнего опыта преподавания. Доклад явился последним аналитическим документом, подготовленным штабс-капитаном Стромиловым в период военно-востоковедной деятельности в Туркестане.

В докладе Н. Н. Стромилов отмечал, что «Руководящие указания» вследствие их позднего получения не могут повлиять на требования, предъявляемые на экзаменах к офицерам – слушателям китайского отделения. Кроме того, не представлялось возможным применить требования новой программы к курсу китайского языка в Ташкентской офицерской школе ввиду совершенно разных принципов, положенных в основу курса китайского языка в Ташкенте и во Владивостоке. Стромилов отмечал, что действовавшая в Ташкентской офицерской школе система изучения языка: два года теоретического изучения языка и один год практики за рубежом – совершенно отличалась от установленной Главным штабом. «По Положению же, выработанному Главным штабом, – писал Стромилов, – пребывание в школе ограничено одним учебным сезоном; в течение же следующих двух учебных сезонов обучающиеся предоставлены самим себе, что, давая, правда, возможность лучше напрактиковаться в болтовне, не может, однако, не отразиться крайне неблагоприятно на фундаментальности их знаний языка и, в особенности, непосильно затруднит подготовку по изучению письменного языка, который совершенно отличается от разговорного»[1391].

Сравнивая требования к изучению китайского языка в новой программе, составленной в Главном штабе, и той, что была установлена на китайском отделении Ташкентской офицерской школы, Стромилов отмечал, что последняя отличается большей рациональностью и требовательностью к знанию китайского языка. Кроме того, на китайском отделении по отдельным программам (не предусмотренным «Руководящими указаниями») читались краткий обзор сведений о Китае и китайцах, курс разведки и военная география сопредельных стран.

Два года практической деятельности китайского отделения выявили необходимость внести корректировку в программу курса по мусульманскому праву. Н. Н. Стромилов считал, что существовавший курс носил преимущественно академический характер, «отчасти миссионерский». В нем большое внимание уделялось истории Аравии и арабов, жизни пророка Мухаммеда, мусульманскому законодательству («интересному главным образом для туземных судей»). По мнению Стромилова, курс «должен носить характер практический с точки зрения военной» и включать: подробное рассмотрение современного состояния исламского мира и его противостояние с христианством; различные направления в исламе; роль ислама в жизни народов стран, сопредельных с Туркестанским военным округом; основы учения о священной войне в исламе[1392].

Штабс-капитан Стромилов оставался в Ташкентской офицерской школе в качестве преподавателя китайского языка до окончания 1911–1912 учебного года и участвовал в переводных экзаменах офицеров – слушателей китайского отделения, состоявшихся 9 мая 1912 г. Слушатели младшего курса – штабс-капитаны Шайшмелов, Крылов, поручики Мединский, Карягин и подпоручик Стржижовский – сдавали экзамены по китайскому языку и курсу разведки. Слушатели старшего курса поручик Шестоперов и подпоручик Худояр-хан сдавали экзамены по китайскому и английскому языкам, военной географии и курсу разведки[1393]. Наилучшие результаты показали штабс-капитан Шайшмелов и поручик Шестоперов.

После сдачи переводных экзаменов на старшем курсе отделения встал вопрос о заграничной командировке для поручика Шестоперова и подпоручика Худояр-хана. В связи с непоступлением средств, обещанных Главным штабом для сокращенной летней командировки слушателей старшего курса, штабом округа было принято решение командировать в заграничную командировку только одного офицера, наиболее успешно окончившего курс, – поручика Шестоперова, изыскав для этого средства из остатков сумм, предназначенных на негласные расходы. В результате поручик Шестоперов был прикомандирован на один год к конвойной полусотне в Урумчи для практического изучения китайского языка и ведения разведки. Подпоручик Худояр-хан был отчислен от Ташкентской офицерской школы восточных языков и возвращен в свою часть[1394]. Первоначально планировавшееся его прикомандирование «без расходов от сумм штаба» к Ошскому отряду[1395] в качестве переводчика так и не состоялось.

Штабс-капитан Н. Н. Стромилов выступал категорически против возложения на поручика Шестоперова в период годичной командировки обязанностей по ведению разведки. Стромилов считал, что «ввиду трудности китайского языка <…> он не должен изучаться “между прочим”». В рапорте на имя окружного генерал-квартирмейстера он отмечал: «Имея в виду окончание веденного мною курса китайского языка и предстоящий мой отъезд, считаю долгом службы доложить мою последнюю просьбу, подсказанную мне искренней и глубокой привязанностью к делу изучения Азии, личным опытом изучения Востока, восточных и европейских языков, а также знакомством с литературой по востоковедению и языкознанию и, наконец, опытом преподавания китайского языка. Просьба эта, уже неоднократно докладывавшаяся мною, сводится к признанию непреложным того положения, что офицер не может успешно выполнить несколько сложных обязанностей одновременно, особенно если одною из них является изучение труднейшего из языков мира – китайского. Исходя из этого основного принципа, ныне штабс-капитан Шестоперов для пользы дела должен быть командирован в Западный Китай исключительно для изучения китайского языка, без возложения на него каких бы то ни было побочных поручений»[1396]. «Последняя просьба» штабс-капитана Стромилова не могла быть уважена штабом округа по причине отсутствия средств на языковую стажировку, и поездка Шестоперова в Урумчи могла быть оформлена только как служебное задание. После командировки в Урумчи штабс-капитан Шестоперов в октябре 1913 г. был прикомандирован к штабу округа «для письменных занятий» и занимался вопросами разведки в Западном Китае.

В конце мая 1912 г. начальник штаба округа доносил командующему войсками, что на китайском отделении остаются пять офицеров-слушателей, которым было бы желательно закончить полный двухгодичный теоретический курс китайского языка[1397]. Между тем средств на завершение учебной программы в распоряжении штаба округа не имелось. Командующим войсками округа было принято решение выделить деньги из резервного фонда, которые вместе с остатками ранее выделенных средств позволяли продолжить занятия до конца декабря 1912 г.

В конце июля 1912 г. начальник Главного штаба уведомил командующего войсками Туркестанского военного округа о том, что военный министр, до окончательного выяснения вопроса о постоянной подготовке офицеров-китаистов в Ташкенте, приказал командировать от войск округа одного офицера в окружную подготовительную школу Приамурского военного округа в счет квоты Иркутского военного округа[1398]. По решению командующего войсками во Владивосток командировался слушатель китайского отделения Ташкентской офицерской школы восточных языков подпоручик Е. П. Стржижовский[1399].

Приказом командующего войсками Туркестанского военного округа № 60 от 23 июля 1912 г. было предписано начать занятия по китайскому языку в Ташкентской офицерской школе восточных языков с 1 августа 1912 г.[1400] Преподавателем теоретического курса на китайском отделении вместо уволенного в 4-месячный отпуск штабс-капитана Н. Н. Стромилова назначался прикомандированный к штабу округа штабс-капитан В. Н. Шаренберг. Учителем-практикантом по китайскому языку оставался китаец Ли Цзинлин. К началу занятий на китайском отделении оставались четыре офицера: штабс-капитаны Шайшмелов и Крылов, штабс-ротмистр Мединский и поручик Карягин. Поручик Вельгорский в мае 1912 г. был отчислен из школы и вернулся в свой полк. Поручик Крылов, находившийся в летний период для языковой практики в составе русского Кашгарского отряда, прибыл на занятия только в конце августа.

Новый руководитель китайского отделения штабс-капитан В. Н. Шаренберг был вполне подготовлен к деятельности на новой должности. После перевода в Туркестанский военный округ он не прерывал своих научных занятий, продолжая работу над несколькими военно-востоковедными трудами. В начале февраля 1912 г. он представил на рассмотрение генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа составленное им «Краткое руководство к изучению простейшего китайского газетного и делового стиля». Работа явилась первым учебным пособием на русском языке, предназначенным для курса китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков и «для тождественных с ним курсов, имеющихся в других военных округах, сопредельных с Китаем»[1401]. «Цель труда, – отмечалось в официальном документе штаба округа, – служит, помимо ознакомления слушателей с газетным и деловым стилем, в возможно большем сообщении им военных терминов, сведений по государственному устройству Китая вообще и в частности провинции Синьцзян и входящих в нее Илийского края и Кашгарии, географии и истории их»[1402]. Работа состояла из четырех основных разделов: образцы газетного стиля с общеупотребительной лексикой, образцы газетного стиля на литературном языке, простейшая деловая переписка, сложные образцы газетного и делового стиля.

В августе 1912 г. начальник штаба Туркестанского военного округа отправил первую часть работы В. Н. Шаренберга начальникам Генерального и Главного штабов и директору Восточного института[1403]. В сопроводительном письме указывалось, что вторая часть работы, содержавшая перевод китайских текстов на русский язык с грамматическими примечаниями, находится в печати.

Теоретический курс второго года на китайском отделении был закончен 22 декабря 1912 г. В этот период офицеры-слушатели также изучали английский язык и курс китаеведения. На итоговых экзаменах лучший результат в знании китайского языка показал штабс-капитан Шайшмелов[1404]. Штабс-капитаны Шайшмелов и Крылов, как лучшие, были командированы на 6 месяцев в Кашгар[1405], штабс-ротмистр Мединский и поручик Карягин были откомандированы в свои части. Ввиду категорического отказа Главного штаба в дальнейшем отпуске средств китайское отделение пришлось закрыть. В сентябре 1913 г. штабс-капитан Шайшмелов на основании распоряжения Главного штаба командировался для изучения китайского языка в окружную подготовительную школу восточных языков при штабе Приамурского военного округа[1406]. Приказ о направлении штабс-капитана Шайшмелова во Владивосток по иронии судьбы состоялся в один день (9 сентября 1913 г.) с другим приказом по войскам Туркестанского военного округа – об откомандировании штабс-капитана Шаренберга от штаба округа «вследствие увольнения его в запас армии»[1407]. Эти события стали завершающим актом ликвидации китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков.

Следует заметить, что после закрытия китайского отделения руководство Туркестанского военного округа предпринимало энергичные попытки восстановить преподавание китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков. Как свидетельствуют архивные документы, усилия руководства округа в этом направлении продолжались вплоть до начала Первой мировой войны.

Курс разведки

С деятельностью штабс-капитана Н. Н. Стромилова в Ташкентской офицерской школе восточных языков связана разработка уникального учебного курса разведки. В конце июля 1909 г. Стромилов принял предложение штаба Туркестанского военного округа взять на себя чтение курса разведки в Ташкентской офицерской школе восточных языков. В связи с отсутствием учебного пособия к учебному курсу Стромилов составил собственное пособие для подготовки офицеров-разведчиков.

До разработки Стромиловым этого курса в русской императорской армии отсутствовало специализированное учебное пособие для подготовки офицеров разведки, как и отсутствовали теоретические работы по теории и практике военной разведки. Теория разведки в самом общем виде, преимущественно на военно-исторических примерах, в качестве отдельной темы читалась в разделе «Ведение военных действий (операций)» учебной дисциплины «Стратегия» Николаевской академии Генерального штаба. Однако в самой академии не имелось отдельного учебного пособия по теории разведки.

Поражение России в войне с Японией явилось большим нравственным потрясением для всего офицерского корпуса русской императорской армии. Война вызвала в армейской среде не только широкую дискуссию о необходимости реформ во всех сферах военной деятельности, но и поставила вопрос о задачах русской армии на Востоке вообще. Применительно к военному востоковедению война с Японией выдвинула на первый план необходимость создать качественно новую систему изучения сопредельных с Россией стран Востока и их вооруженных сил[1408].

Н. Н. Стромилов на рубеже 1909–1911 гг. разработал концепцию трансформации целей и задач военного востоковедения в связи с общим прогрессом в развитии военного дела и изменением характера задач, решаемых русской армией на Востоке. Развивая идею о необходимости сместить акцент с теоретического на практическое востоковедение, Стромилов пошел дальше и указал на связь военного востоковедения с оборонными задачами государства. Он рассматривал офицеров-восточников в качестве «глашатых», оповещающих государство о новых военных урозах и геополитических вызовах России на Востоке. Он выступал за «милитаризацию» (его словами) деятельности всех русских специалистов по делам Востока – дипломатов, ученых, журналистов и пр. – и подчинение этой деятельности единому плану и одной общей цели «охранения безопасности государства». В качестве общей «патриотической задачи» всех восточников (особенно состоящих на государственной службе) Стромилов называл «разведку в Азии». По мысли Стромилова, в ближайшем будущем социально-политическая природа войн претерпит значительные изменения, войны будут представлять собой не столько столкновения государств, сколько конфликты цивилизаций[1409]. В качестве основных потенциальных угроз для России Стромилов называл усиливающуюся мощь государств Восточной Азии – Китая и Японии («желтая опасность») – и рост влияния панисламизма[1410].

Применительно к деятельности военных востоковедов Н. Н. Стромилов считал, что основным направлением должна стать разработка вопросов разведки в Азии. В своей программной работе «Письмо к восточникам» он отмечал: «Необходимость (здесь и ниже в цитате курсив Стромилова. – М. Б.) заставляет восточников в своей деятельности на первый план поставить РАЗВЕДКУ, в широком смысле этого слова. Нужно проникнуться убеждением, что дело разведки – дело государственной самообороны»[1411].

Стромилов считал, что в успехе вооруженной борьбы кроме экономической и военной мощи, передового военного искусства необходима всесторонняя осведомленность о противнике. Последний фактор давал в руки командования контроль над обстановкой и позволял уменьшить влияние элемента случайности. «С тех пор как существует война, – отмечал Стромилов, – войска фактически борются со случайностями, но принципы этой борьбы не объединены в отдельную науку и особое искусство, в каковое они должны были бы вылиться ввиду первостепенной великой важности их для военного дела»[1412]. Под наукой и искусством борьбы со случайностью (с «обстановкой – повелительницей») на войне Стромилов как раз и понимал разведку.

Стромилов разделял разведку на две составные части – разведку мирного и военного времени – и полагал, что основная деятельность по изучению противника должна быть проделана в мирное время. Он отмечал: «<…> в мирное время заранее должно быть изучено все имеющее общий характер, все более или менее постоянные, маломеняющиеся данные будущей обстановки (здесь и ниже в цитате курсив Стромилова. – М. Б.). Должна быть выяснена вся мощь противника, слагающаяся из суммы духовных, физических и материальных средств исследуемого государства (понимая последнее как власть, народ и территорию в политическом и военном смысле).

Само собой понятно, что при выполнении такой огромной задачи необходимо, прежде всего, как фундамент, изучение истории и географии, в частности военных, данного народа и страны, и духовного склада, и принципов жизни противника (отсюда связь разведки с соответственными науками); далее необходимо изучение всего современного государственного строя этой страны в частности и подробно – организация ее вооруженных сил (здесь связь разведки с военными науками), а также и текущей военной жизни.

Словом, в мирное время разведкой должны быть добыты решительно все сведения о факторах, проявляющихся во время войны в виде “обстановки”.

В военное время, при идеальной разведке мирного времени, осталось бы только разведывать намерения и действия противника в данный момент и наблюдать игру окружающих стихий, т. е. учитывать те данные обстановки, которые создались в данный момент и не могли быть учтены заранее.

Все эти данные, добытые еще в мирное время путем наблюдений и выводов, настолько важны для дела, что можно смело сказать, что разведчик дает полководцу ключ к победе»[1413].

В период подготовки курса разведки для Ташкентской офицерской школы восточных языков штабс-капитан Стромилов столкнулся с проблемой отсутствия научных работ, которые могли бы быть использованы при разработке курса[1414]. «Что касается материалов для чтения курса, – отмечал Стромилов, – то: 1) готовых систематических пособий для чтения курса разведки не существует, так как такого курса нигде до сих пор не читалось; 2) ни одного сборника военно-исторических примеров, могущего помочь делу, на каком-либо из знакомых мне языков до сих пор найти не удалось, хотя по этому вопросу я снесся с несколькими крупнейшими книжными магазинами; 3) сочинений, отчасти касающихся некоторых отделов разведки, в русской литературе очень немного, и они, как чисто беллетристические и вовсе лишенные научного характера, могут быть использованы лишь отчасти; 4) в военных сочинениях по различным вопросам можно почерпнуть местами лишь отдельные штрихи по некоторым отделам разведки, почему время, затраченное на прочтение огромного количества материала книг, не окупается крохами почерпнутых в них сведений»[1415].

В период работы над курсом разведки Стромилов использовал секретный «Отчет о деятельности разведывательного отделения Управления генерал-квартирмейстера штаба 1-й Маньчжурской армии» и опирался на положения соответствующей главы «Полевого устава». При разработке программы курса разведки он также использовал опыт ведения разведки в Туркестанском военном округе.

В разработанной программе курса разведки Стромилов особое внимание уделил вопросам агентурной (или негласной, по терминологии того времени) разведки. Это было обусловлено, как он отмечал, следующими соображениями: 1) тайная разведка, как показал опыт последней войны, играет ныне гораздо большую роль, нежели войсковая, которая служит лишь дополнением первой <…>; 2) отдел тайной разведки, как единственно возможной в мирное время – период преимущественного изучения соседей, – должен составить главную часть курса, усвоившие которую обучающиеся приступят к изучению войсковой разведки с более широким взглядом»[1416].

Представленный штабс-капитаном Стромиловым в штаб округа «Проект пробной программы курса разведки в окружной подготовительной школе Туркестанского военного округа» состоял из предисловия и пяти разделов: разведка, тайная разведка, войсковая разведка, воздухоплавание, контршпионство, часть особенная (разведка в Средней Азии)[1417].

В разделе «Разведка» рассматривались теоретические основы разведки как науки и искусства, нормы международного права, давалось определение основным понятиям «разведчик», «рекогносцировщик», «лазутчик», «шпион» и др. Раздел «Тайная разведка» содержал сведения о целях, организации и видах агентурной разведки, требования к отбору и подготовке тайных агентов, организации управления и связи с агентами, контролю за их деятельностью, а также порядку обработки разведывательных сведений в мирное и военное время. Раздел «Войсковая разведка» расскрывал цели войсковой разведки (тактические и стратегические), порядок организации ближней и дальней разведки, способы ведения разведки и др. Раздел «Контршпионство» включал вопросы организации контрразведывательной деятельности – тему, которая в то время активно обсуждалась среди русских военных специалистов.

Важное место в программе отводилось воздушной разведке, совершенно новому по тем временам виду разведки. Перспектива использования авиации в целях разведки в то время еще не обсуждалась в русской военной печати, и штабс-капитан Стромилов был одним из первых, если не первый, кто не только указал на важность воздушной разведки, но и включил этот вопрос в программу разрабатываемого им курса. «Отдел “Воздухоплавание в применении к разведке”, – указывал Стромилов, – нужно считать необходимой частью курса, так как в ближайших будущих войнах вся сфера деятельности войсковой разведки всецело должна перейти к воздушному флоту»[1418].

Приспосабливая свою программу к задачам разведки Туркестанского военного округа, Стромилов наметил в ней специальный раздел по организации и ведению разведки в сопредельных с округом странах – Афганистане, Британской Индии, Китае и Персии. Предполагалось рассмотреть вопросы, связанные со спецификой разведдеятельности в каждой из сопредельных стран, на основе учета специфики этнографических, религиозных, психологических, бытовых и пр. особенностей.

21 сентября 1909 г. проект программы курса разведки был утвержден окружным генерал-квартирмейстером как «временный, подлежащий дополнению и развитию по мере воплощения». Из программы курса был изъят предложенный Стромиловым раздел по организации разведки в сопредельных странах Средней Азии. Очевидно, сделано это было в тех видах, что вопрос относился к государственной тайне и его обсуждение в рамках учебного курса не представлялось возможным. К чтению курса разведки в Ташкентской офицерской школе восточных языков штабс-капитан Стромилов приступил в начале 1909–1910 учебного года.

По мере разработки курса Стромилов все больше убеждался в необходимости переноса усилий в военно-востоковедной деятельности в сферу разведки, как наиболее отвечающую оборонным задачам государства (о чем уже было сказано выше). Он также считал, что подготовка военно-востоковедных кадров должна носить более целевой характер и больше отвечать потребностям подготовки специалистов для ведения разведки на Востоке. 28 апреля 1910 г. Стромилов высказал мысль о желательности «обратить Ташкентскую школу восточных языков по существу (не по названию, конечно) в школу разведчиков (подчеркнуто Стромиловым. – М. Б.)»[1419]. Это преобразование, по его мнению, выглядело вполне естественным, принимая во внимание, что готовившиеся школой офицеры-восточники использовались по преимуществу не как переводчики, а как разведчики. Это предложение встретило полную поддержку со стороны командующего войсками округа генерала от кавалерии А. В. Самсонова. С идеей был «вполне согласен» и начальник штаба округа генерал-лейтенант Н. С. Глинский. Остается неизвестной позиция заведующего Ташкентской офицерской школой полковника И. Д. Ягелло относительно изменения профиля школы. Против выступило руководство Азиатской части, которое усмотрело в идее Стромилова покушение на магистральный проект Главного штаба (близившийся к законодательному оформлению) по унификации системы подготовки военно-востоковедных кадров, основу которой составляла подготовка военных переводчиков.

Убедившись в невозможности сменить профиль подготовки офицеров-востоковедов для всей Ташкентской офицерской школы, Стромилов предпринял попытку де-факто начать подготовку офицеров-разведчиков на китайском отделении школы. Неслучайно, в период руководства китайским отделением он постоянно подчеркивал в официальных документах (и с этим соглашалось руководство округа), что офицеры-китаисты готовятся как разведчики для негласной разведки на Западно-Китайском фронте, а не как переводчики.

Параллельно с преподаванием курса разведки штабс-капитан Стромилов приступил к подготовке специального учебного пособия в виде литографированных записок «Опыт систематического курса разведки и контрразведки». К концу 1910 г. он подготовил первую часть записок, которая была литографирована штабом округа в количестве 10 экземпляров[1420]. В отзыве на работу окружной генерал-квартирмейстер отмечал: «По объему “Опыт систематического курса” вполне исчерпывает предмет, охватывая все стороны этой отрасли военного дела в наиболее широком смысле этого слова, дает понятие об основах как разведки, так и контрразведки, а также заключает в себе и краткие сведения из международного права, практически необходимые интеллигентному разведчику. <…> труд является первой и единственной пока попыткой разобраться в столь важном и сложном вопросе и, широко обнимая предмет, дает читателю полное понятие о предмете»[1421].

В начале 1911 г. Стромилов подготовил и литографировал вторую (секретную) часть записок, в которой рассматривались особенности организации и ведения разведки (без раскрытия существовавшей в округе схемы разведки) в странах, сопредельных с Туркестанским военным округом.

Первая часть учебного пособия была представлена на заключение в Генеральный штаб. В конце апреля 1911 г. окружной генерал-квартирмейстер сообщал в ГУГШ о том, что штабс-капитан Стромилов предлагает военному ведомству приобрести его труд после внесения им дополнений в разделы о войсковой и воздушной разведке. По мнению генерал-квартирмейстера, подготовленный Стромиловым курс мог бы быть успешно использован офицерами разведки всех азиатских военных округов, а также как учебное пособие для военных училищ. Генерал-квартирмейстер также интересовался о возможности издать труд штабс-капитана Стромилова за счет средств ГУГШ.

В конце декабря 1911 г. в штабе Туркестанского военного округа было получено заключение генерал-квартирмейстера ГУГШ генерал-майора Ю. Н. Данилова на труд штабс-капитана Стромилова «Опыт систематического курса разведки и контрразведки»[1422]. Признавая труд «весьма почтенным по замыслу и по количеству использованного в нем материала», генерал-майор Данилов находил его не вполне законченным по причине погрешностей в систематизации и анализе материала, а также по части выводов, и высказывался за «основательную переработку» всей работы, которую предлагал провести под руководством ГУГШ. При согласии штабс-капитана Стромилова ГУГШ было готово составить для него новую программу изложения материала и выслать необходимый материал, имевшийся в Особом делопроизводстве[1423]. При этом предлагалось для ускорения работы рекомендовать Стромилову высылать его переработанный труд по частям для редактирования в ГУГШ. В окончательном варианте труд предлагалось издать в качестве не подлежащего оглашению с указанием авторства Стромилова под редакцией ГУГШ. Весь тираж предлагалось передать в собственность последнего, а Стромилову выдать денежное вознаграждение в размере 250 руб.

За внешней конструктивностью и деловитостью ответа генерал-майора Данилова проступало мало скрываемое желание ГУГШ взять на себя инициативу в разработке столь важного и необходимого для дела разведки пособия. Ответ больше напоминал предложение отступных, в несколько бестактной форме была сделана и денежная оценка (весьма символическая) уникального труда Стромилова.

Показателен ответ штабс-капитана Стромилова на предложение руководства ГУГШ: «Вследствие вопроса, поставленного генерал-квартирмейстером Генерального штаба относительно моей работы “Опыт систематического курса разведки”, доношу, что, как автор и собственник труда, я не могу взять на себя высказаться за ту или иную оценку его на деньги и доношу, что работа эта, предпринятая мною по собственной инициативе и потребовавшая целого года упорного труда, как задумана, так и выполнялась без всяких соображений личной пользы.

Что же касается ныне обещанной на известных условиях суммы в 250 руб., то она, безусловно, покрыла бы все расходы по переписке труда (плата писарю, литографу и стоимость бумаги) как в первой, так и в новой редакции. Ввиду же того, что переписка и отлитографирование десяти первых экземпляров мне ничего не стоило, я не считаю возможным принять предложенную сумму как возмещение расходов.

В качестве же оплаты моих личных трудов, какова бы ни была их относительная ценность, сумму эту считаю невозможным принять и, принося Главному управлению Генерального штаба мою благодарность, прошу возвратить мне посланный в названное управление экземпляр моего “Опыта”, который является для меня совершенно необходимым, а для Главного управления Генерального штаба, очевидно, ненужным»[1424].

Так завершилась история с созданием первого в России учебного пособия по разведке, автор которого опередил свое время, но не смог пробить стену штабного бюрократизма и удушающего формализма. Примечательно, что по неизвестной причине воспользоваться трудом штабс-капитана Стромилова должным образом не смог и штаб Туркестанского военного округа. В справке полковника И. Д. Ягелло (относится к ноябрю 1912 г.) об имеющихся в школе учебных пособиях в разделе «по разведке» стоит запись «Пока не имеется»[1425].

Штабс-капитан Н. Н. Стромилов продолжал читать курс развед-ки в Ташкентской офицерской школе до весны 1912 г. После его отъезда из Ташкента начатое им полезное и важное дело было продолжено. По ходатайству заведующего Ташкентской офицерской школы восточных языков полковника И. Д. Ягелло чтение курса разведки было возложено на Генерального штаба капитана Я. Г. Багратуни. Курс разведки читался в школе до последних дней ее существования.

«Вестник Ташкентской офицерской школы восточных языков»

Отличительной особенностью Ташкентской офицерской школы восточных языков явилось наличие собственного печатного органа, имевшего важное значение для деятельности ташкентского центра русского военного востоковедения. «Вестник Ташкентской офицерской школы восточных языков» был основан в 1911 г. инициативной группой преподавателей школы и ряда ташкентских востоковедов. Учредителями-сотрудниками выступили полковник И. Д. Ягелло, Генерального штаба капитан И. А. Рот, капитан В. В. Кричевский, штабс-капитаны Н. Н. Стромилов, Н. М. Бабушкин, В. В. Лосев, Л. К. Ханыков, поручик А. Ф. Машковцев. Из гражданских лиц в состав учредителей-сотрудников вошли Н. П. Остроумов, А. А. Семенов и Мулла Абдул Ганиев. Ответственным редактором сборника состоял И. Д. Ягелло, секретарем редакции – В. В. Лосев.

При издании «Вестника» подразумевалось, что первоначально он будет выходить по мере накопления материала и изыскания средств на издание, а впоследствии станет периодическим изданием. В дополнение к «Вестнику» выходили и специальные «Приложения». Издание осуществлялось в 1911–1913 гг. и было прекращено в связи с началом Первой мировой войны. Всего были изданы четыре выпуска «Вестника» и два «Приложения». Издание печаталось в типографии штаба Туркестанского военного округа. Средства на издание поступали от Ташкентского отделения Императорского общества востоковедения[1426] и от штаба Туркестанского военного округа.

Издание выходило в декоративной печатной обложке, дизайн которой разработал штабс-капитан Н. Н. Стромилов. Каждый элемент композиции обложки ассоциировал с определенным смысловым значением: символ Военного министерства – двуглавый орел на фоне русского национального флага – находился в верхней части обложки; в одной лапе он держал меч, в другой – перо, покрывающее раскрытую книгу, одна страница которой с китайскими иероглифами, другая – с арабской вязью. Книга символизировала собой специфику программы школы – изучение ближневосточных и дальневосточных языков. Отдельные декоративные элементы обложки должны были символизировать изучаемые в школе языки: минарет – языки Русского Туркестана, герб Афганистана – афганский язык, сценка охоты на тигра – язык урду, персидский герб – персидский язык, китайский дракон – китайский язык.

Программа «Вестника Ташкентской офицерской школы восточных языков» была достаточно обширная. Она предусматривала публикацию официальных материалов, относящихся к деятельности школы: приказы, нормативные акты, распоряжения и объявления ГУГШ, штаба Туркестанского военного округа и руководства школы. Регулярно публиковались материалы, относящиеся к организации учебного процесса: учебные программы и изменения в них, назначение преподавателей, время экзаменов и состав экзаменационных комиссий, результаты экзаменов, летние зарубежные стажировки слушателей, годовые отчеты о состоянии и деятельности школы и т. п.[1427]

Если на страницах «Вестника» публиковались сведения официального характера, то «Приложения» содержали материалы публицистической и востоковедной направленности. В «Приложениях» были опубликованы авторские статьи ряда туркестанских военных востоковедов: «Хатам-нама (перевод с тюрк.)» полковника Н. С. Лыкошина; «Положение, занимаемое Индией в Британской империи (перевод с англ.)» подполковника А. И. Выгорницкого; «Прогресс в образовании русских мусульман (перевод с франц.)» поручика А. А. Гарлицкого. Там же публиковались и туркестанские востоковеды – Н. П. Остроумов и Мулла Абдул Ганиев.

«Вестник» содержал разнообразные материалы о деятельности российских и зарубежных востоковедных научных центров и учебных заведений: факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета, Берлинского института восточных языков, Общества русских ориенталистов, Императорского общества востоковедения, Общества ревнителей военных знаний и др. «Вестник» служил своего рода трибуной туркестанских военных востоковедов, которые делились в нем мыслями о проблемных вопросах военного востоковедения, вели полемику с оппонентами.

Для истории русского военного востоковедения «Вестник Ташкентской офицерской школы восточных языков» представляет чрезвычайный интерес в силу ряда обстоятельств. Прежде всего, это ценный источник по истории Ташкентской офицерской школы восточных языков, своеобразная печатная летопись школы. Это также не менее ценный источник для истории военно-востоковедной реформы в русской армии (1905–1911 гг.) и окружных подготовительных школ восточных языков. «Вестник» также содержит разнообразные сведения биографического характера по большому числу туркестанских военных востоковедов.

Подводя итог деятельности Ташкентской офицерской школы восточных языков за весь период ее деятельности (1897–1914), следует отметить важное значение школы как для развития всей системы военного востоковедения в России, так и для ее туркестанского регионального центра. Школа развивалась при благоприятных условиях всемерной поддержки со стороны руководства Туркестанского военного округа и под руководством одного бессменного начальника – полковника И. Д. Ягелло. Отличие школы от остальных востоковедных военно-учебных заведений заключалось в том, что преподавательский состав школы по восточным языкам был полностью укомплектован офицерами-востоковедами. Школа также являлась важным учебно-методическим центром, где разрабатывались учебные пособия и новые методы преподавания восточных языков. Совокупность этих факторов способствовала формированию в системе русского военного востоковедния особой «туркестанской» лингвистической школы, с ее отличительными чертами и традициями. Эта школа обладала методиками и опытом изучения как ближневосточных, так и дальневосточных языков, в чем также проявлялась одна из ее отличительных особенностей.

Ташкентская офицерская школа восточных языков была также экспериментальной лабораторией, где отрабатывались не только современные методы преподавания восточных языков, но и практическое изучение совершенно не изучавшихся на тот период в России языков Среднего Востока – урду и пушту. Уникален опыт школы в плане объединения в рамках одной учебной программы ближневосточных и дальневосточных языков и языков народов Туркестанского края. Не менее уникален и ценен для русского военного востоковедения опыт подготовки специалистов-восточников для разведывательной деятельности. В этом отношении школа являлась единственным военно-учебным учебным заведением русской императорской армии, где преподавался теоретический курс разведки и было разработано уникальное учебное пособие для целей этого курса.

Школа явилась единственным учебным заведением русской императорской армии, которая давала военно-востоковедное образование офицерам Генерального штаба. За весь период существования Ташкентской офицерской школы в ней прошли обучение 6 офицеров Генерального штаба. Важность такой специальной подготовки для офицеров Генерального штаба, проходивших службу в войсках Туркестанского военного округа, заключалась в лучшей адаптации офицеров к условиям среднеазиатского театра военных действий, что положительно сказывалось на таких сферах их служебной деятельности, как оперативное планирование, разведка и военно-географическое и статистическое изучение внутренних районов Туркестана и сопредельных стран.

В период проведения военно-востоковедной реформы школа выступила в качестве основной лаборатории по отработке идей и концепций развития русского военного востоковедения. В период реформы школа явилась интеллектуальным центром, в котором изучались основные положения реформы и вырабатывались практические рекомендации. Не будет преувеличением сказать, что в предвоенный период основная интеллектуальная активность в сфере военно-востоковедной реформы в части подготовки специалистов по восточным языкам и разведке оказалась перенесена из Петербурга на азиатскую окраину, в региональные центры русского военного востоковедения, среди которых Ташкент занимал ведущее место.

Глава XI

Подготовительная школа восточных языков при штабе Приамурского военного округа

Всоответствии с Положением об изучении офицерами восточных языков (п. 3) для Приамурского военного округа допускалась возможность открыть окружную подготовительную школу восточных языков не в Хабаровске, а во Владивостоке, на базе действовавшего Восточного института. Руководство Приамурского военного округа с готовностью воспользовалось предоставленной возможностью[1428]. В Восточном институте имелись достаточно оснащенная учебная база и опытный профессорско-преподавательский состав. Это позволяло решить многие организационные, учебные и финансовые вопросы; последние стояли весьма остро ввиду ограниченности средств Военного министерства. Следует заметить, что при введении в действие нового Положения об изучении офицерами восточных языков меньше всего организационных трансформаций пришлось на подготовительную школу восточных языков при штабе Приамурского военного округа. Школа считалась таковой лишь по названию и новой учебной программе, в остальном это было все то же офицерское отделение с теми же профессорами и преподавателями, учебными пособиями и даже под той же крышей. Фактически организация подготовительной школы в Приамурском военном округе представляла собой простую смену вывески.

Подготовительная школа восточных языков при штабе Приамурского военного округа имела организацию, отличную от окружных школ в Тифлисе и Ташкенте. В документах, относящихся к деятельности школы, не упоминается, к примеру, должность заведующего школой. Вполне возможно, что такой должности и не существовало. При этом не был введен в действие пункт 4 Положения (1911 г.) «Непосредственное заведование вверяется одному из состоящих при штабе округа штаб-офицеров с правами по отношению к слушателям школы командира полка». Известно, что 21 мая 1911 г. капитан В. П. Викторов, штатный переводчик штаба Приамурского военного округа и выпускник офицерского отделения Восточного института (вып. 1908 г.), был назначен заведующим офицерами – слушателями Восточного института[1429]. Безусловно, что требованию Положения (1911 г.) о том, что кандидат на заведование школой должен иметь штаб-офицерский чин, капитан Викторов не соответствовал. Вполне вероятно, что при создании школы была оставлена старая ветвь подчинения, т. е. управлял слушателями школы по-прежнему «заведующий офицерами-слушателями», а не «заведующий школой». Кроме того, в том же пункте 4 сказано, что школы подчиняются генерал-квартирмейстеру штаба округа. Применительно к Приамурской школе это положение также не действовало. Вся переписка по делам школы велась от лица начальника штаба Владивостокской крепости генерала Будберга. Если в других военных округах переписка с органами центрального военного управления по вопросам деятельности окружных подготовительных школ велась за подписью окружных генерал-квартирмейстеров и заведующих школами, то в Приамурском военном округе – только за подписью генерала Будберга, без какой-либо ссылки на заведующего школой. Таким образом, фактическим заведующим подготовительной школы восточных языков Прамурского военного округа являлся генерал Будберг. В этих моментах заключалось основное отличие организации Приамурской школы от других окружных подготовительных школ.

Как ближайшая проблема этой упрощенной схемы явилось отсутствие военного кадра школы, конкретных офицеров-ориенталистов в лице заведующего и преподавательского состава, которые бы проводили в жизнь такую педагогическую линию, которая в большей мере отвечала бы реальным задачам и потребностям Приамурского военного округа. Профессора Восточного института не имели возможности, да и особого желания, вмешиваться в политику военного ведомства и указывать ему на очевидные недостатки и слабости новой системы изучения офицерами восточных языков. Кроме того, новая система в определенном смысле была им желательна, так как профессора института не только сохранили высокие оклады по линии военного ведомства, но и несли меньшую ответственность за результаты своего труда – они всегда могли сослаться на нереальность 8-месячного теоретического курса для получения слушателями прочных и солидных знаний.

В результате окружная подготовительная школа не могла быть инструментом и рабочим органом штаба Приамурского военного округа. Штаб округа, кроме того, слабо представлял себе общий процесс подготовки кадров, проблемы и ежедневные нужды школы, отстоящей от Хабаровска на удалении 800 верст. В этом смысле ситуация была полностью противоположна той, что имелась в Тифлисе и Ташкенте, где окружные школы находились в сфере постоянного контроля со стороны окружных штабов и фактически составляли их неофициальные востоковедные отделы, особенно в штабе Туркестанского военного округа, где многие преподаватели окружной школы одновременно состояли сотрудниками разведывательного отделения штаба. В силу этих причин в период введения в действие нового Положения (1911 г.) и программ окружная подготовительная школа Приамурского военного округа оказалась вне общего процесса обсуждения новой системы, ее достоинств и недостатков. Эту задачу инициативно взяли на себя офицеры-восточники Приамурского военного округа, о чем уже было сказано выше. У штаба Приамурского военного округа не было под рукой эффективного рабочего органа, который бы отстаивал интересы округа и давал практические рекомендации и оценки по вопросам военно-востоковедной реформы, как это было, к примеру, в штабе Туркестанского военного округа, где имелся весьма активный консультационный центр в лице сотрудников Ташкентской офицерской школы восточных языков.

Согласно новому Положению об изучении офицерами восточных языков, в окружную подготовительную школу принималось 12 офицеров-слушателей в год от войск Приамурского и Иркутского военных округов, в более поздний период практиковался прием офицеров из других военных округов – Омского и Туркестанского, которые зачислялись в школу в счет квоты Иркутского военного округа. В соответствии с «Руководящими указаниями и программами к Положению об изучении офицерами восточных языков» (п. 5), в окружной подготовительной школе восточных языков при штабе Приамурского военного округа изучались китайский, японский, корейский и монгольский языки[1430]. В зависимости от избранного языка обучавшиеся в школе офицеры делились на четыре языковые группы: китайскую (6 офицеров), японскую (4 офицера), монгольскую (1 офицер) и корейскую (1 офицер). Офицеры китайской и японской языковых групп изучали только один восточный язык (по профилю своих групп). В монгольской языковой группе кроме, собственно, монгольского изучался и китайский язык, в корейской – японский язык. При этом вторые языки изучались в «объеме простого практического знакомства с разговорным языком».

Программа вступительных экзаменов в окружную школу предусматривала сдачу экзаменов по русскому и английскому языкам, географии, истории и топографии. При этом программы вступительных экзаменов для окружной подготовительной школы по географии и истории существенно отличались от программ других школ, что было связано со спецификой военно-востоковедной деятельности на Дальнем Востоке. Программа по географии предусматривала «основательное знакомство» с пограничными областями и губерниями Азиатской России и Камчатской области, Китаем, Японией и Кореей. Программа по истории предусматривала наличие твердых знаний в объеме курса средних учебных заведений по истории (начиная с XVIII столетия) Китая, Японии и Кореи. Кроме того, в программе предусматривалось изучение военной организации Китая и Японии.

Изучение китайского языка подразумевало освоение основ иероглифической письменности, изучение иероглифов и грамматического строя языка, правил европейской транскрипции; ознакомление с различными системами китайско-европейских словарей; освоение грамматики разговорного языка (по учебнику профессора П. П. Шмидта[1431]); чтение разговорных текстов по хрестоматии разговорного языка профессора А. И. Иванова[1432], «Гуаньхуа чжинань» («Руководству по китайскому разговорному языку»[1433]) или «Хуа янь вэнь да» («Беседам на китайском разговорном языке»[1434]). Практические занятия с лектором-китайцем под руководством преподавателя велись параллельно прохождению теоретического курса ежедневно не менее двух часов. Цель практических занятий заключалась в «усвоении всех китайских звуков пекинского наречия и исключительно слуховое восприятие китайской речи». По окончании школы от выпускников требовалось умение «вести разговор с образованным китайцем на простейшие темы общего содержания», а также переводить на русский язык любой текст из китайских хрестоматий учебного курса.

Изучение японского языка заключалось в усвоении японских азбук катакана и хирагана, ромадзи и русской транскрипции, принятой в Восточном институте; ознакомлении с иероглифами и их ключевыми знаками; умении обращаться со словарями различных систем; изучение грамматики разговорного языка; изучении хрестоматии японских текстов профессора Д. М. Позднева[1435]. Практические занятия проводились параллельно с основным курсом ежедневно не менее двух часов с лектором-японцем и под руководством преподавателя. По окончании школы выпускники должны были уметь вести разговор с образованным японцем на простейшие темы общего содержания, уметь свободно читать и писать японские тексты, написанные катаканой и хираганой, а также уметь перевести с японского на русский язык любую статью из «Токохуна» профессора Д. М. Позднеева и сделать ее грамматический разбор.

При изучении корейского языка внимание обращалось на овладение основами грамматики разговорного языка, на ознакомление с корейской национальной письменностью онмун («народное письмо»), на чтение, письмо и перевод отрывков из литературных произведений. Применительно к японскому языку, который изучался в корейской языковой группе по упрощенному курсу, слушатели знакомились с основами японской иероглифической письменности, изучали ключевые знаки, наиболее употребительные иероглифы и их сочетания. Практические занятия проводились с носителями корейского и японского языков. По окончании школы выпускники должны были уметь изъясняться с образованным корейцем на простейшие темы общего содержания, уметь свободно пользоваться корейской азбукой, переводить печатные корейские тексты и делать их грамматический разбор.

В основу изучения монгольского языка ставилось ознакомление с началами грамматического строя разговорного языка («халхаского наречия») на ситуационных примерах, взятых из реальной жизни. Слушатели также знакомились с монгольской письменностью, особенностями литературного языка и разбором легких литературных текстов. Китайский язык слушатели проходили по сокращенной программе, которая подразумевала изучение основ письменного и разговорного языков, знание базового набора иероглифов. Практические занятия проводились ежедневно под руководством носителей монгольского и китайского языков. По окончании школы выпускники должны были вести беседу с носителем языка на простейшие темы, уметь переводить простейшие тексты в транскрипции и делать грамматический разбор, а также свободно владеть монгольской азбукой, разбирать и переводить легкие литературные тексты.

В 1910 г. в окружной подготовительной школе Приамурского военного округа был произведен первый набор офицеров. Приемный экзамен в школу проводился по программе вступительного экзамена для Восточного института. Особенностью набора этого года было отсутствие приема в корейскую и монгольскую языковые группы. Всего на курс были зачислены 12 офицеров, которые были равномерно распределены по группам китайского и японского языков[1436]. Руководство занятиями в китайской языковой группе было возложено на выпускника Восточного института (вып. 1910 г.) штабс-капитана И. Н. Кохана. Организаторские и лингвистические способности штабс-капитана Кохана высоко ценились штабом округа, ему была также объявлена Высочайшая благодарность «за отличную постановку дела на курсах китайского языка»[1437].

В феврале 1911 г. Главный штаб, в связи с разработкой «Руководящих указаний и программ к Положению об изучении офицерами восточных языков», сделал запрос штабу Приамурского военного округа с просьбой высказать замечания и пожелания как по учебной программе применительно к подготовке офицеров-переводчиков для Дальнего Востока, так и по организации их зарубежных командировок. Штаб округа через заведующего офицерами – слушателями Восточного института обратился к руководству Восточного института с просьбой высказать свои замечания по существу просьбы Главного штаба.

Руководством Восточного института были подготовлены рекомендации, часть из которых была использована при разработке «Руководящих указаний и программ». В общих чертах рекомендации относились к следующим вопросам: вступительные экзамены и требования к поступающим в школу, предметы учебной программы применительно к условиям Дальнего Востока, зарубежные командировки слушателей и организация переводных и выпускных экзаменов.

Наибольший интерес представляют рекомендации, относящиеся к учебной программе окружной подготовительной школы. Высказывалось мнение, что теоретические знания, получаемые офицерами в первый год обучения, должны соответствовать объему программы, установленной для студентов института. В течение первого года обучения офицеры должны были усвоить основы грамматики изучаемых языков и ознакомиться с основами письменности «для китайского языка исключительно иероглифической, для японского и корейского – иероглифической и туземной: слоговой в японском и азбучной – в корейском языке, и для монгольского – исключительно азбучной, в ее разновидностях у монголов, бурят и калмыков»[1438].

Указывалось на необходимость усвоения офицерами минимального числа иероглифов: для китайского – 1200 знаков, японского – 1000 знаков, корейского – 500 знаков. Выдвигалась идея обучать офицеров-слушателей основам восточной каллиграфии, давать им навык в написании ключевых знаков и простейших, наиболее употребительных иероглифов. Кроме того, слушатели в период первого года должны были ознакомиться с основами литературного языка и разновидностями литературного стиля каждого из изучаемых восточных языков. Признавалось полезным ввести в программу специальный курс географии Востока, политического устройства страны изучаемого языка. Особо была отмечена для слушателей монгольской языковой группы необходимость знакомства с основами религиозных верований монголов и со строем ламаистских монастырей и ламаистского духовенства.

В отношении зарубежных командировок высказывалась мысль о желательности разработки в период стажировки какой-либо специальной темы, военно-страноведческой или лингвистической. Письменное сочинение, указывалось в рекомендациях, должно было «обнаружить в авторе достаточную наблюдательность, умение ориентироваться в незнакомой обстановке и способность объяснить данное явление в жизни изучаемого народа». Это вполне здравое предложение, подтвержденное удачным опытом офицеров – слушателей Восточного института, в Главном штабе услышано не было. Итоговая редакция «Руководящих указаний и программ» не предусматривала представления письменных работ по окончании каждого года командировки и при выпускных экзаменах.

В рекомендациях отмечалось, что в течение первого года зарубежной командировки основное внимание должно быть обращено на практику в разговорном языке, а на второй год – на совершенствование навыков устной речи и изучение официально-делового стиля в письменном языке. Примечательно, что на второй год командировки требования к познаниям слушателей значительно повышались. «В отношении усвоения военной терминологии, – указывалось в записке Восточного института, – должно требоваться основательное знакомство с важнейшими военными законоположениями в стране специального изучения согласно предварительно преподанным указаниям со стороны военного ведомства относительно разработки того или иного вопроса в области военной организации. По части чтения газет и журналов экзаменующийся, при общем знании до 2700 иероглифических сочетаний, должен обнаружить умение переводить передовые статьи и сообщения военно-политического значения, а также быть знакомым с основами официальной и частной переписки и читать скорописные тексты в общеупотребительном их начертании, при известном навыке составлять и изображать в письме простейшие бумаги делового характера. По разговорному языку должно требоваться понимание быстрого разговора, в особенности с примесью военных иероглифических терминов, умение поддержать подобного рода разговор и умение передавать на изученном языке содержание статьи, прочитанной вслух экзаменующемуся лектором из туземцев»[1439].

В 1911 г. в окружную подготовительную школу было зачислено 11 слушателей, которые были распределены во всем языковым группам: в китайскую (5 чел.), японскую (4 чел.), корейскую (1 чел.) и монгольскую (1 чел.). Среди поступивших был и поручик 1-го тяжелого Сибирского артиллерийского дивизиона К. А. Харнский (японская группа) – впоследствии известный востоковед, в 1920–1930-х гг. заведующий кафедрой Дальневосточного государственного университета, автор ряда работ по истории стран Дальнего Востока[1440].

Интересны обстоятельства поступления в школу в 1911 г. еще одного слушателя – поручика 5-го Сибирского стрелкового полка В. М. Волковинского. Он самостоятельно занимался изучением китайского языка; в 1910 г., воспользовашись отпуском, совершил четырехмесячную поездку по Южной Маньчжурии. Результатом поездки стали весьма интересные военно-востоковедные работы: «Постановка военного дела в Китае»[1441], «Отчет о смотре войск Лу-цзюнь в Маньчжурии»[1442], «Дислокация войск в Маньчжурии»[1443] и «Формы одежды китайских войск»[1444].

В марте 1911 г. Волковинский испрашивал разрешение на командирование в пределы Маньчжурии для «усовершествования в устном разговорном и письменном китайском языке» и о «назначении повторного испытания в знании разговорного китайского языка на получение денежной премии»[1445]. Поддерживая рапорт Волковинского, начальник штаба 1-го Сибирского армейского корпуса генерал-майор Н. А. Зарубин отмечал: «Со своей стороны считаю долгом прибавить, что поручик Волковинский очень интересуется изучением китайского языка и большую часть своего 4-месячного отпуска провел в Маньчжурии, посвятив его по своей инициативе изучению китайских войск, там расположенных. При систематическом же руководстве и материальной поддержке он может быть полезен в деле разведки нашего ближайшего соседа»[1446]. Штаб Приамурского военного округа не нашел возможным командировать поручика Волковинского в Маньчжурию и допустить его к сдаче экзаменов на получение денежной премии за знание языка. Волковинский был рекомендован к поступлению в окружную подготовительную школу восточных языков.

После сдачи переводных экзаменов в 1911 г. офицеры-слушатели II курса были направлены на языковые и страноведческие стажировки. Слушатели школы, командированные в Японию, находились под непрерывным наблюдением японской полиции. С целью оказания на слушателей психологического давления, японская контрразведка периодически вбрасывала в местную прессу сообщения о деятельности русских офицеров, намекая на их вовлеченность в разведывательные операции против Японии. К примеру, японская газета «Осака Майнити Симбун» 27 октября 1911 г. сообщала читателям о деятельности русского офицера, находившегося в Японии для изучения языка. «Окончивший Восточный институт во Владивостоке, – сообщалось в газетной заметке, – русский пехотный офицер капитан барон фон Виккен[1447] прибыл 19 сентября в г. Нагоя и поселился в гостинице “Нагоя”, что находится на улице Тетемицу-гурацио в квартале Нака-ку. Он заключил с хозяином гостиницы условие на год; месячная плата – 120 иен. Целью своего приезда он называет изучение японского языка, но его поступки не похожи на действия обыкновенного студента; он походит на человека, который что-то такое изучает. Ежедневно он посылает на родину 2–3 заказных письма. Далее он находится в беспрерывных сношениях с другим русским офицером, проживающим в “Оханая” в г. Тоиохаси, находящемся в районе расположения 15-й дивизии…

И вот, когда прошлого 10-го числа начались беспорядки в Китае, капитан Виккен переехал вдруг к англичанину Уирингубато(?)[1448], учителю-филологу 8-й высшей школы, проживающему в деревне Гокисомура, находящейся на востоке от Нагоя. В это же время офицер, проживающий в Тоиохаси, переехал к проживающему в том же городе фотографу N. 25-го числа, ночью, в г. Нагоя к Виккену приехал русский офицер N, проживающий в г. Киото, и имел с ним собеседование, после чего 26-го уехал в Токио. На его поступки следует обратить серьезное внимание: не будет ли это лицо, которое следит за тем, какие передвижения происходят в каждой нашей дивизии в связи с революцией в Китае? Капитан Виккен в возрасте 34–35 лет. Говорят, что он хорошо владеет японским языком»[1449].

В июле 1911 г. штаб Приамурского военного округа обратился в Генеральный штаб с предложением внести в новое Положение об изучении офицерами восточных языков отдельное дополнение, касающееся прохождения службы офицерами, получившими образование на офицерском отделении Восточного института и в окружной подготовительной школе. Штаб округа предлагал обязать офицеров прослужить по выпуску из института или из школы положенный за полученное образование срок не просто на Дальнем Востоке, но еще и в должностях военных переводчиков. По сведениям штаба округа, лишь небольшая часть выпускников офицерского отделения Восточного института занимала должности переводчиков, остальные выпускники под различными предлогами уклонялись от занятия переводческих должностей. При этом большая часть выпускников Восточного отделения продолжала нести службу на Дальнем Востоке. Причину создавшегося положения штаб округа объяснял следующим образом: «Нежелание занимать должности переводчиков происходит от того, что при настоящем положении вещей офицеры-ориенталисты не имеют определенного служебного движения соответственно специальности. Это заставляет их оставаться на службе в строевых частях в общей линии производства в следующие чины и назначения на строевые должности. При таких условиях усвоенные ими познания в азиатских языках остаются неиспользованными, и офицеры эти без практики постепенно начинают их забывать. Нередки также случаи, когда офицеры, окончившие Восточный институт, имея в виду улучшить свое служебное и материальное положение, уходят с военной службы и поступают в другие ведомства. Таким образом, средства, затраченные военным ведомством на изучение офицерами восточных языков, остаются неиспользованными в надлежащей мере»[1450].

Штаб округа также предлагал для стимулирования интереса офицеров к службе переводчиками назначать наиболее достойных из них по прошествии обязательного за окончание военно-востоковедного заведения срока службы на зарубежные должности по линии консульской службы. Причем службу в должностях переводчиков штаб предлагал считать обязательным условием для назначения за рубеж.

Отвечая по существу предложений начальника штаба Приамурского военного округа, начальник Генерального штаба отмечал, что обязать офицеров-восточников срочной выслугой на нештатных должностях переводчиков при окружном штабе едва ли представляется удобным и целесообразным, поскольку это привело бы к ущемлению служебных и материальных интересов офицеров и еще больше сократило бы число желающих изучать восточные языки[1451]. Начальник Генерального штаба также сомневался в том, что предоставление переводчикам преимуществ при назначении на заграничные должности явится для них каким-либо серьезным стимулом. Эти преимущества, кроме того, ограничивали возможность ГУГШ в выборе наиболее достойных кандидатов для занятия должностей за рубежом. Генеральный штаб не хотел связывать себя выбором сотрудников только из того круга лиц, которые прослужили установленные сроки в переводческих должностях. Начальник Генерального штаба при этом отмечал, что для таких лиц помимо знаний по специальности требуются еще «особые свойства умственного и нравственного порядка». Включение этой меры в Положение об изучении офицерами восточных языков, по мнению начальника Генерального штаба, также представлялось нежелательным ввиду того, что назначение офицеров на консульские должности осуществлялось в целях разведки, и мероприятия, к ней относящиеся, не должны подлежать оглашению. Таким образом, предложение штаба Приамурского военного округа было отклонено.

В 1912 г. состоялись переводные экзамены после первого года стажировки для офицеров-слушателей набора 1910 г. В состав экзаменационной комиссии входили начальник штаба Владивостокской крепости генерал-майор барон Будберг (председатель) и профессора Восточного института – Рудаков, Шмидт, Спальвин, Подставин и Цыбиков[1452]. Результаты экзамена оказались довольно успешными, из одиннадцати экзаменовавшихся офицеров восемь удостоились денежных премий. Это вызвало даже переписку с Главным штабом, который указал штабу Приамурского военного округа на необходимость «большей разборчивости» в этом вопросе и потребовал, чтобы количество денежных премий не превышало половины экзаменующихся. Начальник Главного штаба генерал от инфантерии Н. П. Михневич в письме на имя начальника штаба Приамурского военного округа обращался с просьбой «преподать соответствующие указания председателю экзаменационной комиссии, добавляя при этом, что более строгое отношение к выдаче премий обуславливается не желанием уменьшить сметные расходы, а вызывается необходимостью установить, чтобы премии являлись наградой действительно за отличные успехи»[1453]. К этой просьбе штаб округа отнесся весьма серьезно, и в последующие годы, как следует из экзаменационных списков, количество премированных офицеров не превышало половины их численности[1454].

Осенью 1912 г. состоялся очередной набор офицеров – слушателей в окружную подготовительную школу. Особенностью этого набора стало появление нескольких сверхштатных слушателей – по одному в китайской и японской языковых группах. Кроме того, в связи с закрытием китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков, по Высочайшему соизволению (от 29 июля 1912 г.) штабу Туркестанского военного округа было разрешено командировать офицеров для изучения китайского языка в окружную подготовительную школу при штабе Приамурского военного округа в счет вакансий, выделяемых Иркутскому военному округу. В 1912 г. из Ташкента во Владивосток прибыл поручик Стржижовский, в следующем году – штабс-капитан Шайшмелов.

В 1912 г. в школу было принято пятнадцать слушателей, вместо двенадцати, положенных по штату. Поступившие в школу офицеры распределялись по следующим языковым группам: китайская – штабс-капитаны Ковалевский, Леванский, поручики Венцковский, Губаржевский, Гулаценко, Ильяшенко, Стржижовский; японская – поручики Граблевский, Логинов, Луцкий, Медзевич, Муравьев; монгольская – поручик Бурин, подпоручик Гофман; корейская – поручик Осадчий.

Среди поступивших в школу офицеров в дальнейшем получили известность штабс-капитан Ковалевский, поручики Граблевский и Медзевич, удостоенные в период Первой мировой войны орденов Св. Георгия 4-й ст. (Медзевич – посмертно). Из других офицеров следует отметить поручика Луцкого, активного участника гражданской войны на Дальнем Востоке[1455], и поручика Ильяшенко, известного впоследствии советского военного разведчика.

О заграничных командировках офицеров – слушателей окружной подготовительной школы Приамурского военного округа сохранилось крайне мало сведений. Известно только, что слушатели японских языковых групп направлялись для пополнения страноведческих и лингвистических знаний в Японию в распоряжение русского военного агента. В мае 1913 г. в Японию был командирован слушатель японской группы поручик С. В. Медзевич. В мае – июле 1914 г. он находился в повторной командировке в Японию, но был отозван в Россию в связи с началом мобилизации. Слушатели китайских языковых групп стажировались в Пекине: Митюшин, Моисеев и Ушаков (две зарубежные командировки), Иеске и Козин (в 1913 г. находились во второй заграничной командировке)[1456]. Поручик Ф. Е. Ильяшенко первый год заграничной командировки (1913–1914 гг.) провел в распоряжении негласного военного агента в Мукдене подполковника Блонского.

В мае 1913 г. состоялся первый выпуск офицеров-слушателей из окружной подготовительной школы, давший вполне удовлетворительные результаты. В октябре 1913 г. начальник штаба Приамурского военного округа сообщал начальнику Азиатской части Главного штаба: «Результаты первого опыта подготовки офицеров-переводчиков по новому Положению <…> дают основание совершенно определенно высказаться в пользу нового порядка. Из офицеров, отбывших 2-годичную командировку за границей, по окончании окружной школы получаются отличные переводчики, несравненно более, нежели прежние, отвечающие, в общем, требованиям военного ведомства: вполне – в отношении языка разговорного, и в значительной части – в отношении языка письменного; в отношении последнего офицеры-переводчики достаточно для практических целей свободно справляются с газетами и книгами общего содержания, в отношении же скорописи познаниями хотя и обладают, но недостаточными для того, чтобы прочесть любой документ, написанный от руки, между тем это нередко может оказаться нужным»[1457].

Вместе с тем начальник штаба округа отметил, что итоги выпускных экзаменов показали «недостаточность специальных теоретических познаний по Востоку», особенно по географии и истории сопредельных стран Востока. Он высказался за необходимость «иметь работников с широким кругозором», для чего требовалось внести изменения в действовавшие с 1912 г. «Руководящие указания и программы». Общий смысл изменений сводился к переработке самой программы подготовки и сроков командирования офицеров за границу. Относительно программы была высказана мысль о необходимости с целью «усиления теоретической подготовки» расширить объем преподавания по общеобразовательным предметам, географии и истории стран Востока, английскому языку. Объем знаний по английскому языку должен был обеспечивать выпускникам «свободный перевод газет и книг неспециального содержания». Для расширения военно-востоковедных познаний слушателей предлагалось силами офицеров военно-статистического отделения штаба округа составить специальный «учебник по географии, истории, военной статистике и администрации Китая, Кореи и Японии». Предполагалось увеличить срок зарубежного командирования с двух до трех лет. Дополнительный год требовался для привития слушателям практических навыков в чтении рукописных и скорописных текстов. Третьему году командировки должен был предшествовать непродолжительный специальный курс скорописи при Восточном институте.

Одновременно в Азиатскую часть был представлен «Проект изменений в программах окружных подготовительных школ», в котором высказывались предложения штаба Приамурского военного округа относительно деятельности окружной подготовительной школы восточных языков. Применительно к китайскому языку изменения касались используемых учебных пособий, в частности, предлагалось исключить учебник «Хуа-янь-вэнь-да», рекомендованный Главным штабом, но остававшийся все еще неизданным. Предлагалось вообще не сковывать преподавателей в выборе учебных пособий. После первого года стажировки в программу переводных экзаменов по китайскому языку вводилось требование знать образцы новейших китайских государственных и военных документов, читать и переводить на русский язык простые статьи военного содержания.

В доказательство регулярных занятий по чтению газет экзаменующиеся обязаны были представить китайские газетные вырезки с русским переводом. Новым требованием при переводных экзаменах после второго года командировки было «умение разбирать и переводить скорописные тексты в общеупотребительном их начертании».

Для японского языка предлагалось знакомить слушателей кроме разговорного с основными особенностями книжного языка, что облегчало бы усвоение последнего в период стажировки. После первого года стажировки слушатели должны были продемонстрировать беглое чтение и хороший перевод с японского на русский язык любой статьи из пособия профессора Е. Г. Спальвина «Японская армия» как наилучшего издания для ознакомления с японскими военными терминами. Использование японских военных уставов для этих целей признавалось нежелательным. Требование программы переводных экзаменов составить записку простейшего содержания при помощи японца и с использованием словарей и пособий было признано слишком сложным после первого года командировки, и его отнесли к переводным экзаменам после второго года.

В меньшей степени изменения касались корейского языка и совсем не затрагивали монгольского. Применительно к корейскому языку признавалось желательным отменить требование программы переводных экзаменов после первого года командировки составить записку простейшего содержания при помощи корейца и с использованием словарей и пособий ввиду сложности этой задачи после первого года командировки. Это требование также предлагалось отнести к переводным экзаменам после второго года командировки.

Деятельность окружной подготовительной школы восточных языков Приамурского военного округа явилась прямым продолжением традиций дальневосточной военно-востоковедной школы, заложенной в период деятельности офицерского отделения Восточного института. Во многом эта преемственность была обеспечена профессорско-преподавательским составом Восточного института и благодаря интеллектуальной и моральной поддержке со стороны офицеров – выпускников института, находившихся на службе в штабе Приамурского военного округа, которые, в силу своего служебного положения, имели возможность влиять на политику командования округа в вопросах подготовки военно-востоковедных кадров. Односторонний характер подготовки военных востоковедов (готовить военных переводчиков, а не ориенталистов), заложенный в руководящих документах военного ведомства, был в условиях Восточного института в значительной степени нивелирован тем высоким уровнем востоковедного образования, который был достигнут в Восточном институте накануне Первой мировой войны. Влияние академической среды Восточного института на подготовку кадров в подготовительной школе было настолько существенным и очевидным, что против этого влияния в штабе Приамурского военного округа образовалась своего рода оппозиция, выступавшая за перевод окружной школы из Владивостока в Хабаровск[1458]. Одним из доводов в пользу переноса школы было стремление сократить непрерывно растущие расходы на оплату услуг профессоров и преподавателей Восточного института[1459]. В силу ряда причин перевод школы в Хабаровск так и не состоялся, и окружная подготовительная школа до последних дней своего существования продолжала готовить кадры военных переводчиков во Владивостоке.

Глава XII

Отдельные курсы восточных языков перед Первой мировой войной

Изучение офицерами Генерального штаба восточных языков

В1911 г., с целью подготовки офицеров Генерального штаба, владеющих восточными языками, ГУГШ установило командирование по очереди от Приамурского и Иркутского военных округов офицеров Генерального штаба в Китай и Японию для изучения китайского и японского языков. К зарубежной поездке допускались офицеры Генерального штаба, уже освоившие основы китайского или японского языков и сдавшие предварительный экзамен по особой программе[1460]. Офицеры командировались в распоряжение русских военных агентов в Пекине и Токио. По истечении первого года языковой стажировки командируемые офицеры сдавали языковой экзамен в Русской императорской миссии в Пекине комиссии под председательством 1-го драгомана миссии. На второй год стажировки оставались только те офицеры, которые по результатам экзамена имели оценки «отлично» или «хорошо».

Первыми в 1911 г. были командированы офицеры Генерального штаба капитан А. А. Татаринов (Пекин, от Иркутского военного округа), подполковник Н. В. Лебедев (Пекин, от Приамурского военного округа), капитан В. А. Яхонтов (Токио, от Приамурского военного округа). Осенью 1911 г. капитан А. А. Татаринов и подполковник Н. В. Лебедев в качестве «иностранных корреспондентов» командировались на большие маневры китайской армии под Пекином. Маневры не состоялись «вследствие возникших в южных провинциях Китая беспорядков». В 1912 г. от войск Приамурского военного округа в Пекин прибыл старший адъютант штаба 10-й Сибирской стрелковой дивизии Генерального штаба капитан А. А. Калинг. В 1913 г. в Пекин командировался помощник начальника разведывательного отделения штаба Иркутского военного округа Генерального штаба капитан И. В. Тонких[1461].

В октябре 1911 г. начальник Генерального штаба генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский поднял вопрос о языковой подготовке офицеров Генерального штаба, проходивших службу в войсках Кавказского и Туркестанского военных округов. В отношении на имя начальника Главного штаба Жилинский интересовался возможностью подготовки офицеров Генерального штаба на базе окружных подготовительных школ восточных языков[1462]. Рассматривалась возможность обучения офицеров на теоретическом 8-месячном курсе без предоставления им права на зарубежную командировку. По завершении теоретического курса в окружных подготовительных школах офицеры Генерального штаба должны были командироваться за рубеж по отдельной программе ГУГШ.

Военный министр Сухомлинов по докладу начальника Главного штаба разрешил подобную подготовку на базе окружных подготовительных школ. Одновременно об этом были уведомлены штабы Кавказского и Туркестанского военных округов. В Кавказском военном округе были даже определены два офицера Генерального штаба для зачисления в подготовительную школу. В связи с этим начальник Генерального штаба был вынужден сделать для начальника Главного штаба необходимые пояснения: «Обращаясь с Вашему Превосходительству с просьбой, я имел в виду лишь получение принципиального согласия на допущение офицеров Генерального штаба к слушанию курса подготовительных школ, с тем, чтобы только по выработке во вверенном мне Главном управлении в подробностях всех условий командирования офицеров Генерального штаба как в подготовительные школы, так и за границу по окончании этих школ, дать начальникам окружных штабов совершенно определенные указания по этому вопросу. <…> Имею честь уведомить Вас, что мне хотелось разъяснить начальникам штабов соответственных округов о необходимости пока воздержаться от командирования офицеров Генерального штаба в окружные подготовительные школы впредь до проработки этого вопроса и соответствующих распоряжений по вверенному мне Главному управлению Генерального штаба»[1463]. В последующем от идеи подготовки офицеров Генерального штаба в окружных подготовительных школах в ГУГШ отказались.

Курсы персидского языка при Хорасанском отряде в Мешхеде

В период революционных событий в Персии в 1908–1912 гг. в приграничные с Россией районы страны были введены русские войска для борьбы с беспорядками и для защиты русских интересов и подданных. От войск Туркестанского военного округа был выделен Хорасанский экспедиционный отряд, силы которого распределялись по ряду городов северо-восточной Персии – Астрабаду, Мешхеду, Кучану и Барфрушу. Дислоцированные в этих городах русские отряды получили соответствующие названия – Мешхедский, Астрабадский и т. д. От войск Кавказского военного округа в Западной Персии выставлялся сводный отряд русских войск в Северо-Западном Азербайджане, в который входили отряды Тавризский, Казвинский, Ардебильский и Хойский (названия – по местам дислокации отрядов).

В конце марта 1912 г. штаб Туркестанского военного округа получил отношение начальника Главного штаба, в котором сообщалось о требовании военного министра принять энергичные меры к тому, чтобы обеспечить офицерами-переводчиками выставленные от округа заграничные отряды – Хорасанский и Кашгарский[1464]. «Из сведений лиц других ведомств, – отмечалось в документе, – имевших случай быть в Персии в местах расположения наших отрядов, военный министр усматривает, что войсковые части наши совершенно не обеспечены переводчиками местных языков, что при переговорах с туземным населением при повседневных сношениях и даже в случаях секретных, по необходимости, приглашаются в качестве переводчиков разные маркитанты, подрядчики – армяне, греки и прочий нежелательный элемент <…>. Военный министр обращает внимание на необходимость более соответственным образом, чем это делается в настоящеее время, использовать специальные знания офицеров, окончивших курс восточных языков при Министерстве иностранных дел, находящихся на службе в Туркестане без определенных должностей. <…> надлежало бы при всяком подходящем случае привлекать этих офицеров к исполнению обязанностей по их прямой специальности и назначать их с войсками каждый раз, где могут потребоваться знания восточных языков, как, например, при командировании отрядов в Персию. Офицеры эти могли быть полезны там не только как переводчики, но и как заведующие делом ознакомления офицеров и нижних чинов строевых частей с местными языками, не говоря уже о том, что такие назначения офицеров-восточников явились бы для них самих прекрасной школой»[1465].

По запросу командующего войсками Туркестанского военного округа командир 1-го Туркестанского армейского корпуса генерал-лейтенант Ф. А. Шостак распорядился отправить в состав Хорасанского отряда офицеров, владеющих персидским языком. В Мешхед командировались 18-го Туркестанского стрелкового полка капитан Шакир-бек Юзбашинский и штабс-капитан Б. С. Апресов. По распоряжению командующего войсками Туркестанского военного округа, в марте 1912 г. в Мешхеде были открыты курсы персидского языка под руководством капитана Юзбашинского. На курсах обучались 20 офицеров от различных частей Хорасанского отряда[1466].

При штабе отряда русских войск в Северо-Западном Азербайджане в 1912 г. были открыты курсы турецкого и азербайджанского языков. Преподавателем на курсах состоял выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД капитан Н. В. Терлецкий. В период преподавания на курсах Терлецким были составлены самоучитель турецкого языка и «Краткий толмач для Азербайджана»[1467]. Последняя работа интересна в том отношении, что в ней впервые в истории русских военно-востоковедных исследований сделана разработка словаря курдского языка. В период командировки в Персию Терлецкий работал над учебником курдского языка, пользуясь услугами нескольких образованных курдов[1468].

Глава XIII

Проект Восточно-военного отдела при Восточном институте

Вавгусте 1917 г. ОГЕНКВАР отправил в штабы дальневосточных округов директиву, в которой предлагал представителям от разведорганов округов приехать в Петроград на специальное совещание, созываемое с целью обсудить вопросы улучшения дела постановки разведки в войсках Дальнего Востока. В качестве рабочих документов совещания штабом Приамурского военного округа были представлены проект Положения об офицерах-восточниках и объяснительная записка к нему, разработанные группой военных востоковедов штаба округа[1469]. Проект получил одобрение командующего войсками Приамурского военного округа Генерального штаба генерал-майора К. Н. Хагондокова[1470]. По мнению британского исследователя Алекса Маршалла (Alex Marshall), проект был призван «возродить особые отношения, существовавшие между русскими военными на Дальнем Востоке и Восточным институтом во Владивостоке, и которые были разрушены введением в действие Положения об изучении офицерами восточных языков 1911 г.»[1471].

Авторами проекта выступили старший адъютант штаба округа подполковник А. И. Цепушелов, штаб-офицер военно-статистического отделения штаба округа подполковник В. Н. фон Шаренберг и другие офицеры-восточники. Проект представляет собой последнюю из известных концептуальных разработок русских военных востоковедов и в силу этого представляет особый интерес. Значение проекта заключалось в том, что в нем нашли отражение идеи, взгляды и опыт военно-востоковедной деятельности в период между введением Положения об изучении офицерами восточных языков (1911 г.) и заключительным периодом истории русской императорской армии. Фактически проект представлял собой переработанный вариант проекта генерала Дебеша (1908 г.) с изъятием из него отдельных положений, реализация которых потребовала бы крупных структурных изменений в вооруженных силах (учреждение корпуса военных ориенталистов и Восточной военной академии) и значительных финансовых расходов, невозможных по условиям военного времени. Проект разрабатывался применительно к условиям Приамурского военного округа и предполагал отмену действия Положения об изучении офицерами восточных языков (п. 48)[1472]. Проект основывался на идее использования местных ресурсов (за исключением финансирования) и исключал при его реализации бюрократический процесс обсуждений и согласований внутри Военного министерства, ГУГШ и Главного штаба. По стройности концепции, удачному сочетанию теоретических взглядов и практических подходов это был, пожалуй, один из лучших проектов военно-востоковедного образования за всю историю русской императорской армии. Ввиду исторической значимости документа остановимся несколько подробнее на его основных положениях.

Одним из центральных положений проекта явилась идея учреждения при Восточном институте специального Восточно-военного отдела с целью: «…формирования кадра офицеров, знающих теоретически и практически языки Дальнего Востока и всесторонне ознакомленных со всеми проявлениями ориентальной жизни, при Восточном институте во Владивостоке открывается особый “военный отдел”[1473], дающий офицерам высшую ориентально-военную подготовку для дальнейшей их службы как при главных управлениях, так и при штабах военных округов, при военных агентах в странах Дальнего Востока и в войсковых штабах» (п. 1).

В учебном отношении офицеры подчинялись конференции института, директору, инспектору и профессорам, а в военном – особому штаб-офицеру из числа офицеров-восточников, наделенному правами командира отдельной части. Непосредственное руководство военным отделом Восточного института осуществлял генерал-квартирмейстер штаба Приамурского военного округа.

Проект, разработанный в условиях войны, естественно, учитывал и реалии военного времени. Это относилось, прежде всего, к положению проекта, где указывались категории офицеров, пользовавшиеся правом преимущественного поступления в военный отдел. Таких категорий было три: эвакуированные офицеры по ранению; бывшие слушатели окружной офицерской подготовительной школы, находившиеся в зарубежных командировках после первого и второго годов обучения (зачислялись на второй курс военного отдела с обязательным условием сдать непройденные предметы); бывшие студенты Восточного института, призванные в армию по мобилизации. Кроме того, ежегодно планировалось выделять по пять вакансий для преимущественного поступления офицеров из числа Георгиевских кавалеров.

Все остальные офицеры могли поступать в военный отдел Восточного института без всяких ограничений в чине и возрасте при наличии положительной аттестации от командования. К приему не допускались офицеры, бывшие под судом и им не оправданные, имевшие физические недостатки (страдавшие заиканием, косноязычием и глухотой), а также два раза экзаменовавшиеся для поступления в Восточный институт и не выдержавшие экзаменов. Командованием к экзаменам допускались только офицеры, которые «отличались усердной службой, хорошей памятью, тактом в обращении с сотоварищами по службе, солдатами и выборными воинскими организациями и не обремененные долгами». Положение о «тактичном обращении с солдатами и выборными воинскими организациями» было, безусловно, данью времени со стороны разработчиков проекта. Всего предполагалось набирать на курс 40 офицеров-слушателей: от войск Приамурского военного округа – 15 чел., Иркутского – 10 чел., Заамурского округа пограничной стражи – 5 чел., от других военных округов – 10 чел.

Принципиально новым положением в проекте было увеличение срока обучения в военном отделе с трех до пяти лет. При этом четыре года отводились на теоретическую и практическую подготовку в стенах Восточного института, а один год (пятый курс) предназначался для обязательной заграничной командировки в страну изучаемого языка для практического совершенствования знаний (п. 17). Ежегодно предусматривались и 4-месячные лингвистические и страноведческие стажировки, в которые слушатели отправлялись после сдачи переводных экзаменов. Офицеры, не сдавшие переводные или выпускные экзамены, откомандировывались в свои части. По собственному желанию офицеры могли оставить военный отдел в любое время.

Офицеры-слушатели наравне со студентами проходили полный курс наук Восточного института, за исключением коммерческих дисциплин. Вместо последних офицерам читался курс военной организации, военной географии и истории стран Дальнего Востока, курс статистики, разведки, военной топографии и картоведения. Наличие в программе обучения специальных военных дисциплин приближало военное отделение Восточного института по уровню военной подготовки офицеров к военным академиям. Чтение лекций по этим предметам предполагалось возложить на опытных офицеров Генерального штаба, проходивших службу в Приамурском военном округе. Принципиально новым предметом в программе являлось «восточное картоведение», под которым понималась «наука разбираться не в европейских картах, а в туземных картах Дальнего Востока»[1474].

Проект предусматривал создание значительных материальных стимулов для офицеров-слушателей в период обучения. Ежегодно на приобретение учебных пособий каждому офицеру выделялось по 200 руб. и еще 500 руб. при командировании за рубеж после первого года обучения «на обзаведение штатским платьем». Перед последующими поездками за границу слушателям кроме суточных (5 долларов в сутки) и прогонных выдавалось по 200 руб. на «ремонт штатского платья». Пребывание слушателей за границей предполагалось обставить если не с щедростью, то по крайней мере комфортно и достойно для звания русского офицера. «Офицер, – отмечалось в пояснительной записке к проекту, – как представитель армии первоклассного государства, особенно за границей, должен быть обставлен в материальном отношении насколько это возможно прилично, это особенно необходимо на Востоке, где встречают и провожают по платью»[1475].

В проекте особое внимание отводилось регламентированию обучения офицеров в зарубежных командировках. По опыту деятельности офицерского отделения Восточного института была подтверждена необходимость разработки письменных военно-страноведческих и лингвистических тем («письменных сочинений»). В период учебы в военном отделе офицер обязан был представить две письменные работы, одну подготовленную по заданию конференции института, а другую – по заданию штаба Приамурского военного округа. Отсутствие этих работ служило препятствием к получению выпускного аттестата. В целях поощрения у офицеров интереса к самостоятельной работе и изучению Востока устанавливались ежегодные премии за лучшую письменную работу, подготовленную по заданию штаба округа (1000, 500 и 300 руб.), которые присуждались на основе совместного решения руководства штаба округа и конференции института.

Офицеры, закончившие полный курс обучения в военном отделе Восточного института и сдавшие два письменных сочинения, пользовались всеми правами выпускников высших учебных заведений, получали право на ношение установленного для Восточного института академического знака и получали звание офицера-восточника.

В проекте Положения о военном отделе были довольно основательно разработаны права и обязанности выпускников, получавших звание офицера-восточника. Тем самым была сделана серьезная попытка устранить одно из самых узких мест всех существовавших в России положений о прохождении службы военными востоковедами – отсутствие четких положений о штатных должностях и порядке прохождения службы. Проект предусматривал, что за каждый год учебы офицеры обязаны были прослужить по специальности в войсках Дальнего Востока по одному календарному году. По выпуску из учебного заведения все офицеры-восточники ставились на особый учет в ГУГШ и пользовались правами преимущественного назначения на должности по специальности в управлениях ГУГШ, в штабах военных округов (корпусов, дивизий и крепостей) и в строевых частях Туркестанского, Омского, Иркутского и Приамурского военных округов, Заамурского округа пограничной стражи и в аппаратах военных агентов в Китае и Японии (п. 34). Отдельно указывалось, что в случае предоставления Министерством иностранных дел в интересах военного ведомства консульских должностей в странах Дальнего Востока офицеры-восточники имели преимущественное право к их занятию. Во время службы на военно-востоковедных должностях офицеры, за исключением проходивших службу в аппарате военных агентов, командировались по очереди через каждые три года на шесть месяцев за границу «для освежения познаний в языках».

За время службы в Туркестанском, Омском, Иркутском и Приамурском военных округах и в Заамурском округе пограничной стражи офицеры-восточники, проходящие службу по специальности, пользовались правом на «особое дополнительное вознаграждение»: за первые два года службы – по 50 руб., за третий и четвертый год – по 75 руб., за пятый и последующие – по 100 руб. в месяц.

Офицеры-восточники, проходившие службу в составе аппарата военных агентов в Китае и Японии, вместо указанных надбавок получали по 400 руб. в месяц в местной валюте. «Хорошее обеспечение и ход по службе <…>, – отмечали авторы проекта, – льготы и преимущества службы по специальности, как это устанавливается проектом положения, все это вполне бы прекратило утечку офицеров-специалистов из военного ведомства»[1476].

В проекте предполагалось, что все офицеры – выпускники Восточного института (до 1912 г. включительно) и офицеры – выпускники окружных подготовительных школ восточных языков получали все права и привилегии по службе, предусмотренные новым Положением. Кроме того, эта категория офицеров получала возможность воспользоваться правом на одногодичную зарубежную командировку для практического усовершенствования в языке. Преимущественным правом при этом пользовались офицеры, занимавшие военно-востоковедные должности. Они сохраняли за собой право на получение 500 руб. подъемных и суточных (5 долларов в сутки). Офицеры-переводчики при сдаче ими дополнительного экзамена по предметам, проходимым на курсе военного отдела, также получали все права офицеров-восточников. Таким образом, проект регламентировал процесс перехода из категории «офицер-переводчик» в категорию «офицер-восточник», т. е. процесс, обратный тому, что был установлен Положением об изучении офицерами восточных языков (п. 41), – необходимость для офицеров-востоковедов экзаменоваться по программе окружных подготовительных школ для получения прав и преимуществ, предоставляемых офицерам-переводчикам. Для облегчения сдачи экзаменов на звание офицера-восточника офицеры-переводчики командировались на два семестра в Восточный институт, по истечении которых происходила сдача экзаменов.

Заключение

Изучение восточных языков в русской императорской армии всегда носило практический характер и отвечало потребностям военного ведомства в специалистах со знанием восточных языков для обеспечения задач вооруженных сил в войнах и конфликтах на Востоке, а также для целей военно-народного управления. К началу Первой мировой войны в ходе дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы (1905–1911) было высказано немало интересных взглядов и мнений, которые ввиду инерции военного ведомства, нехватки финансовых ресурсов и начала войны остались нереализованными. Обращаясь к основным недостаткам всей системы подготовки военно-востоковедных кадров в русской императорской армии, следует указать на наиболее существенные из них.

К числу таких недостатков следует, прежде всего, отнести отсутствие цельной концепции подготовки кадров. Несмотря на введение в действие нового «Положения об изучении офицерами восточных языков» (1911), до последних дней существования императорской армии в концептуальном плане оставался нерешенным вопрос, кого готовить – переводчиков или востоковедов, кто из них более полезен для практических задач армии. Другим недостатком является нецелевая подготовка военно-востоковедных кадров, стремление готовить их как бы впрок. Такой подход оставался главным пороком всей системы подготовки специалистов со знанием восточных языков. Существенно снижало эффективность подготовки кадров, особенно с академическим образованием, пренебрежение принципом централизации. Значительная географическая разбросанность основных военно-востоковедных учебных заведений не позволяла максимально эффективно осуществлять общее управление процессом подготовки кадров, рационально использовать финансовые и интеллектуальные ресурсы. Авторы нового Положения об изучении офицерами восточных языков, перенося процесс подготовки военно-востоковедных кадров на азиатскую окраину, ошибочно отказывались от использования значительных возможностей и потенциала петербургского центра военного востоковедения. В то же время следует признать, что и у концепции регионального военно-востоковедного образования имелись свои сильные стороны, прежде всего, возможность максимально приблизить подготовку кадров к конкретным потребностям азиатских военных округов и благоприятные условия для изучения сопредельных стран и заграничных стажировок офицеров-слушателей. С точки зрения подготовки офицеров-востоковедов петербургский центр русского военного востоковедения располагал наиболее оптимальными условиями, для подготовки офицеров-переводчиков более приемлемыми оказались региональные центры – кавказский, туркестанский и дальневосточный.

Другим крупным недостатком явился неправильный выбор формата военно-востоковедных заведений, предназначенных для подготовки языковых специалистов. Вся система подготовки кадров была ориентирована на офицерский состав, а не на юнкерский как более перспективный для изучения восточных языков. Примечательно, что вопрос о переносе изучения восточных языков в юнкерские училища (или в специализированное военно-востоковедное заведение училищного типа) даже не поднимался в ходе военно-востоковедной реформы. В результате к изучению восточных языков приступали офицеры преимущественно в чине поручика и штабс-капитана – в возрасте 25–30 лет (порой старше), т. е. в зрелом возрасте, который признан не самым благоприятным для эффективного усвоения восточных языков. Эта реальность сама собой подталкивала к мысли о желательности начинать подготовку специалистов не в учебных заведениях академического типа, а в одном из военных училищ, к примеру, в специализированном училище лингвистического профиля. Другими словами, изучать восточные языки должны были не офицеры, а юнкера. В дальнейшем офицеры-выпускники специализированного училища могли продолжить образование в высшем языковом учебном заведении академического типа. В военном ведомстве эту проблему частично осознавали, что видно из рекомендаций Главного штаба по омоложению контингента слушателей тех же окружных подготовительных школ восточных языков, и как результат этого – появление в их составе офицеров-слушателей в чине подпоручика.

В то же время такое, казалось бы, очевидное решение вопроса требовало создания специализированного учебного заведения, наподобие военно-топографического училища. Это, в свою очередь, вызывало необходимость иметь в армии отдельный корпус военных ориенталистов, который регламентировал бы прохождение офицерами службы, отличной от порядка прохождения таковой офицерами армии. Вопрос о создании отдельного корпуса ориенталистов, как известно, был центральным при обсуждении вопросов военно-востоковедной реформы.

Опыт изучения восточных языков в императорской армии был в значительной мере использован в советский период, с механическим переносом части старых ошибок на новые исторические условия. Вместе с тем в советский период удалось решить и ряд проблемных вопросов военно-востоковедного образования. В частности, удалось добиться централизации подготовки военно-востоковедных кадров за счет создания специального учебного заведения – Военного института иностранных языков (ВИИЯ, позже Военного института, Военного Краснознаменного института), в котором основательно изучался широкий набор восточных языков.

Дореволюционные взгляды на необходимость иметь строевых офицеров-восточников в советский период пытались реализовать в программах подготовки офицеров-переводчиков восточных языков (в основном китайского) в высших общевойсковых командных училищах разведывательного профиля (к примеру, в Киевском и Дальневосточном) и в Череповецком высшем военном инженерном училище радиоэлектроники, но, как показал опыт, уровень подготовки таких специалистов оставался достаточно низким. Этот опыт лишний раз демонстрировал бесперспективность подготовки специалистов по восточным языкам «между делом» и «для галочки».

Подготовка офицеров-восточников в советское время сталкивалась с теми же проблемами, что и в императорский период. Особенно это касалось вопросов прохождения службы и материального поощрения офицеров-восточников. Выпускаемые из Военного института военные переводчики распределялись часто в такие части, где их знания оставались невостребоваными. Штатные должности для таких офицеров ограничивались, как правило, капитанским званием. Материальное вознаграждение за знание восточных языков хотя и практиковалось, но распространялось далеко не на всех офицеров, получивших лингвистическое образование. Отсутствовали четкие регламентации по вопросу о порядке прохождения ими службы, в связи с чем возникали неопределенность служебного положения и отсутствие перспективы. Уже на этапе учебы в институте курсанты-восточники частично теряли интерес к изучению восточных языков, готовясь провести лучшую часть своей жизни в глухих гарнизонах Приморья и Забайкалья. Жизнь опять требовала реанимировать идею создания особого востоковедного корпуса, который имел бы свой порядок подчиненности и прохождения службы, систему штатных должностей, своих полковников и генералов. Сделано этого опять-таки не было по причине все той же пресловутой экономии и нерационального подхода к использованию офицерских кадров.

Крупным недостатком советской системы подготовки военно-востоковедных кадров было отсутствие зарубежных стажировок курсантов, осуществляемых на системной и регулярной основе. Исключение составляли командировки курсантов в «горячие точки» и служебные поездки в страны, получавшие советскую военно-техническую помощь. Возможность зарубежных стажировок полностью исключалась для изучающих китайский, японский и турецкий языки. В результате курсанты не имели возможности ознакомиться с живым разговорным языком, языковыми реалиями той или иной страны, усовершенствовать навыки аудирования. Отсутствие прочных навыков восприятия на слух ряда восточных языков, особенно китайского, являлось крупной проблемой, признававшейся большинством выпускников Военного института. Значительно снижало эффективность учебного процесса отсутствие на кафедрах восточных языков специалистов – носителей языка. В этом отношении советская модель изучения восточных языков для военного ведомства значительно уступала по своей эффективности той, что существовала в русской императорской армии.

В советское время также была предпринята попытка решить извечный вопрос о военных востоковедах и военных переводчиках. Признавая, что обойтись одними переводчиками при решении сложных задач военного строительства невозможно, советское военное руководство сделало шаг в сторону «легализации» военных востоковедов. Было признано необходимым иметь офицеров с высшим военным образованием, на которых были бы возложены функции дореволюционных офицеров-востоковедов – изучение сопредельных стран Востока и организация разведки. Подготовку таких специалистов организовали на базе военной академии Главного разведывательного управления Генерального штаба (Военная академия Советской армии, Военно-дипломатическая академия). Выпускники академии предназначались для военно-дипломатической службы и для занятия должностей в системе Главного разведывательного управления. Проблема с подготовкой этой категории специалистов заключалась в том, что преимущественное право поступления в академию предоставлялось не военным переводчикам (что выглядело бы вполне логичным), а офицерам, закончившим военные училища различного профиля и имевшим опыт строевой службы. В итоге большинству офицеров приходилось в зрелом возрасте изучать восточные языки с азов, что не могло не сказаться на качестве языковой подготовки.

Офицеры-востоковеды императорской армии часто указывали на специфику задач русской армии на Востоке – оборона протяженных азиатских границ, реагирование на угрозы и вызовы со стороны ближневосточных и дальневосточных соседей. Со времени описываемых событий прошло столетие, наполненное как славными, так и драматическими событиями в истории России. Ушли в историю Российская империя и русская императорская армия, неоднократно изменился сам мир и страны, соприкасающиеся сухопутными и морскими границами с современной Россией в Азии: Турция, Иран, Афганистан, Китай, Монголия, Корея (Северная и Южная), Япония. Возникли и новые восточные соседи – бывшие российские (советские) территории, теперь независимые государства Кавказа и Центральной Азии. Не претерпела изменений лишь геополитическая доминанта – Россия по-прежнему на две трети своей суверенной территории находится в Азии и имеет протяженные сухопутные и морские границы с азиатскими странами. Современный экономический и культурный облик, военная мощь и военно-политические амбиции этих стран несопоставимы с теми, с которыми приходилось сталкиваться императорской России в своей оборонной политике. Новые реалии на Востоке требуют адекватной политики и практических мер, чтобы вновь не оказаться в положении застигнутых врасплох. На память приходит сентенция древнеримского поэта Публилия Сира – citius venit periculum, cum contemnitur («опасность приходит быстрее, если ею пренебрегать»).

Будущее России в Азии и обеспечение неприкосновенности ее границ и интересов на Востоке заставляют вспомнить опыт прошлого, в котором можно найти ключ к разгадке будущего. Справедлива мысль, что военная история есть наука о будущих победах. В этой связи история изучения восточных языков в русской императорской армии содержит много поучительных уроков и ярких примеров.

Принятые сокращения

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи

ВТО – Военно-топографический отдел

ВУК – Военно-ученый комитет

ГАХК. НСБ – Государственный архив Хабаровского края. Научно-справочная библиотека

ГубЧК – Губернская чрезвычайная комиссия

ГУВУЗ – Главное управление военно-учебных заведений

ГУГШ – Главное управление Генерального штаба

ДВГУ – Дальневосточный государственный университет

Е. И. В. – Его Императорского Величества

ЗВОИРАО – Записки Восточного отделения Императорского Русского археологического общества.

ЗИРГО – Записки Императорского Русского географического общества

ЗОПС – Заамурский округ пограничной стражи

ИВА – Императорская военная академия

ИВАН – Институт востоковедения Академии наук СССР

ИВ РАН – Институт востоковедения Российской академии наук

ИИРГО – Известия Императорского Русского географического общества

ИКО ИРГО – Известия Кавказского отдела Императорского Русского географического общества

ИНВА – Императорская Николаевская военная академия

ИРГО – Императорское Русское географическое общество

ММКЯ – Материалы по Маньчжурии, Монголии, Китаю и Японии

НАГШ – Николаевская академия Генерального штаба

ОГЕНКВАР – Отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба

ОКПС – Отдельный корпус пограничной стражи

ОмГАУ – Омский государственный аграрный университет

РГАДА – Российский государственный архив древних актов

РГВА – Российский государственный военный архив

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив

РГИА ДВ – Российский государственный исторический архив Дальнего Востока

С. В. П. – Свод военных постановлений

СМА – Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии

СМЕРШ (сокращение от «Смерть шпионам!») – название советских контрразведывательных организаций периода Второй мировой войны

ТВД – театр военных действий

Глоссарий восточных терминов

Аймак (монг. аймаг) – монгольское и тюркское родоплеменное образование, административно-территориальная единица в Монголии. Байгуш (чагат. Baikuš) – нищий, обнищавший кочевник.

Брахманы (санскр. ब्राह्मण) – в индуизме представители одной из каст, которые в поколениях являются священнослужителями, учителями и хранителями священного знания. Вакуф (араб. وقف, waqf) – в мусульманском праве имущество, переданное государством или частным лицом на религиозные или благотворительные цели. Джадиды (араб. جديد, jadīd) – последователи джадизма, общественно-политического и интеллектуального движения среди мусульманских народов в Российской империи конца XIX – начала XX в. Катакана (яп. 片仮名, カ タ カナ) – одна из двух графических форм японской слоговой азбуки – каны. Кашгарлык – житель Кашгарии.

Луцзюнь (кит. 陆军) – сухопутные войска, полевая армия.

Мунши (урду مُنشی) – кабинетный секретарь, учитель языков.

Ромадзи (яп. ロマ字) – совокупность систем транслитерации японской письменности, созданных для записи слов японского языка латиницей. Сарт – общее наименование части оседлого населения Средней Азии в XV–XIX вв. Сегунат (яп. 将軍) – военно-феодальная система правления в Японии (1192–1868), при которой император выполнял сугубо церемониальные функции, а реальная власть принадлежала военному правителю – сёгуну. Сеид (араб. سيّد‎, sayyid) – почетный титул мусульман для потомков пророка Мухаммеда (у шиитов – Али) через его дочь Фатиму и внука Хусейна. Суфизм (или тасаввуф, араб. تصوف‎) – эзотерическое течение в исламе, проповедующее аскетизм и повышенную духовность, одно из основных направлений классической мусульманской философии. Сяньшэн (кит. 先生) – учитель, наставник.

Таранчи – устаревшее название уйгуров, проживающих в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая. Туман (перс. تومان‎) – официальная денежная единица Персии c XVII в. до 1932 г.

Фудутунство (от кит. 副都统, помощник генерал-губернатора) – в период правления династии Цин административно-территориальная единица в Маньчжурии и Синьцзяне, соответствовавшая провинциальному округу. Хирагана (яп. 平仮名) – японская слоговая азбука, одна из составляющих японской письменности. Цзянцзюнь (кит. 将军) – командующий войсками, генерал-губернатор.

Шейх-уль-ислам (араб. الإسلام شيخ) – титул высшего должностного лица по вопросам ислама, ведущего богослова, в ряде исламских обществ – титул должности верховного судьи.

Библиография

Архивные материалы

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), г. Москва

Ф. 147 (Среднеазиатский стол):

Ф. 147. Оп. 491. Д. 1030.

Ф. 153 (Учебное отделение восточных языков при Азиатском департаменте):

Ф. 153. Оп. 663. Д. 200 (1879–1885 гг.).

Ф. 153. Оп. 663. Д. 205.

Ф. 153. Оп. 668. Д. 97.

Ф. 153. Оп. 668. Д. 208.

Ф. 351 (Планы и фото).

Ф. 351. Оп. 911. Д. 34.

Государственный архив Хабаровского края (ГАХБ), г. Хабаровск

Научно-справочная библиотека. Инв. № 1542. Приказания войскам Приамурского военного округа за 1906 г.

Российский государственный исторический архив Дальнего Востока (РГИА ДВ), г. Владивосток

Ф. 226. Оп. 1. Д. 198. Л. 29–33 об. [Пояснительная записка к проекту создания Восточной военной академии, ок. 1908 г.].

Ф. Р-4726. Оп. 1. Д. 52.

Ф. Р-4726. Оп. 1. Д. 52а.

Российский государственный архив древних актов (РГАДА), г. Москва

Ф. 1385. Оп. 1. Ед. хр. 466.

Российский государственный военный архив (РГВА), г. Москва

Ф. 39507 (Штаб Приамурского военного округа): Ф. 39507. Оп. 1. Д. 52.

Список лиц (2). – Ф. 39507. Оп. 1. Д. 52. Л. 36–39. Список лиц, окончивших и прослушавших полный курс Восточного института за три выпуска 1913–1915 гг. (с обозначением их дальнейшей деятельности): Дополнение к «Списку» за первые девять выпусков 1903–1912 гг. Владивосток: Изд. Вост. ин-та, 1916.

Список лиц (3). – Ф. 39507. Оп. 1. Д. 52. Л. 44–46. Список офицеров, окончивших Восточный институт с 1903 по 1919 г.

Российский государственный архив Военно-морского флота (РГАВМФ), г. Санкт-Петербург

Ф. 32 (Алексеев Евгений Иванович, адмирал (1843–1917)):

Ф. 32. Оп. 1. Д. 423. Л. 15–19 об. Стромилов Н. Н. Памятная записка – конспект о реорганизации изучения иностранных языков [1915 г.].

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), г. Москва

Ф. 1 (Канцелярия Военного министерства):

Ф. 1. Оп. 1. Д. 16088.

Ф. 1. Оп. 1. Д. 27957.

Ф. 400 (Главный штаб Военного министерства):

Ф. 400. Оп. 1. Д. 1992.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 2299.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 2575.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3025.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3276.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3295.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3318.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3321.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3401.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3512.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3522.

Записка Ягелло (2). – Ф. 400. Оп. 1. Д. 3522. Л. 38–39 об. Докладная записка «К Положению о курсе языка индустани в Ташкенте», [1904 г.].

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3529.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640.

Записка Кривенко. – Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640. Л. 16–20. Записка Генерального штаба капитана В. В. Кривенко о постановке учебного процесса на офицерском отделении Восточного института, [ок. 1909 г.].

Записка Черепахина. – Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640. Л. 93–108 об. Разбор статьи «Русского инвалида» «О новой постановке в армии дела изучения восточных языков» и схема надлежащей постановки того же дела в строевых частях войск на основании опыта минувшей войны, май 1909 г.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3685.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723.

Записка Стромилова. – Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 11–13. Докладная записка окончившего курс Восточного института 3-го Западно-Сибирского стрелкового батальона штабс-капитана Стромилова, 24 ноября 1908 г.

Записка Туманского. – Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 56–57. Записка полковника А. Г. Туманского по вопросу изучения офицерами восточных языков.

Проект Будберга. – Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 116–125 об. Соображения по подготовке войсковых переводчиков для Приамурского и Иркутского военных округов.

Проект Казановича. – Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 129–132. Проект организации дела изучения восточных и английского языков офицерами Туркестанского военного округа.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3724.

Записка Жуковского. – Ф. 400. Оп. 1. Д. 3724. Л. 2–16. Соображения по поводу выработанного Военным министерством проекта Положения об изучении офицерами восточных языков, 4 марта 1910 г.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3727.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3784.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3887.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3938.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3939.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 3963.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006.

Записка Рысина. – Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 84–87. Записка прикомандированного к штабу Кавказского военного округа 3-го Кавказского мортирного артиллерийского дивизиона штабс-капитана Рысина на имя начальника Азиатской части Главного штаба, 4 мая 1912 г.

Проект Положения о курсе. – Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 160–177. Проект Положения о курсе восточных языков в Ташкенте [1912 г.].

Записка Давлетшина. – Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 216–220. Записка полковника Давлетшина по командировке в Ташкент и Тифлис для участия в комиссиях по испытанию изучающих восточные языки офицеров, окончивших годичную командировку.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006а.

Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273.

Записка Леонтьева. – Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273. Л. 124–129 об. Рапорт военного агента в Турции Генерального штаба генерал-майора М. Н. Леонтьева генерал-квартирмейстеру Генерального штаба, 15 апреля 1914 г.

Ф. 400. Оп. 4. Д. 632.

Ф. 400. Оп. 12. Д. 12730.

Ф. 401 (Военно-ученый комитет Главного штаба):

Ф. 401. Оп. 1. Д. 36 (1886 г.).

Ф. 401. Оп. 3. Д. 73 (1878 г.).

Ф. 401. Оп. 4. Д. 10 (1886 г.).

Ф. 401. Оп. 4. Д. 29 (1889 г.).

Ф. 401. Оп. 4. Д. 29, ч. 2. (1888 г.).

Ф. 401. Оп. 4. Д. 36 (1886 г.).

Записка Бильдерлинга. – Ф. 401. Оп. 4. Д. 36 (1886 г.). Л. 1–6 об. Записка Генерального штаба генерал-майора А. А. Бильдерлинга «Об изучении языков пограничных с нами народов», 16 декабря 1885 г.

Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.).

Записка Корфа. – Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 3–7. Записка командующего войсками Приамурского военного округа генерал-адъютанта барона А. Н. Корфа «Об учреждении офицерских курсов китайского и маньчжурского языков при штабе Приамурского военного округа». Хабаровск, 1 декабря 1888 г.

Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 11–16 об. Положение об Ургинской и Кульджинской школах для приготовления переводчиков и толмачей.

Записка Надарова. – Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 21–27 об. Записка Генерального штаба полковника И. П. Надарова «О переводчиках азиатских языков при войсках Приамурского военного округа», 29 октября 1889 г.

Справка Костенко. – Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 40–41 об. Справка к докладу начальнику Главного штаба, подготовленная заведующим Азиатской частью Главного штаба Генерального штаба генерал-майором Л. Ф. Костенко [О подготовке военных переводчиков для Приамурского и Омского военных округов].

Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1890 г.).

Записка Обручева. – Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1890 г.). Л. 1–8 об. Записка начальника Главного штаба генерал-адъютанта Н. Н. Обручева «О подготовлении военных переводчиков китайского языка», 13 января 1890 г.

Ф. 401. Оп. 4. Д. 48.

Ф. 401. Оп. 4. Д. 48 (1881 г.).

Ф. 401. Оп. 4. Д. 48 (1888 г.).

Ф. 401. Оп. 4. Д. 61 (1897 г.).

Ф. 401. Оп. 5. Д. 28, ч. 1 (1893 г.).

Ф. 401. Оп. 5. Д. 28, ч. 2 (1894 г.).

Ф. 401. Оп. 5. Д. 28а (1892 г.).

Ф. 401. Оп. 5. Д. 28б (1895 г.).

Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.).

Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 25–39. Положение о курсе китайского, корейского и японского языков при Владивостокской гимназии (впоследствии институте) для офицеров Приамурского военного округа (Проект).

Записка Грибского. – Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 40–53 об. Объяснительная записка к проекту Положения о курсе китайского, корейского и японского языков при Владивостокской гимназии (институте) для офицеров Приамурского [военного] округа. Хабаровск, 10 октября 1896 г.

Ф. 401. Оп. 5. Д. 62 (1897 г.).

Ф. 401. Оп. 5. Д. 73 (1878 г.).

Ф. 401. Оп. 5. Д. 233.

Ф. 401. Оп. 5. Д. 308 (1901 г.).

Ф. 404 (Военно-топографическое управление Главного штаба):

Ф. 404. Оп. 2. Д. 49.

Ф. 409 (Послужные списки офицеров):

Ф. 409. Оп. 1. Д. 38619. П/с 4371/1911. Послужной список младшего офицера 12-го Сибирского стрелкового полка штабс-капитана Зеллиса.

Ф. 409. Оп. 1. Д. 86447. Л. 1–8 об. Послужной список подполковника 35-го Сибирского стрелкового полка Кравцова, сост. в ноябре 1914 г.

Ф. 409. Оп. 1. П/с 97–343. Л. 21–27 об. Послужной список подполковника 4-го Заамурского пехотного полка Лашкевича, сост. в июле 1916 г.

Ф. 409. Оп. 1. П/с № 111 (1917 г.). Послужной список командира 15-го Его Величества короля Черногорского Николая I полка полковника Татаринова, сост. 20 сентября 1917 г.

Ф. 409. Оп. 1. П/с 145–631. Послужной список подполковника Мамонтова, сост. в июне 1916 г.

Ф. 409. Оп. 1. П/с 148–610 (1917 г.). Послужной список состоящего в резерве чинов при штабе Кавказского военного округа полковника Туманского, сост. в марте 1917 г.

Ф. 409. Оп. 1. П/с 152–014. Послужной список обер-офицера для поручений при штабе Иркутского военного округа Генерального штаба капитана Тонких, сост. в декабре 1914 г.

Ф. 409. Оп. 2. Д. 17636. П/с 300–000 (1915 г.). Послужной список капитана И. Н. Кохана, сост. в июле 1915 г.

Ф. 409. Оп. 2. Д. 23281. Л. 1–7. Послужной список Генерального штаба подполковника Кривенко, сост. 25 января 1912 г.

Ф. 447 (Коллекции Военно-ученого архива. Китай):

Ф. 447. Оп. 1. Д. 29.

Ф. 544 (Николаевская академия Генерального штаба):

Ф. 544. Оп. 1. Д. 377.

Ф. 725 (Главное управление военно-учебных заведений):

Ф. 725. Оп. 6. Д. 3.

Записка Авилова. – Ф. 725. Оп. 6. Д. 3. Л. 342–346 об. Докладная записка по комиссии, рассматривавшей проект об учреждении при Оренбургской начальной военной школе отделения переводчиков татарского и персидского языков, составленная председателем комиссии Владимиром Авиловым, 21 июня 1868 г.

Ф. 725. Оп. 11. Д. 152.

Ф. 725. Оп. 45. Д. 890.

Записка Симонова. – Ф. 725. Оп. 45. Д. 890. Л. 1–2 об. «О преподавании восточных языков в Оренбургском Неплюевском и Сибирском кадетских корпусах», составлена делопроизводителем Главного управления военно-учебных заведений подполковником И. С. Симоновым, 10 октября 1908 г.

Ф. 1300 (Штаб Кавказского военного округа):

Ф. 1300. Оп. 1. Д. 1220.

Ф. 1396 (Штаб Туркестанского военного округа):

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 289.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1532.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1553.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1589.

Записка Ягелло. – Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1589. Л. 4–14. Записка о курсе восточных языков, учрежденном для офицеров при учебном отделении восточных языков Азиатского департамента Министерства иностранных дел и курсе языка индустани (урду) в г. Ташкенте, 17 января 1901 г.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1662.

Записка Ягелло (3). – Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1662. Л. 76–78 об. Докладная записка об изучении строевыми офицерами восточных языков, 10 марта 1906 г.

Проект Корнилова и Ягелло. – Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1662. Л. 89–102 об. Положение о курсе восточных языков в Ташкенте. Проект (1906).

Доклад Маркова. – Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1662. Л. 141–145 об. Доклад генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа генерал-майора С. Д. Маркова командующему войсками округа, 4 мая 1906 г.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1881.

Доклад Стромилова. – Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1881. Л. 47–50 об. Доклад вр. и. д. старшего адъютанта 4-го отделения штаба Туркестанского военного округа о курсе китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков, 10 октября 1910 г.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2276.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294.

Справка Стромилова. – Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 58–60. Справка по разведочному отделению о Ташкентских офицерских курсах восточных языков.

Записка Стромилова (2). – Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 365–366 об. Записка штабс-капитана Н. Н. Стромилова по вопросу учебной программы китайского отделения Ташкентской офицерской школы восточных языков.

Записка Рудакова. – Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 63–65 об. Записка директора Восточного института профессора А. В. Рудакова о новом порядке изучения офицерами восточных языков, 23 мая 1911 г.

Рапорт Самсонова. – Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 419–420 об. Рапорт командующего войсками Туркестанского военного округа на имя военного министра, 9 декабря 1911 г.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2304.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2333.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2349.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2368.

Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369.

Доклад Стромилова (2). – Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 210–212 об. Доклад преподавателя курса китайского языка генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа, 1 мая 1912 г.

Ф. 1450 (Штаб Омского военного округа):

Ф. 1450. Оп. 7. Д. 24.

Ф. 1468 (Штаб Иркутского военного округа):

Ф. 1468. Оп. 2. Д. 362.

Ф. 1558 (Штаб Приамурского военного округа):

Ф. 1558. Оп. 3. Д. 20.

Ф. 1558. Оп. 4. Д. 26.

Записка Поморцева. – Ф. 1558. Оп. 4. Д. 26. Л. 1–126. Краткий обзор учебных занятий в Восточном институте и вопросы, связанные с ним. Сост. 10-го Сибирского стрелкового полка подполковник П. В. Поморцев [1909 г.].

Ф. 1558. Оп. 6. Д. 21.

Ф. 1754 (Оренбургский Неплюевский кадетский корпус):

Ф. 1754. Оп. 1. Д. 1.

Ф. 2000 (Главное управление Генерального штаба):

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955.

Справка Корнилова. – Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 29–38 об. Генерального штаба полковник Л. Г. Корнилов. Справка по вопросу об изучении восточных языков, 1 января 1907 г.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 997.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 16–17. Генерального штаба полковник К. П. Линда. Положение о школе толмачей в городе Цицикаре.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164.

Проект Снесарева. – Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 39–41 об. Генерального штаба подполковник А. Е. Снесарев. Справка по вопросу об изучении офицерами восточных языков, 31 января 1907 г.

Проект Дебеша. – Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 58–65. Рапорт генерал-квартирмейстера штаба Приамурского военного округа в ГУГШ, 23 марта 1908 г.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1351.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1406.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 3739.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 3741.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 4377.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 6941.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7017.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7107.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7657.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7766.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7801.

Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8132.

Ф. 13227 (Управление генерал-комиссара Турецкой Армении и прочих областей Турции, занятых по праву войны):

Ф. 13227. Оп. 2. Д. 41.

The National Archives (TNA), Kew

FO539 Confidential Print. Central Asia.

TNA/FO 539/67: Captain Picot, Military Attachι, Her Majesty’s Legation at Tehran, to Mr. C. Green, May 3, 1894. [M. Tumanski, a Russian officer and his travels in Persia].

TNA/FO539/68: Acting Consul Aganoor to Mr. C. Green, Ispahan, July 22, 1894. [On arrival and activities of Lieutenant Tumansky and Lieutenant Charles von Baumgarten].

British Library. Oriental and India Office Collections (OIOC), London

L/P&S/10. Political and Secret Subject Files, 1902–1931.

L/P&S/10/209/P3418. 1912: Diary of the Military Attachι, Meshed, № 27, for the week ending the 13th July, 1912.

L/P&S/10/209/P4940. 1912: Diary of the Military Attachι, Meshed, № 42, for the week ending the 2nd November, 1912.

L/P&S/10/210/P1013. 1914: Diary of the Military Attachι, Meshed, № 3, for the week ending the 17th January, 1914.

L/P&S/20. Political and Secret Department Library, 1800–1947.

L/P&S/20/211: Summary of Principal Events in 1907. Russia in Asia. Oriental Languages.

L/P&S/20/212: Summary of Principal Events in 1908. Russia in Asia. Oriental Languages.

Shkurkin Far East Archive. San Pablo, CA, USA (ShFEA)

Записка Шкуркина. – Записка капитана П. В. Шкуркина о военно-востоковедной реформе, 1911 г., машинописная копия, 8 л.

Письмо Ф. К. Боржимского к Е. В. Грегори, 28 октября 1911 г., г. Иркутск. Автограф рукописи, 4 л.

Письмо Е. В. Грегори к Ф. К. Боржимскому, ноябрь 1911 г., г. Хабаровск. Автограф рукописи, 2 л.

Записка штаба Иркутского военного округа с комментариями положений «Временных правил об офицерах-восточниках, привлекаемых к работам по сбору и обработке сведений о сопредельных с Россией азиатских государствах», [ок. 1911 г.]. Машинописная копия с рукописными правками, 5 л.

Литература

Августус Евг. На селямлике в Константинополе// Разведчик. — 1903. – № 680. —С. 952—953.

Агабеков М. С.-Б. Учебник тюркменского наречия с приложением сборника пословиц и поговорок тюркмен Закаспийской области/ Сост. Агабеков. —Асхабад: Электропеч. К. М. Федорова, 1904. — [135] с.

Адабаш М. А. Пособие при разведках в Маньчжурии/ Сост. Ген. штаба полк. Адабаш. —СПб. : Изд. Военно-стат. отд. Гл. упр. Ген. штаба: Воен. тип., 1905. — [4], 35, [1] с.

Аму-Дарьинская экспедиция. I. [Столетов Н. Г.]. Из донесений вице-председателю Общества начальника экспедиции Генерального штаба полковника Н. Г. Столетова// ИИРГО, 1874. —Т. X, № 7. —С. 237—242.

Артинский И. Очерк истории Новочеркасской войсковой гимназии/ Сост. свящ. И. Артинский. —Новочеркасск: Обл. В. Д. тип., 1907. —V, 2—469, [4] с.

Астон В. История японской литературы/ Пер. с англ. [и предисл.] слушателя Вост. ин-та, подъесаула В. Мендрина; Под ред. [и предисл.] и. д. проф. Е. Спальвина; В. Г. Астон. —Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. —XXXII, 326 с.

Атнаметов Н. Б. Букварь татарского и арабского письма с приложением слов со знаками, показывающими их выговор/ Под рук. И. Гиганова. —СПб. : Тип. при Имп. Акад. наук, 1802. — 66 с.

Аурова Н. Н. Система военного образования в России: кадетские корпуса во второй половинеXVIII—первой половинеXIXвека/ Аурова Н. Н.; Ин-т рос. истории. Рос. акад. наук. —М. : [Ин-т рос. истории РАН], 2003. — 274 с.

Афанасьев С. В. Современное состояние вооруженных сил Кореи// Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903—1904 акад. год. Т. XI / Вост. ин-т; под ред. Г. Подставина и Е. Спальвина. —Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. —С. 175—210.

Баринова К. В. К 220-летию Омской Азиатской школы (по материалам фондов Исторического архива Омской области) // Казахи России: история и современность: материалы Международной научно-практической конференции(20—22 мая2009 г., Омск). Т. 1—2. —Омск: Изд-во Ом. гос. ун-та им. Ф. М. Достоевского, 2010. —Т. 2. —С. 242—247.

Бартольд В. В. По поводу проекта С. Ф. Ольденбурга// Туркестанские ведомости. — 1902. – № 33.

Бартольд В. В. Туркестанская государственная библиотека и местная мусульманская печать// Записки Коллегии востоковедов при Азиатском музее Российской академии наук. —Л. : Изд-во Рос. акад. наук, 1925. —Т. I. —С. 97—105.

Басалов М. П., Киясбеков Т. Сартовский переводчик/ Под ред. подполк. Ягелло. Ч. I. Сост. поручик М. П. Басалов. Испр. В. П. Наливкин. Ч. II. Слова и элемент. грамм. сартовск. языка/ Сост. Т. Киясбеков. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1908. — 27; 37 с. —(Среднеазиатские наречия).

Басханов М. К. Русские военные востоковеды до1917 г. Биобиблиографический словарь. —М. : Восточ. лит., 2005 (ППП Тип. Наука). — 293, [1] с.

Басханов М. К. «У ворот британского могущества»: А. Е. Снесарев в Туркестане, 1899— 1904. —СПб. : Нестор-История, 2015. — 328 с.

Басханов М. К. К последнему перевалу: жизнь и странствия Бронислава Громбчевского// Дервиш Гиндукуша: путевые дневники центральноазиатских экспедиций генерала Б. Л. Громбчевского/ Русское географическое о-во; [сост. : М. К. Басханов, А. А. Колесников, М. Ф. Матвеева]. —СПб: Нестор-История, 2015.

Баумгартен К.-О. Г. Поездка по Восточной Персии в1894 году. (Географическо-торговое исследование) // СМА. — 1896. —Вып. LXIII. —C. 1—367.

Беренс А. И. Кабилия в1857 г. // Воен. сб. — 1858. —№ 4. —С. 247–274; № 5. —С. 121– 172; № 6. —С. 449—486.

Беренс А. И. Обзор известий о русско-турецкой войне1877—1878 гг. Вып. 1—3. —СПб. : [Б. и.], 1878.

Библиография// Туркестанские ведомости. — 10 февраля1908 г.

Блонский В. В. Чжилийская армия// Известия Восточного института. 4-й год изд. 1902—1903 акад. год. Т. IX / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. —Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1903. —С. 27—102.

Блюмер К. Н. Офицеры-востоковеды// Разведчик. — 1910. – № 1013. —С. 195—197.

Блюмер К. Н. Знаем ли мы Восток// Разведчик. — 1911. – № 1067. —С. 224–225; № 1068. —С. 237—239.

Бобровников А. А. Грамматика монгольскогоязыка, сочиненная протоиереем Иркутской епархии А. Бобровниковым. —СПб. : тип. Святейшего Правительствующего Синода, 1835. — [6], 127 с.

Боголюбов А. А. Ковровые изделия Средней Азии: Из собр., составленного А. А. Боголюбовым/ [А. Боголюбов]. —СПб. : Экспедиция заготов. гос. бумаг, 1908—1909. —Вып. I—II. — [2], 24, 24 с. ; 45 л. ил., карт.

Болдырев А. В. Новая арабская хрестоматия, изданная Алексеем Болдыревым, профессором восточных языков при Императорском Московском университете. —М. : Унив. тип., 1832. — [4], IV, [2], 433 с.

Брандт Я. Я. Русско-китайский переводчик. Сборник наиболее необходимых слов, выражений и фраз и преимущественно военного характера, с указанием китайских знаков и их произношения. —Пекин: Тип. Русской духовной миссии, 1904. — 142 с.

Брандт Я. Я. Образцы китайского официального языка с русским переводом и примечаниями/ Собрал и обработал Я. Брандт, старший преподаватель школы Китайской Восточной железной дороги в Пекине. —Пекин: Тип. Успенского монастыря при Русской духовной миссии, 1910. — 154 с.

Будагов Л. З. Сравнительный словарь турецко-татарских наречий со включением употребительнейших слов арабских и персидских и с переводом на русский язык/ Сост. Лазарь Будагов, доц. Вост. фак. С.-П. ун-та и драгоманV-гокласса при Азиатск. деп. [в2 т.] —СПб. : Тип. Имп. Акад. наук, 1869—1871. —Т. 1. — 810 с. ; Т. 2. — 3, 415 c.

Будкевич В. В. Восточные языки// Русский инвалид. — 1908. – № 12.

Буяков А. М. К вопросу об организации и подготовке офицеров-ориенталистов в Восточном институте в концеXIX—в началеXXвеков// Особенности общественнополитического и экономического развития стран Азиатско-Тихоокеанского региона: история и современность. Тезисы докладов и сообщений советско-китайской конференции (Владивосток, 21—23 мая1991 г.). Ч. 1. —Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1991. —С. 69—70.

Буяков А. М. Подготовкаофицеров в Восточном институте// Известия Восточного института. — 1994. – № 1. —С. 64—71.

Буяков А. М. Восточники на фронтах русско-японской войны1904—1905 гг. // Известия Восточного института. — 1995. – № 2. —С. 18—24.

Буяков А. М. Офицер-восточникВ. Д. Песоцкий и его книга «Корейский вопрос в Приамурье»// Приморье—XXIвек: Материалы научной конференции, посвященной 115-летию Общества изучения Амурского края и 100-летию ДВГУ. —Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1999. —С. 11—19.

Буяков А. М. Военно-восточная академия во Владивостоке (неосуществленный проект1908 г.) // Четвертая научная конференция преподавателей и студентов Восточного института: 100 лет Восточному институту(1899—1999): Тезисы докладов. —Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1999. —С. 39—41.

Буяков А. М. Офицеры—выпускники Восточного института: годы и судьбы// Известия Восточного института. — 1999. – № 5. —С. 97—116.

Буяков А. М. Проект изучения восточных языков морскими офицерами российского флота во Владивостоке в концеXIXв. // Проблемы и методы разработки и эксплуатации вооружения и военной техники ВМФ: сб. ст. —Владивосток: Изд-во Тихоокеанского военно-морского института им. адмирала С. О. Макарова, 2000. —Вып. 28. Актуальные проблемытактики военно-морского флота, военно-морской географии и военной истории. —С. 114—117.

Буяков А. М. Офицеры-ориенталисты и спецслужбы России на Дальнем Востоке в годы Гражданской войны и иностранной интервенции(1918—1922 гг.) // История Белой Сибири: Тезисы 4-й научной конференции6—7 февраля2001 года. —Кемерово: Кузбассвузиздат, 2001. —С. 108—112.

Буяков А. М. Подготовка офицеров-японоведов в Восточном институте в1899— 1914 гг. // Японоведение в Восточном институте(1899—2006 гг.) : Материалы международной конференции, 6 мая2006 г., г. Осака, Япония. —Осака: Школа языка и культуры при аспирантуре университета Осака, 2006. —С. 47—62.

Буяков А. М. Офицеры—слушатели Восточного института во Владивостоке—кавалеры ордена Святого Георгия и Георгиевского оружия// Известия Восточного института. — 2012. – № 1. —С. 134—148.

Веселовский Н. И. Сведения об официальном преподавании восточных языков в России. —СПб. : Тип. бр. Пантелеевых, 1879. — 162 с.

Вестник Ташкентской офицерской школы(I). —Вестник Ташкентской офицерской школы восточных языков при штабе Туркестанского военного округа. —Ташкент: Тип. Штаба Туркестанского военного округа, 1911. —Вып. I. — 30 с.

Вестник Ташкентской офицерской школы(II). —Вестник Ташкентской офицерской школы восточных языков при штабе Туркестанского военного округа. —Ташкент: Тип. Штаба Туркестанского военного округа, 1911. —Вып. II. — 53 с.

Вестник Ташкентской офицерской школы(III). —Вестник Ташкентской офицерской школы восточных языков при штабе Туркестанского военного округа. —Ташкент: Тип. Штаба Туркестанского военного округа, 1912. —Вып. III. — 48 с.

Вестник Ташкентской офицерской школы(IV). —Вестник Ташкентской офицерской школы восточных языков при штабе Туркестанского военного округа. —Ташкент: Тип. Штаба Туркестанского военного округа, 1913. —Вып. IV. — 35 с.

В[икторов В. П.]. По поводу статьи о восточных курсах// Русский инвалид. — 1908. – № 268.

Витевский В. Н. И. И. Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе до1758 г. : Ист. моногр. В. Н. Витевского [в5 т.] / В. Н. Витевский. —Казань: Типо-лит. В. М. Ключникова, 1889—1897.

Воевода Е. В. Офицерский курс при учебном отделении восточных языков МИД Российской империи// Военно-исторический журнал. — 2010. – № 4. —С. 21—24.

Военный переводчик с русского языка на турецкий, болгарский и румынский. —СПб. : Воен. – учен. ком. Гл. штаба, 1877. — 363, IVс.

Вопрос о переводчиках в Туркестанском крае// Туркестанские ведомости. — 1901. – № 2, 3, 6.

Восточник. Курсы восточных языков// Туркестанские ведомости. — 1908. – № 1.

Восточник. О курсах восточных языков// Русский инвалид. — 1909. – № 106.

Восточник. Ташкентские офицерские курсы местных языков// Туркестанские ведомости. — 1909. – № 96.

Восточные языки// Разведчик. — 1899. – № 434. —С. 130. —Подпись: С.

Вступительные экзамены в подготовительной офицерской школе восточных языков// Вестник Ближнего Востока. — 1912. – № 23.

Выгорницкий А. И. Грамматика языка индустани или урду/ Сост. по анг. источникам Плята и Форбесса поруч. А. Выгорницким. —СПб. : Воен. учен. ком. Гл. штаба, 1897. — [6], 363 с.

Выгорницкий А. И. Пособие для изучения языка индустани (урду) и Военный словарь русско-индустани/ Сост. поруч. А. И. Выгорницким. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1898. — 212 с.

В[ыгорницкий]. И. А. Курс языка «индустани»// Разведчик. — 1898. – № 393. —С. 372.

Выгорницкий А. И. [Рец.]: Практическое руководство индустани (урду) / Сост. кап.

Гильфердинг. СПб., 1899 // Разведчик. — 1899. – № 457. —С. 631.

Высочайшие награды// Туркестанские ведомости. — 1898. – № 48.

Высочайший приказ от24 января1910 г. // Русский инвалид. — 1910. – № 20.

Гауф Л. А. Практическая грамматика английского языка, имеющая целью при постепенном ознакомлении учащегося с грамматическими правилами дать ему возможность с первого же урока привыкнуть к английскому разговорному языку/ Сост. Л. А. Гауф(L. A. Hauff). —СПб. : К. Л. Риккер, 1902 (Дармштадт). —VIII, 380 с., 2 л. факс.

Гефнер О. В. Военные и культура в Западной Сибири в последней третиXIX—началеXXв. / О. В. Гефнер. —Омск: Изд-во ФГОУ ВПО ОмГАУ, 2004. — 224 с.

Гиганов И. И. Грамматика татарского языка. —СПб. : Имп. Акад. наук, 1801. — 187, 75 с.

Гильфердинг А. Ф. Грамматика индустани (урду) : Индус. собеседник и рус. – индустани-англ. слов. в рус. транскрипции/ Сост. кап. А. Ф. Гильфердинг. —СПб. : Типолит. И. Бораганского и Ко, 1899. — [2], 58 с., 244 стб.

Гильфердинг А. Ф. Практическое руководство индустани (урду) / Сост. кап. Гильфердинг. —СПб. : «Владимирск.» паровая типо-лит. Мордуховского, 1899. — [2], VIII, 304 с.

Гильфердинг А. Ф. Практическое руководство к изучению почерка шикесте: Пособие для изучения индустани: 50 актов, документов, писем, и проч., перс. и рус. транскрипция их, пер. и полн. индустани-рус. слов. / Сост. кап. А. Ф. Гильфердинг. —СПб. : «Владимирск.» паровая типо-лит., 1900. — 265 с.

Голос. — 1878. – № 259.

Голстунский К. Ф. Монгольско-русский словарь: [в3 т.] / Сост. проф. С.-Петербургского университета К. Ф. Голстунский. —СПб. : Лит. А. Иконникова, 1893—1895.

Грегори Е. В. Описание пути Сань-син—Турий Рог// Сборник маршрутов, исполненных офицерами Приамурского военного округа, 1911 год. —Хабаровск: Изд. Штаба Приамур. воен. окр., 1912. —Вып. I. — 51 с.

Грулев М. В. Консульское дело и военная агентура// Разведчик. — 1908. – № 910. —С. 228—229.

Гутор М. Д. Новейшая история Турции и Персии(XVIII, XIXиXXстолетия) : Руководство, сост. применительно к вступ. прогр. Окр. офицер. подгот. шк. вост. яз. Кавк. воен. окр. Ч. 1 / М. Д. Гутор. —Тифлис: Тип. Штаба Кавк. воен. окр., 1913.

Гутор М. Д. Краткая турецкая грамматика/ Сост. ген. – майор Гутор; При участии преп. турец. яз. в Тифлис. офицер. подгот. шк. вост. яз., н. с. Мамед-Ага Векилова. —Тифлис: Тип. Канцелярии наместника Е. И. В. на Кавказе, 1914. — [4], 70 с.

ДавлетшинА. А. Отчет штабс-капитана Давлетшина о поездке в Хиджаз. —СПб. : Воен. тип., 1899. —IV, 145 с.

Д[авлетшин] А. Новый порядок изучения офицерами восточных языков// Разведчик. — 1910. – № 1015. —С. 230—231.

Дворников И. Н. Специфика подготовки кадров военных переводчиков в Приамурском военном округе в концеXIX—началеXXвека// Учен. зап. Комсом. – на-Амуре гос. техн. ун-та. Науки о человеке, о-ве и культуре. — 2010. – № 1/2. —С. 12—14.

Де-Ливрон А. А. Русско-японский словарь/ Сост. А. А. Де-Ливрон. —2-е изд. —СПб. : Южно-рус. кн-во Ф. А. Иогансон, 1904. — 251 с.

Добровидов Н. Н. Пособие для изучения китайского разговорного языка (бывший «Спутник по Маньчжурии») : В2 ч. / Сост. Н. Добровидов. —3-е изд. —Харбин: Изд. Штаба Заамур. окр. погранич. стражи, 1906. — [2], XXVIII, 291 с.

Добровидов Н. Н. Китайский текст к пособию для изучения китайского разговорного языка. —Харбин: Тип. газ. Юань-дун-бао, 1906. — 50, 30 с.

Дружинина И. А., Кудинова Н. И. Первая вузовская библиотека Дальнего Востока// Известия Восточного института. — 1999. – № 5. —С. 117—124.

Дыбовский А. С. К характеристике обучающей системы Восточного института(1899— 1920 гг.) и преподавания японского языка в нем// Первый профессиональный японовед России: опыт латвийско-российско-японского исследования жизни и деятельности Е. Г. Спальвина. —Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2007. —С. 131—185.

Дыбовский А. С. К. А. Харнский как публицист и политический обозреватель// Пути развития востоковедения на Дальнем Востоке России: Сб. ст. и библиография. —Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2014. —С. 146—161.

Дюков И. Ф. Сеульское военное училище// Известия Восточного института. 4-й год изд. 1902—1903 акад. год. Т. VII. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. —Влади восток: Тип. Сущинский и Ко, 1903. —С. 1—20.

Еланцева О. П. Е. Г. Спальвин—библиотекарь Восточного института// Первый профессиональный японовед России: опыт латвийско-российско-японского исследования жизни и деятельности Е. Г. Спальвина. —Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2007. —С. 100—114.

Еланцева О. П. Времен связующая нить. К истории библиотеки Восточного института во Владивостоке// Восточные языки и культуры: материалыIIМеждунар. конф., 20—21 нояб. 2008 г. —М. : Изд. центр РГГУ, 2008. —С. 248—253.

Еланцева О. П. Восточный институт в Верхнеудинске: страницы краткого пребывания// Вестн. Бурятского гос. ун-та. — 2013. – № 7. —С. 29—35.

Еланцева О. П. Дмитрий Матвеевич Позднеев—директор Восточного института// Пути развития востоковедения на Дальнем Востоке России: Сб. ст. и библиография. —Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2014. —С. 146—161.

Еланцева О. П., Чан М. О. Г. В. Подставин: начало преподавания корейского языка в России// Дальний Восток России: история и современность: Восьмые Гродековские чтения: материалы междунар. науч. – практ. конф., 15—17 апр. 2015 г., Хабаровск. —Т. I. —Хабаровск, 2015. —С. 98—101.

Ермакова Э. В. Подготовка японистов в Восточном институте// Известия Восточного института. — 2003. – № 7. —С. 7—17.

Ефимов А. В. Афганский (Пушту) переводчик/ Сост. Закасп. саперного батальона кап. Ефимов; Изд. под ред. подполк. Ягелло; [Кап. А. Ефимов]. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1907. — [2], 38 с. —(Среднеазиатские наречия).

Ефимов А. В. Практическая грамматика языка фарси (персидского) / Сост. Закасп. саперного батальона кап. Ефимов; Изд. под ред. подполк. Ягелло. Ч. 1. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1907. —VI, 157 с., 2 л. прописей. —(Среднеазиатские наречия).

Ефимов А. Персидский (фарсидский) переводчик/ [Кап. Ефимов]; Изд. под ред. подполк. Ягелло. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1907. — [2], 29 с. —(Среднеазиатские наречия).

Ефимов А. В. Спутник русского врача по Средней Азии: (На яз. перс., сарт. и текин.) / Сост. кап. Ефимов. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1909. — 65 с. —(Среднеазиатские наречия).

Журнал соединенного заседания отделений географии математической и географии физической, 10 января1910 г. // ИИРГО: [в53 т.]. —Т. XLVII. — 1910. —Вып. V. —С. 4.

Загородникова Т. Н. «…Своимизнаниями быта мусульман и знаниями местных наречий мог быпринести пользу». Русский военный востоковед И. Д. Ягелло и изучение новоиндийских языков в России// Военно-исторический журнал. — 2002. – № 7. —С. 46—51.

Залеман К. Г. Шугнанский словарь Д. Л. Иванова// Восточные заметки. Сборник статей и исследований профессоров и преподавателей факультета восточных языков Императорского С.-Петербургского университета. —СПб. : Тип. Имп. Акад. наук, 1895. —С. 269—320.

Записка Позднеева. —Записка директора Восточного института профессора А. М. Позднеева на имя военного министра по вопросу о предоставлении особых прав окончившим курс офицерам-слушателям Восточного института [лето, 1903 г.] : Заседание конференции Восточного института от9 сентября1903 г. // Известия Восточногоинcтитута. —Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. —Т. X. —С. VII—X.

Иванов А. И. Китайская начальная хрестоматия разговорного языка Хуа-юй-чу-цзи-дубень. —Пекин: [Б. и.], 1910.

Иванов И. Е. Впечатления из военно-походной жизни за время оккупации Манчжурии в1900—1903 гг. / И. Е. Иванов. —СПб. : Тип. А. С. Суворина, 1907. — 98 с., 1 л. карт. : ил.

Иванов И. Е. Письма из Японии// Русский инвалид. — 1908. – № 188, 225, 230.

Иванов И. Е. На практике в Японии в1908 г. / И. Е. Иванов, офицер-слушатель Вост. ин-та. —СПб. : Тип. А. С. Суворина, 1909. — 103 с. : ил.

Иванов М. И. Татарская грамматика, составленная Мартинианом Ивановым. —Казань: Тип. Имп. Казан. ун-та, 1842. — [12], IV, 341 с.

Иванов М. И. Татарская хрестоматия, составленная Мартинианом Ивановым. —Казань: Тип. Имп. Казан. ун-та, 1842. — 8, VIIс., 192, 174 с.

Из дальневосточных газет// Русский инвалид. — 1908. – № 44.

Из истории востоковедения на российском Дальнем Востоке, 1899—1937 гг. : док. и материалы/ Федер. архив. служба России, Рос. гос. ист. архив Дал. Востока; [редкол.: Э. В. Ермакова и др. ; сост.: О. В. Усталова и др. ; ред. и авт. коммент.: Н. А. Троицкая, А. А. Торопов]. —Владивосток: [б. и.], 2000. — 256 с.

Известия Восточного института. 1-й год изд. 1899—1900 акад. год. Т. I / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. —Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1900. —VIII; 96; I—LXIV; 39—49; 39; 34 c.

Известия Восточного института. 2-й год изд. 1900—1901 акад. год. Т. II. Приложения/ Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. —Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1901. — 286 с.

Известия Восточного института. 3-й год изд. 1901—1902 акад. год. Т. III. Вып. 5. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. —Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1902. — 155— 288; 67—144; 161—236; 1—59; 169—216; 185—272; 847—932 с.

Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903—1904 акад. год. Т. X. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. —Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. — 1—434; I—XXX.

Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903—1904 акад. год. Т. XI / Вост. ин-т; под ред. Г. Подставина иЕ. Спальвина. —Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. — 1—210; XXXI—CL; 123—373 с.

«Известия Восточного института» (началоXXвека) / из фондов библиотек Владивостока: библиографический указатель/ Дальневосточный федеральный университет, Научная библиотека; авт. – сост. С. А. Баубекова; науч. ред. О. П. Еланцева, библиогр. ред. Т. В. Поликарпова. —Владивосток: Б. и., 2014. — 171 с.

Изместьев П. И. О нашей тайной разведке в минувшую кампанию// Русский инвалид. — 1907. – № 37—38.

Индустани// Разведчик. — 1895. – № 221. —С. 6—7. —Подпись: М. К. М. История Дальневосточного государственного университета в документах и материалах, 1899—1939 / Дальневост. гос. ун-т, Рос. гос. ист. архив Дал. Востока; [редкол.: В. И. Курилов (отв. ред.) [и др.] ; сост.: О. В. Усталова, К. Б. Абрамова, Е. М. Гончарова, Д. И. Мелюхов]. —Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1999. — 628 c.

История отечественного востоковедения(1). —История отечественного востоковедения до серединыXIXвека/ [П. М. Шаститко, А. А. Вигасин, А. М. Куликова и др.; Редкол.: А. П. Базиянц и др.]; АН СССР, Ин-т востоковедения. —М. : Наука, 1990. — 439 с.

История отечественного востоковедения(2). —История отечественного востоковедения с серединыXIXвека до1917 года/ [А. А. Вигасин, П. М. Шаститко, А. П. Базиянц и др.; Редкол.: А. А. Вигасин и др.]; Рос. акад. наук, Ин-т востоковедения. —М. : Изд. фирма «Вост. лит.», 1997. — 534, [2] с.

Кавказский военный переводчик. — 1911. – № 33.

Казем-Бек А. К. Общая грамматика турецко-татарского языка. —Казань: Унив. тип., 1846. — [6], XIII, 459 с.

Казем-Бек А. К. Учебные пособия для временного курса турецкого языка, с Высочайшего разрешения открытого в Императорской Военной академии: [в3 ч.] / [Соч.] Проф. Имп. С.-Петерб. ун-та, д. с. с. мирзою Александром Казем-Беком. —СПб. : [Литогр. в ИВА], 1854. — 300 с.

Кандинский П. Жунъ-и-тун-юн-э-хань-янь-юй. Легкие и общеупотребительные русско-китайские слова и фразы/ Сост. по Джайльс’у бывший учитель кит. отд-ния при Пушкинском уч-ще. —Порт-Артур: Тип. Штаба войск Квантун. обл., 1901. — 44 с.

Карташевский К. И. Смелый студент// Русский инвалид. — 1910. – № 255.

К[орвин]-К[аменовский] Э. А. Служба офицеров, кончающих курс восточных языков// Разведчик. — 1893. – № 160. —С. 874—877.

Клембовский В. Н. Тайные разведки (Военное шпионство) / Генерального штаба подполк. В. Н. Клембовский. —СПб. : изд. В. Березовского, 1892. — 140 с. : ил.

Козубский Е. И. Историческая записка о первом десятилетии Темир-Хан-Шуринского реального училища, 1880—1889. —Порт-Петровск: Тип. А. М. Михайлова, 1890. — 211 с.

Коневская Г. И., Павловская М. А. Деятельность выпускников Восточного института в Харбине// Известия Восточного института. — 1994. – № 1. —С. 72—77.

Кононов А. Н. История изучения тюркских языков в России: Дооктябрьский период/ АН СССР. Ин-т востоковедения. —Л. : Наука. Ленингр. отд-ние, 1972. — 272 с.

Корреспонденция «Русского инвалида» из Харбина// Русский инвалид. — 1906. – № 203. —Подпись: С.

Корсаков В. В. Лето в Пекине// Русская мысль. — 1904. —Кн. XI. —С. 119—120.

Корсаков В. В. Скорбные дни: Дневник-хроника рус. жизни в Китае за время Рус. – яп. войны/ Д-р мед. В. В. Корсаков. —М. : Т-во «Печатня С. П. Яковлева», 1912. — [4], 212 с.

Корш Ф. Е. [Рец.]: И. Ягелло. Персидско-русский словарь. Асхабад, 1908, 1-я часть// Этнографическое обозрение. — 1909. —Кн. 2/3. —С. 217—220.

Кох В. М. фон. Офицерские курсы иностранных языков в Ташкенте// Туркестанские ведомости. — 21 сентября1905 г.

К[о]хан. Офицеры-востоковеды// Разведчик. — 1910. – № 1040. —С. 603—604.

Краткий исторический очерк Первого Сибирского императора АлександраIкадетского корпуса. 1813—1913. —М. : [Б. и.], 1915. — [7], 448 с., 6 л. портр. : ил.

Краткий русско-ороченский словарь/ Сост. прот. А. Протодиаконов. —Казань: Православное миссионерское общество, 1888. — 48 с.

Краткий очерк истории Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса. —Оренбург: Тип. А. Н. Гаврилова, 1913. — 32 с.

Кр[ачковский] И. А. Г. Туманский [некролог] // Новый Восток. —М. ; Пг. : 1922. —Кн. I. —С. 112.

Крачковский И. Ю. Избранные сочинения: [В6 т.] / Акад. Игнатий Юлианович Крачковский; [Ред. коллегия: акад. В. А. Гордлевский (пред.) и др.]. —М. ; Л. : Изд-во Акад. наук СССР, 1955—1960. —Т. V. [Очерки по истории русской арабистики]. — 1958. — 526 с.

Кривенко В. Тактика японской армии/ В. Кривенко, кап. Генерального штаба. —СПб. : Тип. Е. В. Ксидо, 1911. —VI, 450 с.

Кривенко В. Русско-японская война: донесения английских офицеров, состоявших при японской действующей армии/ Пер. с англ. под ред. Ген. штаба подполк. В. Кривенко. Т. 1; Англ. ген. штаб. —СПб. : Тип. Имп. Николаев. воен. акад., 1913. — 23 с.

Кузьмин Н. Д. Элементарное пособие к изучению корейского языка с грамматическими правилами и фразами для упражнений/ Н. Кузьмин, б. инструктор корейск. войск. —Хабаровск: Тип. Штаба Приамур. воен. окр., 1900. — [6], III, [3], 75, [5], 129 с.

Кузьмин Н. Д. Революция в Китае; Ассоциация кулаков. Общество, которое вызвало восстание в Китае и привело к войне с европейцами; Политические общества в Китае и Японии. Отчет о поездке в Китай// Известия Восточного института. 2-й год изд. 1900—1901 акад. год. Т. II. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. —Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1901. Вып. 1. —С. 1—34.

Кукляшев С.-Д. Татарская хрестоматия, составленная Салих-Джаном Кукляшевым, коллежским советником, старшим учителем арабского и персидского языков при Оренбургском Неплюевском кадетском корпусе. —Казань: Унив. тип., 1859. — [2], IV, 126 с.

Куланов А. Е. Русские семинаристы в Токио: учеба и судьба// Япония, 2011. —М. : ИВ РАН, 2011. —С. 222—237.

Куланов А. Е. Василий Крылов: спасти и уничтожить// Пути развития востоковедения на Дальнем Востоке России: Сб. ст. и библиография. —Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2014. —С. 194—211.

Куроно И., Панаев В. П. Военный русско-японский толмач и краткий систематический словарь. —СПб. : Тип. Мин-ва фин. (В. Киршбаума), 1904. — [4], IV, 68 с.

Куроно И., Панаев В. П. Военный русско-японский толмач и краткий систематический словарь: С применением японск. шрифта «катакана» и «иероглифов». —2-е изд. —[СПб.] : Тип. В. Киршбаума, 1904. — [2], IV, [2], 133 с.

Куропаткин А. Н. Русско-японская война, 1904—1905 гг. [в4 т.]. Т. 4: Итоги войны. Отчет генерал-адъютанта Куропаткина. —Варшава: Тип. Штаба Варшав. воен. окр., 1906. —IX, 415 с.

Курс мусульманского права, читанный в1884/85 г. в учебном отделении восточных языков при Азиатском департаменте профессором И. Нофалем: Пер. с фр. Вып. 1. О собственности. —СПб. : Воен. – учен. ком. Гл. штаба, 1886.

Курсы восточных языков// Разведчик. — 1908. – № 922. —С. 425—426.

Левшин Д. М. 25 лет жизни// Голос Москвы. — 1908. – № 291.

Леонтович С. Краткий русско-ороченский словарь с грамматической заметкой: Наречие бассейна р. Тумнин, впадающей в Татарский пролив, севернее Императорской гавани/ Сост. Сергей Леонтович. —Владивосток: Тип. Н. В. Ремезова, 1896. — 147 с. ; —(Зап. О-ва изучения Амурского края, Фил. Отд. Приамурского отдела Имп. Русского географ. о-ва; Т. 5, вып. 2).

Лепехин Н. Полковник В. В. Фенин [некролог] // Часовой. — 1933. – № 106.

Ломакин А. А. Записки по грамматике сартовского языка. —Ташкент, 1903.

Лосев В. В. Отчет о поездке в Индию в1905—1906 гг. // Добавление к СМА. —СПб. : Изд. ГУГШ, 1908. – № 9. —С. 1—144.

Лужецкая Н. Л. Материалы штабс-капитана Тумановича в Архиве востоковедов ИВР РАН// Рахмат-наме. Сб. статей к 70-летию Р. Р. Рахимова/ Отв. ред. М. Е. Резван. —СПб. : МАЭ РАН, 2008. —С. 203—212.

Лю Лицю. Библиотека Восточного института: к истории создания китайского фонда и каталогов// Библиосфера. — 2017. – № 1. —С. 25—29.

Магалиф С. В., Поликарпова Т. В. Список работ К. А. Харнского// Пути развития востоковедения на Дальнем Востоке России: Сб. ст. и библиография. —Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2014. —С. 324—337.

Магометов А. А. Табасаранский язык: (Исследование и тексты) / Акад. наук Груз. ССР. Ин-т языкознания. —Тбилиси: Мецниереба, 1965. —XVI, 398 с.

Магометов А. А. П. К. Услар—исследователь дагестанских языков. —Махачкала: Дагучпедгиз, 1979. — 100 с.

Макаров Т. Н. Татарская грамматика кавказского наречия/ Сост. Т. Макаровым. – Тиф лис: Тип. Канцелярии наместника кавк., 1848. —VII, [5], 144 с.

М[алинов]ский Н. Н. К 25-летию офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел// Русский инвалид. — 1908. – № 192.

М[алинов]ский Н. Н. К юбилею офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел// Разведчик. — 1908. – № 944. —С. 783—784.

Мамонтов Н. П. Очерки современной Персии/ Н. П. Мамонтов. —СПб. : Тип. В. Ф. Киршбаума (отд-ние), 1909. — 205 с.

Мамонтов Н. П. С болгарскими войсками от Балкан доЧаталджи: Зап. воен. корреспондента/ Н. П. Мамонтов. —М. : Т-во тип. А. И. Мамонтова, 1913. — 175 с.

Мариамбей П. 25-летие офицерских курсов восточных языков// Русский инвалид. — 1908. – № 262.

Мартенс Ф. Ф. Современное международное право цивилизованных народов/ [Соч.] Ф. Мартенса, проф. СПб. ун-та и члена Ин-та междунар. права: Т. 1—2. —СПб. : тип. М-ва пут. сообщ. (А. Бенке), 1882—1883. — 417; 563 с.

Марченко М. К. [Рец.]: Пособие для изучения языка индустани (урду) и военный словарь русско-индустани, составленный поручиком А. И. Выгорницким. Ташкент, 1898 // Разведчик. — 1899. – № 445. —С. 389.

Матвеев М. Л. К познанию Востока// Разведчик. — 1912. – № 1118. —С. 230—231.

Материалы для истории факультета восточных языков: [в4 т.]. —СПб. : Тип. М. М. Стасюлевича, 1905. —Т. I. 1851—1864 гг. — [3], 541 с.

Матвиевская Г. П. Оренбургский Неплюевский кадетский корпус. Очерк истории. —М. : Изд. дом Академии Естествознания, 2016. — 174 с.

Материалы к изучению Дальнего Востока. Вып. XIII: Программа начального изучения яп. яз. / Сост. проф. Д. М. Позднеев. —Харбин: Отчетное отд-ние штаба Заамур. окр. погр. стражи, 1907. — 37 с.

Материалы по Маньчжурии и Монголии. Вып. 11: Словарь монгольских терминов: А. —Н. / Сост. Заамур. окр. ротмистр Баранов. —Харбин: Отчет. отд. штаба Заамур. окр. Отд. корп. погр. стражи, 1907. — [6], 138, 7 с.

Материалы по Маньчжурии и Монголии. Вып. 36: Словарь монгольских терминов: О. —Ф. / Сост. Заамур. окр. ротмистр Баранов. —Харбин: Отчет. отд. штаба Заамур. окр. Отд. корп. погр. стражи, 1910. — 128, 2 с.

Матковский А. Ф. Разведывательная деятельность конницы и взгляды на нее в России, Германии и Франции/ Ген. штаба кап. А. Матковский. —2-е изд., доп. —СПб. : Тип. Штаба войск Гв. и Петерб. воен. окр., 1910. — [4], 134 с.

Местные известия// Туркестанские ведомости. — 1901. – № 13.

Местные известия// Туркестанские ведомости. — 1903. – № 27.

Местные известия// Туркестанские ведомости. — 1904. – № 109.

Местные известия// Туркестанские ведомости. — 1904. – № 134.

Местные известия// Туркестанские ведомости. — 1909. – № 97.

Местные известия// Туркестанские ведомости. — 1909. – № 221.

Межак П. К. Русско-китайскийпереводчик/ Сост. по распор. нач-ка Заамур. окр. Отд. корп. погр. стражи для чинов сего округа старший ад-т подполк. Межак. —Харбин: Тип. Тех. отд. КВЖД, 1903. — 128 с.

Милютин Д. А. Описание военных действий1839 г. в Северном Дагестане/ Сост. полк. Милютиным. —СПб. : Тип. Воен. – учеб. заведений, 1850. — 153 с.

Минорский В. Ф. А. И. Ияс, 16 декабря1914 г. [некролог] // Поездка по Северному Персидскому Курдистану Лейб-Гвардии Литовского полка полк. А. И. Ияса. —Пг. : Тип. В. Ф. Киршбаума, 1915.

Михайлов Ф. А. Туземцы Закаспийской области и их жизнь: Этногр. очерк/ Сост. кап. Ф. А. Михайлов, под ред. [и с предисл.] нач. Закаспийск. обл. ген. – лейт. А. А. Боголюбова. —Асхабад: Паровая тип. К. М. Федорова, 1900. — [2], IV, 79 с.

Михайлов Ф. А. Религиозные воззрения туркмен Закаспийской области// Закаспийское обозрение. — 1903. – № 238—239, 242, 244—245, 248—250, 261—262.

Михайлова Ю. Д. «Познать Японию чрезвычайно сложно»—Дмитрий Позднеев о Японии и русско-японских отношениях// Известия Восточного института. — 2010. – № 16. —С. 26—41.

Надаров В. И. Материалы к изучению Ханькоу// Известия Восточного института. 2-й год изд. 1900—1901 акад. год. Т. II. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. —Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1901. —Вып. 2. —С. 45—118; —Вып. 3. —С. 219—268; —Вып. 4. —С. 464—522.

Надаров В., Хионин А. Перевод с французского сборника официальных китайских документов Куврера(ChoixdeDocumentslettresofficielles, proclamations, edits, memoriauх, inscriptions, …Texte Chinois avec traduction en francais et en latin par S. Couvreur S. J. Deuxieme edition. HoKienFouImprimeriedelaMissionCatholique, 1898) с изменениями в переводах, сделанными при чтении курса в Восточном институте за1900—1903 гг., и с подстрочным словарем к китайскому тексту: Ч. 1. Переводы; Ч. 2. Подстрочный словарь/ Сост. и изд. В. Надаров и А. Хионин. —Владивосток: [Тип. Вост. ин-та], 1903. — 103, 148 [2] с.

Наливкин В. П. Руководство к практическому изучению персидского языка/ Сост. В. П. Наливкин. —Самарканд: Самарканд. обл. стат. ком., 1900. — [4], II, [2], 332 с.

Неверовский А. А. Истребление аварских ханов в1834 году: Отр. из рукописи подполк. Ген. штаба Неверовского. —СПб. : Тип. Воен. – учеб. заведений, 1848. — [2], 37 с.

Необходимость изучения китайского языка в Туркестанском крае// Туркестанские ведомости. — 1909. – № 125.

Нечто о книжечках// Туркестанские ведомости. — 1908. – № 192.

Никитин В. П. По Азии (факты и мысли) // Версты. —Париж, 1926. – № 1.

Новая постановка в армии дела изучения восточных языков// Туркестанский курьер. — 1909. – № 78.

Новый Край. — 20 июня1903 г.

О новой постановке в армии дела изучения восточных языков// Русский инвалид. — 1909. – № 21.

Об офицерах-переводчиках для туркестанских войск// Туркестанские ведомости. — 1908. – № 189.

Обед восточников// Туркестанские ведомости. — 1899. – № 13.

Общий список офицерским чинам Русской императорской армии, сост. по1 января1909 г. —СПб. : Воен. тип., 1909. — 1080 с., стб.

Ольденбург С. Ф. Французская школа Крайнего Востока в Сайгоне// Журнал Министерства народного просвещения. — 1902. —Ч. CCCXXXX. —С. 47—51.

Омский военный округ: Воен. – геогр. и стат. описание. Отд. 1:, Стратегический очерк и общие сведения с обзором границ/ Под руковод. Ген. штаба ген. – лейт. Тихменева; Сост. Ген. штаба подполк. Грудзинский и Михаэлис. —Омск: тип. Штаба Омск. воен. окр., 1909. — [1], 21 с.

От Азиатской части Главного штаба// Русский инвалид. — 1910. – № 265.

Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за1903 год// Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903—1904 акад. год. Т. XI / Вост. ин-т; под ред. Г. Подставина и Е. Спальвина. —Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. —С. XXXIV—XXXIX.

Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за1905 г. : прил. к «Изв. Вост. ин-та». Т. XV. 7-й год изд. 1905—1906 акад. год. —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1907. —С. 127—154.

Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за1908 г. : прил. к «Изв. Вост. ин-та». 10-й год изд. 1908—1909 акад. год. —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. —II, 98, XLс.

Отчет о состоянии Восточного института за1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909—1910 акад. год. —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. — 126 с.

Панов В. А. Высшееучебное…недоразумение// Дальний Восток. — 1916. – № 178.

Певцов М. Г. Офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел и их воспитанники (Краткий очерк) // Воен. сб. — 1902. – № 10. —С. 185—199.

Переписка Александра Гумбольта с учеными и государственными деятелями России/ [Ред. коллегия: Д. И. Щербаков (отв. ред.) и др.] ; [Акад. наук СССР. Ин-т истории естествознания и техники]. —М. : Изд-во Акад. наук СССР, 1962. — 223 с.

Песоцкий В. Д. О Восточном институте// Русский инвалид. — 1908. – № 12.

Песоцкий В. Д. В новой армии (Корреспонденция из Китая) // Русский инвалид. — 1908. – № 232.

Песоцкий В. Д. Новая армия// Разведчик. — 1908. – № 940. —С. 717—718.

Песоцкий В. Д. Офицеры Восточного института// Военный мир. — 1912. – № 4. —С. 49—62.

Петербургские ведомости. — 1910. – № 173.

По поводу одной книги// Туркестанские ведомости. — 1908. – № 42.

Подалко П. Э. Япония в судьбах россиян: очерки истории цар. дипломатии и рос. диаспоры в Японии/ П. Э. Подалко. —М. : Ин-т востоковед. РАН: Крафт+, 2004 (Киров: ОАО Дом печати-Вятка). — 351 с. : ил., портр.

Поездка Генерального штаба полковника Корнеева и поручика Михайлова по Южной Корее в1895—1896 гг. // СМА. — 1901. —Вып. LXXV. —С. 1—171.

Позднеев А. М. Монголо-бурятский переводчик/ Предисл. ред.: Ген. штаба полк. Николай Волошинов. —СПб. : Тип. Имп. Акад. наук, 1891. —XVIII, 108 с.

Позднеев А. М. Русско-монголо-бурятский переводчик/ [А. Позднеев]; [Ред.: Н. А. Волошинов]. —2-е изд. —СПб. : Столич. скоропеч., 1898. —XVIII, 108, IIс.

Позднеев Д. М. Токохун, или книга для чтения и практических упражнений в японском языке. Японский текст, русская транскрипция, слова и перевод. Ч. 1—2. —Токио: 1907—1908.

Положение вопроса об изучении офицерами восточных языков// Русский инвалид. — 1910. – № 73.

Положение об особом отделении при Омском батальоне военных кантонистов для приготовления переводчиков. —СПб. : Тип. Департамента военных поселений, 1850. — 15 с.

Попов В. Л. К вопросу о нашем Генеральном штабе// Русский инвалид. — 1905. – № 176.

Попова И. Ф. К истории библиотеки Восточного института во Владивостоке// Раздвигая горизонты науки: к 90-летию академика С. Л. Тихвинского/ Российская акад. наук, Отд-ние общественных наук, Отд-ние историко-филологических наук, Ин-т Дальнего Востока; [редкол.: М. Л. Титаренко (гл. ред.) и др.]. —М. : Памятники ист. мысли, 2008. —С. 614—624. —(Памятники исторической мысли).

Пребывание эмира Бухарского в Петербурге// Нива. — 1893. – № 6. —С. 141—144.

Пржевальский Н. М. Современное положение Центральной Азии/ [Соч.] Н. М. Пржевальского. —М. : Унив. тип. (М. Катков), 1887. — 65 с.

Пржецлавский П.-П. Г. Дагестан, его нравы и обычаи// Вестник Европы. — 1867. – № 9. —С. 141—192.

Приказы по военному ведомству, 2 мая1885 г., № 96. Приказы по военному ведомству. 1885. № 1—154. —СПб., [1885]. — 448, 11 с., [11] л. ил.

Приказы по военному ведомству, 6 декабря1902 г., № 441 // Разведчик. — 1903. – № 637. —С. 2.

Приказы по военному ведомству, 21 июня1905 г., № 424 // Разведчик. — 1905. – № 767. —С. 531—532.

Приказы по военному ведомству, 11 ноября1908 г., № 506 // Русский инвалид. — 1908. – № 250.

Приказы по военному ведомству, 31 декабря1905 г., № 842 // Русский инвалид. — 1906. – № 10.

Приказы по военному ведомству, 14 февраля1906 г., № 97 // Русский инвалид. — 1906. – № 43.

Приказы по военному ведомству, 1 декабря1906 г., № 703 // Русский инвалид. — 1906. – № 269.

Приказы войскам Туркестанского военного округа, 1905 г., № 227 // Разведчик. — 1905. – № 70. —С. 592.

Приказы по Туркестанскому краю, 30 декабря1894 г., № 192 // Туркестанские ведомости. — 1895. – № 1.

Приказы по Туркестанскому краю, 10 апреля1896 г., № 47 // Туркестанские ведомости. — 1896. – № 28.

Приказы по Туркестанскому краю, 22 ноября1896 г., № 159 // Туркестанские ведомости. — 1896. – № 90.

Приказы по Туркестанскому краю, 21 марта1897 г., № 44 // Туркестанские ведомости. — 1897. – № 24.

Приказы по Туркестанскому краю, 25 августа1897 г., № 120 // Туркестанские ведомости. — 1897. – № 63.

Приказы по Туркестанскому краю, 23 января1899 г., № 14 // Туркестанские ведомости. — 1899. – № 8.

Приказы по Туркестанскому краю, 30 июля1899 г., № 114 // Туркестанские ведомости. — 1899. – № 60.

Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы»(I). —Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы восточных языков при штабе Туркестанского военного округа». —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1911. — [1], 51, 14 c.

Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы»(II). —Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы восточных языков при штабе Туркестанского военного округа». —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1911. — 66, 46 с.

Протоколы заседаний конференции Восточного института за1902—1903 акад. год// Изв. Вост. ин-та. 4-й год изд. 1902—1903 акад. год. Т. IV. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. – Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1903. —С. I—XVIII.

Протоколы заседаний конференции Восточного института за1905—1906 акад. год. : прил. к «Изв. Вост. ин-та». 7-й год изд. 1905—1906 акад. год. Т. XV. —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1907. —С. 1—125.

Протоколы заседаний конференции Восточного института за1907—1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907—1908 акад. год. Т. XXII. —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. — 192, 3, 8 с.

Протоколы заседаний конференции Восточного института за1909—1910 акад. год: —прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909—1910 акад. год. —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. —VI, 132, 63 с.

Протоколы заседаний конференции Восточного института за1911—1912 акад. год: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 13-й год изд. 1911—1912 акад. год. —Владивосток: изд. Вост. ин-та, 1914. — 219 с.

Пыкин В. М. Верхнеудинский период истории Восточного института(1905—1906 гг.) // Вестн. Бурятского гос. ун-та. — 2008. – № 7. —С. 141—144.

Радишаускайте Н. В. «Для пользы дорогого отечества…». О первом русском учебнике корейского языка и его составителе// Словесница искусств (Хабаровск). — 2017. – № 2(40). —С. 66—73.

Разведка штаба Приамурского военного округа. — 1911. – № 29. —С. 16.

Разведчик. — 1900. – № 495. —С. 356.

Разведчик. — 1900. – № 503. —С. 539.

Разведчик. — 1902. – № 589. —С. 114.

Разведчик. — 1902. – № 629. —С. 1014.

Разведчик. — 1903. – № 681. —С. 982.

Разведчик. — 1907. – № 894. —С. 727—728.

Разведчик. — 1908. – № 905. —С. 140—141.

Разведчик. — 1909. – № 954. —С. 81.

Разведчику в Маньчжурии/ Сост. и изд. К. В[огак] при содействии проф. П. С. Попова. —СПб. : Паровая скоропечатня «Восток», 1904. — 74 с.

Разведчику в Корее. (Русско-корейский словарь). —СПб. : Воен. – стат. отд. Гл. штаба, 1904. — 84 с.

Разумная поспешность// Туркестанские ведомости. — 1904. – № 165. —Подпись: Н. Л. Раттэль Н. И. Наши переводчики в военное время// Русский инвалид. — 1907. – № 21. Реймерс фон В. А. Русско-японский военный сухопутный и морской словарь/ Сост. по яп. руководствам воен. инж. В. А. фон Реймерс. —СПб. : Тип. В. А. Тиханова,1905. —II, 189, IIIс.

Роллэн. Военно-разведывательная служба в мирное и военное время/ Пер. с фр. [В. Гравэ]. —СПб. : Тип. Штаба войск Гв. и Петерб. воен. окр., 1909. — 62 с.

Русский инвалид. — 1902. – № 25.

Русский инвалид. — 1903. – № 85, 86.

Русский язык в индийской армии// Туркестанские ведомости. — 1897. – № 14.

Русско-китайские договорно-правовые акты. (1689—1916): [Сборник] / Под общ. ред. В. С. Мясникова; [Сост. И. Т. Мороз, В. С. Мясников]. —М. : Памятники ист. мысли, 2004. — 694 с. —(Памятники исторической мысли).

Русско-японский переводчик/ В. Н. Волошинов [ред.]; [Предисл.: Ген. штаба полк. Н. Волошинов]. —2-е изд. —СПб. : Столич. скоропеч., 1898. — [2], IV, 80 с.

Рыженков М. Р. Роль военного ведомства России в развитии отечественного востоковедения вXIX—началеXXв. : Опыт источниковедческого исслед. документов Центр. гос. военно-ист. архива СССР: дис. на соиск. учен. степ. канд. ист. наук: 07.00.09 / Рыженков М. Р. ; Ин-т востоковед. —М. : Б. и., 1990. — 213 л.

Рыженков М. Р. Изучение восточных языков в системе военного ведомства в началеXXв. // Анналы. —М., 1996. —Вып. 3. —С. 80—90.

Свечин А. А. Освежение мысли// Русский инвалид. — 1908. – № 16.

С[еменов] А. [Рец.]: Сартовский переводчик. Среднеазиатские наречия/ Под ред. полк. И. Д. Ягелло. Ташкент, Тип. Штаба Туркестанского военного округа, 1908 // ЗВО ИРАО. Т. XVIII. —СПб. : Тип. Имп. Акад. наук, 1908. —C. 192—194.

Сенковский О. И. Карманная книга для русских воинов в турецких походах: Ч. 1. Разговоры российско-турецкие; Словарь российско-турецкий употребительнейших слов; Ч. 2. Основные правила турецкого разговорного языка/ [О. И. Сенковский]. —СПб. : Тип. Деп. нар. просв., 1828—1829. —II, 107; 76 с.

Серебренников И. К. Индо-британская армия/ Сост. И. Серебренников, подполк. Ген. штаба. Вып. 1—2. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1903—1908.

Серов В. М. Становление Восточного института(1899—1909 гг.) // Известия Восточного института. — 1994. – № 1. —С. 14—36.

Серов В. М. К. А. Харнский—историк стран Дальнего Востока// Известия Восточного института. — 1999. – № 5. —С. 51—62.

Син-Ко. Офицеры-восточники и офицеры-переводчики// Разведчик. — 1912. – № 1136. —С. 521—523.

Скачков П. Е. Очерки истории русского китаеведения/ П. Е. Скачков; [Предисл. В. С. Мясникова] ; АН СССР. Ин-т востоковедения. Ин-т Дальнего Востока. —М. : Наука, 1977. — 505 с.

Словарь географических названий Афганистана/ Гл. упр. геодезии и картографии при Совете министров СССР; [Сост. Гаврилова С. С., Ежов Г. П.]. —М. : ЦНИИГАИК, 1988. — 383, [1] с.

Словарь географических названий Китая: [в3 т.] / Ин-т Дальнего Востока АН СССР; [Сост. Я. А. Миропольский, Г. Е. Тихонова]. —М. : Наука, 1984. — 848, 258 с.

Словарь географических названий Кореи/ Г. Е. Тихонова, Я. А. Миропольский; Гл. упр. геодезии и картографии при Совете Министров СССР. —М. : Наука, 1973. — 560 с.

CмирновК. Н. «Интеллидженс» Кавказского фронта. —CмирновК. Н. «Интеллидженс» Кавказского фронта в период1878—1918 годов// Из истории разведки штаба Кавказского военного округа в Турции и Иране(1870—1918 гг.) / Н. К. ТерОганов. —Saarbrücken, LAPLAMBERTAcademicPublishing, 2015. —С. 162—262.

Снесарев А. Е. 25-летие офицерских курсов восточных языков// Голос правды. — 1908. – № 950.

Соболев Л. Н. Географические и статистические сведения о Зеравшанском округе с приложением списка населенных мест округа// ЗИРГО. — 1874. —Т. IV. —С. 127—164.

Современная китайская армия// Туркестанские ведомости. — 1909. – № 127.

Спальвин Е. Г. Японская армия: Особое приложение к «Практическим японским разговорам»: пособие для изучения важнейших японских терминов. Ч. 1. Японский текст (на четных страницах в форме китайско-японского смешанного письма—кана-мадзири-бун, на нечетных в форме чисто японского письма—кана-бун) / Е. Г. Спальвин// Изв. Вост. ин-та. 10-й год изд. 1908—1909 акад. год. Т. XVIII. —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. —Вып. 1. — 115 с.

Спальвин Е. Г. Японская армия: Особое приложение к «Практическим японским разговорам»: пособие для изучения важнейших японских терминов. Ч. 2. Подстрочный иероглифический словарь/ Е. Г. Спальвин// Изв. Вост. ин-та. 10-й год изд. 1908— 1909 акад. год. Т. XVIII. —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. —Вып. 2. — 160 с.

Спальвин Е. Г. Японская армия: Особое приложение к «Практическим японским разговорам»: пособие для изучения важнейших японских терминов. Ч. 2. Вып. 2. Иероглифические указатели/ Е. Г. Спальвин. // Изв. Вост. ин-та. 11-й год изд. 1909—1910 акад. год. Т. XXXV. —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. —Ч. 2. —Вып. 2. — 312 с.

Спешнев Н. А. Пекин—страна моего детства; Китайская рапсодия; Записки синхронного переводчика/ Н. А. Спешнев. —СПб. : Бельведер, 2004 (ОАО ИПП Искусство России). — 315, [1] с., [32] л. : ил.

Список Генерального штаба. Исправлен по1 мая1915 г. —Пг., 1915.

Список Генерального штаба. Исправлен по1 января1916 г. —Пг., 1916.

Список Генерального штаба. Исправлен по3 января1917 г. —Пг., 1917.

Список есаулов гвардейских и армейских казачьих частей по старшинству в каждом войске. Сост. по10 января1914 г. —СПб. : Воен. тип., 1914.

Список капитанов армейской пехоты по старшинству. Сост. по1 ноября1912 г. —СПб. : Воен. тип., 1913.

Список подполковников по старшинству. ЧастьI, IIиIII. Сост. по1 мая1910 г. —СПб. : Воен. тип., 1910.

Список полковников по старшинству. Сост. по1 марта1914 г. —СПб. : Воен. тип., 1914.

Список лиц(1). —Список лиц, окончивших и прослушавших полный курс Восточного института за девять выпусков1903—1912 гг. (С обозначением их дальнейшей деятельности.) —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1913. — 43 с.

Старчевский А. В. Переводчик с русского языка на китайский/ Сост. А. В. Старчевский. Изд. 2-е. —СПб. : Изд. Военно-стат. отд. Гл. штаба, 1904. — 178 с.

Страничка из истории Кульджинского вопроса (По китайским данным) // Вестник Азии. — 1911. – № 7. —С. 20—33. —Подпись: Г. Н. Г[ончаренко].

Стромилов Н. Н. Организация китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков// Вестник Ташкентской офицерской школы(II). —С. 17—30.

Стромилов Н. Н. Письмо к восточникам// Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы». —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1911. —ВыпI. —С. 1—6; Вып.II. —С. 57—66.

Ташкентские курсы языка индустани// Туркестанские ведомости. — 1908. – № 110.

Сумарокова О. Л. Языковая подготовка военных специалистов Российской империи для службы в Туркестанском крае в концеXIX—началеXXв. // Вестник КРСУ. — 2015. —Т. 15. – № 6. —С. 113—116.

Сэнума И. Практическое руководство к самостоятельному изучению японского разговорного языка/ Сост. Иван Сэнума. —Токио: изд. Яп. Православной дух. семинарии, 1905.

[Танака Гиити]. Дисциплина в русской армии/ Пер. слушатель Вост. ин-та подпоручик Болобан// Разведчик. — 1903. – № 674. —С. 815—817.

Тер-Оганов Н. К. Из истории разведки штаба Кавказского военного округа в Турции и Иране(1870—1918 гг). —Saarbrücken, LAPLAMBERTAcademicPublishing, 2015. — 298 с.

Теренин-Рыбников К. И. Город Цзинь-чжоу и его торгово-промышленное значение// Известия Восточного института. 3-й год изд. 1901—1902 акад. год. Т. III / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. —Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1902. —Вып. 5. —С. 1—59.

Терлецкий Н. В. К 25-летию курса восточных языков(19 ноября1908 г.) // Русский инвалид. — 1908. – № 253.

Терлецкий Н. В. Краткий толмач для Азербайджана (Азерб., [рус.] и курд. яз.) / Сост. кап. Н. В. Терлецкий. —Тифлис: Тип. Штаба Кавк. воен. окр, 1913. — 20 с.

Терлецкий Н. В. В Азербайджанском отряде// Русский инвалид. — 1913. – № 240.

Толь А. Г. фон. Курсы восточных языков при Министерстве иностранных дел// Санкт-Петербургские ведомости. — 1908. – № 287.

Торнау Н. Е. Изложение начал мусульманского законоведения. —СПб. : [Тип. IIотд-ния собств. Е. И. В. канцелярии], 1850. — 652 с.

Третьяк И. А. Императорская железная дорога, Пекин – Калган – Урга/ Подъесаул Третьяк. —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. — [2], 12 с., 1 л. карт.

Третьяк И. А. Дневник путешествия вокруг Хингана: (результаты командировки в1908 и1909 гг.) / действ. член Приамурского отд. ИРГО есаул И. А. Третьяк. —Хабаровск: Тип. Канцелярии Приамурского генерал-губернатора, 1912. — 175, 2 с. —(Записки Приамурского отдела Императорского Русского географического общества; Т. 8, вып. 1.)

Троянский А. А. Краткая татарская грамматика, в пользу учащегося юношества, сочиненная Казанской академии учителем татарского языка священником Александром Троянским. —Казань: печатано в Унив. тип., 1824. — [6], 1—76, 73—92, 94—121, 121—136, 138—153, 153—195, [3] с.

Туманович О. Б. Краткая грамматика и словарь шугнанского наречия/ Сост. поручик Туманович; под ред. подполк. Ягелло. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1908. — 33 с. —(Среднеазиатские наречия.)

Туманович О. Б. Краткая грамматика и словарь читральского языка/ Сост. поручик Туманович; под ред. полк. Ягелло. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1908. — 31 с. —(Среднеазиатские наречия.)

Туманович О. Б. Краткая грамматика и словарь афганского языка/ Сост. поручик Туманович; под ред. полк. Ягелло. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1908. — [4], 29 с. —(Среднеазиатские наречия.)

Туманский А. Г. От Каспийского моря к Хормузскому проливу и обратно, 1894 г. (Попутные топографические и статистические материалы по Персии) // СМА. — 1896. —Вып. LXV. —С. 1—130.

Туманский А. Г. Китабе Акдес. «Священная книга» современных бабидов. Текст, пер., введ. и прил. А. Г. Туманского// Записки Имп. Акад. наук по истор. – филол. отделению. Сер. VIII. —СПб. : 1899. —Т. 3. – № 6. — 124 с.

Туманский А. Г. Очерк района Эрзерумского и Битлисского вилайетов, прилегающего к левому флангу нашей операционной линии—к Эрзеруму и маршрутные описания: (Отчет о полевой поездке1903 г.) / [Соч.] Полк. А. Г. Туманского, б. рос. вицеконсула в Ване. —Тифлис: Тип. Штаба Кавк. воен. окр., 1909. — [4], 176 с.

Туркестанские ведомости. — 1878. – № 27.

Туркестанские ведомости. — 1902. – № 24.

Услар П. К. Этнография Кавказа/ Языкознание/ П. К. Услар; [С вступ. статьями М. Р. Завадского. К т. 1—4]: [в6 т.]. —Тифлис: Упр. Кавк. учеб. округа, 1887—1896.

Федяй Л. В. О курсах языка индустани// Русский инвалид. — 1908. – № 58.

Фляас В. И. фон дер. Маршрутное описание дороги от Мешеда до Гуссейн-абада (Сеистан). —Ташкент: Тип. Штаба Туркестанского военного округа, 1908.

Ханиуда. Японский переводчик/ Зав. канцелярией рус. консула в Иокогаме Ханиуда. —СПб. : Воен. – учен. ком. Гл. штаба, 1887. — [2], IV, 80 с.

Ханиуда. Японский переводчик/ Предисл.: Ген. штаба полк. Адабаш. —2-е изд. —СПб. : Воен. – учен. ком. Гл. штаба, 1904. — [4], 76 с.

Ханиуда. Японский переводчик/ Предисл.: Ген. штаба полк. Адабаш. —3-е изд., испр. и доп. —СПб. : Воен. – учен. ком. Гл. штаба, 1904. — [4], 100 с.

Хисамутдинов А. А. Основатель школы корееведения Г. В. Подставин// Проблемы Дальнего Востока. — 2015. – № 1. —С. 106—110.

Хисамутдинова Н. В. Подготовка военных переводчиков в Восточном институте (конецXIX—началоXXв.) // Военно-исторический журнал. — 2013. – № 8. —С. 56—60.

Хохлов А. Н. Подготовка военных переводчиков-востоковедов в старой России// Двадцать третья научная конференция «Общество и государство в Китае»: Тез. докл. Ч. II. —М. : ИВАН, 1991. —С. 27—38.

Худудад-'āлем / Рукопись А. Г. Туманского; С введ. и указателем В. В. Бартольда; [Ред. изд. акад. В. В. Бартольд]. —Л. : Изд-во Акад. наук СССР, 1930. — 45 с. текста, 78 с. факс.

Хури Фози. Фавориты Военного министерства: [Рец. на кн. полк. И. Ягелло «Персидско-русский словарь». Асхабад, 1908, Ч. 1]. —[М.] : Тип. П. П. Рябушинского, 1910. — [2], 17 с.

Хури Фози. К статье «Смелый студент»// Русский инвалид. — 1910. – № 268.

Цветков П. П. Исламизм/ П. П. Цветков [в4 т.]. —Асхабад: Тип. Штаба 2-го Турк. арм. корп., 1912—1913. —Т. I:, Мухаммед и Коран. — 1912. — [4], X, 460 с. ; Т. II:, Вера ислама. — 1912 (обл. 1913). —VIII, 419 с. ; Т. III:, Практические обязанности исламизма. — 1913. — [2], VI, 552 с. ; Т. VI:, Ислам и его секты. — 1913. —VIII, 453 с.

Цыбиков Г. Ц. Пособие для изучения тибетского языка: Упражнения в разговор. и лит. яз. и граммат. заметки. Ч. I. Разговорная речь/ Г. Ц. Цыбиков. —Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1908. — 76 с.

Чиркин С. В. Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата/ С. В. Чиркин. —М. : Рус. путь, 2006 (Ульяновск: Ульяновский Дом печати). — 366, [1] с.

Шаренберг-Шорлемер В. Н. фон. Опыт краткого словаря военных и морских терминов и выражений, вошедших в современный китайский язык/ В. Н. фон Шаренберг-Шорлемер. —Пекин: Тип. Успенского монастыря при Рус. дух. миссии, 1910. —II, 475, 13 c.

Шаренберг-Шорлемер В. Н. фон. Пособие к изучению китайского газетного и делового стиля военного характера. (Приспособлено для нужд подготовительных окружных школ, в частности для ташкентской) : Ч. 1. Китайский текст/ Сост. шт. – кап. В. Н. фон Шаренберг-Шорлемер. —Ташкент: [Литогр. в Штабе Туркест. воен. окр.], 1912. — 138 с.

Шастин С. Н. 502 китайские фразы с русским переводом, транскрипцией и кратким словарем/ С. Н. Шастин. —Ханькоу: [Б. и.], 1900. — [2], 68 с.

Шкуркин П. В. Переводчик или ориенталист? // Вестник Азии. — 1911. – № 9. —С. 1—13.

Шкуркин П. В. «Ханьюй жумэнь» («Вводный курс китайского языка») : Ч. 1. Общая;

Ч. 2. Военные разговоры/ Сост. кап. П. Шкуркин. —Хабаровск: [Гектограф. в Штабе Приамурского военного округа], 1911—1912. — 66, Прил. I—IV, 16 с. ; 56 с. Шмидт П. П. Начальные чтения по китайскому языку. Пособие к изучению разговор ного китайского языка пекинского наречия. Прил.: Китайские тексты для упражнений. —Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1902. —VIII, 208 с. ; Прил. 11, 94 с.

Шмидт Я. И. Грамматика тибетского языка, сочиненная Я. Шмидтом… доктором философии, Академии наук ординарным академикоми пр. —СПб. : Имп. Акад. наук,1839. —XVI, 333 с.

Экзамены по языку индустани// Туркестанские ведомости. — 1899. – № 29.

Юбилей офицерских курсов восточных языков// Санкт-Петербургские ведомости. — 1908. – № 269.

Юлин Г. Юбилейная выставка// Туркестанский сборник. Статьи и заметки из русских и иностранных газет. Ташкент: [Б. и.], [1909]. —Т. 512. —С. 176.

Ягелло И. Д. Офицерские курсы восточных языков// Туркестанские ведомости. — 1900. – № 89.

Ягелло И. Д. Офицерские курсы восточных языков// Разведчик. — 1900. – № 532. —С. 1169—1170.

Ягелло И. Д. Язык индустани и изучение его на Западе// Туркестанские ведомости. — 1900. – № 103.

Ягелло И. Д. Индустани-русский словарь/ Кап. Ягелло. —СПб. : Воен. – учен. ком. Гл. штаба, 1902. — [4], 220 с.

Ягелло И. Д. Практическая грамматика языка индустани (урду) : Изд. с содействия Военно-учен. ком. Гл. штаба/ Кап. Ягелло. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1902. — [124] с. разд. паг.

Ягелло И. Д. Письмо в редакцию// Туркестанские ведомости. — 1904. – № 168.

Ягелло И. Д. Картинная система обучения языкам// Туркестанские ведомости. — 1907. – № 64.

Ягелло И. Д. Персидский (фарсидский) переводчик: С перс. – рус. и рус. – перс. слов. / Сост. подполк. И. Ягелло. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1907. — 125 с. —(Среднеазиатские наречия).

Ягелло И. Д. Полный персидско-арабско-русский словарь: (Сост. 1 ч. индустан. – рус. слов.) / Сост. полк. И. Д. Ягелло ссодействия штаба Туркест. воен. окр. —Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1910. — [2], IV, 1815, [4] с.

Ягелло И. Д. [Опровержение на статью К. Блюмера «Офицеры востоковеды»] // Разведчик. — 1910. – № 1019. —С. 286.

Ягелло И. Д. По поводу статьи«Знаем ли мы Восток»// Приложение к «ВестникуТашкентской офицерской школы»(II). —С. 25—31.

Языкурду// Туркестанскиеведомости. — 1896. – № 87.

Aston W. G. A History of Japanese Literature. — London, William Heinemann,1899.

Bellew H. W. A Dictionary of the Pukkhto or Pukshto Language, in which the words are traced to their sources in the Indian and Persian languages. — London, Thacker & Co., 1867.

Bellew H. W. A Grammar of the Pukkhtto or Pushto Language, on a new and improved system, combining brevity with practical utility, and including excercises and dialogues, intended to facilitate the acquisition of the colloquial. — London, Thacker & Co., 1867.

Boucher H. S. J. Koan-Hoa Tche-Nan. Boussole du Langage Mandarin. Zi-ka-wei, 1887.

Bytal Pucheesee / Trans. into English by Captain W. Hollings. — Calcutta, W. Ridsdale, Military Orphan Press, 1848.

Chamberlain Basil Hall. A Simplified Grammar of the Japanese Language (Modern Written Style). — London, Trübner & Co., 1886.

Couvreur Séraphin.Choix de documents. Lettres officielles, proclamations, édits, mémoriaux, inscriptions. / Couvreur Séraphin. — 2e ed. — Ho kien Fou: Imprimerie de la mission catholique, 1898.

Green Lieut.-Col. A. O. Practical Hindustani Grammar. Parts I—II. — Oxford, Clarendon Press, 1895.

Hearn Lafcadio. Glimpses of Unfamiliar Japan. — Boston, Houghton Mifflin, 1894.

Ḥudūd al-ʿĀlam. “The Regions of the World”: A Persian Geography, 372 AH—982 AD, Gibb Memorial Series, N.S. XI, London, 1937.

Jēkabsons Ēriks, Ščerbinskis Valters. Latvijas ārlietu dienesta darbinieki 1918–1991. Biogrāfiskā vārdnīca. – Rīga, Zinātne, 2003.

Khalid Adeeb. The Politics of Muslim Cultural Reform. Jadidism in Central Asia. — Berkeley, University of California Press, 1998.

Lorimer John Gordon. Grammar and Vocabulary of Waziri Pashto. — Calcutta, Office of the Superintendant of Government Printing, 1902.

Marshall Alex. The Russian General Staff and Asia, 1800—1917. — London, Routledge, 2006.

Minorsky V. Hudud al-Alam. The regions of the world: a Persian geography, 372 A. H. / 982 A. D., translated and explained by V. Minorsky; with the preface by V. V. Barthold / E.J.W. Gibb Memorial Series, New Series, XI. — London, 1937.

Mir Amman. Bagh o Buhar, a Translation into the Hindoostanee Tongue of the Celebrated Persian Tale “Qissui Chuhar Durwesh” by Meer Ummun, under the superintendence of J. Gilchrist. — Calcutta, Printed at the Hindoostanee Press, 1804.

Ranking George S. A. Introductory exercises in Urdu prose composition with notes and translations / by G. Ranking and Shams-Ul-Ulama Maulavi Muhammad Yusuf Jaʼfari. — Calcutta, Thacker, Spink and Co., 1896.

Ranking George S. A. A Guide to Hindustani in Persian and Roman Character: specially designed for the use of officers and men serving in India, including colloquial phrases, a collection of arzis, with transliteration and English translations / by G. S. A. Ranking. — Calcutta, Thacker, Spink and Co., 1897.

Ranking George S. A. The Bāgh o bahār; for the examination of military officers and others by the higher and lower standards. — Calcutta, Baptist Mission Press, 1901.

Raverty Henry George. Grammar of the Pukhto, Pushto, or language of the Afghans; in which the rules are illustrated by examples from the best writers, both poetical and prose; together with translations from the articles of war, &c., and remarks on the language, literature, and descent of the Afghan tribes. — Calcutta, Printed by J. Thomas, at the Baptist Mission Press, 1855.

Scott James. A Corean Manual of Phrase Book: with introductory grammar. — Shanghai, Statistical Department of the Inspectorate General of Customs, 1887.

Sergeev Evgeny. Russian Military Intelligence in the War with Japan, 1904—1905. Secret opera tions on land and at sea // Routledge Studies in the History of Russia and Eastern Europe. — London, Routledge, 2007.

Steinberg John W. All the Tsar’s Men: Russia’s General Staff and the Fate of the Empire, 1898—1914. — Baltimore, The Johns Hopkins University Press, 2010.

Steingass Francis Joseph. A Comprehensive Persian-English dictionary, including the Arabic words and phrases to be met with in Persian literature. — London, Routledge & K. Paul, 1892.

Tchalenko John. Images from the Endgame. Persia through a Russian Lens 1901—1914. — London, SAQI in association with Iran Heritage Foundation, 2006.

Vaughan John Luther. A Grammar and Vocabulary of the Pooshtoo Language (as spoken in the Trans-Indus territories under British rule). — Calcutta, Thacker, Spink and Co.; R. C. Lepage and Co., 1854—1855.

Wade Thomas Francis. Yü-yen Tzŭ-erh Chi, a Progressive сourse designed to assist the student of сolloquial Chinese. — London, Trübner & Co., 1867.

Wieger L. Rudiments de parler et de style chinois, dialecte de Ho-Kien-Fou. — Ho-Kien-Fou, Imprimerie de la mission catholique, 1895.

Приложения

Прил. № 1

Выпускники офицерских курсов восточных языков при учебном отделении Азиатского департамента МИД[1477]

Выпуск 1886 г.

1. Абаковский Александр Иванович, поручик Л.-гв. Семеновского полка.

2. Гиппиус Александр Иванович, поручик Л.-гв. 1-й артиллерийской бригады.

3. Гольцгауэр [Владимир (?)], поручик Л.-гв. Московского полка.

4. Шах-Тахтинский Абдульфет-Ага-Наджаф Ага-Оглы, поручик Л.-гв. Семеновского полка.

5. Шимкевич Павел Поликарпович, поручик Л.-гв. Гренадерского полка.

6. Шлиттер Михаил Александрович, поручик Л.-гв. Преображенского полка.

Выпуск 1888 г.

1. Алексеев Александр Петрович, поручик 7-й артиллерийской бригады.

2. Калнин Эммануил Христианович, Генерального штаба капитан.

3. Корвин-Каменовский Эдмунд Александрович, штабс-капитан 150-го пехотного Таманского полка.

4. Сатов Николай Григорьевич, поручик 15-й артиллерийской бригады.

Выпуск 1889 г.

1. Геппенер Сергей Андреевич, штабс-капитан 1-го пехотного Невского полка.

2. Иессен Людвиг Людвигович, штабс-капитан 1-й резервной артиллерийской бригады.

3. Ломакин Александр Александрович, поручик 134-го пехотного Феодосийского полка.

Выпуск 1890 г.

1. Гутор Михаил Дмитриевич, штабс-капитан 30-й артиллерийской бригады.

2. Давлетшин Абдулгазиз, поручик 1-го запасного пешего батальона.

3. Кашуба Иван Степанович, поручик 16-й артиллерийской бригады.

4. Юрьев, поручик 134-го пехотного Феодосийского полка.

Выпуск 1891 г.

1. Белов Дмитрий Васильевич, поручик 23-й артиллерийской бригады.

2. Дмитриев Борис Дмитриевич, поручик 2-го гренадерского Ростовского полка.

3. Михайлов Фёдор Андреевич, поручик 5-го пехотного Калужского полка.

4. Ножин, поручик 60-го пехотного Замосцкого полка.

5. Туманский Александр Григорьевич, поручик 3-й Гвардейской гренадерской артиллерийской бригады.

Выпуск 1892 г.

1. Иванов Иллиодор Львович, поручик 13-й конно-артиллерийской батареи.

2. Левшин Дмитрий Михайлович, поручик Л.-гв. Литовского полка.

3. Ливкин Давид Иванович, подъесаул 1-го Уральского казачьего полка.

4. Мышаков Владимир Николаевич, капитан 16-й артиллерийской бригады.

5. Шамин Сергей Валерианович, поручик 67-го пехотного Тарутинского полка.

Выпуск 1893 г.

1. Баумгартен, Карл Отто Георгиевич фон, поручик Л.-гв. Волынского полка.

2. Войно-Оранский Сергей Аркадьевич, поручик 3-й резервной артиллерийской бригады.

3. Гриневский Степан-Герард Александрович, поручик 116-го пехотного Малоярославского полка.

4. Дандевиль Михаил Викторович, штабс-капитан 3-й Гвардейской гренадерской артиллерийской бригады.

5. Дельфин, поручик Шацкого резервного батальона.

Выпуск 1894 г.

1. Дитерихс Иосиф Константинович, сотник 4-й конной батареи Кубанского казачьего войска.

2. Зундблат Александр Эдуардович, поручик Новогеоргиевской крепостной артиллерии.

3. Рейхель Петр Алексеевич, штабс-капитан Кронштадтской крепостной артиллерии.

4. Соколов Дмитрий Степанович, штабс-капитан Новогеоргиевской крепостной артиллерии.

5. Ховен Николай Николаевич фон дер, поручик Сибирского 9-го гренадерского полка.

Выпуск 1895 г.

1. Вревский Борис Александрович, барон поручик Л.-гв. Конного полка.

2. Выгорницкий Александр Иванович, поручик 76-го пехотного Кубанского полка.

3. Карпов Павел Николаевич, штабс-капитан 3-й артиллерийской бригады.

4. Ягелло Иван Дионисьевич, штабс-капитан Осовецкой крепостной артиллерии.

Выпуск 1896 г.

1. Гильфердинг Александр Федорович, штабс-капитан 2-й гренадерской артиллерийской бригады.

2. Кулаковский Владимир Павлович, штабс-капитан Новогеоргиевской крепостной артиллерии.

3. Поплавский [Иосиф Бенедиктович (?)], поручик 43-го пехотного Охотского полка.

4. Термен 1-й Ричард Иосифович, поручик 35-й артиллерийской бригады.

5. Трифанов Николай Николаевич, штабс-капитан Новогеоргиевской крепостной артиллерии.

Выпуск 1897 г.

1. Агабеков Мамед Садык-бек, штабс-капитан Михайловской крепостной артиллерии.

2. Рукин 1-й Николай Николаевич, штабс-капитан 139-го пехотного Моршанского полка.

3. Термен 2-й Альфред Иосифович, штабс-капитан 198-го пехотного Александро-Невского полка.

4. Шмидт Николай Николаевич, поручик 2-го саперного батальона.

5. Яковлев Василий Степанович, поручик 88-го пехотного Петровского полка.

Выпуск 1898 г.

1. Зайцев Николай Фёдорович, поручик 85-го пехотного Выборгского полка.

2. Ияс Александр Иванович, поручик Л.-гв. Литовского полка.

3. Попов Василий Фёдорович, штабс-капитан 3-й артиллерийской бригады.

4. Семёнов Владимир Николаевич, поручик 5-го саперного батальона.

5. Яровой-Равский Владимир Иванович, поручик 105-го пехотного Оренбургского полка.

Выпуск 1899 г.

1. Долгоруков Александр Николаевич, князь поручик Кавалергардского полка.

2. Ильяшенко Лев Ильич, поручик 1-й запасной пешей артиллерийской батареи.

3. Рукин 2-й Павел Иванович, поручик 121-го пехотного Пензенского полка.

4. Чемерзин Борис Александрович, поручик Л.-гв. Егерского полка.

Выпуск 1900 г.

1. [Бокша-]Радошевский Казимир Львович, штабс-ротмистр Туркменского конного дивизиона.

2. Добржанский Александр Николаевич, поручик Л.-гв. Егерского полка.

3. Керстич Николай Георгиевич, поручик 4-го Финляндского стрелкового полка.

4. Фолянд Генрих Болеславович, поручик 73-го пехотного Крымского полка.

Выпуск 1901 г.

1. Беляков Александр Васильевич, штабс-капитан Л.-гв. Санкт-Петербургского полка.

2. Гек Николай Николаевич, штабс-капитан 23-й артиллерийской бригады.

3. Герарди Андрей Андреевич, поручик Кавказской гренадерской артиллерийской бригады.

4. Данталь Николай Альбертович, поручик 16-го Туркестанского стрелкового батальона.

Выпуск 1902 г.

1. Брянчанинов Владимир Николаевич, поручик Кавалергардского полка.

2. Цветков Павел Павлович, поручик 3-го железнодорожного батальона.

3. Шелковников Борис Алексеевич, поручик 7-й артиллерийской бригады.

Выпуск 1903 г.

1. Данилевский Сергей Николаевич, поручик 30-го Ингерманландского драгунского полка.

2. Певцов Михаил Григорьевич, поручик Л.-гв. Московского полка.

3. Смирнов Константин Николаевич, поручик 30-й артиллерийской бригады.

4. Фляас, Владимир Иванович фон дер, штабс-капитан 3-го Брест-Литовского крепостного батальона.

Выпуск 1904 г.

1. Дворжицкий Михаил Иванович, штабс-капитан Л.-гв. 1-го Стрелкового батальона.

2. Павлов Владимир Владимирович, штабс-капитан Л.-гв. Измайловского полка.

3. Скурат Лев Николаевич, штабс-капитан 1-го мортирного полка.

4. Соколовский Сергей Алексеевич, поручик 4-го Финляндского стрелкового полка.

Выпуск 1905 г.

1. Ван дер Гюхт Николай Карлович, поручик 1-го Лейб-драгунского Московского полка.

2. Калусовский Александр Львович, поручик 211-го резервного Евпаторийского полка.

3. Карташевский Константин Иванович, поручик Л.-гв. Стрелкового полка.

4. Терлецкий Николай Васильевич, штабс-капитан Либавской крепостной артиллерии.

Выпуск 1907 г.

1. Ардатов Михаил Андреевич, штабс-капитан Михайловского крепостного пехотного полка.

Выпуск 1908 г.

1. Каблицкий 2-й Николай Евстратьевич, поручик 254-го Темир-Хан-Шуринского резервного батальона.

2. Карабанов Александр Николаевич, есаул 1-й Забайкальской казачьей батареи.

3. Стефани Михаил Николаевич, капитан 4-й резервной артиллерийской бригады.

4. Хан Иомудский Николай Николаевич, капитан 1-го Закаспийского стрелкового батальона.

Выпуск 1909 г.

1. Елчанинов Владимир Георгиевич, подпоручик Л.-гв. Стрелкового полка.

2. Кричевский Владимир Владимирович, штабс-капитан 7-го Туркестанского стрелкового батальона.

3. Матиясевич Александр Степанович, поручик 190-го пехотного Венгровского полка.

Выпуск 1910 г.

1. Васильев Александр Андреевич, штабс-капитан 4-го Западно-Сибирского стрелкового батальона[1478].

2. Добромыслов Владимир Васильевич, капитан 145-го пехотного Новочеркасского полка.

3. Малиновский Николай Николаевич, штабс-капитан Либавской крепостной артиллерии.

4. Мамонтов Николай Петрович, штабс-капитан Л.-гв. Стрелкового полка.

5. Фромм Константин Карлович, штабс-ротмистр 43-го драгунского Тверского полка.

Выпуск 1911 г.

1. Иванченко [Дмитрий Иванович (?)], поручик.

2. Кожевников Григорий Тимофеевич, подъесаул 13-го Оренбургского казачьего полка.

3. Макаров Юрий Владимирович, поручик Л.-гв. Семеновского полка.

4. Мариамбей Павел Никифорович, штабс-капитан 180-го пехотного Виндавского полка.

5. Султан-Сейдалин Ахия-аль Мухамедович, поручик 12-го саперного батальона.

6. Трентовиус Евгений-Александр Фридрихович фон, поручик 47-го драгунского Татарского полка.

Ист.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3529. Л. 228–234 об. Список офицеров, окончивших курс восточных языков, учрежденный при Министерстве иностранных дел с 1886 по 1907 г.; Там же. Л. 35–35 об. О результатах экзаменов на курсе восточных языков, 11 мая 1907 г.; РГВИА. Ф. 409. Коллекция послужных списков; АВПРИ. Ф. 153. Оп. 663. Д. 205 (1883–1911 гг.). Офицеры учебного отделения Азиатского департамента.

Прил. № 2

Выпускники офицерских курсов восточных языков при учебном отделении Азиатского департамента МИД и их дальнейшая деятельность по состоянию на июль 1914 г.[1479]

Выпуск 1886 г.

Выпуск 1888 г.

Выпуск 1889 г.

Выпуск 1890 г.

Выпуск 1891 г.

Выпуск 1892 г.

Выпуск 1893 г.

Выпуск 1894 г.

Выпуск 1895 г.

Выпуск 1896 г.

Выпуск 1897 г.

Выпуск 1898 г.

Выпуск 1899 г.

Выпуск 1900 г.

Выпуск 1901 г.

Выпуск 1902 г.

Выпуск 1903 г.

Выпуск 1904 г.

Выпуск 1905 г.

Выпуск 1907 г.

Выпуск 1908 г.

Выпуск 1909 г.

Выпуск 1910 г.

Выпуск 1911 г.

Ист.: РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28, ч. 2 (1894 г.). Л. 45–46 об. Список офицеров, окончивших курсы восточных языков со дня учреждения таковых по 1894 г. включительно; РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3529. Л. 228–234 об. Список офицеров, окончивших курс восточных языков, учрежденный при Министерстве иностранных дел с 1886 по 1907 г.; Там же. Л. 35–35 об. О результатах экзаменов на курсе восточных языков, 11 мая 1907 г.; РГВИА. Ф. 409. Коллекция послужных списков; АВПРИ. Ф. 153. Оп. 663. Д. 205 (1883–1911 гг.). Офицеры учебного отделения Азиатского департамента; Общий список офицерским чинам Русской императорской армии, сост. по 1 января 1909 г. – СПб.: Воен. тип., 1909; Список капитанов армейской пехоты по старшинству, сост. по 1 ноября 1912 г. – СПб.: Воен. тип., 1913; Список подполковников по старшинству. Часть I, II и III. Сост. по 1 мая 1910 г. – СПб.: Воен. тип., 1910; Список полковников по старшинству, сост. по 1 марта 1914 г. – СПб.: Воен. тип., 1914; Басханов М. К. Русские военные востоковеды до 1917 г. Биобиблиографический словарь. – М.: Восточ. лит., 2005.

Прил. № 3

Выпускники и слушатели Кульджинской школы переводчиков и толмачей (1897–1913)

1. Грызов Алексей Георгиевич, есаул 1-го Сибирского казачьего полка (1897–1899).

2. Первушин Владимир Георгиевич, есаул 1-го Сибирского казачьего полка.

3. Вяткин Александр Иванович, хорунжий 1-го Семиреченского казачьего полка (поступил в 1899 г., предположительно откомандирован из школы осенью 1900 г.).

4. Васильев Александр Федорович, есаул 1-го Сибирского казачьего полка (19011903).

5. Меньков Михаил Александрович, подъесаул 1-го Сибирского казачьего полка (1904–1906).

6. Водопьянов Дмитрий Николаевич, подъесаул 1-го Сибирского казачьего полка.

7. Бакуревич Иван Владимирович, сотник 1-го Семиреченского казачьего полка.

8. Боков Степан Степанович, подъесаул 2-го Сибирского казачьего полка (изучал китайский язык во время службы в конвое Российского императорского генерального консульства в Урумчи).

9. Калачев Евгений Александрович, сотник 1-го Сибирского казачьего полка (поступил в 1911 г., отчислен в 1913 г. по болезни).

Ист.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 2723. Л. 104, 213. Список офицеров, изучавших китайский язык в г. Кульдже; РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1589. Л. 31–31об. О командировании офицера в Кульджу. Справка по отчетному отделению штаба Туркестанского военного округа, 5 ноября 1901 г.; РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 180–181. Справка по разведывательному отделению [штаба Туркестанского военного округа], 19 января 1912 г.; Общий список офицерским чинам Русской императорской армии, сост. по 1 января 1909 г. – СПб.: Воен. тип., 1909; Список есаулов гвардейских и армейских казачьих частей по старшинству в каждом войске, сост. по 10 января 1914 г. – СПб.: Воен. тип., 1914.

Прил. № 4

Офицеры-выпускники курсов языка индустани в г. Асхабаде (1897–1900)

Выпуск 1897–1898 гг. (все офицеры изучали язык индустани (урду))

1. Гамченко Дмитрий Спиридонович, поручик Геок-Тепинского резервного батальона.

2. Гибер фон Грейфенфельс Николай Матвеевич, поручик 2-го Закаспийского стрелкового батальона.

3. Кайдан Василий Васильевич, поручик 7-го Закаспийского стрелкового батальона.

Выпуск 1898–1900 гг. (индустани и персидский языки)

1. Ефимов Александр Васильевич, поручик Закаспийского саперного батальона.

2. Доногуев Джамалутдин Алхас-Оглы, подпоручик 5-го Закаспийского стрелкового батальона.

3. Ловягин Иван Харитонович, сотник 1-го Кавказского казачьего полка.

4. Петров [Владимир Данилович (?)], поручик 6-го Геок-Тепинского резервного батальона.

Ист.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 2723. Л. 101. Список офицеров, окончивших курс языка индустани в гг. Ташкенте и Асхабаде с 1897 по 1909 гг.; Список офицеров, окончивших курсы языка индустани и местных языков в гг. Ташкенте и Асхабаде с 1897 по 1909 г. // Вестник Ташкентской офицерской школы (I). С. 26.

Прил. № 5

Выпускники и слушатели курса для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (1897–1909)

Выпуск 1897–1899 гг. (языки индустани (урду), сартовский (узбекский) и персидский)

1. Бабушкин Николай Михайлович, подпоручик 1-го Туркестанского линейного кадрового батальона (дополнительно – английский язык).

2. Ивашев Иван Николаевич, поручик 6-го Туркестанского линейного батальона

(дополнительно – английский язык).

3. Костырко Валентин Петрович, поручик 4-го Туркестанского линейного батальона.

4. Крыжов Константин Дмитриевич, поручик 13-го Туркестанского линейного батальона (дополнительно – английский язык).

5. Моссаковский Леонид Александрович, штабс-капитан Туркестанской артиллерийской бригады.

6. Печенкин Николай Анатольевич, хорунжий 5-го Оренбургского казачьего полка.

7. Полозов Александр Александрович, Генерального штаба подполковник (дополнительно – английский язык).

8. Фёдоров Дмитрий Яковлевич, Генерального штаба капитан.

9. Шафрин Александр Артемьевич, поручик 2-го Туркестанского стрелкового батальона.

10. Яковлев Василий Степанович, поручик 88-го пехотного Петровского полка (дополнительно – английский язык)[1480].

Выпуск 1899–1901 гг. (язык индустани)

1. Благовещенский Петр Васильевич, поручик 2-го Западно-Сибирского линейного батальона.

2. Козловский Глеб Николаевич, подпоручик 2-го Ходжентского резервного батальона.

3. Кочевицкий, подпоручик 5-го Кушкинского резервного батальона.

4. Лебедев, поручик отдельной Кушкинской артиллерийской роты.

5. Найденов Александр Сильвестрович, сотник 1-го Таманского казачьего полка.

6. Николаев Сергей Михайлович, поручик 2-го Западно-Сибирского линейного батальона.

7. Приходько, поручик 7-го Туркестанского стрелкового батальона.

8. Серебренников Иван Константинович, Генерального штаба подполковник.

9. Сотенский Сергей Александрович, подпоручик 2-го Туркестанского стрелкового батальона.

10. Суров Николай Матвеевич, сотник 5-го Оренбургского казачьего полка.

11. Тамаров Ефим Терентьевич, поручик 10-го Туркестанского стрелкового батальона.

12. Фовицкий, штабс-капитан 1-й Туркестанской артиллерийской бригады.

13. Шнейвас Николай Иванович, поручик 3-го Туркестанского стрелкового батальона.

Выпуск 1901–1903 гг. (язык индустани)

1. Александров [Николай Георгиевич (?)], штабс-капитан 6-го Туркестанского стрелкового батальона.

2. Артюхов Лука Иосифович, хорунжий 1-го Кавказского казачьего полка.

3. Григоров Александр Михайлович, Генерального штаба подполковник.

4. Дьячков Митрофан Васильевич, поручик 3-го Зерабулакского резервного батальона.

5. Колесников Николай Евсеевич, поручик 12-го Туркестанского стрелкового батальона.

6. Михайлов Павел Борисович, сотник 2-го Уральского казачьего полка.

7. Рождественский, поручик Туркестанского саперного батальона.

8. Тейх Николай Николаевич, поручик 17-го Туркестанского стрелкового батальона.

9. Усов Михаил Фёдорович, сотник 2-го Сибирского казачьего полка.

Выпуск 1903–1905 гг. (языки индустани, персидский и английский)

1. Атаев Петр Петрович, поручик 7-го Мервского резервного батальона[1481].

2. Гетманов Яков Яковлевич, хорунжий 1-го Таманского казачьего полка.

3. Григорьев Дмитрий Павлович, подпоручик 1-го Ташкентского резервного батальона.

4. Лосев Владимир Владимирович, подпоручик 1-й Туркестанской артиллерийской бригады.

5. Панкратов Константин Петрович, подпоручик 2-й Туркестанской артиллерийской бригады.

6. Селадьин Андрей Николаевич, поручик 20-го Туркестанского стрелкового батальона.

Выпуск 1905–1907 гг. (языки индустани, персидский, сартовский и английский)

1. Васильев Александр Андреевич, штабс-капитан 4-го Западно-Сибирского стрелкового батальона.

2. Головин Аркадий Васильевич, подпоручик 7-го Мервского резервного батальона.

3. Дмитровский Вячеслав Никандрович, подпоручик 15-го Туркестанского стрелкового батальона.

4. Заимкин Степан Васильевич, поручик 2-го Ходжентского резервного батальона.

5. Иванов Владимир Степанович, поручик 1-й Туркестанской артиллерийской бригады.

6. Кобцев Василий Васильевич, хорунжий 1-го Кавказского казачьего полка.

7. Копейкин Павел Павлович, хорунжий 2-го Сибирского казачьего полка.

8. Кузьмин, поручик 2-й Туркестанской артиллерийской бригады.

9. Ливенцев Николай Денисович, Генерального штаба полковник, заведывающий передвижениями войск по ж. д. и водным путям Туркестанского района.

10. Маргиани Николай Георгиевич, поручик 5-го Туркестанского стрелкового батальона.

11. Машковцев Алексей Федорович, подпоручик Закаспийского саперного батальона.

12. Нехорошев Николай Иванович, штабс-капитан Туркестанского военно-топографического отдела.

13. Соколов Николай Михайлович, Генерального штаба капитан, обер-офицер для поручений при штабе 1-го Туркестанского армейского корпуса.

14. Сусанин Владимир Владимирович, поручик 1-го Туркестанского стрелкового батальона.

15. Федоров Владимир Тимофеевич, подпоручик 2-го Закаспийского стрелкового батальона.

Выпуск 1907–1909 гг. (языки индустани, персидский, сартовский и английский)

1. Будзинский Николай Семенович, штабс-капитан 2-го Ходжентского резервного батальона.

2. Гегелашвили Михаил Аввакович, подпоручик 8-го Закаспийского стрелкового батальона.

3. Канатов Давид Матвеевич, подпоручик 7-го Мервского резервного батальона.

4. Колбин Николай Петрович, подъесаул 6-го Оренбургского казачьего полка.

5. Кольц Николай Дионисович, хорунжий 1-го Сибирского казачьего полка.

6. Леонов Александр Кузьмич, поручик 2-й Туркестанской резервной батареи.

7. Фенин Валериан Викторович, штабс-капитан 1-го Туркестанского стрелкового батальона.

8. Ханыков Лев Константинович, подпоручик Туркестанской понтонной роты.

9. Шубин Федор Алексеевич, подпоручик 2-й Туркестанской артиллерийской бригады.

Поступили в 1909 г.[1482] (языки индустани, персидский, сартовский и английский)

1. Акимов Евгений Константинович, подпоручик 1-го Ташкентского резервного батальона.

2. Ахлебинский Виктор Дмитриевич, подпоручик 2-й Туркестанской резервной батареи.

3. Богомолов Иван Иванович, подпоручик 4-го Андижанского резервного батальона.

4. Вирский, поручик 2-го Ходжентского резервного батальона.

5. Гарлицкий Александр Александрович, поручик 6-го Туркестанского стрелкового батальона.

6. Исеев Григорий Федорович, поручик 7-го Туркестанского стрелкового батальона.

7. Каменский Алексей Иванович, подпоручик 9-го Туркестанского стрелкового батальона.

8. Котомин Василий Васильевич, поручик 1-го Туркестанского стрелкового батальона.

9. Крошков Борис Романович, поручик 3-го Туркестанского стрелкового батальона.

10. Рикс Эдуард Мартынович, поручик 15-го Туркестанского стрелкового батальона[1483].

11. Сергеев Андрей Николаевич, поручик 3-го Туркестанского стрелкового батальона.

12. Тутолмин Борис Иванович, поручик 2-го Туркестанского стрелкового батальона.

13. Филиппов Николай Васильевич, поручик 1-го Туркестанского стрелкового батальона.

Ист.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 2723. Л. 101–103 об. Список офицеров, окончивших курс языка индустани в гг. Ташкенте и Асхабаде с 1897 по 1909 г.; РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1532. Л. 31. Список офицеров, желающих слушать лекции английского языка; Там же. Д. 2304. Л. 1–9. Список офицеров [разведывательного отделения штаба Туркестанского военного округа], 1907 г.; РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 52–53 об. Экзаменационный список офицеров курса восточных языков за 1905/6 – 1906/7 учебные годы; Список офицеров, окончивших курсы языка индустани и местных языков в гг. Ташкенте и Асхабаде с 1897 по 1909 г. // Вестник Ташкентской офицерской школы (I). С. 26–30; Вестник Ташкентской офицерской школы (IV). С. 21–25; Приказ войскам Туркестанского военного округа № 346, 16 сентября 1913 г. // Вестник Ташкентской офицерской школы (IV). – С. 21–22; Общий список офицерским чинам Русской императорской армии, сост. по 1 января 1909 г. – СПб.: Воен. тип., 1909; Список капитанов армейской пехоты по старшинству, сост. по 1 ноября 1912 г. – СПб.: Воен. тип., 1913; Местные известия // Туркестанские ведомости. – 1909. – № 97.

Прил. № 6 Выпускники офицерского отделения Восточного института (1899–1912)[1484]

Выпуск 1903 г.

1. Кузьмин Никита Дмитриевич, капитан 7-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (корейско-китайское отд. по II раз. с «почетным отзывом»).

2. Надаров Виктор Иванович, штабс-капитан 14-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (корейско-китайское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

Выпуск 1905 г.[1485]

1. Афанасьев Степан Васильевич, капитан (корейско-китайское отд. по II раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

2. Козлянинов Михаил Николаевич, капитан Владивостокской крепостной минной роты (китайско-маньчжурское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

Выпуск 1907 г.

1. Дюков Иван Федорович, штабс-капитан 13-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (корейско-китайское отд. по II раз.).

2. Мендрин Василий Мелентьевич, есаул 1-го Читинского полка Забайкальского казачьего войска (японско-китайское отд. по I раз. с «почетным отзывом», за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

3. Румянцев Михаил Дмитриевич, есаул 1-го Верхнеудинского полка Забайкальского казачьего войска (китайско-маньчжурское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

4. Сидоров Николай Николаевич, штабс-капитан 4-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (корейско-китайское отд. по II раз.).

5. Шаренберг (Шаренберг-Шорлемер) Валериан Николаевич фон, штабс-капитан

12-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

Выпуск 1907 г.

1. Теренин-Рыбников Константин Иванович, капитан 1-го Восточно-Сибирского саперного батальона (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

Выпуск 1908 г.

1. Блонский Василий Васильевич, штабс-капитан 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

2. Бучинский Николай Павлович, штабс-капитан 12-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

3. Викторов Владимир Петрович, штабс-капитан 36-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

4. Дидрихсон Федор Иванович, капитан 3-го Владивостокского крепостного артиллерийского полка (китайско-монгольское отд. по I раз.).

5. Кляус Генрих Яковлевич, поручик 36-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по II раз.).

6. Кравцов Александр Иоаникиевич, капитан 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

7. Кременецкий Константин Александрович, есаул 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска (китайско-монгольское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

8. Лепа Мартын Мартынович, штабс-капитан 33-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

9. Мизевский Евгений Даниилович, штабс-капитан 9-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по I раз. с «почетным отзывом»). 10. Орлов Леонтий Евгеньевич, капитан 9-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (корейско-китайское отд. по II раз.).

11. Осипов Николай Владимирович, поручик 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по II раз.).

12. Полевой Николай Александрович, поручик 12-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

13. Рябчич Степан Федорович, капитан 34-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по II раз.).

14. Славинский Владимир Павлович, есаул 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска (китайско-монгольское отд. по I раз. с «почетным отзывом»).

15. Стромилов Николай Николаевич, поручик 9-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по II раз.).

Выпуск 1909 г.[1486]

1. Айваз-Оглу Владимир Николаевич, штабс-капитан 3-го Владивостокского крепостного артиллерийского полка (японско-китайское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

2. Зеллис Христиан Яковлевич, поручик 12-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по I раз.).

3. Иванов Иван Васильевич, поручик 10-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (сверхштатный слушатель, японско-китайское отд. по II раз.)[1487].

4. Левицкий Владислав Владиславович, штабс-капитан 9-го Восточно-Сибирского

стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по I раз., с февраля 1908 г. – дополнительно слушал лекции по маньчжурскому языку)[1488].

5. Леонтьев Степан Георгиевич, штабс-капитан 1-го Восточно-Сибирского горного

артиллерийского дивизиона (японско-китайское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

6. Май Оскар-Валентин Францевич, поручик 3-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по I раз. с «почетным отзывом»)[1489].

7. Макушек (Боржимский)[1490] Федор Дометьевич (Конрадович), поручик 7-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (вольнослушатель, китайско-монгольское отд. по II раз.).

8. Поморцев Павел Васильевич, капитан 10-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

9. Спиридович Сергей Васильевич, подпоручик 2-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (японско-китайское отд. по I раз. с «почетным отзывом»). 10. Титов Андрей Николаевич, ротмистр Заамурского округа пограничной стражи (сверхштатный слушатель, китайско-манжурское отд. по I раз.)[1491].

11. Троцкий-Сенютович Сергей Порфирьевич, поручик 5-го Восточно-Сибирского горного артиллерийского дивизиона (китайско-тибетское отд. по I раз.).

12. Ундриц Густав Густавович фон, поручик 3-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по I раз. c «почетным отзывом»)[1492].

13. Федоров Евгений Александрович, штабс-капитан 2-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады (китайско-маньчжурское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

14. Фрейтаг Лорингоф Рудольф Андреевич фон, барон, капитан 2-го Восточно-Сибирского осадного артиллерийского полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

Выпуск 1910 г.[1493]

1. Александрович Павел-Октавиан Феликсович, штабс-капитан 24-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

2. Афанасьев Иван Константинович, штабс-капитан 1-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (китайско-маньчжурское отд. по I раз. с двумя «почетными отзывами»).

3. Бочкарев Афанасий Митрофанович, подъесаул 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

4. Бурмистров Василий Тимофеевич, штабс-капитан 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

5. Бурневич Матвей Яковлевич, штабс-капитан 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

6. Быков Пётр Алексеевич, поручик 4-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

7. Василевский Александр Александрович, штабс-ротмистр Приморского драгунского полка (китайско-маньчжурское отд. по II раз.)[1494].

8. Габрик Владимир Григорьевич, поручик 1-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по I раз.).

9. Грегори Евгений Виллиамович, штабс-капитан 1-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (китайско-маньчжурское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

10. Добровольский Виктор Васильевич, поручик 2-го Уссурийского железнодорожного батальона (китайско-маньчжурское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

11. Драуль Давид Михайлович, штабс-капитан 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по I раз., дополнительно прослушал курс тибетского языка, за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

12. Захаревский Иван Александрович, подъесаул 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска (японско-китайское отд. по I раз.).

13. Зиверт Вольдемар Генрихович, поручик 9-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз. с «почетным отзывом»).

14. Иванов Илья Ефимович, подполковник 1-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по I раз. с «почетным отзывом»)[1495].

15. Иванов-Мумжиев Петр Михайлович, штабс-капитан 12-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по II раз.)[1496].

16. Каттерфельд Карл Герметович, штабс-капитан 2-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

17. Кохан Иван Николаевич, поручик 36-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

18. Лессиг Карл-Вильгем-Леопольд Карлович, поручик 4-го Владивостокского крепостного артиллерийского полка (китайско-монгольское отд. по II раз.).

19. Лехмусар Александр Михайлович, штабс-капитан 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (корейско-китайское отд. по I раз. с «почетным отзывом»).

20. Лион Лев Иосифович, подъесаул Амурского казачьего полка (японско-китайское отд. по I раз. с «почетным отзывом», за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

21. Ловцов Константин Васильевич, есаул 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска (китайско-монгольское отд. по II раз.)[1497].

22. Лоздовский Цезарь Иванович, капитан Заамурского округа пограничной стражи (японско-китайское отд. по II раз.)[1498].

23. Павловский Николай Климентович, штабс-капитан 33-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

24. Петрашевский Борис Леонардович, штабс-капитан (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

25. Сипайло-Рудницкий Сергей Гаврилович, штабс-капитан 22-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (сверхштатный слушатель, японско-китайское отд. по II раз.).

26. Спешнев Николай Алексеевич, капитан 9-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады (японско-китайское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

27. Третьяк Иван Александрович, есаул Уссурийского казачьего дивизиона (китайско-монгольское отд. по I раз. с «почетным отзывом», за выпускное сочинение удостоен золотой медали)[1499].

28. Форсель Карл-Густав-Армас Оскарович, штабс-капитан 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

29. Фрелих Карл Генрихович, штабс-капитан 3-го Восточно-Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз. с «почетным отзывом»).

30. Черепахин Григорий Иванович, подъесаул Амурского казачьего полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз. с «почетным отзывом»). Прослушали полный курс без получения свидетельств

31. Завиша Павел Иннокентьевич, сотник 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска (китайско-маньчжурское отд.)[1500].

32. Шалфеев Всеволод Иванович, штабс-капитан 1-го Владивостокского крепостного артиллерийского полка (японско-китайское отд.)[1501].

Выпуск 1911 г.[1502]

Штатные слушатели

1. Гончаренко Георгий Несторович, поручик 11-го Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по I раз.).

2. Кульчицкий Константин Львович, штабс-капитан 7-го Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по II раз.).

3. Лагунов Лев Иванович, подъесаул 1-го Читинского полка Забайкальского казачьего войска (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

4. Либер Казимир Михайлович, штабс-капитан 12-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

5. Лисынов Константин Петрович, капитан 1-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (японско-китайское отд. по I раз., дополнительно изучал тибетский язык, за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

6. Поздеев Константин Алексеевич, штабс-капитан 12-го Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по I раз.).

7. Рушен Петр Андреевич, поручик 21-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз., дополнительно изучал и сдал экзамен по тибетскому языку с оценкой «отлично»).

8. де Струве Оттон Карлович, поручик 11-го Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по II раз.).

9. Цепушелов Александр Ильич, штабс-капитан 9-го Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по I раз., дополнительно изучал тибетский язык).

10. Шернкрейц Владимир Александрович, капитан 29-й артиллерийской бригады (китайско-маньчжурское отд. по I раз. с «почетным отзывом»).

11. Яблонский Иван Кириллович, штабс-капитан 10-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

Сверхштатные слушатели

12. Акимов Александр Иванович, подпоручик 35-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

13. Гнедич Дмитрий Дмитриевич, штабс-капитан 3-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (китайско-маньчжурское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

14. Калачев Александр Иванович, штабс-капитан 9-го Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

15. Песоцкий Вениамин Дмитриевич, поручик 1-го Сибирского стрелкового полка (корейско-китайское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

16. Розен Карл Александрович, барон, штабс-капитан 12-го Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по II раз., за выпускное сочинение удостоен золотой медали).

17. Толкач Иосиф Карлович, штабс-капитан 35-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

18. Фрейнат Герман Генрихович, штабс-капитан 21-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

19. Шмидт Альберт Эрнестович, штабс-капитан 21-го Сибирского стрелкового полка (корейско-китайское отд. по II раз.).

20. Янковский Михаил Антонович, штабс-капитан 21-го Сибирского стрелкового полка (корейско-китайское отд. по I раз. с «почетным отзывом»).

Выпуск 1912 г.[1503]

Штатные слушатели

1. Арапов Александр Афанасьевич, штабс-капитан 6-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

2. Ганныткевич Евгений Емельянович, штабс-капитан 40-го Сибирского стрелкового полка, (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

3. Глебов Николай Дмитриевич, штабс-капитан 34-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз. с «почетным отзывом»).

4. Драуль Владимир Михайлович, штабс-капитан 11-го Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по I раз.).

5. Марниц Эрнест Владимирович фон, штабс-капитан 5-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

6. Миза Мартын Иванович, штабс-капитан 24-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

7. Моллер Николай Николаевич, подполковник 2-го Сибирского осадного артиллерийского дивизиона (японско-китайское отд. по I раз.).

8. Муравьев Владимир Александрович, поручик 3-го Владивостокского крепостного полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз. с «почетным отзывом»).

9. Мусатов Евгений Сергеевич, штабс-капитан 10-го Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по I раз., за выпускное сочинение удостоен серебряной медали).

10. Невельской Лев Николаевич, штабс-капитан 9-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

11. Новаковский Антонин Васильевич, штабс-капитан 5-го Сибирского стрелкового полка (китайско-маньчжурское отд. по I раз.).

12. Попов Михаил Георгиевич, поручик 13-го Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд. по I раз.)[1504].

13. Удовиченко Михаил Константинович, штабс-капитан 11-го Сибирского стрелкового полка (китайско-монгольское отд. по II раз.).

Сверхштатные слушатели

14. Лашкевич Алексей Филиппович, штабс-капитан Заамурского округа пограничной стражи (китайско-маньчжурское отд. по II раз.).

15. Шидловский-Хилькевич Григорий Николаевич, штабс-капитан Заамурского округа пограничной стражи (японско-китайское отд. по II раз.). Прослушали полный курс без получения аттестатов

16. Отоцкий Владимир Викентьевич, капитан 34-го Сибирского стрелкового полка (японско-китайское отд.).

Ист.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640. Л. 5–5 об.; Список лиц (1); Список лиц (2); Список лиц (3); Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1902–1903 акад. год // Изв. Вост. ин-та. 4-й год изд. 1902–1903 акад. год. Т. IV. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. – Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1903. – С. I–XVIII; Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1905–1906 акад. год.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 7-й год изд. 1905–1906 акад. год. Т. XV. – Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1907. – С. 1–125; Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. – Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. – 192, 3, 8 с.; Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1909–1910 акад. год: – прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 19091910 акад. год. – Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. – VI, 132, 63 с.; Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1911–1912 акад. год: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 13-й год изд. 1911–1912 акад. год. – Владивосток: изд. Вост. ин-та, 1914. – 219 с.; Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1905 г.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». Т. XV. 7-й год изд. 1905–1906 акад. год. – Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1907. – С. 127–154; Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1908 г.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 10-й год изд. 1908–1909 акад. год. – Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. – II, 98, XL с.; Отчет о состоянии Восточного института за 1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. – Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. – 126 с.

Прил. № 7

Список офицеров, отчисленных из Восточного института по разным причинам (по сост. на 1909 г.)

Ист.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 47 об. – 48. Справка заведующего офицерами-слушателями Восточного института.

Прил. № 8

Выпускники и слушатели окружной подготовительной школы восточных языков при штабе Кавказского военного округа

Выпуск 1913 г. (набор 1910 г.)

Турецкий язык

1. Бутаев Ахмед Бутаевич, штабс-ротмистр Дагестанского конного полка (с премией).

2. Нагайбаков Борис Батыр-Гиреевич, поручик Осетинского конного дивизиона (с премией).

3. Селезнев Александр Михайлович, поручик 13-го Лейб-гренадерского Эриванского полка.

4. Феодосьев Николай Александрович, штабс-капитан 1-го Кавказского мортирного артиллерийского дивизиона.

Персидский язык

5. Рысин Александр Иванович, штабс-капитан 3-го Кавказского мортирного артиллерийского дивизиона (с премией).

Поступили в 1911 г.

Турецкий язык

1. Ведринский Александр Иванович, поручик 79-го пехотного Куринского полка.

2. Гассанов Муслим Абумуслимович, поручик Дагестанского конного полка.

3. Калантаевский Владимир Матвеевич, поручик 20-й артиллерийской бригады.

4. Орлов Александр Иванович, поручик 15-го гренадерского Тифлисского полка.

5. Симонов Вячеслав Львович, штабс-капитан 2-го Кавказского стрелкового полка.

6. Успенский Александр Александрович, сотник 2-го Кубанского пластунского батальона.

Персидский язык

7. Квартовкин Петр Михайлович, сотник 4-го Кубанского пластунского батальона.

8. Леус Михаил Филаретович, сотник 5-го Кубанского пластунского батальона.

Поступили в 1912 г.

Турецкий язык

1. Большаков Александр Иванович, сотник 1-го Кубанского казачьего полка.

2. Крюков Кирилл Георгиевич, сотник 6-го Кубанского пластунского батальона.

3. Кугушев Хусейн Хасанович, поручик 2-го Кавказского стрелкового артиллерийского дивизиона.

4. Монтвилов Виктор Игнатьевич, подпоручик 204-го пехотного Ардагано-Михайловского полка.

Персидский язык

5. Соколов Викентий Геннадьевич, поручик 1-го Кавказского саперного батальона.

6. Эльдорушев Абу-Саид-Мусалау-оглы, поручик 202-го пехотного Горийского полка.

Поступили в 1913 г.

1. Александров Михаил Александрович, поручик 15-го гренадерского Тифлисского полка.

2. Булавинов Алексей Павлович, сотник 1-го Уманского казачьего полка.

3. Калугин Серафим Михайлович, поручик 16-го гренадерского Мингрельского полка.

4. Мусаев Гусейн Муса-Оглы, поручик, старший адъютант штаба 51-й пехотной дивизии.

5. Тупалов Александр Константинович, сотник 3-го Кубанского пластунского батальона.

6. Федосеев Андрей, подпоручик 203-го пехотного Сухумского полка.

Ист.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 290. Именной список офицеров, окончивших подготовительную школу восточных языков штаба Кавказского военного округа и находящихся в командировке; РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 386. Отношение начальника штаба Кавказского военного округа на имя начальника Азиатской части Главного штаба, 30 сентября 1913 г.; РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006а. Л. 60–60 об. Именные списки офицеров, окончивших офицерскую школу восточных языков Кавказского военного округа и находящихся в командировке; Общий список офицерским чинам Русской императорской армии, сост. по 1 января 1909 г. – СПб.: Воен. тип., 1909.

Прил. № 9

Выпускники и слушатели Ташкентской офицерской школы восточных языков

Выпуск 1913 г. (набор 1909 г.)[1505]

1. Акимов Евгений Константинович, поручик 22-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, индустани и английский языки).

2. Гарлицкий Александр Александрович, штабс-капитан 12-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, сартовский и английский языки).

3. Рикс Эдуард Мартынович, штабс-капитан 10-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, афганский (пушту) и английский языки).

4. Сергеев Андрей Николаевич, штабс-капитан 1-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, индустани и английский языки)[1506].

5. Тутолмин Борис Иванович, штабс-капитан 2-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, афганский и английский языки).

Сдали экзамен на основании ст. 41 Положения об изучении офицерами восточных языков

6. Атаев Петр Петрович, штабс-капитан 6-го Туркестанского стрелкового полка.

7. Канатов Давид Матвеевич, штабс-капитан 14-го Туркестанского стрелкового полка.

8. Ханыков Лев Константинович, поручик Туркестанской понтонной роты.

Поступили в 1911 г.

1. Борисов Михаил Сергеевич, штабс-капитан 16-го Туркестанского стрелкового полка[1507].

2. Воронович Николай Ефремович, поручик 19-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, афганский и английский языки)[1508].

3. Грамолин Борис Михайлович, поручик 6-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, индустани и английский языки).

4. Дульков Владимир Яковлевич, поручик 16-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, сартовский и английский языки)[1509].

5. Зайончковский Александр Генрихович, поручик 15-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, афганский и английский языки).

6. Кожевников Василий Николаевич, поручик 2-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, сартовский и английский языки).

7. Кондратьев Алексей Иванович, поручик 7-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, индустани и английский языки).

8. Романовский, подпоручик 2-го Туркестанского саперного батальона (персидский, сартовский и английский языки).

Китайское отделение (двухгодичный курс)

9. Вельгорский Михаил Борисович, подпоручик 22-го Туркестанского стрелкового полка[1510].

10. Мединский Александр Викторович, поручик Туркменского конного дивизиона[1511].

11. Карягин Гавриил Борисович, поручик 17-го Туркестанского стрелкового полка[1512].

12. Крылов Михаил Артемьевич, штабс-капитан 21-го Туркестанского стрелкового полка.

13. Смирнов Сергей Александрович, подпоручик 9-го Туркестанского стрелкового полка[1513].

14. Стржижовский Евгений Петрович, поручик 9-го Туркестанского стрелкового полка[1514].

15. Шайшмелов Георгий Илларионович, штабс-капитан 21-го Туркестанского стрелкового полка[1515].

Поступили в 1912 г.

1. Бекетов, поручик 9-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, афганский и английский языки).

2. Вебер Николай Кириллович, штабс-капитан 13-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, индустани и английский языки).

3. Дульков Владимир Яковлевич, поручик 16-го Туркестанского стрелкового полка

(персидский, сартовский и английский языки).

4. Кречетов Владимир, поручик 3-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, сартовский и английский языки).

5. Омельянович Алексей Николаевич, штабс-капитан 1-го Туркестанского стрелкового артиллерийского дивизиона (персидский, индустани и английский языки).

6. Пласковицкий Густав Маркович, штабс-капитан 3-го Туркестанского стрелкового полка[1516].

7. Плотников Викторин Александрович, подпоручик 10-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, сартовский и английский языки).

Поступили в 1913 г.[1517]

1. Мацкевич Станислав Викентьевич, поручик 19-го Туркестанского стрелкового полка.

2. Пилиев Григорий Джанспиевич, поручик 13-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, тюркский, английский языки).

3. Пласковицкий Густав Маркович, штабс-капитан 3-го Туркестанского стрелкового полка (сартовский, персидский и английский языки).

4. Синельников Евгений Михайлович, поручик 12-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, тюркский, английский языки).

5. Соколов, поручик 6-го Туркестанского стрелкового артиллерийского дивизиона.

6. Ченгеры Павел Казимирович, поручик 9-го Туркестанского стрелкового полка (персидский, тюркский, английский языки).

Ист.: Список офицерам, окончившим в 1911 г. двухгодичный курс в школе восточных языков при штабе Туркестанского военного округа // Вестник Ташкентской офицерской школы восточных языков. Ташкент, 1911. Вып. II. С. 7; Список № 1 офицерам, окончившим в 1912 г. 8-месячный курс в школе восточных языков при штабе Туркестанского военного округа // Там же. Ташкент, 1912. Вып. III. С. 24; Список № 2 офицерам, окончившим в 1912 г. курс китайского языка при штабе Туркестанского военного округа // Там же. С. 25; Список офицерам, окончившим в 1913 году 8-месячный курс школы восточных языков при штабе Туркестанского военного округа // Там же. Ташкент, 1913. Вып. IV. С. 11; РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 305. Список офицерам, окончившим подготовительную школу восточных языков; РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2349. Л. 53. Список офицерам, окончившим в 1914 г. 8-месячный курс подготовительной школы восточных языков при штабе Туркестанского военного округа; РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2304. Л. 1–9 об. Список офицеров [Разведывательного отделения штаба Туркестанского военного округа]; Общий список офицерским чинам Русской императорской армии, сост. по 1 января 1909 г. – СПб.: Воен. тип., 1909.

Прил. № 10

Выпускники и слушатели окружной подготовительной школы восточных языков при штабе Приамурского военного округа

Выпуск 191З г. (набор 1910 г.)[1518]

Китайский язык

1. Александрович, поручик 4-го Владивостокского крепостного артиллерийского полка (с оценкой «хорошо»).

2. Лисицин Михаил Федорович, штабс-капитан 8-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (с оценкой «отлично»).

3. Митюшин (Матюшин) Иван Николаевич, поручик 5-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (с оценкой «хорошо»).

4. Моисеев Николай Александрович, штабс-капитан 3-го Сибирского мортирного артиллерийского дивизиона (с оценкой «отлично»).

5. Ушаков Константин Михайлович, подъесаул 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска (с оценкой «отлично»).

Японский язык

6. Казаров Михаил Ильич, поручик 2-го Владивостокского крепостного артиллерийского полка (с оценкой «отлично»).

7. Пичахчи Александр Анастасьевич, поручик 9-го Сибирского стрелкового полка

(с оценкой «отлично»).

Сдали экзамен на основании ст. 41 Положения об изучении офицерами восточных языков

8. Виккен Трофим Васильевич фон, поручик 3-го Владивостокского крепостного артиллерийского полка (с оценкой «удовлетворительно»).

9. Рушен Петр Андреевич, поручик 21-го Сибирского стрелкового полка (с оценкой «хорошо»).

Поступили в 1911 г.

Китайский язык

1. Борисов Александр Капитонович, поручик 2-го Сибирского стрелкового полка.

2. Волковинский Вячеслав Михайлович, поручик 5-го Сибирского стрелкового полка.

3. Ворокин Михаил Николаевич, поручик 40-го Сибирского стрелкового полка.

4. Иеске Мартин Мартинович, поручик 25-го Сибирского стрелкового полка.

5. Козин [Алексей Иванович (?)], поручик 5-го Сибирского стрелкового полка.

Японский язык

6. Ойя Карл Денисович, поручик 2-го Сибирского стрелкового полка.

7. Харнский Константин Андреевич, штабс-капитан 1-го Сибирского тяжелого артиллерийского дивизиона.

8. Элькинбардт Александр Васильевич, поручик 2-го Владивостокского крепостного артиллерийского полка.

9. Юша Александр Степанович, поручик 6-го Сибирского саперного батальона.

Монгольский язык

10. Рустанович Алексей Николаевич, поручик 28-го Сибирского стрелкового полка (дополнительно изучал китайский язык).

Корейский язык

11. Вальх Александр Алексеевич, поручик Приморского драгунского полка.

Поступили в 1912 г.

Китайский язык

1. Венцковский Станислав Иванович, поручик 8-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады.

2. Губаржевский Андриан Арсениевич, поручик 2-го Сибирского железнодорожного батальона.

3. Гулаценко, поручик 26-го Сибирского стрелкового полка (сверхштатный слушатель, с 1913 г. – штатный слушатель от войск Иркутского военного округа).

4. Ильяшенко Федор Евгеньевич, поручик 40-го Сибирского стрелкового полка.

5. Ковалевский Александр Николаевич, штабс-капитан 15-го Сибирского стрелкового полка.

6. Леванский Николай Федорович, штабс-капитан 9-го Сибирского стрелкового полка.

7. Стржижовский Евгений Петрович, поручик 9-го Туркестанского стрелкового полка (штатный слушатель от войск Туркестанского военного округа).

Японский язык

8. Граблевский Семён Андреевич, поручик 26-го Сибирского стрелкового полка.

9. Логинов [Михаил Евгеньевич (?)], поручик 6-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады.

10. Луцкий Алексей Николаевич, поручик 13-го Сибирского стрелкового полка.

11. Медзевич Сигизмунд Викентьевич, поручик 27-го Сибирского стрелкового полка (сверхштатный слушатель).

12. Муравьев Владимир Александрович, поручик 3-го Владивостокского крепостного артиллерийского полка.

Монгольский язык

13. Бурин Петр Петрович, поручик 27-го Сибирского стрелкового полка.

14. Гофман, подпоручик 30-го Сибирского стрелкового полка (сверхштатный слушатель).

Корейский язык

15. Осадчий, поручик 40-го Сибирского стрелкового полка.

Поступили в 1913 г. (полные сведения отсутствуют)

Китайский язык

1. Шайшмелов Георгий Ильич, штабс-капитан 21-го Туркестанского стрелкового полка (штатный слушатель от войск Туркестанского военного округа).

Ист.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 273. Список офицеров окружной подготовительной школы восточных языков, состоящих в заграничной командировке. Составлен 12 декабря 1912 г.; Там же. Д. 4273. Л. 27–29. Отношение начальника штаба Приамурского военного округа на имя начальника Азиатской части Главного штаба, 15 ноября 1913 г.

Прил. № 11

Положение об учреждении при Новочеркасской гимназии Отделения восточных языков (проект)

I. Цель учреждения и состав отделения

§ 1. Для образования военных переводчиков в Отдельный Кавказский корпус учреждается при Новочеркасской гимназии Отделение восточных языков.

§ 2. Непосредственное заведование отделением поручается директору Новочеркасской гимназии под главным начальством наказного атамана Войска Донского.

§ 3. В состав отделения полагается учителей: старших – 2 чел., младших – 2 чел. Воспитанников: 20 чел. от Донского и 10 чел. от Черноморского казачьих войск; всего – 30 чел.

§ 4. Вызов необходимых и знающих преподавателей языков восточной словесности возлагается на наказного атамана Войска Донского по сношению с главнокомандующим Отдельным Кавказским корпусом.

§ 5. Содержание учителей и прочих чинов учреждаемого отделения определяется прилагаемым штатом.

II. Порядок назначения воспитанников в отделение и предметы изучения

§ 6. Поступающие в отделение восточных языков воспитанники должны предварительно окончить полный гимназический курс учения.

§ 7. В случае недостатка воспитанников, окончивших гимназический курс, для пополнения комплекта учеников в отделении восточных языков разрешается учеников гимназических классов, начиная с четвертого, заблаговременно приготовлять к поступлению в отделение, обучая их в часы латинского и немецкого языков языкам восточным.

§ 8. В отделении преподаются языки: татарский, арабский, и при отыскании учителей – аварский и абхазский.

§ 9. Предметы учения в отделении распределяются на два класса: младший и старший.

§ 10. В младшем классе преподаются: грамматика и синтаксис арабского и татарского языков, присовокупляя к тому собственные сочинения воспитанников по правилам грамматики, и изустное изучение аварского и абхазского языков.

§ 11. В старшем классе предметы учения суть: риторика, чтение авторов на арабском и татарском языках, с присовокуплением собственных сочинений воспитанников по правилам риторики, и дальнейшее усовершенствование в аварском и абхазском языках.

III. Права воспитанников при поступлении на службу

§ 12. Воспитанники, окончившие курс учения в этом отделении, получают звание военных переводчиков и обращаются на службу в войска Кавказского корпуса с зачислением в казачьи полки. Распределение их по войскам представляется усмотрению Главнокомандующего Отдельным Кавказским копусом.

§ 13. Воспитанники, удостоенные звания военного переводчика, сравниваются в правах со студентами, окончившими курс учения в университетах. Отличнейший из них по успехам в науках и нравственности награждается при выпуске чином хорунжего.

§ 14. С поступлением на действительную службу производится им двойное жалованье противу оклада офицеров казачьих войск.

§ 15. В возмездие за полученное от правительства образование и за предоставляемые права и преимущества военные переводчики обязываются прослужить в этом звании при войсках Кавказского корпуса не менее шести лет.

§ 16. По истечении сего срока желающим продолжить службу на дальнейшее время, если высшим начальством будут признаны к тому способными и достойными, производится добавочное жалованье в половину против ординарного оклада.

IV. Обязанности чинов по заведованию и управлению отделением и права преподавателей

§ 17. Наказной атаман Войска Донского, как главный местный начальник, имеет неослабное наблюдение за устройством отделения и образованием воспитанников. Посему при личных посещениях своих он обращает внимание: на порядок, устройство и успех преподавания положенных предметов.

§ 18. В случае замеченного им беспорядка или малого успеха в науках он принимает надлежащие меры к устранению непорядка и внушает преподавателям о должном отправлении своих обязанностей. Причем наказному атаману представляется на волю нерадивых в отправлении своих обязанностей заменять другими благонадежными по своему усмотрению.

§ 19. Директор Новочеркасской гимназии, заведуя Отделением восточных языков, на общих правилах для Новочеркасской гимназии преподанных, подчиняется наказному атаману и во всех случаях испрашивает его разрешения.

§ 20. Учителя отделения состоят в зависимости директора Новочеркасской гимназии на том же основании, как и прочие учителя гимназии.

§ 21. Им присваиваются те же разряды в чинах и тот же мундир, какой имеют соответствующие им чины в кадетских корпусах.

§ 22. Они получают пенсии и единовременные пособия на основании Высочайше утвержденного 24 мая 1836 года Положения о службе по учебной части в военно-учебных заведениях сухопутного ведомства.

V. Содержание отделения

§ 23. Издержка на устройство и содержание отделения относится на счет войсковых сумм Донского и Черноморского казачьих войск сообразно числу воспитанников, от каждого войска в отделении обучающихся.

§ 24. Об издержках, необходимых при первоначальном устройстве отделения, как то: на наем удобного помещения, на покупку учебных книг, постройку столов, скамей и проч., – наказной атаман Войска Донского представляет военному министру и испрашивает его разрешения об ассигновании следующей для сего суммы.

§ 25. Затем постоянные предметы расходов вносятся в общие годовые сметы Донского и Черноморского казачьих войск.

§ 26. Построение столов и скамей производится войсковыми мастеровыми или подрядом с разрешения наказного атамана Войска Донского.

§ 27. Закупка училищных припасов представляется начальству дирекции с разрешения и утверждения также наказного атамана.

§ 28. В израсходовании отпускаемых на устройство и содержание отделения сумм директор Новочеркасской гимназии по истечении года дает отчет наказному атаману, а им передается для надлежащей поверки в войсковой контроль.

Ист.: РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 16088. Л. 7–16 об.

Прил. № 12

На подлинном написано: «ВЫСОЧАЙШЕ утверждено»

11 февраля 1885 года.

Подписал: военный министр генерал-адъютант Ванновский

Верно: управляющий делами Военно-ученого комитета Главного штаба

Свиты Его Императорского Величества генерал-майор Фельдман

ПОЛОЖЕНИЕ

о курсе восточных языков, учрежденном для офицеров при учебном отделении восточных языков Азиатского департамента Министерства иностранных дел

Цель и состав курсов

1. Курс восточных языков утверждается при учебном отделении восточных языков Азиатского департамента Министерства иностранных дел и имеет целью доставить офицерам возможность, изучив эти языки, подготовить себя для соответственной службы на Кавказе и в азиатских военных округах.

2. Курс состоит из трех классов: младшего, среднего и старшего.

3. Лицам, преподающим арабский, турецкий и персидский языки, за занятия с офицерами, обучающимися на курсе, производится добавочное вознаграждение каждому в размере 1200 руб. в год из сумм Военного министерства.

Управление курсом

4. Личный состав обучающихся на курсе офицеров подчиняется начальнику Главного штаба. Ближайшее заведование сими офицерами возлагается на управляющего делами Военно-ученого комитета Главного штаба; непосредственное же заведование учебной частью курса вверяется управляющему учебным отделением Азиатского департамента Министерства иностранных дел.

Прием офицеров на курс

5. Экзамен для приема офицеров на курс производится во второй половине августа. В состав экзаменационной комиссии, кроме управляющего учебным отделением восточных языков Азиатского департамента Министерства иностранных дел и соответствующих преподавателей, входят представители от Военного министерства, по назначению начальника Главного штаба.

6. На курс принимается ежегодно не более 5 офицеров.

7. Прием допускается только в младший класс.

8. К экзамену допускаются окончившие курс военных училищ и других высших учебных заведений офицеры всех родов оружия, до чина поручика Гвардии и штабс-капитана армии включительно, если до того прослужили в строю в офицерском звании не менее трех лет.

9. Кроме обучающихся к слушанию лекций курса восточных языков офицеры не допускаются.

10. Не допускаются к приему на курс: 1) офицеры запаса; 2) офицеры, два раза экзаменовавшиеся для поступления на курс и оба раза не выдержавшие испытания; 3) офицеры, бывшие под судом и оным не оправданные.

11. Офицеры, желающие поступить на курс, просят о том по команде. Ближайшее начальство избирает из числа желающих только тех, которые отличаются исполнительностью и усердием к службе. В удостоверение такой оценки избранным офицерам выдаются аттестаты от начальников дивизий и лиц, равную с ними власть имеющих.

12. Список офицеров, получивших одобрительные аттестаты, представляется окружными штабами в Главный штаб к 1 июля.

Примечание. Начальник Главного штаба определяет, сколько именно офицеров могут быть командированы в Петербург для приемного испытания, которому должен предшествовать при окружном штабе предварительный экзамен по приемной программе курса, производимый особой комиссией.

13. Офицеры, выдержавшие предварительное испытание, отправляются в числе, определяемом начальником Главного штаба, в Петербург с таким расчетом, чтобы могли явиться 15 августа управляющему делами Военно-ученого комитета Главного штаба. К этому же времени являются ему офицеры от частей войск Петербургского военного округа.

14. На проезд в Петербург офицерам, отправляемым на экзамены, а равно возвращающимся в свои части по случаю невыдержания вступительного экзамена или вообще по случаю отчисления, выдаются для следования по грунтовым дорогам прогонные деньги, по железным путям предложения и суточные деньги в размере 1 руб. 50 коп. в сутки, по расчету на установленный в законе поверстный срок.

15. Офицеры, прибывшие в Петербург, остаются до объявления результатов приемного экзамена в ведении управляющего делами Военно-ученого комитета Главного штаба.

16. Для поступления на курс обязательны следующие предметы, из коих производится экзамен по приложенным к сей статье программам: 1) география Азии и Европейской Турции, 2) военная топография и ситуационное черчение, 3) русский язык, 4) французский язык.

17. Оценка экзаменных ответов производится по 12-балльной системе.

Для приема на курс требуется получить на экзамене не менее 10 баллов из русского языка и не менее 8 баллов по каждому из остальных предметов.

18. Экзаменационный список представляется управляющим делами Военно-ученого комитета на утверждение начальника Главного штаба.

19. Если число выдержавших приемный экзамен превышает назначенное к приему, то право на поступление определяется числом баллов, полученных на экзамене. 20. Офицеры, принятые на курс, считаются в местах прежнего служения сверхкомплектными, не занимающими вакансий и полагаются в командировке от своих частей. 21. Офицеры во время нахождения на курсе получают из интендантских сумм жалованье по чину из обыкновенного оклада, квартирные и порционные деньги по положению; сверх того из сумм Главного штаба по 15 руб. в месяц на книги и учебные пособия.

22. Офицерам, которые занимали в войсках должность с окладом столовых денег свыше 300 руб., при поступлении на курс производятся эти деньги за все время прохождения курса, в размере не свыше 366 руб. в год согласно Приказа по военному ведомству 1879 года № 104 и циркуляра Главного штаба 1881 года № 252.

23. Требование довольствия из интендантства для офицеров, обучающихся на курсе восточных языков, и для состоящей при них казенной прислуги производится Главным штабом.

24. Аттестаты о довольствии принятых на курс офицеров и состоящей при них казенной прислуги доставляются в Главный штаб, по удовлетворении сих офицеров и их прислуги содержанием по 1 августа.

25. Офицеры, выдержавшие экзамен и принятые на курс, прикомандировываются к Главному штабу приказом начальника Главного штаба и поступают в ведение управляющего делами Военно-ученого комитета Главного штаба.

26. Обучающиеся офицеры во время пребывания на курсе в случае доходящей до них очереди производятся в чин на вакансию на основании существующих постановлений.

Внутренний порядок

27. Находящиеся на курсе офицеры пользуются для лекций и занятий помещением учебного отделения восточных языков Азиатского департамента Министерства иностранных дел.

28. Обучающиеся офицеры обязаны являться во все дни и часы, назначенные для лекций; других служебных обязанностей они не несут.

29. Относительно наложения на обучающихся офицеров взысканий за нарушение общих требований военной службы и дисциплины, а также постановлений, принятых на курсе, управляющий делами Военно-ученого комитета Главного штаба пользуется правами бригадного командира (§ 45 Дисциплинарного устава). Он имеет право увольнять обучающихся офицеров в отпуск на каникулярное время с сохранением содержания, а в прочие месяцы – на 14 дней по соглашению с управляющим учебным отделением восточных языков Азиатского департамента Министерства иностранных дел.

Обучение и испытание в науках

30. Полный курс продолжается 3 года, полагая по одному году в каждом классе.

31. Курс преподавания начинается в первой половине сентября.

32. Предметы преподавания разделяются на главные и второстепенные.

К главным предметам принадлежат языки: арабский, турецкий и персидский, а к второстепенным – французский язык, международное право и мусульманское право. 33. На летние месяцы офицеры младшего класса освобождаются от занятий, а офицеры среднего класса возвращаются в свои части на время лагерного сбора.

Примечание. Офицеры среднего класса, не принадлежащие к войскам Гвардии и Петербургского военного округа, прикомандировываются по распоряжению штаба сего округа к одной из частей, расположенных в лагере под Красным Селом.

34. Переводные и выпускные экзамены производятся на курсе в мае месяце. В состав экзаменационных комиссий входят представители от Военного министерства по назначению начальника Главного штаба.

35. Кроме переводных и выпускных экзаменов производятся в течение года частные повторения по всем предметам по распоряжению управляющего учебным отделением Азиатского департамента Министерства иностранных дел.

Перевод из одного класса в другой, выпуск и права по выпуске, отчисление от курса

36. Для перевода из младшего класса в старший экзаменуемый должен получить в среднем выводе, как отдельно по главным предметам, так и в совокупности их с вспомогательными, не менее 9 баллов, а в каждом предмете не менее 6 баллов. 37. Офицеры, не удовлетворившие означенным требованиям, откомандировываются от Главного штаба в свои части.

38. Для выпуска принимаются в расчет баллы выпускного экзамена. Офицеры, получившие в среднем выводе из главных предметов и в совокупности с средним выводом по предметам вспомогательным не менее 9 и в каждом отдельном предмете не менее 6 баллов, считаются успешно окончившими курс.

Офицеры же, не удовлетворившие сим условиям, считаются не окончившими курса и отчисляются в свои части.

39. Офицеры, окончившие с успехом полный курс, назначаются на службу в управления Кавказского или одного из азиатских военных округов, по предварительному сношению с подлежащим начальством; или на службу в войсках сих округов по непосредственному распоряжению военного министра.

40. Офицеры, окончившие курс, обязаны прослужить в управлениях или войсках Кавказского или одного из азиатских военных округов четыре с половиной года, т. е. по полтора года за каждый учебный год, проведенный на курсе восточных языков.

41. По окончании курса офицеры до назначения на службу, согласно ст. 39, остаются в прикомандировании к Главному штабу, считаются в местах прежнего служения сверхкомплектными, согласно ст. 20, и сохраняют содержание, производимое им во время прохождения курса, за исключением денег, отпускаемых на учебные пособия.

42. Офицеры, окончившие курс, имеют право на увольнение в 4-месячный отпуск с сохранением содержания тотчас по выпуске.

43. Ранее окончания курса отчисляются офицеры: 1) замеченные в неодобрительном поведении, 2) замеченные в неисправном посещении лекций без особых уважительных причин, 3) показавшие слабые успехи на экзаменах или уклонившиеся от оных, 4) увольняемые в отпуск на 4 месяца для пользования от болезней.

Отчисление производится по представлению управляющего делами Военно-ученого комитета Главного штаба начальником Главного штаба.

44. По собственному желанию офицеры могут быть отчислены от курса во всякое время.

45. Отчисляемые офицеры возвращаются в свои части.

46. В случае мобилизации армии обязательному возвращению в свои части подлежат офицеры младшего и среднего классов.

Ист.: Приказ по военному ведомству, 2 мая 1885 г., № 96. Приказы по военному ведомству. 1885. № 1–154. – СПб., [1885]. – С. 353–357.

Прил. № 13

На подлинном написано:

«Утверждаю»

Подписал за военного министра генерал от инфантерии Махотин 24 сентября 1897 г.

С подлинным верно:

Вр. и. д. начальника штаба генерал-майор Писаренко

ПОЛОЖЕНИЕ

о курсе для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду)

1) При окружном штабе Туркестанского военного округа учреждается курс языка индустани под общим наблюдением начальника штаба и под непосредственным управлением одного из его помощников, которому непосредственно подчиняются как обучающие, так и обучаемые на курсе, и по отношению к которым ему предоставляются дисциплинарные права командира полка.

По всем отделам, относящимся до курса, начальник окружного штаба докладывает, в случае надобности, командующему войсками округа. Переписка по делам курса ведется в окружном штабе.

2) Слушателями на курсе состоят офицеры Туркестанского военного округа, назначаемые преимущественно из числа желающих следующих двух категорий:

а) офицеры Генерального штаба, число коих не ограничивается какою-либо нормою и определяется каждый раз по усмотрению командующего войсками округа и их ближайшего начальства, в зависимости от возможности командирования их от мест служения без ущерба ходу дел, относящихся к прямым их обязанностям;

б) строевые офицеры из войск округа, преимущественно из окончивших военные училища и двухгодичный курс академии Генерального штаба, – по одному от каждой бригады: стрелковой, линейной, артиллерийской и казачьей и один от группы частей, не входящих в состав бригад, а именно: линейно-кадровых батальонов, 5-го Туркестанского линейного батальона и Туркестанского саперного полу-батальона; при этом последнем назначении очередь ведется окружным штабом.

Из офицеров Генерального штаба могут командироваться на курс как обер-офицеры, так и штаб-офицеры; из строевых – только состоящие в обер-офицерских чинах до штабс-капитана и подъесаула включительно.

3) Все вышеуказанные офицеры на время обучения прикомандировываются к окружному штабу и сохраняют все получавшееся ими в частях по чинам и должностям содержание.

Замеченные в неодобрительном поведении или оказывающие недостаточные успехи слушатели откомандировываются обратно в свои части по представлению заведующего курсом.

4) Курс обучения двухгодичный. Занятия производятся с 1 октября до 1 мая; на остальную часть года слушатели возвращаются в свои части для отбывания лагерного сбора.

5) Обучение поручается одному из офицеров, окончивших курсы восточных языков и после того специально изучавших индустани. Для упражнения в разговорном языке могут быть в помощь ему приглашаемы туземцы, владеющие этим языком.

Число уроков назначается не менее 5 в неделю и может быть увеличиваемо в мере надобности.

Занятия ведутся в окружном штабе или в Ташкентском военном собрании.

6) Обучающему на курсе отпускается содержание, положенное офицерам, окончившим курс восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел и не получившим штатного места.

Сверх сего ему назначается за каждый учебный курс вознаграждение в 630 руб. (из сметы Главного интендантского управления), которые на основании Положения Военного Совета от 21 августа 1897 года выдаются в виде добавочных порционных денег по 90 руб. в месяц в период с 1 октября по 1 мая.

7) На классные и учебные пособия для курса и, в случае надобности, на освещение расходы производятся из экстраординарных сумм, имеющихся в распоряжении командующего войсками округа; из этих же сумм оплачивается вознаграждение практикам туземцам, если таковые будут приглашены для занятий.

8) Офицерам, наиболее успешно окончившим курс, может быть испрашиваем в виде награды полугодовой оклад жалованья; кроме того, допускается испрашивать разрешение на командирование в Индию для дальнейшего практического усовершенствования в языке индустани ежегодно одного из показавших лучшие успехи офицеров.

9) Офицерам, окончившим курс, ведется в окружном штабе особый список.

По окончании двухгодичного курса офицеры возвращаются в свои части и на свои штатные должности и обязаны отслужить в Туркестанском округе два года.

Подлинное подписал: за начальника Главного штаба генерал-лейтенант Беневский

Скрепил: управляющий делами Военно-ученого комитета Главного штаба генерал-майор Соллогуб

Источник: РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 289. Л. 20–21.

Прил. № 14

Приказ по военному ведомству, 6 декабря 1902 г., № 441

В видах необходимости для изучения Дальнего Востока иметь в рядах войск Приамурского военного округа и Квантунской области образованных офицеров, знающих местные языки, Высочайше утвержденными положениями Военного Совета постановлено нижеследующее:

1. В Восточный институт во Владивостоке ежегодно допускаются 10 офицеров всех родов оружия (2 офицера от войск Квантунской области и 8 офицеров от войск прочих округов Империи) для слушания лекций китайского, японского, корейского, монгольского и маньчжурского, а также французского и английского языков.

2. В Восточный институт слушатели-офицеры принимаются в начале учебного года без вступительного испытания; проходят те из изучаемых в институте предметов, которые будут указаны командующим войсками Приамурского военного округа, а по этим предметам наравне со студентами института подвергаются установленным переводным испытаниям.

3. Курс обучения в институте продолжается 4 года.

4. Избранные из офицеров войск Приамурского военного округа и Квантунской области, заявившие желание быть допущенными к слушанию лекций в Восточном институте, командируются в институт распоряжением начальства названного округа и области к началу учебного года.

5. Офицерам прочих округов Европейской и Азиатской России, желающим быть допущенными к слушанию лекций в институте, ежегодно не позже 1 июля производится испытание в знании английского и немецкого языков, после чего результаты сих испытаний с аттестатами экзаменовавшихся препровождаются командующему войсками Приамурского военного округа, коему предоставляется выбор 8 офицеров.

6. Офицеры, на коих остановился выбор командующего войсками Приамурского военного округа, одновременно с зачислением в Восточный институт во Владивостоке, если они не сего же округа, переводятся на общем основании в части войск Приамурского военного округа.

7. Офицеры, зачисленные слушателями в Восточный институт, числятся в своих частях сверхкомплектными, не занимающими вакансий и в командировке от своих частей.

8. Офицеры, которые занимали перед поступлением в Восточный институт в своих частях должности с окладом столовых денег в течение не менее одного года и были отчислены от этих должностей не ранее 1 апреля того года, в который поступали в институт, сохраняют право на получение столовых денег.

9. Офицерам частей войск Квантунской области за время обучения их в Восточном институте особо установленной для Квантунской области добавки к содержанию не отпускается.

10. Для офицеров-слушателей Восточного института, которые поступили в текущем 1902 году и поступят по объявлению сего Положения, устанавливается обязательная выслуга на Дальнем Востоке за полученное образование по расчету одного года за год обучения, с тем, чтобы в случае увольнения их в продолжительный отпуск время отпуска не засчитывалось в срок обязательной выслуги.

11. Для офицеров, переводимых изложенным в п. 6 сего Положения порядком в части войск Приамурского военного округа, обязательный срок службы на Дальнем Востоке, обусловливаемый усиленным путевым довольствием, устанавливается сверх 4 лет прохождения ими курса Восточного института.

12. Всем офицерам, окончившим 4-годичный курс Восточного института, предоставляется право на увольнение в 6-месячный отпуск с сохранением содержания на общих основаниях, причем приобревшие сие право могут воспользоваться отпуском тотчас по окончании курса в Восточном институте.

13. На уплату за слушание лекций ежегодно отпускается по 60 руб. на каждого офицера и каждому же офицеру ежегодно выдается: 120 руб. на приобретение учебных пособий, 200 руб. подъемных и прогонных денег для научной в каникулярное время заграничной поездки в соседние восточные государства с целью усовершенствования в изучаемых языках и по 150 руб. пособия за каждый месяц пребывания за границей (в общем не более как за 4 месяца).

Ист.: Приказы по военному ведомству, 6 декабря 1902 г., № 441 // Разведчик. – 1903. – № 637. – С. 2.

Прил. № 15

Приказ по военному ведомству, 1 декабря 1906 г., № 703

Положением Военного Совета, Высочайше утвержденным в 17-й день ноября 1906 г., определено:

В действующие правила о приеме офицеров в Восточный институт ввести следующие дополнения:

1) В Восточный институт во Владивостоке допускаются обер-офицеры, прослужившие в строю в офицерском звании не менее одного года;

2) Офицеры, окончившие курс Николаевской академии Генерального штаба, но не перешедшие затем на службу в Генеральный штаб, допускаются к приему в Восточный институт без выслуги в строю сроков, установленных за обучение в академии (ст. 15 и 74 кн. XV С. В. П. 1869 года, изд. 2-е); офицеры же Генерального штаба и причисленные к Генеральному штабу допускаются к приему в институт не иначе как по окончании цензового командования ротами, эскадронами, сотнями и при этом каждый раз с разрешения начальника Генерального штаба;

3) Офицеры, бывшие в одной из академий, кроме академии Генерального штаба (см. п. 2), имеют право на поступление в Восточный институт, равно и офицеры, бывшие в Восточном институте, имеют право на поступление в одну из академий, кроме академии Генерального штаба, не ранее как по выслуге обязательного срока службы за обучение в первом учебном заведении; в академию Генерального штаба офицеры, окончившие Восточный институт, принимаются не ранее прослужения в строю, по окончании института, двух лет; офицеры же, окончившие курс восточных языков при Министерстве иностранных дел, к поступлению в Восточный институт во Владивостоке не допускаются.

О вышеизложенном объявляю по военному ведомству в дополнение к Приказу 1902 года за № 441.

Ист.: Приказы по военному ведомству, 1 декабря 1906 г., № 703 // Русский инвалид. – 1906. – № 269.

Прил. № 16

Приказ по военному ведомству, 9 сентября 1911 г., № 410

Военный Совет, журналом 21 июля сего года, положил:

1) Ввести в действие прилагаемое при сем Положение об изучении офицерами восточных языков.

2) Предоставить Главному штабу, после двухлетнего применения названного Положения об изучении офицерами восточных языков на практике, войти с представлением в установленном порядке об изменениях и дополнениях в Положении, если указаниями опыта выяснится в них необходимость.

3) Учрежденный на основании Положения Военного Совета 11 февраля 1885 г. (прилож. А к ст. 3 кн. XV, С. В. П. 1869 г., изд. 3-е) офицерский курс восточных языков при учебном отделении восточных языков Первого департамента Министерства иностранных дел и прием на основании установленных положениями Военного Совета 12 августа и 25 октября 1902 года (прилож. Б к той же статье) правил офицеров в Восточный институт во Владивостоке закрыть, предоставив состоящим в названном институте офицерам окончить курс на основании упомянутых правил.

Пункты 1-й и 3-й сего Положения Высочайше утверждены 19 августа 1911 года.

Подписал: военный министр генерал от кавалерии Сухомлинов

На подлинном написано: «ВЫСОЧАЙШЕ утверждено»

19 августа 1911 года

Подписал: генерал от кавалерии Сухомлинов

Верно: Вр. и. д. начальника Азиатской части Главного штаба полковник Карликов

ПОЛОЖЕНИЕ

об изучении офицерами восточных языков

1) Для подготовки офицеров, которые, изучив восточные языки, могли бы служить в войсках в качестве переводчиков, утверждаются особые окружные подготовительные школы и устанавливаются командировки окончивших эти школы офицеров для практического изучения языков.

Окружные подготовительные школы

2) Подготовительные школы имеют целью дать первоначальные теоретические познания по избранным офицером для изучения языкам, а также выяснить способности офицеров к изучению восточных языков.

3) Школы эти учреждаются по одной при штабах Приамурского, Туркестанского и Кавказского военных округов.

Примечание. Подготовительная школа при штабе Приамурского военного округа может быть перенесена, по распоряжению командующего войсками округа, во Владивосток.

4) Школы подчиняются генерал-квартирмейстеру штаба, который по отношению к слушателям школы пользуется правами начальника дивизии. Непосредственное же заведование вверяется одному из состоящих при штабе округа штаб-офицеров для поручений с правами по отношению к слушателям школы командира полка.

5) В школы принимаются ежегодно, по выдержании приемного испытания: в Тифлисскую и Ташкентскую школы – по 5 офицеров от своего округа, а в школу при штабе Приамурского военного округа – 12 офицеров, по 6 – от Приамурского и Иркутского военных округов.

Примечание. Число принимаемых в школу офицеров может быть увеличено по усмотрению командующего войсками военного округа, но с тем, чтобы расход на содержание школы и число командируемых для практического изучения не превышали устанавливаемых настоящим Положением норм (ст. 14 и 16).

6) К приему в школы допускаются офицеры всех родов оружия до чина поручика армии включительно, прослужившие в строю в офицерском звании не менее 2 лет, в том числе в войсках соответствующего округа (ст. 5) не менее одного года и имеющие отличную аттестацию своего начальства.

Не допускаются в школы офицеры: а) бывшие под судом и им не оправданные; б) офицеры косноязычные, заикающиеся или страдающие глухотой; в) офицеры запаса и г) офицеры, два раза экзаменовавшиеся для поступления в школу и оба раза не выдержавшие испытания.

7) Офицеры, желающие поступить в школы, просят о том по команде. Из числа изъявивших желание ближайшее их начальство избирает только тех, которые отличаются исполнительностью, усердием к службе, хорошей памятью и не обременены долгами. В удостоверение такой оценки выдаются от начальников дивизий и лиц, равных им по власти, особые аттестаты.

8) Желающие поступить в школы офицеры держат приемный экзамен по окончании лагерных сборов при штабе своего округа.

9) Офицеры при командировании для приемных экзаменов получают путевое довольствие, согласно правилам, установленным для офицеров, командируемых на испытания для поступления в академии.

10) Результат испытаний представляется командующему войсками того округа, где производился экзамен. От командующего войсками зависит окончательное решение по приему офицеров.

11) Офицеры, поступившие в школу, числятся в местах прежнего служения и в прикомандировании к окружному штабу и получают все причитающиеся им по штатному месту служения содержание и квартирные деньги по положению.

Примечание. Офицеры, занимавшие в войсках должности с окладом столовых денег, по поступлении в школу сохраняют этот вид содержания за все время прохождения школы, согласно законоположений, существующим в этом отношении об офицерах, состоящих в академиях.

12) Занятия в школах начинаются 15 сентября и продолжаются 8 полных месяцев.

13) По окончании курса производится проверочное испытание особой комиссией по распоряжению командующего войсками округа, после чего офицеры, признанные достойными, командируются на 2 года для практического изучения тех восточных языков, которыми занимались в подготовительной школе, в числе: окончившие школу в Приамурском военном округе не более 12, а окончившие другие школы не более как по 5 офицеров.

14) Командируемые офицеры распределяются следующим образом: от Приамурского военного округа 6 офицеров – в Китай, 4 офицера – в Японию, 1 офицер – в Корею и 1 офицер – в Монголию; от Туркестанского и Кавказского военных округов командируются на первый год по окончании школы в пределах округа в местности, по возможности со сплошным туземным населением, а на второй год за границу, а именно: от Туркестанского округа 4 – в Персию, 1 – в Кашгарию или Илийский край; от Кавказского военного округа 4 – в Турцию и 1 – в Персию.

15) Программа для вступительного экзамена в подготовительные школы, а также их учебные программы и порядок распределения офицеров по группам, в зависимости от изучения тех или других языков, вырабатываются Главным штабом по соглашению с Главным управлением Генерального штаба и утверждаются военным министром.

16) На содержание каждой школы ассигнуется ежегодно по сметам Главного штаба: а) на вознаграждение преподавателей по 4000 руб., б) на учебные пособия: в школе Приамурского военного округа – 600 руб. в год, в остальных 2 школах по 400 руб. в год.

17) Пункты пребывания офицеров за границей избираются штабом округа по соглашению с соответствующими военными агентами, а где не имеется таковых – по соглашению с соответствующими представителями нашими за границей, а в пределах Империи – по указанию штаба округа.

О командировании офицеров за границу

18) Во время пребывания в командировке за границей офицеры находятся в ведении соответствующих военных агентов, которым в отношении дисциплинарном предоставляются права командира полка; где не имеется военных агентов, офицерами ведают соотвествующие чины военного ведомства, находящиеся по службе за границей.

19) При командировках офицеры получают:

А) При командировании за границу: а) по 5 руб. в сутки (без начисления курсовой надбавки) суточных денег; б) 200 руб. единовременно на обзаведение партикулярным платьем и в) проездные деньги на проезд до места командирования и при возвращении обратно до места нахождения подготовительной школы на основании особых узаконений о командировании военнослужащих за границу.

Б) При командировании в пределах Империи: а) суточные деньги по 3 руб. в сутки и б) прогонные деньги на основании соответствующих законоположений.

20) Во время пребывания в командировке офицеры считаются сверхкомплектными в своих частях и получают все виды положенного по штатному месту служения содержания, столовые деньги согласно примечания к ст. 11 сего Положения и квартирные деньги по месту нахождения школы, а также сохраняют все права и преимущества службы в отдаленных областях Империи наравне с офицерами своей части и в случае дошедшей до них очереди производятся в чин за выслугу лет на общих основаниях.

21) Для проверки знаний офицеров по изучению восточных языков им производятся испытания: первое через год по командировании, для чего офицеры возвращаются распоряжением штаба округа в пункт нахождения подготовительной школы, второе – окончательное – по истечении срока заграничной командировки.

22) Испытания производятся распоряжением командующего войсками округа в пункте нахождения подготовительной школы, откуда состоялось командирование офицера.

Примечание. В случае возможности первое испытание офицеров, командированных в пределы Китая и Японии, производится, с разрешения военного министра, на местах, по соглашению соответствующих военных агентов со штабом Приамурского военного округа.

23) Подробные программы испытания разрабатываются Главным штабом по соглашению с Главным управлением Генерального штаба и утверждаются военным министром.

24) Для производства испытания образуются при штабах округов особые экзаменационные комиссии, состав которых утверждается военным министром, по представлениям командующих войсками.

25) Результаты испытаний определяются по 4 категориям: отлично, хорошо, удовлетворительно и неудовлетворительно. Точные основания для оценки указываются в программе для испытаний (ст. 23).

26) Для оставления в командировке после первого испытания надо иметь отметку не ниже хорошего.

27) Офицеры, получившие отметку ниже хорошего на первом испытании, немедленно откомандировываются в свои части распоряжением штаба округа. В таком же порядке откомандировываются офицеры, замеченные в неодобрительном поведении или небрежном отношении к изучению языков. Такие офицеры не могут уже быть назначаемы более в командировки.

28) По собственному желанию офицеры могут быть отчисляемы в свои части во всякое время.

Примечание. Офицеры, возвращающиеся с места командировки в свои части по собственному желанию, правом на путевое довольствие не пользуются.

29) Офицеры, выдержавшие первое испытание с отметкой «отлично», получают премию в виде единовременной денежной награды в 300 руб.

30) Офицеры, выдержавшие второе испытание с отметкой «отлично», получают премию в 600 руб.

31) Офицеры, окончившие 2-летнюю командировку и получившие при испытании отметку «хорошо» или «отлично», получают право на звание офицера-переводчика.

Права и обязанности офицеров, получивших звание переводчика

32) Офицерам-переводчикам присваивается особый знак для ношения по правилам, установленным для академических знаков.

33) Офицеры, получившие звание офицера-переводчика, имеют право в течение 2 лет со дня возвращения из командировки воспользоваться 4-месячным (для Кавказского и Туркестанского военных округов) или 6-месячным (для Иркутского и Приамурского военных округов) отпуском с сохранением содержания.

34) За время пребывания в командировке офицеры обязаны прослужить: изучившие языки Дальнего Востока – в Приамурском или Иркутском военных округах, изучившие языки Ближнего Востока – в Кавказском или Туркестанском военных округах по расчету 1½ дня за каждый день пребывания в командировке. Офицерам, изучившим китайский язык, зачитывается в обязательный срок выслуги также и служба в Омском или Туркестанском военных округах в случае перевода их впоследствии в эти округа.

Примечание. Начало выслуги может быть отсрочено с разрешения начальника Генерального штаба, по ходатайству командующего войсками, для офицеров, поступающих в Николаевскую военную академию.

35) Во время службы в своем округе офицеры-переводчики получают особое добавочное содержание в размере 300 руб. в год впредь до производства их в чин капитана (ротмистра, есаула).

Примечание. Добавочное содержание по званию офицера-переводчика сохраняется и при переходе на службу из Приамурского военного округа в Иркутский, Омский, а для изучивших китайский язык – и в Туркестанский военные округа, и обратно, а также из Туркестанского в Кавказский и обратно.

36) Для сохранения звания офицера-переводчика и добавочного содержания офицеры через каждые три года подвергаются в комиссиях, устанавливаемых ст. 24 настоящего Положения, особому поверочному испытанию с целью определения степени сохранения знания языка.

37) Испытания производятся распоряжением командующих войсками военных округов по установленной Главным штабом, по соглашению с Главным управлением Генерального штаба, и утвержденной военным министром программе.

38) Выдержавшие испытание получают соответствующее удостоверение, которое и служит основанием для требования добавочного содержания на последующий период. Невыдержавшие испытания теряют право на добавочное содержание до следующего испытания и в случае вторичного невыдержания теряют навсегда звание офицера-переводчика и право на добавочное содержание.

39) Проверочные испытания прекращаются через 10 лет по выслуге в звании офицера-переводчика.

40) Офицер-переводчик, ушедший из округа и по прошествии некоторого времени вновь возвратившийся в него на службу, может восстановить свое право на добавочное содержание, выдержав установленное испытание (ст. 36).

41) Офицеры, окончившие курс восточных языков, учрежденный при Министерстве иностранных дел и Восточный институт во Владивостоке, курс языка индустани в Ташкенте, а также самостоятельно изучившие китайский или японский языки, имеют право, выдержав испытание по программам, установленным для окончивших 2-летнюю командировку, получить все те же права и преимущества, которые предоставляются офицерам-переводчикам (ст. 32 и 35), за исключением права на продолжительный отпуск (ст. 33).

Примечание. Испытание таким офицерам производится в комиссиях, устанавливаемых ст. 24 Положения.

42) Офицеры, подвергшиеся указанному в предыдущей статье (ст. 41) испытанию 2 раза и не удовлетворившие установленным требованиям, к экзаменам более не допускаются.

Ист.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 91–93.

Прил. № 17

Приказ по военному ведомству, 24 мая 1912 г., № 254

Объявляю при сем руководящие указания и программы к Положению об изучении офицерами восточных языков (Прик. по воен. вед. 1911 г. № 410), утвержденные мной 18-го прошлого года апреля на основании статей 15 и 23 упомянутого Положения.

Подписал: военный министр, генерал от кавалерии Сухомлинов

«УТВЕРЖДАЮ»

18 апреля 1912 года Военный министр, генерал от кавалерии Сухомлинов

Руководящие указания и программы к Положению об изучении офицерами восточных языков

А. Руководящие указания

1) Для поступления в окружные подготовительные школы офицеры подвергаются испытанию: по русскому языку, по французскому или английскому языку, по географии, по новейшей истории соответствующих азиатских стран и по топографии.

2) Знания экзаменующихся оцениваются по 12-балльной системе.

Для приема в школу требуется получить по русскому языку не менее 10 и по каждому из остальных предметов не менее 9 баллов.

При этом преимущества могут быть предоставлены, по усмотрению командующего войсками округа, тем из экзаменующихся офицеров, которые имеют некоторое знакомство с предстоящими к изучению языками.

3) В окружных подготовительных школах офицеры знакомятся с грамматикой данного языка, с его особенностями, с письменностью и усваивают достаточное число обиходных слов и простейших фраз, чтобы объясняться с туземцами на первое время пребывания в командировке.

4) Кроме восточных языков в школах этих ведутся занятия по дальнейшему совершенствованию в языках французском или английском и по знакомству с военной организацией и военной географией соседних азиатских государств.

5) В подготовительной школе при штабе Приамурского военного округа изучаются, согласно приведенных ниже программ, следующие восточные языки: китайский, японский, корейский и монгольский.

В зависимости от избранного языка обучающиеся в школе офицеры делятся на четыре группы:

Китайская – 6 офицеров.

Японская – 4 офицера.

Монгольская – 1 офицер.

Корейская – 1 офицер.

6) Офицеры, избравшие китайский или японский язык, изучают только один из этих языков; офицеры же, избравшие для изучения монгольский или корейский языки, знакомятся сверх того: первые – с китайским, вторые – с японским языком, которые считаются второстепенными предметами и изучаются в объеме простого практического знакомства с разговорным языком.

7) В школе при штабе Туркестанского военного округа изучаются следующие восточные языки: персидский, сартовский и афганский, причем каждый офицер изучает в одинаковом объеме по два языка; один из этих языков избирается как главный предмет, другой – как второстепенный.

В зависимости от избранного как главный предмет изучения того или другого языка обучающиеся в школе офицеры делятся на три группы:

Персидско-сартовская – 3 офицера.

Сартовско-персидская – 1 офицер.

Афганско-персидская – 1 офицер.

8) В подготовительной школе при штабе Кавказского военного округа изучаются следующие восточные языки: турецкий и персидский, причем каждый офицер изучает в одинаковом объеме по два языка; один из этих языков избирается как главный предмет, другой – как второстепенный.

В зависимости от избранного как главный предмет изучения языка обучающиеся делятся на две группы:

Турецко-персидская – 4 офицера.

Персидско-турецкая – 1 офицер.

9) В случае приема в школы более установленного Положением об изучении офицерами восточных языков числа слушателей (примечание к ст. 5 Положения) распределение сверхштатных по группам (п. 5 и 7) зависит от командующего войсками округа.

10) Помимо указанных выше языков, в школе как Туркестанского, так и Кавказского военных округов учащиеся знакомятся с основными правилами арабской грамматики как с вспомогательным предметом для лучшего усвоения грамматических форм изучаемых языков.

11) Знания обучающихся на испытаниях по окончании школы оцениваются по 12-балльной системе, причем получившие по главным восточным языкам не менее 10-ти, а по остальным предметам не менее 9 баллов, считаются окончившими школу успешно.

12) Результаты испытаний после первого года пребывания в командировке и по окончании ее определяются по 4 категориям: отлично, хорошо, удовлетворительно, неудовлетворительно (ст. 25 Положения).

Чтобы получить отметку «отлично», экзаменующийся должен удовлетворять всем пунктам требования программы и при всех переводах заданных на испытании текстов обходиться без помощи словаря, а где это разрешается программой – прибегать к помощи словаря или спрашивать не более 50 % встречающихся в заданном тексте слов.

Для получения отметки «хорошо» число неизвестных экзаменующемуся слов и оборотов в заданном тексте не должно превышать 10 %, а где программой разрешается пользоваться словарем – не более 75 %.

Офицеры, не удовлетворяющие этим условиям, получают отметку «удовлетворительно» или «неудовлетворительно» в зависимости от степени обнаруженных ими на экзамене знаний.

13) Для оставления в командировке после первого испытания надо иметь отметку не ниже хорошего (ст. 26 Положения) как по главному, так и, где это установлено, по второстепенному языкам.

14) Для получения права на звание офицера-переводчика надо получить по тем же предметам также отметку не ниже хорошего (ст. 31 Положения).

15) Для получения права на премию (ст. 29 и 30) требуется получить отметку «отлично» как по главному, так и по второстепенному языкам.

16) Испытания по второстепенным языкам (п. 6, 7 и 8) производятся в объеме знаний, требуемых по этим предметам при окончании подготовительной школы, т. е. по языкам китайскому и японскому – в объеме простого практического знакомства с разговорною речью; по языкам же персидскому, турецкому и сартовскому – в полном объеме курса подготовительной школы.

Б. Программы

I. Программа экзамена для поступления в подготовительную школу

Русский язык

По русскому языку требуется, чтобы экзаменующийся умел писать без грамматических ошибок и излагать свои мысли ясно, правильно, связно и знал грамматику родного языка в размере курса средне-учебного заведения.

Для испытания в этом делается диктант, подробный грамматический разбор заданного текста и дается сочинение на темы по географии, истории и современному политическому положению соответствующих азиатских стран. Сочинение должно служить указателем знания экзаменующимся не только родного языка, но и знакомства с Азией.

Французский язык (для школы при штабе Кавказского военного округа) От экзаменующихся требуется умение переводить свободно, без словаря, газетную статью (не узко специального характера) с французского на русский язык и объясняться по-французски на обычные темы.

Английский язык (для школ при штабах Приамурского и Туркестанского военных округов, а для школы при штабе Кавказского военного округа – для офицеров, избравших английский язык вместо французского) Требуется умение переводить легкие, при помощи словаря, газетные тексты с английского на русский язык и умение объясняться на простейшие темы.

География Требуется основательное знакомство со следующими окраинами России и азиатскими странами: А. Для поступающих в школу при штабе Приамурского военного округа:

1) Пограничные с Китаем и Японией губернии и области Азиатской России, а также область Камчатская;

2) Китай;

3) Япония с Кореей.

Б. Для поступающих в школу при штабе Туркестанского военного округа:

1) Средняя Азия: Туркестанское генерал-губернаторство с ханствами Бухарой и Хивой,

2) Прилегающие к Туркестанскому и Степному генерал-губернаторствам области Китайской империи,

3) Афганистан,

4) Британская Индия,

5) Персия.

В. Для поступающих в школу при штабе Кавказского военного округа:

1) Кавказский край (в границах наместничества) и Закаспийская область,

2) Персия,

3) Азиатская Турция.

По каждой из этих земель обязательно знать:

– географическое положение страны, пространство, численность, племенной и религиозный состав населения и распределение его по территории;

– физический обзор: орография, гидрография, климат и естественные произведения;

– государственное устройство, политическое и административное деление страны, главнейшие населенные и укрепленные пункты;

– пути сообщения: реки, искусственные и грунтовые дороги;

– промышленность и торговля.

История

Новейшая история соседних азиатских стран с начала XVIII столетия в общем объеме курса средне-учебных заведений: для школы Приамурского военного округа – Китая, Японии и Кореи; для школы Туркестанского военного округа – Китая, Афганистана, Британской Индии и Персии; для школы Кавказского военного округа – Турции и Персии.

Топография

– съемка глазомерная, съемка военного кроки, военно-топографическая записка, маршрутная съемка. Требуется знание теоретически и практически;

– чтение русских и иностранных карт.

II. Программа курса подготовительных школ

Японский язык

1) Изучение японских азбук «Катакана» и «Хирагана», русской транскрипции, принятой в Восточном институте, и «Ромадзи».

2) Ознакомление с иероглифами и их ключевыми знаками.

3) Умение обращаться со словарями различных систем.

4) Грамматика разговорного языка.

5) 8 книг «Дзиндзио сио гакко токухон» (хрестоматия для начальных училищ) издание Министерства народного просвещения. Перевод Д. Позднеева.

Практические занятия с лектором-японцем, под руководством преподавателя, ведутся параллельно прохождению теоретического курса в продолжение не менее 2 часов ежедневно.

По окончании школы от экзаменующегося требуется:

1) умение вести разговор с образованным японцем на простейшие темы общего содержания;

2) умение свободно читать и писать японские тексты, написанные катаканой и хираганой;

3) умение перевести с японского на русский любую статью из 8 книг Токухона и сделать грамматический разбор ее.

Китайский язык

1) Основы иероглифической письменности внешние (графические) и внутренние (грамматические); европейские транскрипции.

2) Ознакомление с различными системами китайско-европейских словарей.

3) Грамматика разговорного языка по Шмидту.

4) Чтение разговорных текстов: хрестоматия разговорного языка А. И. Иванова или Гуань-хуа-чжи-нань или Хуа-янь-вэнь-да (Беседы на китайском разговорном языке, перевод Фрейната).

Практические занятия с лектором-китайцем, под руководством преподавателя, ведутся параллельно прохождению теоретического курса, не менее 2 часов ежедневно, и имеют главною целью усвоение всех китайских звуков пекинского наречия и исключительно слуховое восприятие китайской разговорной речи.

По окончании школы от экзаменующихся требуется:

1) умение вести разговор с образованным китайцем на простейшие темы общего содержания;

2) умение перевести с китайского на русский язык любое из упражнений, указанных выше в п. 3 и 4.

Корейский язык

1) Основы грамматики разговорного языка.

2) Ознакомление с корейской национальной письменностью онь-мунь; чтение, письмо и перевод отрывков.

3) Ознакомление с китайской иероглифической письменностью: ключевые знаки, наиболее употребительные иероглифы и их сочетания, корейское чтение и письмо.

4) Общее знакомство с новейшей смешанной письменностью.

При практических занятиях разговорным языком ставится та же цель, как указано по китайскому языку.

По окончании школы от экзаменующихся требуется:

1) умение объясняться с образованным корейцем на простейшие темы общего содержания;

2) умение свободно пользоваться корейскою национальною азбукою, а равно переводить написанные ею тексты и делать грамматический их разбор;

3) переводить фразы и легкие отрывки, изложенные смешанным письмом.

Монгольский язык

1) Ознакомление с основами грамматического строя монгольского разговорного языка (по халхаскому наречию) на примерах, заимствованных из живой речи.

2) Ознакомление с монгольскою письменностью (чтение и письмо).

3) Ознакомление с особенностями литературного языка и разбор легких литературных текстов.

Кроме того, учащиеся практикуются с лектором-монголом ежедневно в разговорной речи.

По окончании школы от экзаменующихся требуется:

1) умение объясняться с монголом-халхасцем на простейшие темы общего содержания;

2) умение переводить разговорные тексты в транскрипции и делать грамматический разбор;

3) умение свободно пользоваться монгольскою азбукою, а равно разбирать и переводить легкие литературные тексты.

Персидский, турецкий, афганский и сартовский языки

Учащиеся проходят: нормальный курс грамматики данного языка с выяснением грамматических правил на примерах, заимствованных из живой речи, и упражняются в чтении печатного и рукописного текста, усваивая попутно наиболее употребительные фразы и наиболее встречающиеся в обыкновенном разговоре обороты и слова, и практикуются в применении этих фраз и оборотов. Одновременно изучается письмо на данном языке.

На экзаменах по окончании курса школы от офицеров требуется, кроме знания грамматических правил, также умение читать несложный печатный и рукописный текст и умение писать под диктовку простейшие фразы с соблюдением каллиграфических особенностей данного языка.

Французский язык (для школы при штабе Кавказского военного округа)

Занятия имеют целью дать дальнейшее практическое совершенствование в языке, причем ставится задачей, чтобы офицеры при окончании школы читали свободно газетные статьи по специальным военным и политическим вопросам и могли вести разговор на военные и политические темы.

Английский язык (в школах при штабах Приамурского и Туркестанского военных округов, а в Кавказском военном округе – для желающих изучать английский язык вместо французского) Занятия посвящаются дальнейшему практическому совершенствованию в языке, и целью ставится, чтобы при выпуске офицеры могли читать легкие газетные статьи по военным и политическим вопросам и вести разговор на несложные темы по этим вопросам.

Военная организация соседних азиатских государств

В школе при штабе Приамурского военного округа – Китая и Японии; Туркестанского военного округа – западных областей Китая, Афганистана, Британской Индии и Персии; в школе Кавказского военного округа – Турции и Персии.

Устройство вооруженных сил: разделение на войска полевые, резервные, запасные, ополчение. Основная тактическая единица в каждом из родов войск. Высшие тактические соединения. Система комплектования. Свойства населения как материала для комплектования армии. Срок службы (общий и под знаменами). Дислокация. Мобилизация.

Краткий обзор соседних областей этих государств, как вероятных театров военных действий: Границы. Значение. Устройство поверхности. Реки. Болота. Леса. Почва. Климат. Население. Средства театра. Пути сообщения. Инженерная подготовка. Заключение.

III. Программа для испытания офицеров по окончании первого года пребывания в командировке

Японский язык

1) Разговор с образованным японцем на легкие общие и военные темы.

2) Чтение и перевод с японского на русский язык любой статьи из «Японской армии» Е. Спальвина и из какого-либо военного устава, к которому имеется русский перевод и указываемого командируемому к началу командировки.

3) Краткая передача смысла небольшой газетной статьи, преимущественно военного содержания, при пользовании словарями и пособиями.

4) Умение составить небольшую записку простейшего содержания при помощи японца и пользуясь словарями и пособиями.

Китайский язык

1) Разговор с образованным китайцем на легкие общие и военные темы.

2) Чтение и перевод с китайского на русский язык кратких и простых статей из сборников военного содержания, изложенных современным деловым слогом.

3) Краткая передача смысла небольшой газетной статьи, преимущественно военного содержания, пользуясь словарями и пособиями.

4) Умение составить небольшую записку простейшего содержания при помощи китайца и пользуясь словарями и пособиями.

Монгольский язык

1) Умение объясняться с монголом-халхасцем на общие и военные темы.

2) Перевод образцов разговорного языка (в русской транскрипции) с грамматическими объяснениями.

3) Перевод литературных текстов повествовательного характера.

4) Умение составлять на литературном языке записки простейшего содержания.

Корейский язык

1) Разговор с образованным корейцем на легкие общие и военные темы.

2) Краткая передача смысла небольшой статьи национального или смешанного письма.

3) Умение составить небольшую записку простейшего содержания при помощи корейца, пользуясь словарями и пособиями.

Языки персидский, турецкий, афганский и сартовский

1) Умение читать наиболее доступные отделы газет на данном языке или книг легкого содержания, разбираться в прочитанном и передавать по-русски содержание, с объяснением встречающихся грамматических форм.

2) Умение читать рукописи простого содержания, написанные обыкновенным почерком, и писать записки простейшего содержания.

3) Знание наиболее употребительных слов военной терминологии.

4) Умение вести устную беседу на данном языке на несложные темы из военной или обыденной жизни.

IV. Программа для испытания офицеров по окончании второго года пребывания в командировке

Японский язык

1) Разговор с образованным японцем на более сложные темы общего и военного содержания (кроме узко специальных).

2) Перевод письменно и устно с японского на русский язык статей (кроме узко специальных) из какой-либо распространенной газеты, а также из военных уставов или документов военного содержания, пользуясь словарями и пособиями.

3) Знакомство с соробуном в мере, достаточной для чтения и перевода печатных писем простейшего содержания.

4) Умение написать самостоятельно небольшую записку простого содержания, пользуясь словарями и пособиями.

Китайский язык

1) Разговор с образованным китайцем на более сложные темы общего и военного содержания (кроме узко специальных).

2) Перевод письменно и устно с китайского на русский язык статей (кроме узко специальных) из газет, а также военных уставов и документов военного содержания, при пользовании словарями и пособиями.

3) Умение составить, пользуясь словарями и пособиями, небольшую записку простого содержания.

Монгольский язык

1) Умение вести свободно разговор с монголом-халхасцем на общие и военные темы.

2) Умение переводить деловые бумаги и частные письма.

3) Умение разбирать рукописи употребительных в Монголии почерков.

4) Умение переводить с русского и составлять на литературном языке записки и иные бумаги на общие и военные темы.

Желательно некоторое практическое знакомство, кроме основного халхаского наречия, еще с каким-либо другим монгольским наречием.

Корейский язык

1) Разговор с образованным корейцем на более сложные темы общего и военного содержания (кроме узко специальных).

2) Перевод письменно и устно с корейского на русский язык статей (кроме узко специальных) из какой-либо распространенной газеты, а также из документов военного или общего содержания, пользуясь словарями и пособиями.

3) Умение написать самостоятельно небольшую записку простого содержания, пользуясь словарями и пособиями.

Языки персидский, турецкий, афганский и сартовский

1) Умение свободно и правильно передать содержание любой газетной статьи (кроме узко специальных) и содержание несложного текста книги военного содержания.

2) Умение перевести с русского языка на данный восточный язык тексты из общей части газеты или выдержки из книг нетрудного содержания.

3) Приобретение навыка в чтении официальной и частной переписки, написанной употребительными для этой переписки почерками, и в переводе несложных официальных бумаг военного, политического и общего содержания.

4) Умение составить и написать письмо, с соблюдением формы письменных сношений, по вопросам военного и общего характера.

5) Знание общеупотребительной военной терминологии на данном языке.

6) Умение вести свободно устную беседу на данном языке на обыкновенные темы общего и военного содержания.

Ист.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273. Л. 34–37 об.

A History of the Study of Eastern Languages in the Russian Imperial Army

The Russian Empire occupied a vast territory in Asia and shared an extensive land and sea border with eastern states stretching from the Ottoman Empire to Japan. The Russian Imperial Army was instrumental in ensuring the defence of the eastern borders of the Empire, the administrative management of the border areas and in ensuring Russia's foreign policy in the East. In order to prepare the Army and Navy for the conduct of the war in the East, the Russian General Staff paid considerable attention to the study of adjacent countries of the East and their armed forces. From the middle of the 19th century the theory and practice of “military statistics” (application of statistical analysis to military geography) had been developed in Russia, which in many ways contributed to the development of military-geographical and statistical studies of the countries of the East. The establishment of the military district system in Russia, on the eastern outskirts of the Empire, the deployment of military districts was accomplished, assuming the functions of military-administrative control of the borderlands and military planning and preparation of the troops for the war in the East. To implement military policy in Asia, the Russian Imperial Army required trained specialists familiar with Asian countries and armies, as well as with Eastern languages.

In the second half of the 19th century the system of training military orientologists with the knowledge of Oriental languages was established in Russia. The basis of this system were specialized military and civilian educational institutions, in which military orientologists and translators were trained. This system of personnel training had undergone continuous evolution, which was interrupted by the outbreak of the First World War. Training of officers with knowledge of Eastern languages was practiced at the time in the armies of the world mostly the British, French, German, and Japanese armies, but in no country had such a large-scale, multilevel and diversified system of training military orientologists been created, as it was in Russia.

The training of military specialists with knowledge of Eastern languages in the Russian Imperial Army was exercised on two major levels – academic and practical. Specialists with an academic military orientology education were trained in St. Petersburg at the Officers’ Courses in Eastern languages at the Asiatic Department of the Ministry of Foreign Affairs (languages of the Middle East) and in Vladivostok at the Officers’ Department of the Eastern Institute (languages of the Far East). The training of officers with practical knowledge of Eastern languages for the needs of the Asian military districts and combat troops was carried out at different time in Orenburg, Omsk, Novocherkassk and Tashkent. After the military orientolоgy reform in the Russian Imperial Army (1905–1911) – in Tashkent, Tiflis and Vladivostok. In addition to the specialized orientology educational institutions, military interpreters were trained in a variety of courses at the headquarters of the Asian military districts, separate detachments and at the Kulja and Urga translation schools.

More than 300 specialists were trained over the bicentennial history of training of military orientologists and translators in the Russian Imperial Army. The curricula of specialized military orientology educational institutions included the study of a total of 15 Eastern languages – Arabic, Persian, Turkish, Pashto, Chinese, Japanese, Korean, Mongolian, Tibetan, etc. Many graduates of military orientology educational institutions made an important contribution to the study of the countries of the East and the development of orientology science in Russia.

The work relies on a significant range of sources, primarily archival documents, exploring the evolution of the system of military orientology education in the Russian Imperial Army and the formation of central and regional military orientology centers which are discussed in depth. The research focuses on the evolution of basic ideas, views and concepts of linguistic training, forms and methods of the educational process. Particular attention is paid to the study of military orientology reform in the Russian Imperial Army.

The book is accompanied by the publication of the main regulatory documents that specify military orientology education in the Russian Imperial Army, lists of graduates of military orientology educational institutions and their subsequent service as well as rare photographs from state archives and private collections.

Здание бывшей гауптвахты Второй Омской крепости (слева), в котором располагалась Омская Азиатская школа. Фото И. Кесслера, 1880-е гг. Фонд Омского государственного историко-краеведческого музея. ОМК 4048/6

Искандер Батыршин, выпускник Неплюевского военного училища (вып. 1836 г.)

Вид Неплюевского кадетского корпуса в г. Оренбурге

М. А. Гамазов, директор учебного отделения восточных языков Азиатского департамента МИД

И. Г. Нофаль, преподаватель арабского языка и мусульманского права учебного отделения восточных языков Азиатского департамента МИД

Здание на ул. Большая Морская, д. 20 (современный вид), где располагалось учебное отделение восточных языков Азиатского департамента МИД

Экзаменационная ведомость офицеров-слушателей I курса офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28. Ч. 2. (1894 г.). Л. 53

Штабс-капитан А. И. Ияс в восточном наряде, выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (вып. 1898 г.). Коллекция Дж. Чаленко

Штабс-капитан Н. Ф. Зайцев, выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (вып. 1898 г.)

Штабс-капитан К. Н. Смирнов, выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (вып. 1903 г.)

Рисунок знака для окончивших курс учебного отделения восточных языков Азиатского департамента МИД

Вид знака для окончивших курс учебного отделения восточных языков Азиатского департамента МИД

Фотография участников празднования 25-летия офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (19 ноября 1908 г.). Первый ряд (сидящие, слева направо): поручик Иванченко, Котляров, штабс-капитан П. Н. Мариамбей, поручики А. М. Султан-Сейдалин, Е. Ф. Трентовиус, подпоручик Ю. В. Макаров; второй ряд (сидящие): Ахун Баязитов, полковник А. Давлетшин, К. Г. Вамваки, профессор В. А. Жуковский, К. Э. Аргиропуло, полковник С. В. Цейль, А. А. Нератов, М. И. Муромцов, Д. М. Левшин, Клименко, Мирза Абдинов, В. О. Клемм; третий ряд (стоящие): капитаны А. И. Термен, Н. Н. Иомудский, подполковник А. Е. Снесарев, штабс-капитан В. В. Кричевский, полковник В. А. Карликов, штабс-капитаны Н. Н. Малиновский, Н. П. Мамонтов, ротмистр Н. Ф. Зайцев, штабс-капитаны Н. В. Терлецкий, К. И. Карташевский, Стребулаев, капитан В. В. Добромыслов; четвертый ряд (стоящие): Робертс, штабс-капитан А. С. Матиясевич, Никитин, Дмитриев, Вейндлих, штабс-ротмистр К. К. Фромм, Серафимов, Гильденбрандт, Удинцов, подъесаул Г. Т. Кожевников, Успенский, штабс-капитан Васильев

Полковник М. А. Терентьев, военный историк и востоковед

Кульджинская школа переводчиков в г. Кульдже, китайская провинция Синьцзян

«Японский переводчик» издания Главного штаба (1887 г.)

Записка В. П. Панаева в ГУГШ о русско-японских разговорниках

«Словарь монгольских терминов», составленный ротмистром А. М. Барановым

Проект нагрудного знака для выпускников Ташкентской офицерской школы восточных языков (ок. 1909 г., Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 153)

Первый выпуск слушателей Ташкентской офицерской школы восточных языков (1897–1899). Первый ряд (справа налево) – Генерального штаба подполковник А. А. Полозов, практикант языка индустани Кабир-шах Мустафинов, подполковник И. Д. Ягелло, Генерального штаба капитан Д. Я. Федоров

Второй выпуск слушателей Ташкентской офицерской школы восточных языков (1899–1901)

Третий выпуск слушателей Ташкентской офицерской школы восточных языков (1901–1903)

Обложка журнала «Вестник Ташкентской офицерской школы восточных языков»

Туркменского конного дивизиона штабс-ротмистр А. В. Мединский, слушатель китайского отделения Ташкентской офицерской школы восточных языков. Личная коллекция Т. А. Вавиловой

Рекламный проспект изданий штаба Туркестанского военного округа

«Персидский (фарсидский) переводчик», изданный штабом Туркестанского военного округа (1907)

«Краткая грамматика и словарь афганского языка», изданные штабом Туркестанского военного округа (1908)

«Краткая грамматика и словарь шугнанского наречия», изданные штабом Туркестанского военного округа (1908)

«Краткая грамматика и словарь читральского языка», изданные штабом Туркестанского военного округа (1908)

Лист из «коллекции картин Делмаса», использовавшейся в качестве наглядного учебного пособия в Ташкентской офицерской школе восточных языков

Вид на г. Владивосток

Здание Восточного института во Владивостоке

Первый директор Восточного института, профессор монгольской и калмыцкой словесности А. М. Позднеев

А. В. Рудаков, профессор китайской словесности, директор Восточного института (1906–1917)

Г. В. Подставин, профессор корейской словесности Восточного института

Е. Г. Спальвин, профессор японской словесности Восточного института

Преподаватели, студенты и офицеры-слушатели первого набора в Восточный институт (ок. 1899 г.)

Групповая фотография преподавателей, студентов и офицеров слушателей. Выпуск 1908 г. РГИА ДВ. Ф. Р-4726. Оп. 1. Д. 52

Отчетная работа по итогам зарубежной стажировки слушателя Восточного института поручика В. Д. Песоцкого «Пути сообщения в Корее». РГВИА. Ф. 1558. Оп. 3. Д. 20. Л. 104

Маршруты офицерам Восточного института, командируемым за границу для усовершенствования в изучаемых языках в 1911 г. РГВИА. Ф. 1558. Оп. 3. Д. 20. Л. 62

Нагрудный знак выпусника Восточного института

Выпускник Восточного института штабс-капитан П. В. Шкуркин в период службы в нелегальной разведке в Маньчжурии (ок. 1908 г.). ShFEA

Аттестат П. В. Шкуркина об окончании Восточного института. ShFEA

Преподаватель Гиринского филологического училища П. В. Шкуркин (ок. 1907 г.). ShFEA

Групповая фотография профессоров, преподавателей, руководства офицерского отделения и офицеров-выпускников у здания Владивостокского Военного собрания. Выпуск 1910 г. РГИА ДВ. Ф. Р-4726. Оп. 1. Д. 52а

Рапорт заведующего офицерами-слушателями Восточного института на имя начальника штаба Омского военного округа. РГВИА. Ф. 1450. Оп. 7. Д. 24. Л. 21

Штаб Владивостокской крепости

Офицеры русской военной разведки в Китае и члены их семей. Сверху – Российский императорский консул в Гирине статский советник (он же – Генерального штаба полковник) М. А. Соковнин; первый ряд сверху (слева направо): гувернантка консула, Володя и Елена Васильевна Шкуркины, находящийся в распоряжении военного агента в Китае коллежский асессор (ротмистр) Левандовский; второй ряд: жена капитана В. И. Надарова, секретарь консульства в Гирине, титулярный советник А. фон Ландезен, военный агент в Китае Генерального штаба полковник Л. Г. Корнилов; третий ряд: жена М. А. Соковнина, жена А. фон Ландезена, вице-консул в Гирине, коллежский асессор Заплатынский; нижний ряд: штабс-капитан Н. Н. Стромилов, выпускник офицерского отделения Восточного института, дочь М. А. Соковнина, сыновья и жена Заплатынского. Фотография П. В. Шкуркина, г. Гирин, 1908 г. ShFEA

Н. А. Спешнев, выпускник офицерского отделения Восточного института (вып. 1910 г.)

Рисунок нагрудного знака для офицеров-переводчиков

Нагрудный знак офицера-переводчика (языки Ближнего Востока)

Краткое описание нагрудного знака для офицеров-переводчиков

Рапорт русского военного агента в Турции «Желательные изменения в положении об изучении офицерами турецкого языка» (1914). РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273. Л. 124

Донесение заведующего окружной подготовительной школы восточных языков Кавказского военного округа на имя делопроизводителя Азиатской части Главного штаба. РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273. Л. 124

Примечания

1

В настоящей работе применительно к военным специалистам с высшим военно-востоковедным образованием в качестве синонимичных используются названия – офицер-востоковед, офицер-восточник и офицер-ориенталист, – по примеру того, как они использовались в русской императорской армии.

2

См.: Материалы для истории факультета восточных языков: [в 4 т.]. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1905. Т. I. 1851–1864 гг. С. 301–302.

3

Там, где имелась необходимость дополнить историческое географическое название современным, использовались сведения из специализированных справочников: Словарь географических названий Китая: [в 3 т.] / Ин-т Дальнего Востока АН СССР; [Сост. Я. А. Миропольский, Г. Е. Тихонова]. М.: Наука, 1984. 848, 258 с.; Словарь географических названий Кореи / Г. Е. Тихонова, Я. А. Миропольский; Гл. упр. геодезии и картографии при Совете Министров СССР. М.: Наука, 1973. 560 с.; Словарь географических названий Афганистана / Гл. упр. геодезии и картографии при Совете Министров СССР; [Сост. Гаврилова С. С., Ежов Г. П.]. М.: ЦНИИГАИК., 1988. 383, [1] с., и др.

4

За время существования школы ее название несколько раз менялось: Омская Азиатская школа, Омское азиатское училище, Русско-киргизское училище и Омское училище азиатских языков. Cм.: Баринова К. В. К 220-летию Омской Азиатской школы (по материалам фондов Исторического архива Омской области) // Казахи России: история и современность: материалы Международной научно-практической конференции (20–22 мая 2009 г., Омск). Т. 1–2. Омск: Изд-во Ом. гос. ун-та им. Ф. М. Достоевского, 2010. Т. 2. С. 242–247.

5

Поездка стала первой глубинной разведкой подступов к Центральному Тянь-Шаню и рекогносцировкой путей, ведущих в Восточный Туркестан со стороны Западной Сибири. См.: РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 20648. Л. 1–49 об. Маршрут Омского военно-сиротского отделения смотрительского помощника 14-го класса Лещева, командированного в 1821 году из крепости Семипалатинской при купеческом караване под прикрытием казачьего отряда Киргизской степью по тракту к городу Кашкару.

6

Веселовский Н. И. Сведения об официальном преподавании восточных языков в России. СПб.: Тип. бр. Пантелеевых, 1879. С. 57.

7

Переписка Александра Гумбольдта с учеными и государственными деятелями России / [Ред. коллегия: Д. И. Щербаков (отв. ред.) и др.]; [Акад. наук СССР. Ин-т истории естествознания и техники]. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1962. С. 80.

8

Основано на базе Омского войскового казачьего училища (1813–1826).

9

Краткий исторический очерк Первого Сибирского императора Александра I кадетского корпуса. 1813–1913. М.: [Б. и.], 1915. С. 33.

10

Там же. С. 38.

11

С введением в России в 1810 г. системы военных поселений дети военных поселян были выделены в особую категорию «кантонистов». Они считались «собственностью» государства и содержались за его счет. Кантонисты старшего возраста для получения общего и военного образования поступали в резервные части. В 1826 г. школы при гарнизонных полках («военно-сиротские отделения») были преобразованы в роты, полубатальоны и батальоны военных кантонистов.

12

Гефнер О. В. Военные и культура в Западной Сибири в последней трети XIX – начале XX в. / О. В. Гефнер. Омск: Изд-во ФГОУ ВПО ОмГАУ, 2004. С. 107.

13

Положение об особом отделении при Омском батальоне военных кантонистов для приготовления переводчиков. СПб.: Тип. Департамента военных поселений, 1850. С. 3.

14

Зауряд-офицер – в русской императорской армии военнослужащий, занимавший офицерскую должность, но не имевший офицерского чина.

15

Положение об особом отделении при Омском батальоне военных кантонистов для приготовления переводчиков. СПб.: Тип. Департамента военных поселений, 1850. С. 7.

16

См.: Веселовский Н. И. Сведения об официальном преподавании восточных языков в России. СПб.: Тип. бр. Пантелеевых, 1879. С. 58. Н. И. Веселовский не до конца разобрался в системе военно-учебных заведений, существовавших в Омске в 1850-х – 1860-х гг. Омскую военно-начальную школу он именовал «Омским училищем», ошибочно полагая, что оно берет свое начало от училища Сибирского линейного казачьего войска.

17

Военные прогимназии были учреждены в 1867 г. для подготовки воспитанников из числа детей офицеров и чиновников к поступлению в юнкерские училища или (менее успешных) в специальные школы военного ведомства, готовившие унтер-офицеров для нестроевых должностей. С 1874 г. программы военных прогимназий были перестроены для подготовки выпускников в юнкерские училища. Срок обучения составлял четыре года. Выпускники военных прогимназий выходили на службу унтер-офицерами, с 1874 г. – с правами вольноопределяющихся 3-го разряда, а также могли переводиться в учительские семинарии и военные гимназии. После преобразования в 1882 г. военных гимназий в кадетские корпуса военные прогимназии были закрыты.

18

Н. И. Веселовский ошибочно указывал, что в программу Омской военной прогимназии было включено изучение татарского и монгольского языков. См.: Веселовский Н. И. Сведения об официальном преподавании восточных языков в России. СПб.: Тип. бр. Пантелеевых, 1879. С. 58.

19

Записка Авилова. Л. 346 об.

20

В 1844–1866 гг. и 1882–1917 гг. училище носило название Оренбургский Неплюевский кадетский корпус, в период между указанными датами – Оренбургская военная гимназия.

21

Оренбургская экспедиция (с 1737 г. – Оренбургская комиссия, 1734–1744) – государственное учреждение, ведавшее административным управлением коренных народов Оренбургского края, вопросами обороны российских приграничных районов и организацией торговли с народами Средней Азии.

22

Краткий очерк истории Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса. Оренбург: Тип. А. Н. Гаврилова, 1913. С. 3. О деятельности И. И. Неплюева см.: Витевский В. Н. И. И. Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе до 1758 г.: Ист. моногр. В. Н. Витевского [в 5 т.] / В. Н. Витевский. Казань: Типо-лит. В. М. Ключникова, 1889–1897.

23

Краткий очерк истории Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса. Оренбург: Тип. А. Н. Гаврилова, 1913. С. 5.

24

Иррегулярные войска – войска, не имевшие правильной организации или по комплектованию, организации и обучению значительно отличавшиеся от регулярных войск. В русской императорской армии к иррегулярным войскам относились казачьи войска (до 1874 г.) и инородческие части.

25

РГВИА. Ф. 1754. Оп. 1. Д. 1. Л. 35 об. Описание торжественного акта открытия в Оренбурге Неплюевского военного училища.

26

Встречающиеся в литературе сведения, что Неплюевское военное училище явилось первым военно-учебным заведением, где в обязательном порядке изучались восточные языки (см.: Матвиевская Г. П. Оренбургский Неплюевский кадетский корпус. Очерк истории. М.: Изд. дом Академии Естествознания, 2016. С. 13), нельзя считать обоснованными. Как уже было отмечено выше, первым подобным заведением в России явилась Омская Азиатская школа.

27

Кононов А. Н. История изучения тюркских языков в России: Дооктябрьский период / АН СССР. Ин-т востоковедения. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1972. С. 189.

28

РГВИА. Ф. 1754. Оп. 1. Д. 1. Л. 13. Описание торжественного акта открытия в Оренбурге Неплюевского военного училища.

29

Кантон – военно-административная единица на территории Башкортостана (17981865 гг.). 9-й кантон находился на территории Оренбургского уезда Оренбургской губернии.

30

Матвиевская Г. П. Оренбургский Неплюевский кадетский корпус. Очерк истории. М.: Изд. дом Академии Естествознания, 2016. С. 16.

31

Учебник издан в Оренбурге в 1859 г. и переиздан в Казани в 1869 г.

32

Самоучитель издан в Казани в 1885 г. с последующим переизданием в 1893 г.

33

Кукляшев С.-Д. Татарская хрестоматия, составленная Салих-Джаном Кукляшевым, коллежским советником, старшим учителем арабского и персидского языков при Оренбургском Неплюевском кадетском корпусе. Казань: Унив. тип., 1859. [2], IV, 126 с.

34

Цит. по: Матвиевская Г. П. Оренбургский Неплюевский кадетский корпус. Очерк истории. М.: Изд. дом Академии Естествознания, 2016. С. 28.

35

Кононов А. Н. История изучения тюркских языков в России: Дооктябрьский период / АН СССР. Ин-т востоковедения. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1972. С. 189.

36

Иванов М. И. Татарская грамматика, составленная Мартинианом Ивановым. Казань: Тип. Имп. Казан. ун-та, 1842. [12], IV, 341 с.

37

Иванов М. И. Татарская хрестоматия, составленная Мартинианом Ивановым. Казань: Тип. Имп. Казан. ун-та, 1842. 8, VII с., 192, 174 с.

38

Записка Симонова. Л. 1 об.

39

Аурова Н. Н. Система военного образования в России: кадетские корпуса во второй половине XVIII – первой половине XIX века / / Аурова Н. Н.; Ин-т рос. истории. Рос. акад. наук. М.: [Ин-т рос. истории РАН], 2003. С. 85.

40

Записка Симонова. Л. 2.

41

Цит. по: Матвиевская Г. П. Оренбургский Неплюевский кадетский корпус. Очерк истории. М.: Изд. дом Академии Естествознания, 2016. С. 93.

42

Матвиевская Г. П. Оренбургский Неплюевский кадетский корпус. Очерк истории. М.: Изд. дом Академии Естествознания, 2016. С. 93.

43

РГВИА. Ф. 725. Оп. 6. Д. 3. Л. 359 об. Об учреждении особых отделений при Оренбургской и Омской военных прогимназиях для приготовления переводчиков восточных языков. Доклад в Военный Совет № 134 от 12 июля 1868 г.

44

Крыжановский Николай Андреевич (1818–1888) – генерал-адъютант, генерал от артиллерии. Оренбургский генерал-губернатор и командующий войсками Оренбургского военного округа (1866–1881). Видный администратор Оренбургского края, особое внимание обращал на распространение общего и военного образования. При нем были основаны Оренбургское юнкерское военное училище и Оренбургская военная прогимназия.

45

Записка Авилова. Л. 342 об. – 343.

46

Там же. Л. 343 об. К записке Авилова приложено мнение профессора В. В. Григорьева (Л. 358–358 об.). Примечательно, что Григорьев предлагал отказаться от подготовки военных переводчиков восточных языков и заменить их чиновниками, владеющими восточными языками. «На что дипломатическому агенту или административному чиновнику переводчик, – задавался он вопросом, – когда агент и чиновник эти сами умеют говорить и писать на тех языках, знание которых нужно им по службе». Здесь в Григорьеве, как в специалисте вопроса, больше сказывается академический, нежели практический опыт языковой деятельности. В знании и использовании иностранного языка Григорьев не делал разницы между профессиональной и вспомогательной функциями, между профессией и навыком. Сами переводчики для него – «это паразиты, зло, не масло, а песок в машине администрации». Григорьев также исключал возможность какого-либо участия правительства в поднятии престижа профессии переводчика: «Устранить невыгодность службы в должности переводчика восточных языков – не в силах правительства: это потребовало бы денежных расходов несообразных ни с какими существующими тратами, даже с тратами акцизного управления». Эта мысль весьма понравилась чиновнику военного ведомства, выделившему ее в тексте записки отдельной пометкой.

47

Записка Авилова. Л. 346.

48

Военный Совет – коллегиальный орган Военного министерства, наделенный правом законодательной инициативы; подчинялся непосредственно императору, в круг его обязанностей входило обсуждение вопросов военного законодательства, решение наиболее важных хозяйственных дел, вопросов по устройству и организации армии и др.

49

РГВИА. Ф. 725. Оп. 6. Д. 3. Л. 358–362 об.

50

РГВИА. Ф. 725. Оп. 6. Д. 3. Л. 363–365. Проект Положения об особых отделениях при Оренбургской и Омской военных прогимназиях для приготовления переводчиков восточных языков.

51

РГВИА. Ф. 725. Оп. 11. Д. 152. Л. 12–13. Отношение командующего войсками Оренбургского военного округа на имя начальника Главного управления военно-учебных заведений.

52

Там же. Л. 4–4 об.

53

РГВИА. Ф. 725. Оп. 11. Д. 152. Л. 4–4 об.

54

Там же. Д. 151. Л. 1. Рапорт директора Оренбургской прогимназии в Главное управление военно-учебных заведений, 15 марта 1873 г.

55

Там же. Л. 3.

56

См.: Аму-Дарьинская экспедиция. I. [Столетов Н. Г.]. Из донесений вице-председателю Общества начальника экспедиции Генерального штаба полковника Н. Г. Столетова // ИИРГО. 1874. Т. X, № 7. С. 238–239.

57

В начале 1850-х гг. штатные должности письменных переводчиков имелись при дипломатической канцелярии командующего Отдельным Кавказским корпусом, которые занимали майор И. Л. Цилосани (турецкий и арабский языки) и Мирза Фетх Али Ахундов (персидский и татарский языки). При отделе Генерального штаба в Тифлисе также имелись две штатные должности переводчиков, которые занимали офицеры Конно-мусульманского полка – майор Мирза Маггарем и поручик Магад Айгуни. Кроме того, по одной штатной должности письменных переводчиков имелось при штабе войск Кавказской линии в Ставрополе и при штабе командующего войсками в Прикаспийском крае в Темир-Хан-Шуре.

58

При составлении истории восточного отделения Новочеркасской войсковой гимназии использованы документы РГВИА (Ф. 1. Канцелярия Военного министерства) и работа священника Иоанна Артинского. – Очерк истории Новочеркасской войсковой гимназии / Сост. свящ. И. Артинский. Новочеркасск: Обл. В. Д. тип., 1907. V, 2–469, [4] с.

59

Текст документа публикуется в Прил. № 11 настоящего издания.

60

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 16088. Л. 29–29 об. Докладная записка канцелярии Военного министерства. Об учреждении отделения восточных языков при Новочеркасской гимназии, июль 1850 г.

61

Там же. Л. 25 об. Доклад по Департаменту военных поселений, 22 июня 1850 г.

62

Там же. Л. 19 об. Рапорт наказного атамана Войска Донского военному министру, 5 ноября 1846 г.

63

Там же. Л. 20 об.

64

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 16088. Л. 26. Доклад по Департаменту военных поселений, 22 июня 1850 г.

65

Там же. Л. 35. Отношение военного министра на имя начальника Департамента военных поселений, 21 сентября 1850 г.

66

Хорунжий – обер-офицерский чин в казачьих войсках, закрепленный в Табели о рангах в 1722 г. в XIV классе, c 1884 г. – в XII классе; соответствовал подпоручику в пехоте и корнету в кавалерии.

67

Урядник – унтер-офицерский чин в казачьих войсках.

68

Артинский И. Очерк истории Новочеркасской войсковой гимназии / Сост. свящ. И. Артинский. Новочеркасск: Обл. В. Д. тип., 1907. С. 136.

69

См.: Артинский И. Очерк истории Новочеркасской войсковой гимназии / Сост. свящ. И. Артинский. Новочеркасск: Обл. В. Д. тип., 1907. С. 213.

70

Прием воспитанников на восточное отделение из числа вакансий Черноморского казачьего войска состоялся в 1854 г. Право отбора кандидатов в воспитанники было предоставлено директору Екатеринодарской гимназии с утверждением наказным атаманом Черноморского казачьего войска.

71

Частное домовладение подполковника Ф. И. Ушакова, снятое в аренду за 1000 руб. серебром в год. В последний период деятельности отделение располагалось в частном доме, принадлежавшем генерал-майору Ф. И. Шумкову.

72

Артинский И. Очерк истории Новочеркасской войсковой гимназии / Сост. свящ. И. Артинский. Новочеркасск: Обл. В. Д. тип., 1907. С. 213. С. 141–142.

73

Там же. С. 170.

74

Пржецлавский П.-П. Г. Дагестан, его нравы и обычаи // Вестник Европы. 1867. № 9. С. 180.

75

См.: Козубский Е. И. Историческая записка о первом десятилетии Темир-Хан-Шуринского реального училища, 1880–1889. Порт-Петровск: Тип. А. М. Михайлова, 1890. 211 с.

76

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 27957. Л. 1 об. Доклад по Главному управлению иррегулярных войск. О закрытии отделения восточных языков при Новочеркасской гимназии Войска Донского, 18 сентября 1867 г.

77

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48. Л. 27–27 об. Докладная записка Главного управления казачьих войск в Главный штаб, 8 декабря 1881 г.

78

Там же.

79

Там же.

80

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 27957. Л. 18 об. – 19 об. Доклад по Главному управлению иррегулярных войск. О закрытии отделения восточных языков при Новочеркасской гимназии Войска Донского, 18 сентября 1867 г.

81

П. М. Власов занимал различные дипломатические должности: генеральный консул в Мешхеде (1888–1897), глава российской чрезвычайной миссии в Аддис-Абебе (18971900), российский посланник в Черногории (1900–1902), Персии (1902–1905).

82

В 1911 г. в связи с открытием в Тифлисе окружной подготовительной школы восточных языков генерал-майор Драчев предложил штабу Кавказского военного округа свою кандидатуру в качестве преподавателя турецкого языка. См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 102.

83

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48 (1881 г.). Л. 21. Пометка военного министра П. С. Ванновского на докладной записке по Главному штабу, 24 ноября 1881 г.

84

Там же. Л. 172 об. – 173. Письмо командующего войсками Кавказского военного округа начальнику Главного штаба, 5 августа 1884 г.

85

Примечательно, что курсы турецкого языка в ИВА остались незамеченными как в официальной истории академии, составленной генералом Н. П. Глиноецким, так и в работе академика А. Н. Кононова по истории изучения тюркских языков в России. Небольшое упоминание о них имеется в работе Н. И. Веселовского: Сведения об официальном преподавании восточных языков в России. СПб.: Тип. бр. Пантелеевых, 1879. С. 57. Краткие сведения о курсах также приводятся в работе: История отечественного востоковедения (2). С. 138.

86

РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Д. 377. Л. 1–1 об. Военный министр директору Императорской военной академии, 9 декабря 1853 г.

87

РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Д. 377. Л. 4.

88

Там же. Л. 6–6 об. Рапорт директора Императорской военной академии военному министру, 12 декабря 1853 г.

89

РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Д. 377. Л. 7. Об открытии кафедры турецкого языка. Отношение военного министра на имя директора Императорской военной академии, 16 декабря 1853 г.

90

Там же. Л. 8. Приказ по ИВА № 34 от 20 декабря 1853 г. На приказе стоят отметки профессоров и преподавателей академии об ознакомлении, среди них и пометка полковника Д. А. Милютина – «читал».

91

Там же. Л. 9–9 об. Рапорт вице-директора Императорской военной академии, 18 декабря 1853 г.

92

Там же. Л. 11. Список офицерам Гвардейского Генерального штаба и Генерального штаба, изъявившим желание слушать в Императорской военной академии лекции турецкого языка.

93

К примеру, см.: Беренс А. И. Кабилия в 1857 г. // Воен. сб. 1858. № 4. С. 247–274; № 5. С. 121–172; № 6. С. 449–486; Обзор известий о русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Вып. 1–3. СПб.: [Б. и.], 1878.

94

РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Д. 377. Л. 14–15. Военный министр директору Императорской военной академии, 10 января 1854 г.

95

Сенковский О. И. Карманная книга для русских воинов в турецких походах: Ч. 1. Разговоры российско-турецкие; Словарь российско-турецкий употребительнейших слов; Ч. 2. Основные правила турецкого разговорного языка / [О. И. Сенковский]. СПб.: Тип. Деп. нар. просв., 1828–1829. II, 107; 76 с.

96

Кононов А. Н. История изучения тюркских языков в России: Дооктябрьский период / АН СССР. Ин-т востоковедения. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1972. С. 226–227.

97

Точное название изданных лекций: Казем-Бек А. К. Учебные пособия для временного курса турецкого языка, с Высочайшего разрешения открытого в Императорской Военной академии: [в 3 ч.] / [Соч.] Проф. Имп. С.-Петерб. ун-та, д. с. с. мирзою Александром Казем-Беком. СПб.: [Литогр. в ИВА], 1854. 300 с.

98

С 1882 г. – стипендии графа Муравьева-Амурского и графа Игнатьева.

99

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 7. Докладная записка начальника Главного штаба на имя военного министра, 4 апреля 1896 г.

100

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 10 об. Доклад по Главному штабу на Высочайшее имя, 8 апреля 1896 г.

101

См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 12. Д. 12730. Послужной список генерал-майора Услара, сост. 1 января 1875 г.

102

Деятельность П. К. Услара в области изучения кавказских языков достаточно подробно рассмотрена в работе: Магометов А. А. П. К. Услар – исследователь дагестанских языков. Махачкала: Дагучпедгиз, 1979. 100 с.

103

Табасаранская грамматика по рукописи Услара издана дагестановедом А. А. Магометовым. См.: Табасаранский язык: (Исследование и тексты) / Акад. наук Груз. ССР. Ин-т языкознания. Тбилиси: Мецниереба, 1965. XVI, 398 с.

104

Работы Услара были опубликованы под названием: Этнография Кавказа / Языкознание / П. К. Услар; [С вступ. статьями М. Р. Завадского. К т. 1–4].: [в 6 т.]. Тифлис: Упр. Кавк. учеб. округа, 1887–1896. Издание состояло из следующих томов: I. Абхазский язык (1887); II. Чеченский язык (1888); III. Аварский язык (1889); IV. Лакский язык (1890); V. Хюркилинский язык (1892); VI. Кюринский язык (1896).

105

Леонтович С. Краткий русско-ороченский словарь с грамматической заметкой: Наречие бассейна р. Тумнин, впадающей в Татарский пролив, севернее Императорской гавани / Сост. Сергей Леонтович. Владивосток: Тип. Н. В. Ремезова, 1896. 147 с.; (Зап. О-ва изучения Амурского края, Фил. Отд. Приамурского отдела Имп. Русского географ. о-ва; Т. 5, вып. 2).

106

Краткий русско-ороченский словарь / Сост. прот. А. Протодиаконов. Казань: Православное миссионерское общество, 1888. 48 с.

107

Старчевский Альберт Викентьевич (1818–1901) – журналист, историк русской литературы, публицист, переводчик. С конца 1840-х гг. принимал участие в редактировании «Библиотеки для чтения», редактировал «Справочный энциклопедический словарь» Крайя (1848–1853), редактор «Сына Отечества» (1856–1870), ряда периодических изданий (18731885). Автор различного рода «Переводчиков», «Спутников» и «Толмачей» с восточных языков.

108

Положительные отзывы на «Спутник русского человека по Средней Азии» были сделаны известным востоковедом Н. Ф. Петровским в газетах «Голос» (1878, № 259) и «Туркестанские ведомости» (1878, № 27).

109

Аванпост – передовой сторожевой пост (отряд) боевого охранения, вынесенный на удаление от основных сил. Аванпостная цепь – расположение стрелков в цепи на аванпосту.

110

Мехмед Али-паша (наст. имя – Карл Детрoα, 1827–1878) – османский офицер немецкого происхождения, турецкий маршал (1877). Командующий одной из турецких армий в период русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

111

Записка Бильдерлинга. Л. 4.

112

Там же. Л. 3 об.

113

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 36 (1886 г.). Л. 17. Докладная записка по Главному штабу, 4 февраля 1886 г.

114

Там же. Л. 17 об.

115

При издании название «Самоучитель» заменили на «Переводчик».

116

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 36 (1886 г.). Л. 27. Докладная записка по Главному штабу, 27 октября 1886 г.

117

Азиатская часть Главного штаба – орган военного управления, созданный в 1867 г. для решения административных задач в азиатских военных округах и военно-народного управления на Кавказе и в Средней Азии. В сферу деятельности входили также вопросы обустройства границ в Азии, организация военно-ученых экспедиций, подготовка военно-востоковедных кадров и др. В разное время имела названия: Азиатская часть (1867–1903, 1910–1918), Азиатский отдел (1903–1910).

118

Пароход «Тамань» спущен на воду в 1849 г., исключен из сил флота в 1896 г. Находился в составе Черноморского флота, после русско-турецкой войны 1877–1878 гг. использовался в качестве парохода-стационера в порту Константинополя и находился в распоряжении российского посла. В октябре 1881 – сентябре 1882 г. пароходом командовал капитан II ранга C. О. Макаров, который проводил в этот период важные гидрографические исследования пролива Босфор.

119

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 36 (1886 г.). Л. 69. Военный агент в Константинополе в канцелярию ВУК Главного штаба, 16 апреля 1887 г.

120

РГВИА. Ф. 401. Оп. 3. Д. 73 (1878 г.). Л. 1–1 об. Письмо А. В. Старчевского на имя Н. Н. Обручева, 9 октября 1878 г.

121

Беллью Генри (Henry Walter Bellew, 1834–1892) – британский военный врач, родился в Индии в семье британского офицера. Участник Крымской войны, с 1855 г. на службе в индо-британской армии. Участник дипломатической миссии в Афганистан (1857) к кашгарскому правителю Якуб-беку (1873–1874). В период службы на границе с Афганистаном самостоятельно изучил язык пушту и издал по этому языку несколько лингвистических работ.

122

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 73 (1878 г.). Л. 1–1 об. Отзыв И. П. Минаева на работу А. В. Старчевского.

123

Имеется в виду работа Г. Беллью: A Dictionary of the Pukkhto or Pukshto Language, in which the words are traced to their sources in the Indian and Persian languages. London, Thacker & Co., 1867.

124

РГВИА. Ф. 401. Оп. 1. Д. 36 (1886 г.). Л. 44 об. Рапорт штаб-офицера для поручений при штабе Приамурского военного округа Генерального штаба подполковника Волошинова управляющему делами ВУК Главного штаба, 13 ноября 1886 г.

125

Там же. Л. 46–46 об. Докладная записка по Главному штабу, 30 ноября 1886 г.

126

См.: Ханиуда. Японский переводчик / Зав. канцелярией рус. консула в Иокогаме Ханиуда. СПб.: Воен. – учен. ком. Гл. штаба, 1887. [2], IV, 80 с.

127

См.: Позднеев А. М. Монголо-бурятский переводчик / Предисл. ред.: Ген. штаба полк. Николай Волошинов. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1891. XVIII, 108 с.; Позднеев А. М. Русско-монголо-бурятский переводчик / [А. Позднеев]; [Ред.: Н. А. Волошинов]. 2-е изд. СПб.: Столич. скоропеч., 1898. XVIII, 108, II с.

128

См.: Ханиуда. Японский переводчик / Предисл.: Ген. штаба полк. Адабаш. 2-е изд. СПб.: Воен. – учен. ком. Гл. штаба, 1904. [4], 76 с. В период войны с Японией было опубликовано еще два исправленных и дополненных издания «Японского переводчика»: 3-е (1904) и 4-е (1905).

129

Де-Ливрон А. А. Русско-японский словарь / Сост. А. А. Де-Ливрон. 2-е изд. СПб.: Южно-рус. кн-во Ф. А. Иогансон, 1904. 251 с.

130

Панаев Владимир Павлович (1872 – после 1934 г.) – лингвист, востоковед, художник. Образование получил в Московском университете, служил в Главном управлении уделов, Мариинском ведомстве, с 1920 г. – на пенсии. В августе 1930 г. арестован и заключен в Бутырскую тюрьму, приговорен к 5 годам исправительно-трудовых лагерей. В 1931 г. после пересмотра дела освобожден досрочно с ограничением проживания на оставшийся срок. Поселился в г. Борисоглебске.

131

См.: Куроно И., Панаев В. П. Военный русско-японский толмач и краткий систематический словарь. СПб.: Тип. Мин-ва фин. (В. Киршбаума), 1904. [4], IV, 68 с. Тираж толмача (4 тыс. экз.) был преподнесен императрицей Александрой Федоровной в качестве дара действующей армии на Дальнем Востоке. Толмач был переиздан в 1904 г. См.: Куроно И., Панаев В. П. Военный русско-японский толмач и краткий систематический словарь: С применением японск. шрифта «катакана» и «иероглифов». 2-е изд. [СПб.]: Тип. В. Киршбаума, 1904. [2], IV, [2], 133 с. Куроно Иосибуми (1859–1918) – ориенталист, преподаватель японского языка в Санкт-Петербургском университете (1888–1916).

132

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 4377. Л. 702 об. Панаев В. П. Краткая история введения японского переводчика издания Главного штаба и военного русско-японского толмача В. П. Панаева на театр военных действий последней русско-японской войны.

133

Там же. Л. 475 об. Докладная записка по ГУГШ, 29 сентября 1909 г.

134

Там же. Л. 476.

135

Разведчику в Корее. (Русско-корейский словарь). СПб.: Воен. – стат. отд. Гл. штаба, 1904. 84 с.

136

Второе, исправленное и значительно дополненное, издание словаря вышло в 1888 г.

137

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 10 (1886). Л. 14. Рапорт состоящего в распоряжении военного агента в Константинополе управляющему делами ВУК Главного штаба, 20 марта 1886 г.

138

Деятельность курсов нашла освещение в ряде исторических работ и исследований: Певцов М. Г. Офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел и их воспитанники. (Краткий очерк) // Воен. сб. 1902. № 10. С. 185–199; М[алинов]ский Н. Н. К 25-летию офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел // Русский инвалид. 1908. № 192; Терлецкий Н. К 25-летию курса восточных языков (19 ноября 1908 г.) // Русский инвалид. 1908. № 253; Мариамбей П. 25-летие офицерских курсов восточных языков // Русский инвалид. 1908. № 262; Снесарев А. Е. 25-летие офицерских курсов восточных языков // Голос правды. 1908. № 950; Рыженков М. Р. Изучение восточных языков в системе военного ведомства в начале XX в. // Анналы. М., 1996. Вып. 3. С. 80–90; Воевода Е. В. Офицерский курс при учебном отделении восточных языков МИД Российской империи // Военно-исторический журнал. 2010. № 4. С. 21–24; Сумарокова О. Л. Языковая подготовка военных специалистов Российской империи для службы в Туркестанском крае в конце XIX – начале XX в. // Вестник КРСУ. 2015. Т. 15. № 6. С. 113–116.

139

АВПРИ. Ф. 153. Оп. 668. Д. 97. Л. 6.

140

Гамазов Матвей Авелевич (1812–1893) – тайный советник, ориенталист и переводчик, управляющий учебным отделением Азиатского департамента МИД (1872–1893).

141

Иванов Иван Александрович (1835–1908) – тайный советник, выпускник учебного отделения восточных языков (1860), управляющий отделением (1894–1905).

142

Жуковский Валентин Алексеевич (1858–1918) – выдающийся русский востоковед, член-корреспондент Российской академии наук, заведующий учебным отделением МИД.

143

Нофаль (Nauphal) Ирений Георгиевич (1835–1902) – действительный статский советник, востоковед, исследователь мусульманского права. Родился в Дамаске, происходил из известной арабско-христианской фамилии, востоковедное образование получил в Великобритании и Франции. С 1863 г. состоял штатным преподавателем учебного отделения восточных языков Азиатского департамента МИД.

144

Абединов Мирза Казем-Бек (1855–1912) – статский советник, перс по происхождению, с 1867 г. преподаватель языка фарси на учебном отделении восточных языков Азиатского департамента МИД.

145

Александр Фардис Эфенди – бывший турецкий подданный греческого происхождения, с 1876 г. преподаватель турецкого языка на учебном отделении восточных языков Азиатского департамента МИД.

146

Чиркин С. В. Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата / С. В. Чиркин. М.: Рус. путь, 2006 (Ульяновск: Ульяновский Дом печати). С. 12.

147

Там же. С. 13.

148

Здание сохранилось до наших дней, и его фотография приводится в настоящем издании.

149

Л.-гв. Егерского полка штабс-капитан Соколовский и поручик граф Толстой и Л.-гв. Московского полка прапорщик Гольцгауэр.

150

См: АВПРИ. Ф. 153. Оп. 663. Д. 200 (1879–1885). Л. 3. Письмо тайного советника М. А. Гамазова генерал-майору А. А. Бильдерлингу, 15 сентября 1881 г.

151

Там же.

152

Чиркин С. В. Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата / С. В. Чиркин. М.: Рус. путь, 2006 (Ульяновск: Ульяновский Дом печати). С. 10.

153

Уже в апреле 1885 г. после введения в действие Положения о курсе восточных языков Военное министерство приступило к регулярной выплате содержания преподавателям восточных языков (по 1200 руб. в год каждому) и 1000 руб. на приобретение офицерам словарей, учебников, карт и других пособий. В 1891 г. по ходатайству военного министра были удостоены орденов профессор международного права М. И. Муромцов (орден Св. Станислава 2-й ст.) и преподаватель татарского языка Г. Баязитов (орден Св. Станислава 3-й ст.). В 1892 г. по ходатайству военного министра «ввиду заслуг по офицерским курсам» состоялось награждение И. Г. Нофаля орденом Св. Станислава 1-й ст., М. К. Абединова – чином действительного статского советника, А. Фардиса – орденом Св. Станислава 2-й ст. Периодически преподавателям выплачивались «экстраординарные суммы» в качестве разового вознаграждения.

154

Известно, что генерал-майор А. А. Бильдерлинг пользовался расположением Великого князя Николая Николаевича (старшего).

155

АВПРИ. Ф. 153. Оп. 663. Д. 200 (1879–1885). Л. 6. Отношение военного министра на имя министра иностранных дел, 2 октября 1881 г.

156

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48 (1881 г.). Л. 5. Отношение управляющего МИД к военному министру, 9 октября 1881 г.

157

Справка: Обучающиеся в академии офицеры пользуются усиленным окладом жалованья, сохраняют получаемые ими в полку столовые и, сверх того, получают ежегодно при переводе (из класса в класс. – М. Б.) в виде пособия от 100 до 150 руб. – Прим. док.

158

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48 (1881 г.). Л. 7–8. Докладная записка начальника Главного штаба на имя военного министра, 28 октября 1881 г.

159

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48 (1881 г.). Л. 21. Доклад по Главному штабу на Высочайшее имя, 21 ноября 1881 г.

160

В работе М. Г. Певцова «Офицерские курсы восточных языков» (С. 187) дата Высочайшего соизволения указывается другая – 21 ноября 1881 г. Здесь вкралась неточность; документ всего лишь датирован этой датой, но решение по нему состоялось 24 ноября, о чем свидетельствует запись на документе, сделанная рукой военного министра П. С. Ванновского.

161

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48 (1881 г.). Л. 26 об. Докладная записка управляющего делами ВУК Главного штаба, 5 декабря 1881 г.

162

Певцов М. Г. Офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел и их воспитанники. (Краткий очерк) // Воен. сб. 1902. № 10. С. 186–187. В эту цифру не входят трое офицеров, ранее отобранных для учебы на курсах.

163

См.: РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48. Л. 28. [Список офицеров, изъявивших желание поступить на офицерские курсы восточных языков].

164

Там же. Л. 29. [О финансировании офицерских курсов восточных языков при учебном отделении Азиатского департамента Министерства иностранных дел].

165

Там же. Л. 31–35 об.

166

Там же. Л. 31.

167

Глазомерная съемка – упрощенная топографическая съемка, проводимая с помощью легкого планшета, компаса (буссоли) и визирной линейки для получения приближенного плана маршрута или участка местности.

168

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48. Л. 37. Письмо управляющего учебным отделением Азиатского департамента в Главный штаб, 25 июля 1883 г.

169

Там же. Л. 38–39 об. Докладная записка по Главному штабу, 29 июля 1883 г.

170

Там же. Л. 44–45. Доклад по Главному штабу, 27 августа 1883 г.

171

Там же. Л. 73–82. Списки офицеров войск Гвардии и Петербургского военного округа, частей 1-го армейского корпуса, изъявивших желание поступить на курс восточных языков.

172

Там же. Л. 85–87 об. Докладная записка по Главному штабу, 7 ноября 1883 г.

173

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48. Л. 102–102 об. [Письмо управляющего учебным отделением управляющему делами ВУК Главного штаба].

174

Там же. Л. 115–115 об. [Письмо управляющего учебным отделением управляющему делами ВУК Главного штаба].

175

Там же. Л. 116–117. Письмо начальника НАГШ к начальнику Главного штаба, 27 января 1884 г.

176

Оллендорф (Ollendorf) Генрих-Готфрид (1803–1865) – немецкий лингвист, изобретатель популярного метода изучения новых языков.

177

Установить, о каком учебном пособии идет речь, нам не удалось.

178

Имеется в виду издание: Военный переводчик с русского языка на турецкий, болгарский и румынский. СПб.: Воен. – учен. ком. Гл. штаба, 1877. 363, IV с.

179

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48. Л. 140–141. Письмо управляющего учебным отделением Азиатского департамента МИД управляющему делами ВУК Главного штаба, 24 мая 1884 г.

180

Там же. Л. 133. Учебное отделение восточных языков, 1884 г. [Экзаменационная ведомость].

181

На экзамене отсутствовал поручик Фидровский, страдавший чахоткой и выехавший в Крым на лечение.

182

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48. Л. 274. Рапорт управляющего делами ВУК начальнику Главного штаба, 28 мая 1884 г.

183

Там же. Л. 149–152 об. Отношение начальника Главного штаба к командующим Кавказским и Туркестанским военными округами.

184

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48. Л. 171 об. – 172. Письмо командующего войсками Кавказского военного округа к начальнику Главного штаба, 5 августа 1884 г.

185

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48. Л. 200–205 об. Оригинал проекта «Положений» с заключениями военного министра.

186

Там же. Л. 226–226 об. Письмо министра иностранных дел на имя военного министра, 26 ноября 1884 г.

187

Там же. Л. 234–234 об. Выписка из «Журнала Военного Совета», 24 января 1885 г.

188

См.: Приказы по военному ведомству, 2 мая 1885 г., № 96. Приказы по военному ведомству. 1885. № 1–154. СПб., [1885]. С. 353–360. В тексте приказа кроме самого положения имеются еще и программы вступительных экзаменов по русскому и французскому языкам, географии и военной топографии. Текст положения о курсе восточных языков публикуется в Прил. № 12 настоящего издания.

189

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48. Л. 251–252 об. Мнение Государственного Совета.

190

АВПРИ. Ф. 153. Оп. 663. Д. 200. Л. 35.

191

Певцов М. Г. Офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел и их воспитанники (краткий очерк) // Воен. сб. 1902. № 10. С. 188.

192

Мартенс Федор Федорович (1845–1909) – российский юрист-международник, дипломат, член Совета Министерства иностранных дел России (с 1881 г.). Автор фундаментального труда: Современное международное право цивилизованных народов / [Соч.] Ф. Мартенса, проф. СПб. ун-та и члена Ин-та междунар. права: Т. 1–2. СПб.: Тип. М-ва пут. сообщ. (А. Бенке), 1882–1883. 417; 563 с.

193

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48. Л. 273. Отношение управляющего делами ВУК Главного штаба на имя начальника Главного штаба, 25 мая 1885 г.

194

Курс мусульманского права, читанный в 1884/85 г. в учебном отделении восточных языков при Азиатском департаменте профессором И. Нофалем: Пер. с фр. Вып. 1. О собственности. СПб.: Воен. – учен. ком. Гл. штаба, 1886.

195

Список выпускников офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД приводится в Прил. № 1 настоящего издания.

196

Вакуфная комиссия – временный административный орган в Ферганской области, в ведении которого находились вопросы, связанные с определением вакуфных прав на землю, обеспечением вакуфного права и учет вакуфной собственности.

197

Поземельно-податная комиссия – административный орган в областях и уездах Туркестанского края, в ведении которого находился учет земельной собственности, опись и съемка земель, определение прав собственности на землю, оценка земель и обложение их налогом.

198

О каких неприятностях идет речь, остается неясным.

199

Смирнов К. Н. «Интеллидженс» Кавказского фронта. С. 215–216. Смирнов оставил замечательные записки о службе в штабе Кавказского военного округа и Кавказского фронта – «“Интеллидженс” Кавказского фронта в период 1878–1918 годов», в которых содержится немало ценных сведений о выпускниках офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Полный текст записок Смирнова впервые был опубликован Н. К. Тер-Огановым в работе: Из истории разведки штаба Кавказского военного округа в Турции и Иране (1870–1918 гг.). Saarbrόcken, LAP LAMBERT Academic Publishing, 2015. С. 162–262.

200

АВПРИ. Ф. 153. Оп. 668. Д. 208. Л. 11. Отношение управляющего делами ВУК Главного штаба управляющему учебным отделением Азиатского департамента МИД, 23 февраля 1890 г.

201

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 29, ч. 2 (1888 г.). Л. 195. Докладная записка по Главному штабу, май 1888 г.

202

Русский инвалид. 1902. № 25.

203

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48 (1888 г.). Л. 3–3 об. Доклад по Главному штабу, 4 мая 1888 г.

204

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 29, ч. 2 (1888 г.). Л. 153 об. – 154. Докладная записка начальника Главного штаба военному министру, 20 ноября 1888 г.

205

Гатаулла Баязитов (1846–1911) – религиозный и общественный деятель, многолетний лидер мусульманской общины Санкт-Петербурга, преподаватель тюркских наречий и мусульманского права в учебном отделении восточных языков Азиатского департамента МИД.

206

См.: РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28, ч. 1 (1893 г.). Л. 20; Там же. ч. 2 (1894 г.). Л. 54.

207

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 29 (1889 г.). Л. 28. Учебное отделение восточных языков. [Экзаменационная ведомость, 8 мая 1889 г.]

208

Чагатайский язык – средневековый среднеазиатско-тюркский письменно-литературный язык.

209

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 29, ч. 2 (1888 г.). Л. 196–196 об. Докладная записка по Главному штабу, май 1888 г.

210

См.: РГАДА. Ф. 1385. Оп. 1. Ед. хр. 466. Л. 184–193.

211

Остался неопубликованным.

212

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 29, ч. 2 (1888 г.). Л. 162. Отзыв преподавателя персидского языка М. К. Абединова на работу поручика Геппенера, 24 ноября 1888 г.

213

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 29, ч. 2 (1888 г.). Л. 57–57 об. Служебная записка управляющего учебным отделением Азиатского департамента МИД, [1888 г.].

214

Там же. Л. 197. Докладная записка по Главному штабу, май 1888 г.

215

Внешний вид знака приводится в настоящем издании.

216

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 29 (1889 г.). Л. 42–42 об. Доклад начальника Главного штаба, 11 мая 1889 г.

217

Там же. Л. 45 об. – 46. Докладная записка по Главному штабу, 21 мая 1889 г.

218

Там же. Л. 85. Доклад по Главному штабу, 26 мая 1889 г.

219

Там же. Л. 294–294 об. Письмо поручика Иессена управляющему делами ВУК Главного штаба, г. Тегеран, 12 октября 1889 г. В период стажировки офицеры регулярно писали письма генерал-лейтенанту Ф. А. Фельдману, в которых сообщали о ходе изучения восточных языков и ознакомления с особенностями страны пребывания.

220

Там же. Л. 297. Письмо поручика Ломакина управляющему делами ВУК Главного штаба, г. Мешхед, 27 октября 1889 г.

221

Там же. Л. 44. Докладная записка по Главному штабу [май 1889 г.].

222

Там же. Л. 44 об.

223

Это предполагало изменение общего требования для офицеров, поступающих в академии, иметь чин до штабс-капитана, а также сокращение срока обязательной воинской службы за время, проведенное в академии, с трех лет до двух. Подобные меры требовали больших законодательных инициатив, поэтому в документе напротив этого предложения военный министр поставил пометку – «Не согласен сократить установленный срок».

224

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28а (1892 г.). Л. 102–102 об. Отношение штаба Кавказского военного округа в Главный штаб, 23 августа 1892 г.

225

Там же. Д. 28, ч. 1 (1893 г.). Л. 16. Отношение начальника канцелярии Туркестанского генерал-губернатора на имя управляющего делами ВУК Главного штаба, 16 апреля 1893 г. Левшин был зачислен в НАГШ в октябре 1894 г. См.: Приказы по Туркестанскому краю, 30 декабря 1894 г., № 192 // Туркестанские ведомости. 1895. № 1.

226

См.: Приказы по Туркестанскому краю, 22 ноября 1896 г., № 159 // Туркестанские ведомости. 1896. № 90.

227

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28, ч. 1 (1893 г.). Л. 16. Письмо управляющего канцелярией Туркестанского генерал-губернатора управляющему делами ВУК Главного штаба, 16 апреля 1893 г.

228

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 308 (1901 г.). Л. 70 об. Доклад по Главному штабу, 12 мая 1901 г.

229

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28, ч. 1 (1893 г.). Л. 28. Доклад по Главному штабу, 30 сентября 1893 г.

230

Там же. Д. 308 (1901 г.). Л. 41. Справка о русских офицерах-добровольцах, принимавших участие в англо-бурской войне.

231

См.: Давлетшин А. Отчет штабс-капитана Давлетшина о поездке в Хиджаз. СПб.: Воен. тип., 1899. IV, 145 с.

232

Кр[ачковский] И. А. Г. Туманский [некролог] // Новый Восток. М.; Пг.: 1922. Кн. I. С. 112.

233

Крачковский И. Ю. Избранные сочинения: [В 6 т.] / Акад. Игнатий Юлианович Крачковский; [Ред. коллегия: акад. В. А. Гордлевский (пред.) и др.]. М.; Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1955–1960. Т. V. [Очерки по истории русской арабистики]. 1958. С. 135.

234

Туманский А. Г. Китабе Акдес. «Священная книга» современных бабидов. Текст, пер., введ. и прил. А. Г. Туманского // Записки Имп. Акад. наук по истор. – филол. отделению. Сер. VIII. СПб.: 1899. Т. 3. № 6. 124 с.

235

Результаты рекогносцировки изложены в работе: Туманский А. Г. От Каспийского моря к Хормузскому проливу и обратно, 1894 г. (Попутные топографические и статистические материалы по Персии) // СМА. 1896. Вып. LXV. С. 1–130.

236

Это наглядно видно из донесений британских консулов и военных агентов в Персии, хранящихся в Национальном архиве Великобритании (The National Archives). См.: TNA/ FO 539/67: Captain Picot, Military Attachι, Her Majesty’s Legation at Tehran, to Mr. C. Green, May 3, 1894. [M. Tumanski, a Russian Officer and his travels in Persia]; TNA/FO 539/68: Acting Consul Aganoor to Mr. C. Green, Ispahan, July 22, 1894. [On arrival and activities of Lieutenant Tumansky in Ispahan].

237

Худуд ал-Алам, полное название сочинения Худуд ал-'Алам мин ал-Машрик ила-л-Магриб» (араб.) – «Границы мира с востока на запад».

238

Худуд ад-'āлем / Рукопись А. Г. Туманского; с введ. и указателем В. В. Бартольда; [Ред. изд. акад. В. В. Бартольд]. Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1930. 45 с. текста, 78 с. факс.

239

Minorsky V. Hudud al-Alam. The regions of the world: a Persian geography, 372 A.H. / 982 A.D., translated and explained by V. Minorsky; with the preface by V. V. Barthold / E. J. W. Gibb Memorial Series, New Series, XI. London, 1937.

240

Туманский А. Г. Очерк района Эрзерумского и Битлисского вилайетов, прилегающего к левому флангу нашей операционной линии – к Эрзеруму и маршрутные описания: (Отчет о полевой поездке 1903 г.) / [Соч.] Полк. А. Г. Туманского, б. рос. вице-консула в Ване. Тифлис: Тип. Штаба Кавк. воен. окр., 1909. [4], 176 с.

241

О полученых Туманским сведениях о бабидах начальник Главного штаба докладывал военному министру: «Число их определено в 100 или 200 тыс., они сгруппированы в Тегеране, Исфагане, Фарсе, Мазандеране и Хорасане и живут преимущественно в городах. Персидское правительство их открыто не преследует, духовенство же относится к ним враждебно. Бабизм заслуживает внимания как часть нового движения, происходящего в мусульманском мире, он не имеет ничего угрожающего в своем учении и менее других враждебен христианству; при умелом пользовании бабизм может быть полезен как для нашей дипломатии, так и для военных целей». См.: РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28 б (1895 г). Л. 16. Докладная записка начальника Главного штаба военному министру, 25 апреля 1895 г.

242

Негласный военный агент в Эрзеруме Генерального штаба полковник П. И. Аверьянов.

243

Подразумевается GIBB MEMORIAL SERIES – серия филологических публикаций, продолжавшаяся почти в течение столетия и посвященная преимущественно изданию переводов классических арабских, персидских и турецких текстов. Издание серии финансировалось «Мемориальным трастом Гибба» (Gibb Memorial Trust), который был учрежден на деньги Джейн Гибб (Mrs. Jane Gibb), меценатки из Глазго, в память о безвременно умершем сыне.

244

Смирнов К. Н. «Интеллидженс» Кавказского фронта. С. 208–212.

245

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28 б (1895 г.). Л. 124. Туманский А. Г. Проект программы курса «Исторический очерк русских западно-азиатских окраин в связи с очерком административного устройства военно-народного управления» [1895 г.].

246

См.: Певцов М. Г. Офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел и их воспитанники (Краткий очерк) // Воен. сб. 1902. № 10. С. 197.

247

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 62 (1897 г.). Л. 46а об. Письмо командующего войсками Закаспийской области управляющему делами ВУК Главного штаба, 9 августа 1897 г.

248

Михайлов Ф. А. Туземцы Закаспийской области и их жизнь: Этногр. очерк / Сост. кап. Ф. А. Михайлов, под ред. [и с предисл.] нач. Закаспийск. обл. ген. – лейт. А. А. Боголюбова. Асхабад: Паровая тип. К. М. Федорова, 1900. [2], IV, 79 с.

249

Михайлов Ф. А. Религиозные воззрения туркмен Закаспийской области // Закаспийское обозрение. 1903. № 238–239, 242, 244–245, 248–250, 261–262.

250

Боголюбов А. А. Ковровые изделия Средней Азии: Из собр., составленного А. А. Боголюбовым / [А. Боголюбов]. СПб.: Экспедиция заготов. гос. бумаг, 1908–1909. Вып. I–II. [2], 24, 24 с.; 45 л. ил., карт.

251

Левшин Д. М. 25 лет жизни // Голос Москвы. 1908. № 291.

252

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28а (1892 г.). Л. 103. Докладная записка по Главному штабу, 25 августа 1892 г.

253

Там же. Д. 28, ч. 2 (1894 г.). Л. 94. Докладная записка по Главному штабу, 11 июня 1894 г. (резолюция на докладной записке).

254

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 48. Л. 116 об. Письмо начальника НАГШ начальнику Главного штаба, 27 января 1884 г.

255

Там же. Оп. 5. Д. 28, ч. 2 (1894 г.). Л. 95. Докладная записка по Главному штабу, 11 июня 1894 г.

256

Штабс-капитан Дельфин весной 1896 г. с разрешения военного министра был на один год прикомандирован к Главному штабу, скоропостижно скончался 22 февраля 1897 г. См.: Приказы по Туркестанскому краю, 10 апреля 1896 г., № 47 // Туркестанские ведомости. 1896. № 28; Приказы по Туркестанскому краю, 21 марта 1897 г., № 44 // Туркестанские ведомости. 1897. № 24.

257

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28б (1895 г.). Л. 4–5. Данные о поездке состоящего в распоряжении командующего войсками Закаспийской области Л.-гв. Волынского полка поручика фон Баумгартена по Восточной Персии с 25 апреля по 9 сентября 1894 г.

258

TNA/FO 539/68: Acting Consul Aganoor to Mr. C. Green, Ispahan, July 22, 1894. [On arrival and activities of Lieutenant Charles von Baumgarten].

259

Баумгартен К.-О. Г. Поездка по Восточной Персии в 1894 году. (Географическо-торговое исследование) // СМА. 1896. Вып. LXIII. C. 1–367.

260

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28б (1895 г.). Л. 20–21. Отношение начальника Главного штаба на имя военного министра, 1 мая 1895 г.

261

Там же. Д. 28, ч. 1 (1893 г.). Л. 171. Докладная записка начальника Главного штаба военному министру, 5 мая 1893 г.

262

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28, ч. 2 (1894 г.). Л. 73. Докладная записка начальника Главного штаба военному министру, 16 мая 1893 г.

263

Пребывание эмира Бухарского в Петербурге // Нива. 1893. № 6. С. 141–144.

264

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28, ч. 2 (1894 г.). Л. 128–128 об. Отношение шефа пограничной стражи к военному министру, 5 августа 1894 г.

265

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28б (1895 г.). Л. 31. Доклад по Главному штабу, 12 мая 1895 г.

266

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 1992. Л. 115. Доклад по Главному штабу, 25 августа 1896 г.

267

См.: Грамматика индустани (урду): Индус. собеседник и рус. – индустани-англ. слов. в рус. транскрипции / Сост. кап. А. Ф. Гильфердинг. СПб.: Типо-лит. И. Бораганского и К°, 1899. [2], 58 с., 244 стб.; Практическое руководство индустани (урду) / Сост. кап. Гильфердинг. СПб.: «Владимирск.» паровая типо-лит. Мордуховского, 1899. [2], VIII, 304 с.; Практическое руководство к изучению почерка шикесте: Пособие для изучения индустани: 50 актов, документов, писем и проч., перс. и рус. транскрипция их, пер. и полн. индустани-рус. слов. / Сост. кап. А. Ф. Гильфердинг. СПб.: «Владимирск.» паровая типо-лит., 1900. 265 с.

268

М. П. Горох – полковник, начальник разведывательного отделения штаба Кавказского военного округа.

269

Смирнов К. Н. «Интеллидженс» Кавказского фронта. С. 212–213.

270

В 1897 г. Азиатский департамент был переименован, в связи с этим изменилось полное название курсов – офицерские курсы восточных языков при учебном отделении I-го Департамента МИД.

271

Приказы по Туркестанскому краю, 25 августа 1897 г., № 120 // Туркестанские ведомости. 1897. № 63.

272

Андижанский мятеж – вооруженный мятеж в Ферганской области. В ночь с 17 на 18 мая 1898 г. толпа мятежников (ок. 2 тыс. чел.) на рассвете внезапно напала на бараки 4-й и 5-й рот 20-го Туркестанского линейно-кадрового батальона, расположенного на окраине г. Андижана. В результате нападения убиты 2 унтер-офицера и 19 нижних чинов, еще 19 нижних чинов получили ранения (из них 14 – тяжелые). Оставшиеся в живых военнослужащие огнем рассеяли неорганизованную толпу. Мятеж был быстро и жестоко подавлен. Военно-полевым судом осуждены 383 чел., 18 из них (включая руководителя мятежа Мадали-ишана) повешены, остальные отправлены на каторгу и поселение.

273

Высочайшие награды // Туркестанские ведомости. 1898. № 48.

274

Приказы по Туркестанскому краю, 23 января 1899 г., № 14 // Туркестанские ведомости. 1899. № 8.

275

Агабеков М. С.-Б. Учебник тюркменского наречия с приложением сборника пословиц и поговорок тюркмен Закаспийской области / Сост. Агабеков. Асхабад: электропеч. К.М. Федорова, 1904. [135] с.

276

В период Первой мировой войны в оккупированных русскими войсками районах Азиатской Турции была введена временная военная администрация, которая подчинялась Управлению военного генерал-губернатора (1916 – апрель 1917), затем – Управлению генерал-комиссара Турецкой Армении и других областей Турции, занятых по праву войны (апрель 1917 – март 1918).

277

Смирнов К. Н. «Интеллидженс» Кавказского фронта. С. 215.

278

Приказы по Туркестанскому краю, 30 июля 1899 г., № 114 // Туркестанские ведомости. 1899. № 60.

279

В настоящее время уникальная фотографическая коллекция (ок. 600 негативов) хранится в фондах Финского музея фотографии (Finnish Museum of Photography) в Хельсинки. В 2006 г. в Школе востоковедения и африканистики (SOAS) Лондонского университета была организована выставка фоторабот Ияса из фондов финского архива. Фотографии Ияса – уникальная летопись Персии начала XX в. См. печатный каталог выставки: Tchalenko, John. Images from the Endgame. Persia through a Russian Lens 1901–1914. London, SAQI in association with Iran Heritage Foundation, 2006.

280

Минорский В. Ф. А. И. Ияс, 16 декабря 1914 г. [Некролог] // Поездка по Северному Персидскому Курдистану Лейб-гвардии Литовского полка полк. А. И. Ияса. Пг.: Тип. В. Ф. Киршбаума, 1915. С. [1–2].

281

Обед восточников // Туркестанские ведомости. 1899. № 13.

282

Арсеньев Евгений Константинович (1873–1938) – корнет Л.-гв Уланского полка, впоследствии генерал-лейтенант, участник Первой мировой войны и Белого движения, сын писателя и общественного деятеля К. К. Арсеньева.

283

Чиркин С. В. Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата / С. В. Чиркин. М.: Рус. путь, 2006 (Ульяновск: Ульяновский Дом печати). С. 13.

284

По сведениям С. В. Чиркина, поручик Давыдов, отличавшийся блестящими способностями, был вынужден оставить офицерский курс и свой Л.-гв. Уланский полк после пьяного столкновения с каким-то штатским в петербургском ресторане «Медведь». См.: Чиркин С. В. Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата / С. В. Чиркин. М.: Рус. путь, 2006 (Ульяновск: Ульяновский Дом печати). С. 43.

285

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 233. Л. 2. Письмо вице-председателя ИРГО на имя военного министра, 5 марта 1903 г.

286

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 308 (1901 г.). Л. 89. Доклад по Главному штабу, 8 июня 1901 г.

287

АВПРИ. Ф. 153. Оп. 663. Д. 205. Л. 7. Отношение начальника Главного штаба директору канцелярии Министерства иностранных дел, 6 сентября 1901 г.

288

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 36. Справка по Главному штабу. 1906 г.

289

АВПРИ. Ф. 153. Оп. 663. Д. 205. Л. 11–12. Копия с письма Туркестанского генерал-губернатора на имя начальника Главного штаба, 6 июля 1903 г.

290

Записка Ягелло. Л. 7 об.

291

Аналогичного взгляда на создавшееся положение придерживался и Генерального штаба полковник Л. Г. Корнилов: «Назначение офицеров, согласно Положению о курсах, оказалось совершенно несоответствующим первоначальной цели учреждения их и принятой на них программе. Офицеры-ориенталисты с лингвистическо-дипломатической подготовкой оказались совершенно неподготовленными для административно-полицейской службы на наших азиатских окраинах, а изучаемые ими на курсах языки в большинстве случаев не сходными с наречиями местного туземного населения. В результате для главных начальников военных округов представлялось крайне затруднительным назначать бывших курсистов на административные должности, почему они не раз входили с представлением – не присылать к ним офицеров-восточников». См.: Справка Корнилова. Л. 34 об.

292

Записка Ягелло. Л. 6 об. – 7 об.

293

Записка Ягелло. Л. 7–8 об.

294

Имеется в виду «боксерское восстание» и поход русских войск в Китай в 19001901 гг.

295

Обратим внимание на особый смысл этих пророческих слов, до войны с Японией оставалось три года.

296

Записка Ягелло. Л. 12 об.

297

Эта мера была осуществлена в 1903 г. в связи с реорганизацией Главного штаба.

298

Фактически офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД были приравнены к военным академиям, и выпускники имели право на ношение академического знака. Здесь имеются в виду академические права для выпускников военных академий.

299

Записка Ягелло. Л. 13–13 об.

300

В настоящем издании названия восточных языков будут использоваться в той традиции, которая существовала в императорской России. Упоминаемые в тексте книги восточные языки имеют современные эквиваленты (с известными оговорками): сартовский – узбекский; киргизский – казахский; татарский (для Кавказа) – азербайджанский.

301

Записка Ягелло. Л. 13 об.

302

К[орвин]-К[аменовский] Э. А. Служба офицеров, кончающих курс восточных языков // Разведчик. 1893. № 160. С. 874–877.

303

К концу XIX в. в русской армии чинопроизводство офицеров осуществлялось тремя способами: 1) по старшинству на вакансии по полкам (преимущественно строевые офицеры); 2) за отличие (строевые офицеры и офицеры, занимающие административные должности); 3) за выслугу лет в предыдущем чине (при производстве из подпоручиков в поручики, для офицеров Генерального штаба, корпуса военных топографов, военно-судебного и военно-учебного ведомств).

304

К[орвин]-К[аменовский] Э. А. Служба офицеров, кончающих курс восточных языков // Разведчик. 1893. № 160. С. 876.

305

Певцов М. Г. Офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел и их воспитанники (Краткий очерк) // Воен. сб. 1902. № 10. С. 199.

306

См.: Разведчик. 1903. № 681. С. 982.

307

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3025. Л. 56–57. Доклад по Главному штабу, 6 июня 1901 г.

308

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3025. Л. 167. Список офицеров, допущенных в 1902 г. к приемным экзаменам на курсы восточных языков.

309

Б. А. Шелковников в период учебы на офицерских курсах восточных языков закончил Археологический институт в Петербурге.

310

Цветков П. П. Исламизм / П. П. Цветков [в 4 т.]. Асхабад: Тип. Штаба 2-го Турк. арм. корп., 1912–1913. Т. I:, Мухаммед и Коран. 1912. [4], X, 460 с.; Т. II:, Вера ислама. 1912 (обл. 1913). VIII, 419 с.; Т. III:, Практические обязанности исламизма. 1913. [2], VI, 552 с.; Т. VI:, Ислам и его секты. 1913. VIII, 453 с.

311

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3025. Л. 233. Копия с донесения Российского Императорского Генерального консула в Эрзеруме, 17 сентября 1902 г.

312

Августус Евг. На селямлике в Константинополе // Разведчик. 1903. № 680. С. 952–953.

313

Фляас В. И. фон дер. Маршрутное описание дороги от Мешеда до Гуссейн-абада (Сеистан). Ташкент: Тип. Штаба Туркестанского военного округа, 1908.

314

См.: Положение о Главном штабе, введенное в действие Приказом № 133 по военному ведомству от 11 апреля 1903 г. // Русский инвалид. 1903. № 85, 86.

315

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3276. Л. 1. Доклад по Главному штабу, 15 марта 1904 г.

316

Брусса – совр. Бурса, город на северо-западе Анатолии.

317

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3276. Л. 20 об. Рапорт военного агента в Константинополе, 24 мая 1904 г.

318

Адрианополь – совр. Эдирне, город в европейской части Турции, адм. центр одноименной провинции.

319

АВПРИ. Ф. 153. Оп. 663. Д. 205. Л. 27. Список офицеров – слушателей курса восточных языков, предназначенных к командированию летом 1904 г. в Турцию и Персию для совершенствования в языках.

320

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3276. Л. 4. Докладная записка по Главному штабу, 12 мая 1904 г.

321

Смирна – совр. г. Измир в Турции.

322

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3276. Л. 45 об. – 46. Докладная записка по Главному штабу, 21 апреля 1905 г. О результатах поездки офицеров среднего класса курса восточных языков в Турцию и Персию с целью совершенствования в изучаемых ими языках.

323

Там же. Л. 41–42. Извлечение из донесения российского консула в Дамаске.

324

Мешедессер – совр. портовый город Баболсар, пров. Мазендеран, Иран.

325

Провинция Астрабад – совр. пров. Голестан, Иран.

326

Инеболи – совр. Инеболу, адм. центр одноименного округа в пров. Кастамону, Турция.

327

Худавендикярский вилайет – совр. пров. Бурса, Турция.

328

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3276. Л. 57. Докладная записка по Главному штабу, 21 апреля 1905 г. О результатах поездки офицеров среднего класса курса восточных языков в Турцию и Персию с целью совершенствования в изучаемых ими языках.

329

В реальности подъесаул Карабанов не поступил в учебное заведение, а был восстановлен на первом курсе, на который был зачислен в 1904 г., но вскоре убыл на театр войны с Японией.

330

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3295. Л. 56–56 об. Доклад по Главному штабу, 29 мая 1905 г.

331

АВПРИ. Ф. 153. Оп. 663. Д. 205. Л. 46. Отношение начальника управления 1-го генерал-квартирмейстера Главного штаба на имя директора Первого департамента МИД, 16 мая 1905 г.

332

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3318. Л. 18–60. Отчет о поездке в Турцию состоящего на курсах восточных языков штабс-капитана Ардатова.

333

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3512. Л. 67–95. Хан Иомудский. Поездка летом 1906 г. в Астрабадскую провинцию Персии.

334

Там же. Л. 39–65. Отчет о командировке в Персию в 1906 г. слушателя курса восточных языков капитана 4-й резервной артиллерийской батареи Стефани.

335

Там же. Л. 2–26. Отчет о поездке в Персию состоящего на курсе восточных языков Михайловского крепостного пехотного батальона штабс-капитана Ардатова.

336

Там же. Л. 28–36 об. Отчет о поездке в Тегеран слушателя офицерских курсов восточных языков поручика Каблицкого летом 1906 г.

337

Имеется в виду 260-й пехотный резервный Ардаганский полк.

338

Генерального штаба полковник Ф. Г. Чернозубов, заведующий обучением персидской кавалерии и командир Персидской казачьей бригады (1902–1906).

339

Смирнов К. Н. «Интеллидженс» Кавказского фронта. С. 254–255.

340

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3529. Л. 214. Докладная записка по Главному штабу, 29 сентября 1907 г. О преподавании на курсе восточных языков английского языка.

341

Скутари – совр. Ускюдар, р-н Стамбула, расположенный в азиатской части города.

342

АВПРИ. Ф. 153. Оп. 663. Д. 205. Л. 53. Список офицеров-слушателей курса восточных языков, командируемых в Турцию и Персию на каникулярное время для совершенствования в языке. Российский посланник в Персии Н. Г. Гартвиг рекомендовал для подпоручика Елчанинова избрать местом стажировки вместо Казвина («места малопригодного») город Зенджан, расположенный на северо-западе Персии.

343

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3529. Л. 222 об. Письмо российского посланника в Тегеране на имя начальника Азиатского отдела Главного штаба, 18 сентября 1907 г.

344

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 997. Л. 1–7 об. Каблицкий Н. Маршрутное описание участка Ардаса – Эрзерум – Трапезондского тракта, составленное 1–6 августа 1907 г.

345

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3685. Л. 1–6. Докладная записка поручика Мамонтова о предложенной в 1908 г. экспедиции в Западную Персию.

346

Там же. Л. 24–25. Отчет о командировке в Персию в 1908 году, 1 августа 1908 г.

347

Там же. Л. 24 об.

348

Поручик Мамонтов был опытным специалистом в пулеметном деле. См.: РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. П/с 145–631. Послужной список подполковника Мамонтова, сост. в июне 1916 г.

349

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3685. Л. 39. Докладная записка по Главному штабу, 8 октября 1908 г.

350

Айдын – адм. центр совр. пров. Айдын, Турция.

351

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3685. Л. 30. Письмо директора Первого департамента МИД в Главный штаб, 4 августа 1908 г.

352

Не осталось незамеченным это событие и в разведывательном департаменте генерал-квартирмейстерской службы Генерального штаба индо-британской армии, в котором были сделаны переводы статей о юбилее курсов, помещенные в газете «Русский инвалид» и в туркестанской прессе. В докладе разведывательного департамента отмечались основные недостатки в работе курсов, внимание к изучению на курсах английского языка, а также сообщалось о создании в русском Генеральном штабе специальной комиссии по реформированию курсов. См.: OIOC/L/P&S/20/212: Summary of Principal Events in 1908. Russia in Asia. Oriental Languages.

353

См.: Снесарев А. Е. 25-летие офицерских курсов восточных языков // Голос правды. 1908. № 950.

354

Юбилей офицерских курсов восточных языков // Санкт-Петербургские ведомости. 1908. № 269.

355

Там же.

356

Разведчик. 1909. № 954. С. 81.

357

АВПРИ. Ф. 153. Оп. 663. Д. 205. Л. 60. Отношение военного министра на имя министра иностранных дел.

358

Там же. Л. 104. Сведения о пунктах командирования офицеров-слушателей курса восточных языков.

359

Мерсина – совр. портовый город Мерсин на юге Турции.

360

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3784. Л. 88–118 об. Отчет штабс-капитана Султан-Сейдалина о поездке в Персию.

361

Там же. Л. 126–131, 134–145. Рапорт штабс-капитана 14-го пехотного Олонецкого полка Мамонтова начальнику Азиатской части Главного штаба с приложением отчета на турецком языке о пребывании в Салониках (17 августа 1909 г.).

362

Там же. Л. 146–169 об. Общие впечатления от командировки в г. Бруссу.

363

Мамонтов Н. П. Очерки современной Персии / Н. П. Мамонтов. СПб.: тип. В. Ф. Киршбаума (отд-ние), 1909. 205 с.

364

Мамонтов Н. П. С болгарскими войсками от Балкан до Чаталджи: Зап. воен. корреспондента / Н. П. Мамонтов. М.: Т-во тип. А. И. Мамонтова, 1913. 175 с.

365

См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3887. Л. 33–50. Отчет штабс-капитана 12-го саперного батальона Султан-Сейдалина о командировке в Турцию (30 октября 1910 г.); Там же. Л. 5668. Доклад подъесаула Кожевникова о пребывании в Турции; Там же. Л. 81–120. Доклад Л.-гв. Семеновского полка поручика Макарова о командировке в Турцию в 1910 г. Поручик Макаров также представил две отчетные работы – «Впечатление от турецкой армии» (РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3887. Л. 123–137 об.) и «Подробное топографическое описание дороги от Багдада до Аданы» (РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3887. Л. 138–160).

366

Цифры берутся округленно без сотых процента.

367

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1351. Л. 16.

368

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 28, ч. 2 (1894 г.). Л. 45–46 об.

369

Там же. Оп. 1. Д. 3529. Л. 228–234.

370

См.: Прил. № 2 к настоящему изданию.

371

В подсчет входят офицеры, проходившие службу в ГУГШ, Главном штабе, по военной агентуре, в окружных подготовительных школах восточных языков, в военно-народном управлении на Кавказе и в Туркестане.

372

А. А. Давлетшин, М. Д. Гутор, И. С. Кашуба, Д. М. Левшин, П. А. Рейхель, В. И. Фляас (все – без причисления к Генеральному штабу), Р. И. Термен, В. Ф. Попов, А. В. Беляков, А. А. Герарди.

373

Ташкентская офицерская школа восточных языков – название школы, которое в императорский период широко использовалось как в официальной переписке, так и в печати. Название закрепилось и широко использовалось в среде туркестанских военных востоковедов особенно в последний период деятельности школы. В действительности за свою историю школа имела три официальных названия – «Курс для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду)» (1897–1909); «Подготовительная школа для изучения офицерами восточных языков при штабе Туркестанского военного округа» (19091911); «Подготовительная школа восточных языков при штабе Туркестанского военного округа» (1911–1914). Для удобства изложения материала мы будем использовать общее название «Ташкентская офицерская школа восточных языков», разделив ее историю на два основных периода – 1897–1909 гг. и 1909–1914 гг. Для первого периода будет использоваться название «Курсы языка индустани», под каким курсы и были широко известны в русской армии до 1909 г., для второго – «Ташкентская офицерская школа восточных языков».

374

В качестве Наследника Цесаревича находился в Индии с 11 декабря 1890 г. по 30 января 1891 г.

375

Об этом факте упоминается в более позднем письме Н. Н. Обручева к А. Б. Вревскому. См.: РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 289. Л. 4. Письмо начальника Главного штаба на имя Туркестанского генерал-губернатора, 30 апреля 1897 г.

376

Индустани // Разведчик. 1895. № 221. С. 6–7. Подпись: М. К. М. Автором статьи с большой вероятностью являлся поручик Л.-гв. Конного полка, слушатель НАГШ Митрофан Константинович Марченко (1866–1932), впоследствии русский военный агент в Вене. Марченко активно сотрудничал с редакцией журнала «Разведчик» и опубликовал в нем несколько статей по вопросу изучения офицерами восточных языков, ему же принадлежат библиографические заметки о пособиях по языку индустани.

377

Там же. С. 6.

378

Туркестанский сборник. Статьи и заметки из русских и иностранных газет. Ташкент: [Б. и.], 1908. Т. 463. С. 19–21.

379

Туркестанский сборник. С. 20.

380

Пешересы (или пешереи) – устаревшее название аборигенов Огненной Земли.

381

Туркестанский сборник. Статьи и заметки из русских и иностранных газет. Ташкент: [Б. и.], 1908. Т. 463. С. 20–21.

382

Русский язык в индийской армии // Туркестанские ведомости. 1897. № 14.

383

В настоящее время учебное заведение носит название Institut national des langues et civilisations orientales.

384

Краткая историческая справка о школе // Вестник Ташкентской офицерской школы (I). С. 7.

385

Имеется ввиду Джордж Ранкинг (Ranking, George Speirs Alexander, 1852–1934) – подполковник медицинской службы индо-британской армии, ориенталист. Разработанные Ранкингом стандарты для экзаменовки офицеров индо-британской армии по языку индустани были частично использованы в Ташкентской офицерской школе восточных языков. Ранкингу принадлежит авторство нескольких учебных пособий по языку индустани: Introductory exercises in Urdu prose composition with notes and translations / by G. Ranking and Shams-Ul-Ulama Maulavi Muhammad Yusuf Jaʼfari. Calcutta, Thacker, Spink and Co., 1896; A Guide to Hindustani in Persian and Roman Character: specially designed for the use of officers and men serving in India, including colloquial phrases, a collection of arzis, with transliteration and English translations / by G. S. A. Ranking. Calcutta, Thacker, Spink and Co., 1897; The Bāgh o bahār; for the examination of military officers and others by the higher and lower standards. Calcutta, Baptist Mission Press, 1901.

386

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 61 (1897 г.). Л. 126–126 об. Рапорт поручика А. И. Выгорницкого управляющему делами ВУК Главного штаба, 4 марта 1897 г.

387

Там же. Л. 127 об.

388

См.: Язык урду // Туркестанские ведомости. 1896. № 87.

389

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1532. Л. 35. Копия с отношения штаба Туркестанского военного округа Российскому Императорскому политическому агенту в Бухаре, 20 августа 1897 г.

390

Выгорницкий А. И. Грамматика языка индустани или урду / Сост. по анг. источникам Плята и Форбесса поруч. А. Выгорницким. СПб.: Воен. учен. ком. Гл. штаба, 1897. [6], 363 с.

391

Текст документа публикуется в Прил. № 13 настоящего издания.

392

Лагерный сбор – полевой учебный центр, используемый для отработки войсками всех родов оружия тактических приемов, огневой и специальной подготовки. В каждом военном округе имелось соответствующее число постоянных лагерей различной величины, обустроенных стрельбищами, полигонами и учебными полями. В период лагерного сбора в войсках устанавливалась лагерная служба.

393

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 289. Л. 8–8 об. Отношение начальника Главного штаба на имя командующего войсками Туркестанского военного округа, 24 сентября 1897 г.

394

Там же. Л. 19–19 об.

395

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 289. Л. 22–22 об.

396

Там же. Д. 1532. Л. 26. Справка по отчетному отделению [штаба Туркестанского военного округа], 19 сентября 1899 г.

397

Общий список офицеров, закончивших Ташкентскую офицерскую школу восточных языков, помещен в Прил. № 5 настоящего издания.

398

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 25.

399

Список выпускников асхабадского курса языка индустани помещен в Прил. № 4 настоящего издания.

400

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1553. Л. 29. Рапорт командира 2-го Туркестанского армейского корпуса, 20 мая 1900 г.

401

Там же. Д. 1532. Л. 31. Список офицеров, желающих слушать лекции английского языка.

402

Приказ по учебному ведомству, 22 июня 1898 г., № 39 // Туркестанские ведомости. – 1898. – № 48.

403

См.: Басханов М. К. «У ворот британского могущества»: А. Е. Снесарев в Туркестане, 1899–1904. СПб.: Нестор-История, 2015. С. 34, 35. Фотография Кабир-шаха среди выпускников ташкентского курса индустани приводится в настоящем издании.

404

В[ыгорницкий]. И. А. Курс языка «индустани» // Разведчик. 1898. № 393. С. 372.

405

Там же.

406

См.: Green, Lieut.-Col. A.O. Practical Hindustani Grammar. Parts I–II. Oxford, Clarendon Press, 1895.

407

«Бхаг-о-бахар» («Сад и весна») – переложение на урду «Истории четырех дервишей», приписываемой Амиру Хосрову Дехлави (ум. в 1325 г.), осуществленное Мир Аманом Дехлави специально в качестве учебного пособия для обучения служащих Британской Ост-Индийской компании языку урду. См.: Bagh o Buhar, a Translation into the Hindoostanee Tongue of the Celebrated Persian Tale «Qissui Chuhar Durwesh», by Meer Ummun, under the superintendence of J. Gilchrist. Calcutta, 1804.

408

Cюжет о четырех браминах заимствован из «Веталапанчавиншати» («Двадцать пять рассказов Веталы») – памятника древнеиндийской литературы. Сюжет широко использовался в фольклоре народов Индии. Перевод произведения с санскрита на урду был выполнен в 1805 г. Лаллу Лалом (Lallu Lal), преподавателем языка индустани в колледже Форт Уильям (Fort William College) в Калькутте. Перевод Лала широко использовался для преподавания языка индустани служащим Британской Ост-Индийской компании. Первый перевод произведения на английский язык выполнил британский капитан У. Холлингз (W. Hollings) в 1848 г. См.: Bytal Pucheesee / Trans. into English by Captain W. Hollings. Calcutta, W. Ridsdale, Military Orphan Press, 1848. При подготовке хрестоматии И. Д. Ягелло использовал 21-й рассказ из «Веталапанчавиншати» в переводе на язык урду.

409

Выгорницкий А. И. Пособие для изучения языка индустани (урду) и Военный словарь русско-индустани / Сост. поруч. А. И. Выгорницким. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1898. 212 с.

410

Марченко М. К. [Рец.]: Пособие для изучения языка индустани (урду) и военный словарь русско-индустани, составленный поручиком А. И. Выгорницким. Ташкент, 1898 // Разведчик. 1899. № 445. С. 389.

411

Выгорницкий А. И. [Рец.]: Практическое руководство индустани (урду) / Сост. кап. Гильфердинг. СПб., 1899 // Разведчик. 1899. № 457. С. 631.

412

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1532. Л. 88–89. [Выгорницкий А. И.]. Объяснительная записка к программе курса персидского и сартовского языков в 1898–99 учебном году при штабе Туркестанского военного округа.

413

Будагов Л. З. Сравнительный словарь турецко-татарских наречий со включением употребительнейших слов арабских и персидских и с переводом на русский язык / Сост. Лазарь Будагов, доц. Вост. фак. С.-П. ун-та и драгоман V класса при Азиатск. деп. [в 2 т.]. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1869–1871. Т. 1. 810 с.; Т. 2. 3, 415 c.

414

Дневник издан в Петербурге в 1887 г. в переводе на русский язык.

415

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1532. Л. 23 об. О занятиях на курсе языка персидского и сартовского. Доклад помощника начальника штаба Туркестанского военного округа, 8 мая 1899 г.

416

Там же. Л. 28–29 об.

417

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1532. Л. 17–18. Отношение управляющего делами ВУК Главного штаба на имя начальника штаба Туркестанского военного округа, 5 апреля 1899 г.

418

Экзамены по языку индустани // Туркестанские ведомости. 1899. № 29.

419

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1532. Л. 9. Об окончании курса индустани. Докладная записка помощника начальника штаба Туркестанского военного округа на имя начальника штаба округа, 12 апреля 1899 г.

420

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1532. Л. 9–9 об.

421

Там же. Л. 32–33. Отношение управляющего делами ВУК Главного штаба на имя начальника штаба Туркестанского военного округа, 25 июня 1899 г.

422

Там же. Л. 34–34 об. Рапорт начальника штаба Туркестанского военного округа в Главный штаб, 19 июля 1899 г.

423

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1532. Л. 24 об. – 25. О занятиях на курсе языка персидского и сартовского. Доклад помощника начальника штаба Туркестанского военного округа, 8 мая 1899 г.

424

Там же. Л. 26–27. Справка по отчетному отделению [штаба Туркестанского военного округа], 19 сентября 1899 г.

425

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1532. Л. 76. Докладная записка поручика 2-го Западно-Сибирского линейного батальона П. В. Благовещенского, 29 октября 1899 г.

426

Там же. Л. 86–87. Выгорницкий А. И. Объяснительная записка к программе курса языка индустани в 1899–1900 учебном году при штабе Туркестанского военного округа.

427

См.: Разведчик. 1900. № 503. С. 539.

428

АВПРИ. Ф. 147. Оп. 491. Д. 1030 (1900 г.). Л. 1–56. О командировании штабс-капитана Выгорницкого, драгомана Генерального консульства в Бомбее.

429

См.: Местные известия // Туркестанские ведомости. 1901. № 13.

430

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1589. Л. 33–33 об. Рапорт командующего войсками Туркестанского военного округа на имя военного министра, 15 мая 1901 г.

431

Серебренников И. К. Индо-британская армия / Сост. И. Серебренников, подполк. Ген. штаба. Вып. 1–2. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1903–1908.

432

Ягелло И. Д. Офицерские курсы восточных языков // Туркестанские ведомости. 1900. № 89.

433

Ягелло И. Д. Офицерские курсы восточных языков // Разведчик. 1900. № 532. С. 1169–1170.

434

Ягелло И. Д. Офицерские курсы восточных языков // Туркестанские ведомости. 1900. № 89.

435

Ягелло И. Д. Язык индустани и изучение его на Западе // Туркестанские ведомости. 1900, № 103.

436

Записка Ягелло. Л. 10.

437

Вопрос о переводчиках в Туркестанском крае // Туркестанские ведомости. 1901. № 2, 3, 6.

438

Ольденбург С. Ф. Французская школа Крайнего Востока в Сайгоне // Журнал Министерства народного просвещения. 1902. Ч. CCCXXXX. С. 50.

439

Туркестанские ведомости. 1902. № 24.

440

Бартольд В. В. По поводу проекта С. Ф. Ольденбурга // Туркестанские ведомости. 1902. № 33.

441

Туркестанские ведомости. 1902. № 33.

442

Записка Ягелло. Л. 4–42 об.

443

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3321. Л. 3. Отношение начальника Азиатского отдела Главного штаба на имя начальника штаба Туркестанского военного округа, 1 июня 1905 г.

444

Краткая историческая справка о школе // Вестник Ташкентской офицерской школы (I). С. 8.

445

Ягелло И. Д. Практическая грамматика языка индустани (урду): Изд. с содействия Военно-учен. ком. Гл. штаба / Кап. Ягелло. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1902. [124] с. разд. паг.

446

Ягелло И. Д. Индустани-русский словарь / Кап. Ягелло. СПб.: Воен. – учен. ком. Гл. штаба, 1902. [4], 220 с.

447

Местные известия // Туркестанские ведомости. 1903. № 27.

448

Записка Ягелло (2). Л. 38–39 об.

449

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3522. Л. 41. Программа двухлетнего курса языка индустани.

450

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3522. Л. 39–39 об.

451

Первоначально в Ташкент назначался его старший брат, Рияз-уддин, которого подобрал в Бомбее русский консул В. О. Клемм. Однако Рияз-уддин отказался от поездки в Россию под впечатлением от сообщений индо-британской прессы об «ужасах» российской жизни.

452

Туркестанские ведомости. 1904. № 32.

453

Справка Корнилова. Л. 33 об. – 34.

454

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3321. Л. 4–4 об. Рапорт начальника штаба Туркестанского военного округа в Главный штаб, 18 мая 1905 г.

455

Там же. Л. 5. Список офицеров, подвергнувшихся экзамену по языкам индустани (урду), персидскому и английскому за время с 1 октября 1903 г. по 1 мая 1905 г.

456

Лосев В. В. Отчет о поездке в Индию в 1905–1906 гг. // Добавление к СМА, № 9. СПб.: Изд. ГУГШ, 1908. С. 57.

457

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2304. Л. 37 об. Отношение штаба Туркестанского военного округа, 30 июня 1909 г. Ходатайство Гродекова было отклонено.

458

П. П. Атаев – армянин по национальности, в период поездки широко пользовался связями в армянской общине Индии.

459

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3321. Л. 47–49.

460

Кох В. М. фон. Офицерские курсы иностранных языков в Ташкенте // Туркестанские ведомости. 21 сентября 1905 г.

461

В 1905 г. курсы языка индустани были неофициально переименованы в «курсы восточных языков». См.: Записка Ягелло (3). Л. 76.

462

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1662. Л. 116. Краткий отчет по ведению занятий на курсах восточных языков при штабе Туркестанского военного округа в 1905/06 учебном году.

463

Доклад Маркова. Л. 144.

464

Наливкин В. П. Руководство к практическому изучению персидского языка / Сост. В. П. Наливкин. Самарканд: Самарканд. обл. стат. ком., 1900. [4], II, [2], 332 с.

465

Гауф Л. А. Практическая грамматика английского языка, имеющая целью при постепенном ознакомлении учащегося с грамматическими правилами дать ему возможность с первого же урока привыкнуть к английскому разговорному языку / Сост. Л. А. Гауф (L. A. Hauff). СПб.: К. Л. Риккер, 1902 (Дармштадт). VIII, 380 с., 2 л. факс.

466

Ломакин А. А. Записки по грамматике сартовского языка. Ташкент, 1903.

467

Ягелло И. Д. Картинная система обучения языкам // Туркестанские ведомости. 1907. № 64.

468

Наглядное пособие на 8 иностранных языках составлено французом Эрнестом Рошеллем (Ernest Rochelle) и публиковалось издательством G. Delmas в г. Бордо. Полное название пособия: Livret explicatif des tableaux auxiliaires Delmas, pour l'enseignement pratique des langues vivantes par la mιthode directe et par l'image.

469

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1662. Л. 1–1 об. Письмо начальника Генерального штаба начальнику штаба Туркестанского военного округа, 16 февраля 1906 г.

470

Записка Ягелло (3).

471

Записка Ягелло (3). Л. 78.

472

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1662. Л. 165–167. Письмо Генерального штаба полковника Л. Г. Корнилова вр. и. д. начальника штаба Туркестанского военного округа, 9 июля 1906 г.

473

Ташкентские курсы языка индустани // Туркестанские ведомости. 1908. № 110.

474

Проект Корнилова и Ягелло. Л. 89–102 об.

475

Там же. Л. 95 об.

476

Там же. Л. 89 об.

477

Записка Жуковского. Л. 13 об.

478

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2276. Л. 11 об. Письмо Генерального штаба полковника Л. Г. Корнилова на имя вр. и. д. начальника штаба Туркестанского военного округа, 3 ноября 1906 г.

479

Там же. Д. 1662. Л. 104 об. Перечень расходов единовременных и постоянных, вызываемых учреждением курса восточных языков в Ташкенте.

480

Проект Корнилова и Ягелло. Л. 89.

481

В общем списке выпускников ташкентских курсов за 1897–1909 гг., помещенном в «Вестнике Ташкентской офицерской школы восточных языков», среди выпускников 1907 г. указаны только штатные офицеры-слушатели. Между тем три нештатных слушателя – полковник Ливенцев, капитан Соколов и штабс-капитан Нехорошев – успешно сдали выпускной экзамен и были удостоены денежных премий. Штабс-капитан Нехорошев явился единственным дипломированным офицером-востоковедом во всем Корпусе военных топографов – факт показательный (если не прискорбный), учитывая объем задач и размах практической деятельности военных топографов на Востоке.

482

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 97–97 об.

483

Ягелло И. Д. Полный персидско-арабско-русский словарь: (Сост. 1 ч. индустан. – рус. слов.) / Сост. полк. И. Д. Ягелло с содействия штаба Туркест. воен. окр. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1910. [2], IV, 1815, [4] с.

484

Библиография // Туркестанские ведомости. 10 февраля 1908 г.

485

Местные известия // Туркестанские ведомости. 1904. № 109.

486

По поводу одной книги // Туркестанские ведомости. 1908. № 42.

487

Бσльшая часть лингвистических работ была издана уже к концу 1907 г. См.: РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 101. Письмо начальника штаба Туркестанского военного округа начальнику Генерального штаба, 31 декабря 1907 г.

488

Юлин Г. Юбилейная выставка // Туркестанский сборник. Статьи и заметки из русских и иностранных газет. Ташкент: [Б. и.], [1909]. Т. 512. С. 176.

489

Нечто о книжечках // Туркестанские ведомости. 1908. № 192.

490

С[еменов] А. [Рец.]: Сартовский переводчик. Среднеазиатские наречия / Под ред. полк. И. Д. Ягелло. Ташкент: Тип. Штаба Туркестанского военного округа, 1908 // ЗВО ИРАО. Т. XVIII. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1908. C. 192–194.

491

Ягелло И. Д. Персидский (фарсидский) переводчик: С перс. – рус. и рус. – перс. слов. / Сост. подполк. И. Ягелло. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1907. 125 с. (Среднеазиатские наречия).

492

Басалов М. П., Киясбеков Т. Сартовский переводчик / Под ред. подполк. Ягелло. Ч. I. Сост. поручик М. П. Басалов. Испр. В. П. Наливкин. Ч. II. Слова и элемент. грамм. сартовск. языка / Сост. Т. Киясбеков. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1908. 27; 37 с. (Среднеазиатские наречия).

493

Туманович О. Б. Краткая грамматика и словарь шугнанского наречия / Сост. поручик Туманович; Под ред. подполк. Ягелло. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1908. 33 с. (Среднеазиатские наречия).

494

Первые лингвистические материалы по шугнанскому языку были получены горным инженером Д. Л. Ивановым в ходе Большой Памирской экспедиции (1883). Составленный им «Шугнанский словарь» с «объяснениями» к нему был в 1890 г. передан секретарем ИРГО на обработку К. Г. Залеману, известному русскому филологу-иранисту, директору Азиатского музея. К. Г. Залеман опубликовал полевые материалы Д. Л. Иванова с кратким морфологическим и грамматическим разбором. См.: Залеман К. Г. Шугнанский словарь Д. Л. Иванова // Восточные заметки. Сборник статей и исследований профессоров и преподавателей факультета восточных языков Императорского С.-Петербургского университета. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1895. С. 269–320. При этом К. Г. Залеман отмечал желательность получения дополнительных и проверенных сведений о шугнанском языке от «лиц, которым суждено будет побывать в Шугнане и Рошане». Таким исследователем и оказался поручик О. Б. Туманович. Более подробно о военно-востоковедной деятельности О. Б. Тумановича в период службы в Памирском отряде см.: Лужецкая Н. Л. Материалы штабс-капитана Тумановича в Архиве востоковедов ИВР РАН // Рахмат-наме. Сб. статей к 70-летию Р. Р. Рахимова / Отв. ред. М. Е. Резван. СПб.: МАЭ РАН, 2008. С. 203–212.

495

См.: OIOC/ L/P&S/20/212: Summary of Principal Events in 1908. Russia in Asia. Oriental Languages.

496

Туманович О. Б. Краткая грамматика и словарь читральского языка / Сост. поручик Туманович; Под ред. полк. Ягелло. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1908. 31 с. (Среднеазиатские наречия).

497

Более подробно о судьбе лингвистических материалов Б. Л. Громбчевского см.: Басханов М. К. К последнему перевалу: жизнь и странствия Бронислава Громбчевского // Дервиш Гиндукуша: путевые дневники центральноазиатских экспедиций генерала Б. Л. Громбчевского / Русское географическое о-во; [сост.: М. К. Басханов, А. А. Колесников, М. Ф. Матвеева]. СПб: Нестор-История, 2015. С. 23.

498

Туманович О. Б. Краткая грамматика и словарь афганского языка / Сост. поручик Туманович; Под ред. полк. Ягелло. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1908. [4], 29 с. (Среднеазиатские наречия).

499

Ефимов А. В. Афганский (пушту) переводчик / Сост. Закасп. саперного батальона кап. Ефимов; Изд. под ред. подполк. Ягелло; [Кап. А. Ефимов]. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1907. [2], 38 с. (Среднеазиатские наречия).

500

Из последних следует упомянуть несколько грамматик языка пушту. Наиболее ранней является грамматика (и словарь), разработанная подполковником Джоном Воном (John Luther Vaughan, 1820–1911), – A Grammar and Vocabulary of the Pooshtoo Language (as spoken in the Trans-Indus territories under British rule). Calcutta, Thacker, Spink and Co.; R. C. Lepage and Co., 1854–1855. За ней последовала грамматика, составленная известным ориенталистом, капитаном индо-британской армии Генри Раверти (Henry George Raverty, 1825–1906), – Grammar of the Pukhto, Pushto, or language of the Afghans; in which the rules are illustrated by examples from the best writers, both poetical and prose; together with translations from the articles of war, &c., and remarks on the language, literature, and descent of the Afghan tribes. Calcutta, printed by J. Thomas at the Baptist Mission Press, 1855. Упоминаемый нами ранее военный медик Г. Беллью на основе двух вышеназванных работ составил собственную граматику, пользовавшуюся большим успехом и широко использовавшуюся при изучении британскими офицерами языка пушту, – A Grammar of the Pukkhtto or Pushto language, on a new and improved system, combining brevity with practical utility, and including excercises and dialogues, intended to facilitate the acquisition of the colloquial. London, Thacker & Co., 1867. Наконец, Джон Лоример (John Gordon Lorimer, 1870–1914), известный ориенталист и дипломат, состоявший на службе правительства Британской Индии, составил собственную грамматику языка пушту применительно к потребностям британского командного состава на Северо-Западной пограничной провинции Британской Индии – Grammar and Vocabulary of Waziri Pashto. Calcutta, Office of the Superintendant of Government Printing, 1902.

501

Ефимов А. В. Практическая грамматика языка фарси (персидского) / Сост. Закасп. саперного батальона кап. Ефимов; Изд. под ред. подполк. Ягелло. Ч. 1. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1907. VI, 157 с., 2 л. прописей. (Среднеазиатские наречия). Работа заявлялась как состоящая из двух частей. Вторая часть была объявлена к продаже с указанием стоимости (30 коп.), но без указания года издания. (См.: Объявления // Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы восточных языков при штабе Туркестанского военного округа». Вып. I. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1911). Предположительно, вторая часть работы капитана А. В. Ефимова осталась неизданной.

502

Ефимов А. Персидский (фарсидский) переводчик / [Кап. Ефимов]; Изд. под ред. подполк. Ягелло. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1907. [2], 29 с. (Среднеазиатские наречия).

503

Ефимов А. В. Спутник русского врача по Средней Азии: (На яз. перс., сарт. и текин.) / Сост. кап. Ефимов. Ташкент: Тип. Штаба Туркест. воен. окр., 1909. 65 с. (Среднеазиатские наречия).

504

OIOC/L/P&S/20/211: Summary of Principal Events in 1907. Russia in Asia. Oriental Languages.

505

Разведчик. 1907. № 984. С. 727–728.

506

Мнения о нецелесообразности изучения в Туркестанском военном округе языка индустани высказывались и ранее. В 1904 г. в газете «Туркестанские ведомости» появилась статья, в которой утверждалось, что, по отзывам самой индо-британской прессы, в Индии изучение языка индустани признавалось «не особенно практичным» и что персидский язык имел значительно большую практическую ценность. Автор статьи отмечал, что настала пора «поставить на очередь вопрос об изучении действительно нужных нам чужих наречий». См.: Разумная поспешность // Туркестанские ведомости. 1904. № 165. Подпись: Н. Л. Статья заставила И. Д. Ягелло обратиться в редакцию газеты с письмом. В нем он отметил, что никогда не встречал мнений индо-британской прессы о бесполезности языка индустани, который являлся в Британской Индии вторым (после английского) государственным языком, и что на персидском языке говорило лишь 0,2 проц. городского населения трех провинций Северной Индии. См.: Ягелло И. Д. Письмо в редакцию // Туркестанские ведомости. 1904. № 168. Примечательно, что уже спустя два года И. Д. Ягелло (совместно с Л. Г. Корниловым) в упомянутой нами выше записке о преобразовании курсов языка индустани указывал совершенно обратное и выступал за то, чтобы сделать персидский язык основным в программе курсов.

507

Разведчик. 1907. № 984. С. 728.

508

Восточник. Курсы восточных языков // Туркестанские ведомости. 1908. № 1.

509

Федяй Л. В. О курсах языка индустани // Русский инвалид. 1908. № 58.

510

Разведчик. 1908. № 905. С. 140–141.

511

Ташкентские курсы языка индустани // Туркестанские ведомости. 1908. № 110.

512

Курсы восточных языков // Разведчик. 1908. № 922. С. 425–426.

513

Об офицерах-переводчиках для туркестанских войск // Туркестанские ведомости. 1908. № 189.

514

Ташкентские курсы языка индустани // Туркестанские ведомости. 1908. № 110.

515

Восточник. Ташкентские офицерские курсы местных языков // Туркестанские ведомости. 1909. № 96.

516

Лепехин Н. Полковник В. В. Фенин [некролог] // Часовой. 1933. № 106.

517

Никитин В. П. По Азии (факты и мысли) // Версты. Париж, 1926. № 1.

518

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 29. Приказание войскам Туркестанского военного округа, 25 июля 1909 г., № 275.

519

Разведчик. 1900. № 495. С. 356.

520

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1553. Л. 25. Рапорт командира 2-го Туркестанского армейского корпуса, 13 мая 1900 г.

521

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1881. Л. 33. Приказ 2-му Туркестанскому армейскому корпусу, 1 июня 1910 г., № 44.

522

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1881. Л. 33.

523

РГВИА. Ф. 404. Оп. 2. Д. 49. Л. 286 об. – 287. Отчет о работах Военно-топографического отдела Туркестанского военного округа в 1871 г.

524

Классный топограф – гражданский специалист, состоящий на службе по военному ведомству.

525

Разведчик. 1902. № 589. С. 114.

526

РГВИА. Ф. 1450. Оп. 7. Д. 24. Л. 3. Отношение начальника штаба Кавказского военного округа к начальнику штаба Омского военного округа, 10 мая 1907 г.

527

О посещении Туркестана генерал-майором Ф. Н. Васильевым сообщала туркестанская пресса. См.: Местные известия // Туркестанские ведомости. 1904. № 134.

528

Прямым результатом поездки генерал-майора Ф. Н. Васильева в Туркестан стало отстранение от должности военного губернатора Ферганской области генерал-майора Г. А. Арендаренко, последовавшее в декабре 1904 г.

529

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1662. Л. 59–59 об. Приказ 4-й Туркестанской стрелковой бригаде, урочище Термез, 13 ноября 1904 г.

530

Приказы войскам Туркестанского военного округа, 1905 г., № 227 // Разведчик. 1905. № 70. С. 592.

531

Записка Корфа. Л. 3 об. – 4.

532

Там же. Л. 3.

533

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 1–2. Отношение командующего войсками Приамурского военного округа на имя военного министра, 30 ноября 1888 г.

534

См.: Записка Корфа.

535

Записка Корфа. Л. 4–4 об.

536

Хуньчунь – совр. адм. центр уезда Хуньчунь, Яньбянь-Корейского авт. окр., пров. Гирин (Цзилинь), КНР.

537

Айгунь – в прошлом город в Северной Маньчжурии, ниже г. Благовещенска по р. Амуру. В настоящее время – поселок на территории р-на Айхой, окр. Хэйхэ, пров. Хэйлунцзян, КНР.

538

Подготовленные переводчики предназначались к распределению в стрелковые (10) и линейные (4) батальоны, дивизион Уссурийского казачьего войска (1), управление войск Южно-Уссурийского отдела (1), бригадные управления (3) и управление заведующего конными сотнями (1).

539

Записка Корфа. Л. 6 об.

540

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 8 об. Докладная записка по Главному штабу, февраль 1889 г. Заключение представил генерал Ф. А. Фельдман, курировавший офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД.

541

Там же.

542

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 10. Докладная записка по Главному штабу, февраль 1889 г.

543

Записка Надарова. Л. 22.

544

Там же. Л. 22 об.

545

Записка Надарова. Л. 23 об. – 24.

546

Там же. Л. 24.

547

Там же. Л. 24–24 об.

548

Там же. Л. 25 об.

549

Надаров вообще полагал, что переводчики понадобятся только в штабе действующей армии. Он считал, что «с открытием враждебных действий против Китая понадобятся переводчики, знающие маньчжурский и китайский письменные языки, только в штабе действующих войск. Следовательно, понадобится один переводчик китайского и один маньчжурского языка». Таким образом, для борьбы со всей китайской армией на тысячеверстном фронте Дальнего Востока Надаров вполне серьезно полагал достаточным иметь двух подготовленных переводчиков.

550

Совсем неожиданно, в духе гоголевских героев, звучит и другое утверждение Надарова: «Рождается вопрос, стоит ли подымать речь о подготовке переводчиков в мирное время, стоит ли расходывать для этого значительные суммы, когда в мирное время не ощущается потребности в переводчиках, а в военное время не представляется затруднений в получении переводчиков. Когда еще война с Китаем будет, а мы тем временем ежегодно будем затрачивать значительные суммы». См.: Записка Надарова. Л. 26 об.

551

Гольды – совр. нанайцы, коренной малочисленный народ Дальнего Востока, проживающий в бассейне р. Амур в России и Китае.

552

Записка Надарова. Л. 26 об.

553

Утверждение по меньшей мере странное, тем более что обеспечение условий привлекательности службы офицеров в качестве военных переводчиков как раз и зависело от действий военного министра и начальника Главного штаба. То, что специальность военного востоковеда весьма привлекательна для строевых офицеров, убедительно показали уже первые наборы на офицерское отделение Восточного института во Владивостоке, когда количество претендентов значительно превышало число имевшихся вакансий.

554

Записка Обручева. Л. 1 об.

555

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 28 об. Командующий войсками Приамурского военного округа начальнику Главного штаба, 28 июля 1889 г.

556

Записка Обручева. Л. 8–8 об.

557

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1890 г.). Л. 28 об. Выписка из журнала Военного Совета от 21 июня 1890 г.

558

Н. М. Пржевальский, к суждениям и взглядам которого весьма прислушивались в Главном штабе, не видел в Китае источника военной опасности, а саму китайскую армию представлял в карикатурном виде и не верил в возможность ее усиления даже в отдаленной перспективе. См.: Пржевальский Н. М. Современное положение Центральной Азии / [Соч.] Н. М. Пржевальского. М.: Унив. тип. (М. Катков), 1887. С. 38–39.

559

Документы о деятельности школы отложились в фондах АВПРИ: Ф. 143, Китайский стол, 1644–1917. Д. 2035. Школа переводчиков и толмачей в гор. Урге и Кульдже. Ч. 1. 18721900; Д. 2036. Школа переводчиков и толмачей в гор. Урге и Кульдже. Ч. 2. 1884–1916.

560

Цит. по: Скачков П. Е. Очерки истории русского китаеведения / П. Е. Скачков; [Предисл. В. С. Мясникова]; АН СССР. Ин-т востоковедения. Ин-т Дальнего Востока. М.: Наука, 1977. С. 242.

561

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 11–16 об. Положение об Ургинской и Кульджинской школах для приготовления переводчиков и толмачей.

562

Я. П. Шишмарев одновременно являлся заведующим Ургинской школой переводчиков и толмачей.

563

РГВИА Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 29. Отношение командующего войсками Приамурского военного округа на имя начальника Главного штаба, 28 июля 1889 г.

564

Количество определялось потребностью переводчиков при ведении боевых операций против Китая: в передовых конных частях (4), двух стрелковых бригадах (4), Сунгарийском (1) и Амурском (3) отрядах, в Забайкальских колоннах (5).

565

См.: Записка Обручева.

566

Там же. Л. 6.

567

Там же. Л. 7.

568

Там же. Л. 7 об. Что являлось критерием знания китайского языка для Г. А. Колпаковского и почему так некритически воспринял это суждение опытный Н. Н. Обручев, остается загадкой. Как выяснится накануне Первой мировой войны, когда вопрос о целесообразности Кульджинской школы будет вновь поднят штабом Туркестанского военного округа, даже офицеры-выпускники школы могли с трудом изъясняться по-китайски, не говоря уже о простых казаках, состоявших на службе в консульском конвое.

569

См.: Справка Костенко.

570

Там же. Л. 40–40 об.

571

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1890 г.). Л. 28–29. Выписка из журнала Военного Совета, 21 июня 1890 г.

572

Там же. Л. 33. Отношение управляющего делами ВУК Главного штаба в штаб Омского военного округа, 5 января 1891 г.

573

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 1 об. – 2. Отношение начальника штаба Приамурского военного округа к управляющему делами ВУК Главного штаба, 9 февраля 1896 г.

574

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 6. Д. 21. Л. 1. Справка отчетного отделения [штаба Приамурского военного округа], 13 июля 1905 г.

575

РГВИА. Ф. 447. Оп. 1. Д. 29. Л. 8. Именной список нижних чинов, знающих маньчжурский, монгольский и бурятский языки.

576

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 44 об. – 45. Письмо начальника Генерального штаба министру иностранных дел, 20 января 1907 г.

577

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 212. Телеграмма штаба Приамурского военного округа в Азиатскую часть Главного штаба, 13 апреля 1909 г.

578

Сведения о выпускниках и обучавшихся в Кульджинской школе приводятся в Прил. № 3 настоящего издания.

579

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1589. Л. 31–31 об. О командировании офицера в Кульджу. Справка по отчетному отделению штаба Туркестанского военного округа, 5 ноября 1901 г.

580

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 213. Отношение штаба Омского военного округа на имя начальника Азиатской части Главного штаба, 22 апреля 1909 г.

581

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 425. Отношение начальника штаба Туркестанского военного округа, 16 ноября 1911 г.

582

Там же. Л. 445–445 об. Отношение управляющего Российским императорским консульством в Кульдже к дипломатическому чиновнику при Туркестанском генерал-губернаторе, 25 октября 1911 г.

583

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 180. Справка по разведывательному отделению [штаба Туркестанского военного округа], 19 января 1912 г.

584

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 425–425 об. Отношение начальника штаба Туркестанского военного округа, 16 ноября 1911 г.

585

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 428. Отношение начальника штаба Омского военного округа к начальнику штаба Туркестанского военного округа, 3 января 1912 г.

586

Там же. Л. 426–426 об. Отношение начальника штаба войск Семиреченской области к начальнику штаба Туркестанского военного округа, 7 декабря 1911 г.

587

Консул А. А. Дьяков прекрасно знал китайский язык, провел в Монголии и Западном Китае продолжительное время, и потому мнение его было вполне авторитетным.

588

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 429–430. Письмо управляющего Российским императорским консульством в Кульдже в штаб Туркестанского военного округа, 24 декабря 1911 г.

589

Там же. Д. 2369. Л. 9 об. Рапорт начальника штаба Туркестанского военного округа начальнику Главного штаба, 19 февраля 1912 г.

590

Там же. Д. 2349. Л. 45–45 об. Доклад по отделу окружного генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа, 10 апреля 1914 г.

591

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2349. Л. 14 об. Письмо генерал-майора Давлетшина к полковнику Ягелло, декабрь 1913 г.

592

Там же. Л. 42–42 об. Доклад по окружному штабу [Туркестанского военного округа], 20 февраля 1914 г.

593

Проект подробно рассмотрен в статье: Буяков А. М. Проект изучения восточных языков морскими офицерами российского флота во Владивостоке в конце XIX в. // Проблемы и методы разработки и эксплуатации вооружения и военной техники ВМФ: сб. ст. Владивосток: Изд-во Тихоокеанского военно-морского института им. адмирала С. О. Макарова, 2000. Вып. 28. Актуальные проблемы тактики военно-морского флота, военно-морской географии и военной истории. С. 114–117.

594

Панов Виктор Ананьевич (1854–1922) – капитан Корпуса флотских штурманов, один из выдающихся местных деятелей Приморья в конце XIX – начале XX в. Прибыл на службу во Владивосток в 1876 г., назначен заведующим поверкою астрономических и навигационных инструментов и корректурой карт Владивостокского порта (1886); заведующий Александровскими мореходными классами (1890–1902), владивостокский городской голова (1903), редактор и издатель газеты «Дальний Восток» (с 1892 г.).

595

Панов В. А. Высшее учебное… недоразумение // Дальний Восток. 1916. № 178.

596

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 7. Отношение начальника Главного штаба к военному министру, 4 апреля 1896 г.

597

Поездка Генерального штаба полковника Карнеева и поручика Михайлова по Южной Корее в 1895–1896 гг. // СМА. 1901. Вып. LXXV. С. 1–171.

598

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 4. Приказание по войскам Приамурского военного округа, г. Хабаровск, 15 декабря 1895 г., № 132.

599

РГВИА. Ф. 400. Оп. 4. Д. 632. Л. 3 об. Рапорт военного агента в Китае, 17 июня 1897 г.

600

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 2299. Л. 158–161. Рапорт командующего войсками Приамурского военного округа военному министру, 17 апреля 1901 г.

601

Там же. Л. 158.

602

По аналогии с босоногими врачами (赤脚医生) – китайскими крестьянами периода культурной революции в Китае (1966–1976), получавшими начальные сведения по традиционной китайской медицине и оказывавшими первую необходимую помощь односельчанам.

603

Разведчик. 1902. № 629. С. 1014.

604

Заседание конференции Восточного института от 9 сентября 1903 г. // Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903–1904 акад. год. Т. X. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. С. XXVI.

605

6 февраля 1895 г. последовало Высочайшее соизволение на учреждение с 1 июля 1895 г. при Владивостокской шестиклассной мужской прогимназии специального класса китайского языка. Курс обучения предполагался в три года, по 18 часов языковых занятий в неделю. На учебу зачислялись лица, закончившие шесть гимназических классов. Выпускники класса китайского языка обязаны были сдавать экзамен специальной комиссии, назначенной Приамурским генерал-губернатором, и в случае успешного испытания получали свидетельство об окончании курса. Финансирование класса предполагалось осуществлять из средств Министерства народного просвещения. Китайский класс, впрочем, так и не был организован, поскольку среди учащихся гимназии не нашлось желающих изучать китайский язык. В то же время сам проект пользовался значительным интересом, готовность поступить на курсы выражали гражданские чиновники и значительное число офицеров Владивостокского гарнизона.

606

Записка Грибского. Л. 42.

607

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 11. Письмо командующего войсками Приамурского военного округа управляющему делами ВУК Главного штаба, 2 апреля 1896 г.

608

Там же. Л. 2 об. Письмо начальника штаба Приамурского военного округа на имя управляющего делами ВУК Главного штаба, 9 февраля 1896 г.

609

Полное название документа «Положение о курсе китайского, корейского и японского языков при Владивостокской гимназии (впоследствии институте) для офицеров Приамурского военного округа». См.: РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 25–39.

610

В более поздней редакции проекта упоминание о службе офицеров при российских дипломатических миссиях и консульствах на Дальнем Востоке было опущено.

611

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 19. Письмо министра народного просвещения на имя военного министра, 21 августа 1896 г.

612

Там же. Л. 19 об.

613

Записка Грибского. Л. 50–50 об.

614

Записка Грибского. Л. 51.

615

Очевидно, имеется в виду крестьянское восстание 1862–1863 гг. в княжестве Сацума, одном из самых крупных и богатых южных княжеств Японии.

616

Записка Грибского. Л. 52–52 об.

617

Там же. Л. 51 об. – 52.

618

Уже в сентябре 1897 г. Главный штаб без всяких объяснений потребовал от штаба Приамурского военного округа возвратить кредит в 2400 руб., выделенный в январе того же года для организации курса восточных языков. См.: РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 58 об. – 59. Отношение начальника штаба Приамурского военного округа к управляющему делами ВУК Главного штаба, февраль 1898 г.

619

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 6. Д. 21. Л. 1 об. Справка отчетного отделения [штаба Приамурского военного округа].

620

Полное название документа – «Конвенциия, заключенная между Россией и Китаем об аренде части полуострова Ляодун с портами Люйшунькоу (Порт-Артур), Далянь (Дальний) и с прилегающими к ним водным пространством и территорией». См.: Русско-китайские договорно-правовые акты. (1689–1916): [Сборник] / Под общ. ред. В. С. Мясникова; [Сост. И. Т. Мороз, В. С. Мясников]. М.: Памятники ист. мысли, 2004. (Памятники исторической мысли). С. 221–224.

621

16 ноября 1903 г. вместо Военного управления Квантунской области был образован Временный штаб наместника Е. И. В. на Дальнем Востоке, переименованный 3 февраля 1904 г. в Полевой штаб наместника. Последний просуществовал до 16 октября 1904 г., когда был образован штаб главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами, действующими против Японии. 27 января 1905 г. штаб и военные управления области переформированы в штаб и военно-окружные управления Маньчжурской армии. После русско-японской войны по Портсмутскому мирному договору от 23 августа 1905 г. арендные права на Квантунскую область отошли к Японии.

622

Новый Край. 20 июня 1903 г.

623

Кандинский П. Жунъ-и-тун-юн-э-хань-янь-юй. Легкие и общеупотребительные русско-китайские слова и фразы / Сост. по Джайльс’у бывший учитель кит. отд-ния при Пушкинском уч-ще. Порт-Артур: Тип. Штаба войск Квантун. обл., 1901. 44 с.

624

Официального названия «офицерское отделение» не существовало. Вместе с тем оно широко использовалось в документах военного ведомства. Организация учебного процесса офицеров-слушателей в Восточном институте имела внешние признаки самостоятельной структуры (штаб-офицер, заведующий офицерами-слушателями, старшие офицеры на курсах), у которой имелась линия служебного подчинения (начальник штаба Владивостокской крепости – генерал-квартирмейстер штаба Приамурского военного округа). По этой причине в дальнейшем мы будем использовать название «офицерское отделение» как наиболее соответствующее историческим реалиям.

625

См.: Скачков П. Е. Очерки истории русского китаеведения / П. Е. Скачков; [Предисл. В. С. Мясникова]; АН СССР. Ин-т востоковедения. Ин-т Дальнего Востока. М.: Наука, 1977. 505 с.; Рыженков М. Р. Роль военного ведомства России в развитии отечественного востоковедения в XIX – начале XX в.: Опыт источниковедческого исслед. документов Центр. гос. военно-ист. архива СССР: дис. на соиск. учен. степ. канд. ист. наук: 07.00.09 / Рыженков М. Р.; Ин-т востоковед. М.: Б. и., 1990. 213 л.; Хохлов А. Н. Подготовка военных переводчиков-востоковедов в старой России // Двадцать третья научная конференция «Общество и государство в Китае»: Тез. докл. Ч. II. М.: ИВАН, 1991. С. 27–38; Буяков А. М. К вопросу об организации и подготовке офицеров-ориенталистов в Восточном институте в конце XIX – начале XX века // Особенности общественно-политического и экономического развития стран Азиатско-Тихоокеанского региона: история и современность. Тезисы докладов и сообщений советско-китайской конференции (Владивосток, 21–23 мая 1991 г.). Ч. 1. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1991. С. 69–70.

626

Следует отметить следующие работы: Буяков А. М. Подготовка офицеров в Восточном институте // Известия Восточного института. 1994. № 1. С. 64–71; Коневская Г. И., Павловская М. А. Деятельность выпускников Восточного института в Харбине // Известия Восточного института. 1994. № 1. С. 72–77; Буяков А. М. Восточники на фронтах русско-японской войны 1904–1905 гг. // Известия Восточного института. 1995. № 2. С. 18–24; Буяков А. М. Офицер-восточник В. Д. Песоцкий и его книга «Корейский вопрос в Приамурье» // Приморье – XXI век: Материалы научной конференции, посвященной 115-летию Общества изучения Амурского края и 100-летию ДВГУ. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1999. С. 11–19; История Дальневосточного государственного университета в документах и материалах, 1899–1939 / Дальневост. гос. ун-т, Рос. гос. ист. архив Дал. Востока; [редкол.: В. И. Курилов (отв. ред.) [и др.]; сост.: О. В. Усталова, К. Б. Абрамова, Е. М. Гончарова, Д. И. Мелюхов]. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1999. 628 c.; Буяков А. М. Офицеры – выпускники Восточного института: годы и судьбы // Известия Восточного института. 1999. № 5. С. 97–116; Буяков А. М. Офицеры-ориенталисты и спецслужбы России на Дальнем Востоке в годы гражданской войны и иностранной интервенции (1918–1922 гг.) // История Белой Сибири: Тезисы 4-й научной конференции 6–7 февраля 2001 года. Кемерово: Кузбассвузиздат, 2001. С. 108–112; Из истории востоковедения на российском Дальнем Востоке, 1899–1937 гг.: док. и материалы / Федер. архив. служба России, Рос. гос. ист. архив Дал. Востока; [редкол.: Э. В. Ермакова и др.; сост.: О. В. Усталова и др.; ред. и авт. коммент.: Н. А. Троицкая, А. А. Торопов]. Владивосток: [б. и.], 2000. 256 с.; Ермакова Э. В. Подготовка японистов в Восточном институте // Известия Восточного института. 2003. № 7. С. 7–17; Буяков А. М. Подготовка офицеров-японоведов в Восточном институте в 1899–1914 гг. // Японоведение в Восточном институте (1899–2006 гг.): Материалы международной конференции 6 мая 2006 г., г. Осака, Япония. Осака: Школа языка и культуры при аспирантуре университета Осака, 2006. С. 47–62; Дворников И. Н. Специфика подготовки кадров военных переводчиков в Приамурском военном округе в конце XIX – начале XX века // Учен. зап. Комсом. – на-Амуре гос. техн. ун-та. Науки о человеке, о-ве и культуре. 2010. № 1/2. С. 12–14; Буяков А. М. Офицеры – слушатели Восточного института во Владивостоке – кавалеры ордена Святого Георгия и Георгиевского оружия // Известия Восточного института. 2012. № 1. С. 134–148; Хисамутдинова Н. В. Подготовка военных переводчиков в Восточном институте (конец XIX – начало XX в.) // Военно-исторический журнал. 2013. № 18. С. 56–60.

627

Значительный интерес в этой связи представляет работа латвийских исследователей Эрикса Якобсона и Валтерса Щербинскиса, посвященная истории дипломатической службы Латвии, в которой содержатся сведения о послереволюционной судьбе некоторых выпускников офицерского отделения Восточного института. См.: Jēkabsons Ē., Ščerbinskis V. Latvijas ārlietu dienesta darbinieki 1918–1991. Biogrāfiskā vārdnīca. Rīga, Zinātne, 2003.

628

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 4. Д. 26. Л. 1–62 об.

629

Поморцев Павел Васильевич (1861–?) – полк., сын к. регистр. Тамбов. губ. Образование получил в Псков. воен. прогимн. и Моск. пех. юнк. уч-ще. На службу поступил вольноопред. в 146-й пех. Цариц. полк (1877), из уч-ща выпущен прапорщиком в 4-й рез. кадр. б-н (1880), подпор. (1883), пор. (1887), шт. – кап. (1890), переведен во 2-й Финлянд. стр. полк (1892), в 6-й Финлянд. стр. полк, кап. (1900), в 29-й Вост. – Сиб. стр. полк (1904), зачислен в Вост. ин-т (1904), переведен в 10-й Вост. – Сиб. стр. полк, подполк. (1907), закончил Вост. ин-т (1909), полк. (1914). Участник Первой мировой войны, на фронт выступил в составе 10-го Сиб. стр. полка, ком-р 477-го пех. Калязин. полка. Награжден Георгиевским оружием.

630

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640. Л. 16–20. Кривенко Василий Васильевич (18791926) – Ген. штаба полк. Образование получил в Александров. кадет. корп., Павлов. воен. уч-ще, НАГШ (1905). Закончил Санкт-Петербургский археолог. ин-т с правом ношения серебряного нагрудного знака (1902). Из уч-ща вышел в Л.-гв. Семенов. полк. Участник русско-японской войны. По Ген. штабу службу проходил в Приамур. воен. окр., обер-офицер при команд. войсками Амурской обл. (05.02. – 21.09.1907 г.), состоял в прикомандировании к Вост. ин-ту (1907–1910), и. д. пом-ка делопроизводителя ГУГШ (1910), штатный преп. воен. наук в Имп. Николаев. воен. акад. (1911), подполк. (1911). Участник Первой мировой войны, и. д. нач-ка штаба 73-й пех. див., полк. (1914), штаб-офицер для поруч. при главнокоманд. армиями Северного фронта (с 1915 г.), штаб-офицер для поруч. при состоящем при французской Главной Квартире генерале (с 1916 г.), в распоряжении нач-ка Ген. штаба (с 1917 г.). Награжден боевыми орденами и Георгиевским оружием (1915). В эмиграции в Париже. Член полкового объединения. См.: РГВИА. Ф. 409. Оп. 2. Д. 23281. Послужной список Генерального штаба подполковника Кривенко, сост. 25 января 1912 г.; Список Генерального штаба. Исправлен по 1 мая 1915 г. Пг., 1915; То же. Испр. по 1 января 1916 г. Пг., 1916; То же. Испр. по 3 января 1917 г. Пг., 1917. Автор нескольких военно-востоковедных работ: Тактика японской армии / В. Кривенко, кап. Генерального штаба. СПб.: Тип. Е. В. Ксидо, 1911. VI, 450 с.; Русско-японская война: донесения английских офицеров, состоявших при японской действующей армии / Пер. с англ. под ред. Ген. штаба подполк. В. Кривенко. Т. 1; Англ. ген. штаб. СПб.: Тип. Имп. Николаев. воен. акад., 1913. 23 с.

631

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 2575. Л. 6 об. Представление Министерства народного просвещения в Государственный Совет об учреждении в г. Владивостоке Восточного института, 31 октября 1898 г.

632

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 2299. Л. 21–21 об. Письмо министра народного просвещения к военному министру, 30 июня 1898 г.

633

См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 2575. Л. 15–15 об. Представление Министерства народного просвещения в Государственный Совет об учреждении в г. Владивостоке Восточного института, 31 октября 1898 г.

634

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 2575. Л. 16–16 об.

635

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3401. Л. 1–8.

636

История создания библиотеки представлена в ряде работ: Дружинина И. А., Кудинова Н. И. Первая вузовская библиотека Дальнего Востока // Известия Восточного института. 1999. № 5. С. 117–124; Попова И. Ф. К истории библиотеки Восточного института во Владивостоке // Раздвигая горизонты науки: к 90-летию академика С. Л. Тихвинского / Российская акад. наук, Отд-ние общественных наук, Отд-ние историко-филологических наук, Ин-т Дальнего Востока; [редкол.: М. Л. Титаренко (гл. ред.) и др.]. М.: Памятники ист. мысли, 2008. С. 614–624; Еланцева О. П. Времен связующая нить. К истории библиотеки Восточного института во Владивостоке // Восточные языки и культуры: материалы II Междунар. конф., 20–21 нояб. 2008 г. М.: Изд. центр РГГУ, 2008. С. 248–253.

637

Более подробно о составе фондов и деятельности библиотеки Восточного института см.: Библиотека Восточного института // Отчет о состоянии Восточного института за 1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 67–89.

638

История создания китайского фонда библиотеки Восточного института представлена в работе: Лю Лицю. Библиотека Восточного института: к истории создания китайского фонда и каталогов // Библиосфера. 2017. № 1. С. 25–29.

639

Отчет о состоянии Восточного института за 1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 53.

640

О деятельности Е. Г. Спальвина в качестве заведующего библиотекой см.: Еланцева О. П. Е. Г. Спальвин – библиотекарь Восточного института // Первый профессиональный японовед России: опыт латвийско-российско-японского исследования жизни и деятельности Е. Г. Спальвина. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2007. С. 100–114.

641

Очевидно, речь идет о только что вышедшем из печати секретном первом томе описания: Омский военный округ: Воен. – геогр. и стат. описание. Отд. 1: Стратегический очерк и общие сведения с обзором границ / Под руковод. Ген. штаба ген. – лейт. Тихменева; Сост. Ген. штаба подполк. Грудзинский и Михаэлис. Омск: Тип. Штаба Омск. воен. окр., 1909. [1], 21 с.

642

Записка Кривенко. Л. 19–19 об.

643

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 15–16.

644

См.: Кузьмин Н. Д. Элементарное пособие к изучению корейского языка / Н. Кузьмин, б. инструктор корейск. войск. Хабаровск: Тип. Штаба Приамур. воен. окр., 1900. [6], III, [3], 75, [5], 129 с. Работа представляет собой переработанный перевод на русский язык пособия для изучения корейского языка, составленного британским вице-консулом в Корее Дж. Скоттом (James Scott, 1850–1920). См.: Scott J. A Corean Manual of Phrase Book: with introductory grammar. Shanghai, Statistical Department of the Inspectorate General of Customs, 1887. Кузьмин адаптировал пособие Скотта для русского пользователя: сократил теоретическую часть (фонетика и грамматика) и изменил структуру упражнений для закрепления грамматики. Более подробно о работе Н. Д. Кузьмина см.: Радишаускайте Н. В. «Для пользы дорогого отечества…». О первом русском учебнике корейского языка и его составителе // Словесница искусств (Хабаровск). 2017. № 2 (40). С. 66–73. Н. Д. Кузьмин составил пособие в конце 1898 г., но ввиду технических сложностей при издании – необходимости введения в русский текст литографированных корейских иероглифов – издание было завершено типографией штаба Приамурского военного округа только в ноябре 1900 г. Кузьмин подарил основную часть тиража (75 экз.) штабу Приамурского военного округа для последующей продажи и передачи вырученных средств вдовам офицеров и нижних чинов, погибших во время похода в Китай (1900–1901). На эти же цели он использовал и причитавшиеся ему авторские экземпляры работы.

645

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 165.

646

Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1908 г.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 10-й год изд. 1908–1909 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 52.

647

«Известия Восточного института» (1899–1920) – продолжающееся издание, выходившее через неопределенные промежутки времени, по мере накопления материала. В «Известиях» публиковались отчеты о состоянии и деятельности Восточного института, хроника научной жизни, научные работы профессоров, преподавателей, студентов и офицеров-слушателей. В 1900–1904 гг. в качестве приложений к «Известиям» выпускалось нерегулярное издание «Современная летопись Дальнего Востока». «Известия» являются важным источником по истории русского востоковедения на Дальнем Востоке.

648

Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1908 г.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 10-й год изд. 1908–1909 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 104.

649

К примеру, в 1909 г. Министерство народного просвещения выделило институту 96 717 руб. См.: Отчет о состоянии Восточного института за 1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 109.

650

О научной деятельности Г. В. Подставина см.: Хисамутдинов А. А. Основатель школы корееведения Г. В. Подставин // Проблемы Дальнего Востока. 2015. № 1. С. 106–110; Еланцева О. П., Чан М. О. Г. В. Подставин: начало преподавания корейского языка в России // Дальний Восток России: история и современность: Восьмые Гродековские чтения: материалы междунар. науч. – практ. конф., 15–17 апр. 2015 г., Хабаровск. Т. I. Хабаровск, 2015. С. 98–101.

651

Последующая судьба обоих иностранных лекторов была печальна: Маэда Кёцугу трагически погиб в 1907 г. в Японии, Хан Киль-Мён покончил жизнь самоубийством в стенах института 12 февраля 1908 г.

652

Штатный преподаватель Н. Н. Дмитриев приступил к чтению лекций только в 1904 г.

653

Серов В. М. Становление Восточного института (1899–1909 гг.) // Известия Восточного института. 1994. № 1. С. 21.

654

В этом смысле можно согласиться с мнением А. С. Дыбовского, справедливо отмечавшего: «Несмотря на существовавшие проблемы, участие в педагогической деятельности в качестве лекторов носителей изучаемых языков стало важнейшим элементом обучающей системы Восточного института: именно лекторы восточных языков помогали студентам и слушателям Восточного института естественным путем входить в систему реальной коммуникации на изучаемых языках». Цит. по: Дыбовский А. С. К характеристике обучающей системы Восточного института (1899–1920 гг.) и преподавания японского языка в нем // Первый профессиональный японовед России: опыт латвийско-российско-японского исследования жизни и деятельности Е. Г. Спальвина. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2007. С. 147.

655

Из них: китайского языка – пятеро, японского – двое и по одному по монгольскому, маньчжурскому и корейскому языкам.

656

Отчет о состоянии Восточного института за 1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 7–8.

657

О деятельности Д. М. Позднеева на посту директора Восточного института см.: Еланцева О. П. Дмитрий Матвеевич Позднеев – директор Восточного института // Пути развития востоковедения на Дальнем Востоке России: Сб. ст. и библиография. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2014. С. 146–161.

658

Совр. г. Улан-Удэ.

659

Цит. по: Михайлова Ю. Д. «Познать Японию чрезвычайно сложно» – Дмитрий Позднеев о Японии и русско-японских отношениях // Известия Восточного института. 2010. № 16. С. 26–41.

660

Песоцкий В. Д. Офицеры Восточного института // Военный мир. 1912. № 4. С. 50.

661

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3401. Л. 1. Положение о Восточном институте.

662

Более подробно о постановке преподавания японского языка в Восточном институте и о деятельности Е. Г. Спальвина и В. М. Мендрина см.: Дыбовский А. С. К характеристике обучающей системы Восточного института (1899–1920 гг.) и преподавания японского языка в нем // Первый профессиональный японовед России: опыт латвийско-российско-японского исследования жизни и деятельности Е. Г. Спальвина. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2007. С. 131–185.

663

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3401. Л. 4 об.

664

Известия Восточного института. 2-й год изд. 1900–1901 акад. год. Т. II. Приложения / Восточный Институт; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1901. С. 24.

665

См.: Прил. № 14 к настоящему изданию.

666

Песоцкий В. О Восточном институте // Русский инвалид. 1908. № 12. Редакция газеты, публикуя статью поручика Песоцкого, посчитала необходимым высказать свою точку зрения на его замечание о засилье немцев в Восточном институте. Было, в частности, указано: «Если для них легок немецкий язык, зато трудней русский. Следовательно, несправедливости в этом порядке нет. Если бы было доказано, что немецкий язык для слушателей института не нужен, то тогда следовало бы отменить его на экзамене. Весь вопрос в том, нужен он или нет. – Ред.».

667

Приказы по военному ведомству, 31 декабря 1905 г., № 842 // Русский инвалид. 1906. № 10.

668

Приказы по военному ведомству, 14 февраля 1906 г., № 97 // Русский инвалид. 1906. № 43.

669

См.: Прил. № 15 к настоящему изданию.

670

За каждый год обучения в НАГШ офицеры были обязаны прослужить в строю полтора года.

671

Второй вариант названия должности, упоминаемый в документах, – заведующий офицерами – слушателями Восточного института.

672

Встречается также и вариант написания фамилии – Лебедев-Драевский.

673

Приказ войскам Приамурского военного округа, 28 июля 1909 г., № 322.

674

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1911–1912 акад. год: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 13-й год изд. 1911–1912 акад. год. Владивосток: изд. Вост. ин-та, 1914. С. 4.

675

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 13.

676

Инструкция штаб-офицера, заведующего обучающимися в Восточном институте офицерами // Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1909–1910 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 58–59.

677

К примеру, в 1903–1904 академическом году к слушанию лекций в Восточном институте были допущены следующие посторонние слушатели: отставной капитан Михайловского Воронежского кадетского корпуса князь Захарий Микеладзе, 2-го Владивостокского крепостного полка штабс-капитан Н. С. Куликовский, Владивостокской крепостной артиллерии штабс-капитан Вишневский, 135-го пехотного Керчь-Еникольского полка штабс-капитан Орлов, мичманы крейсера «Богатырь» М. М. Аквилонов и Б. А. Хрущов, старший врач того же крейсера коллежский советник Н. В. Бржеский, состоящий на ледоколе Владивостокского порта «Надежный» мичман А. М. Толстопятов, прикомандированный к Приамурскому военно-окружному суду капитан А. В. Хаскин, священнослужитель крейсера «Рюрик» иеромонах Алексий. См.: Известия Восточного института. 1904. Т. X. С. CXVII, CXXIII.

678

Составлено на основе источника: Список лиц (1).

679

В качестве иллюстрации приведем продвижение по службе после завершения цензового командования ротой двух офицеров Генерального штаба, проходивших службу в Приамурском военном округе. Генерального штаба капитан М. А. Соковнин: назначен и. д. штаб-офицера для поручений при штабе Приамурского военного округа еще в период цензового командования ротой (10.11.1897), завершил цензовое командование (04.01.1898), произведен в подполковники с утверждением в должности (05.04.1898). Генерального штаба капитан А. П. Будберг: завершил цензовое командование ротой (28.12.1898), назначен штаб-офицером для поручений при командующем войсками Южно-Уссурийского отдела (19.10.1899), подполковник (06.12.1899).

680

Зачислен в Восточный институт на основании Высочайшего приказа от 21 сентября 1907 г. (Приказ по войскам Приамурского военного округа № 432 за 1907 г.) Допуск Генерального штаба капитана В. В. Кривенко к обучению в Восточном институте оказался весьма непростым и потребовал обширной ведомственной переписки. См.: РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1406. Л. 1–33. Доклад по ГУГШ и переписка с канцелярией Военного министерства, Главным штабом и штабом Приамурского военного округа о командировании Генерального штаба капитана Кривенко во Владивостокский Восточный институт, 9 июня – 4 октября 1907 г.

681

Прославился в период Первой мировой войны как командир партизанского отряда Оренбургского казачьего войска, принимавшего участие в знаменитом Невельском набеге (на д. Невель в ночь с 14 на 15 ноября 1915 г.). В ночном бою уничтожены 20 офицеров и 600 нижних чинов противника, захвачены два артиллерийских орудия и большие запасы имущества. Смертельно ранен в этом бою. Посмертно награжден орденом Св. Георгия 3-й ст. (09.07.1916, единственное подобное награждение за всю войну), также награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. (06.07.1915).

682

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640. Л. 117 об.

683

Точную картину, отражающую динамику поступления офицеров в Восточный институт, перемещения с курса на курс, оставления на повторный год и отчисления из института, перехода в категории штатных, внештатных и посторонних слушателей, не представляется возможным реконструировать в полном объеме. Для этого необходимо ознакомиться с полным комплектом приказов по войскам Приамурского военного округа за весь период существования офицерского отделения Восточного института. Приводимые нами данные, основываясь на документальных источниках, достаточно полно освещают кадровый вопрос, но ни в коей мере не претендуют на абсолютную полноту сведений.

684

Кузьмин Н. Д. Революция в Китае; Ассоциация кулаков. Общество, которое вызвало восстание в Китае и привело к войне с европейцами; Политические общества в Китае и Японии. Отчет о поездке в Китай // Известия Восточного института. 2-й год изд. 1900–1901 акад. год. Т. II / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1901. Вып. 1. С. 1–34.

685

Надаров В. И. Материалы к изучению Ханькоу // Известия Восточного института. 2-й год изд. 1900–1901 акад. год. Т. II. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1901. Вып. 2. С. 45–118; Вып. 3. С. 219–268; Вып. 4. С. 464–522.

686

Подсчитано на основе сведений из библиографического издания: «Известия Восточного института» (начало XX века) / из фондов библиотек Владивостока: библиографический указатель / Дальневосточный федеральный университет, Научная библиотека; авт. – сост. С. А. Баубекова; науч. ред. О. П. Еланцева, библиогр. ред. Т. В. Поликарпова. Владивосток: Б. и., 2014. 171 с.

687

См.: Третьяк И. А. Императорская железная дорога Пекин – Калган – Урга // Известия Восточного института. 10-й год изд. 1908–1909 акад. год. Т. XXIX. / Вост. ин-т. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. Вып. 2 Работа вышла также отдельным изданием: Третьяк И. А. Императорская железная дорога Пекин – Калган – Урга / Подъесаул Третьяк. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. [2], 12 с., 1 л. карт.

688

Поручик Селиверстов по причине болезни к занятиям не приступил, в декабре 1901 г. отчислен из института. Поступил в институт повторно в 1902 г. На освободившуюся вакансию штатным слушателем зачислен поручик В. Н. Шаренберг. Полный список офицеров (по сост. на 1909 г.), отчисленных из Восточного института, приведен в Прил. № 7.

689

Известия Восточного института. 3-й год изд. 1901–1902 акад. год. Т. III / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1902. Вып. 5. С. 155.

690

Там же. С. 178.

691

Разведчик. 1902. № 590.

692

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1902–1903 акад. год // Известия Восточного института. 4-й год изд. 1902–1903 акад. год. Т. IV. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1903. С. XV.

693

Там же. C. X.

694

См.: Теренин-Рыбников К. И. Город Цзинь-чжоу и его торгово-промышленное значение // Известия Восточного института. Известия Восточного института. 3-й год изд. 19011902 акад. год. Т. III. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1902. Вып. 5. С. 1–59; Дюков И. Ф. Сеульское военное училище // Известия Восточного института. 4-й год изд. 1902–1903 акад. год. Т. VII. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. Сущинский и Ко, 1903. С. 1–20.

695

Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903–1904 акад. год. Т. X. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. С. VI.

696

Там же. С. LXX.

697

Таолайчжоу – ж.-д. ст. КВЖД к югу от г. Харбина, совр. поселок и ж.-д. ст. Таолайчжоу в уезде Фуюй, пров. Гирин, КНР.

698

Бодунэ – совр. городской окр. Сунъюань, пров. Гирин, КНР.

699

Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1903 год // Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903–1904 акад. год. Т. XI / Вост. ин-т; под ред. Г. Подставина и Е. Спальвина. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. С. XXXV–XXXVI.

700

Работа была опубликована в «Известиях Восточного института». См.: Афанасьев С. В. Современное состояние вооруженных сил Кореи // Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903–1904 акад. год. Т. XI / Вост. ин-т; под ред. Г. Подставина и Е. Спальвина. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. С. 175–210.

701

По отзыву профессора А. М. Позднеева, работа Шаренберга представляла собой «капитальный, хотя и совершенно сырой материал».

702

Cочинение есаула Румянцева было отмечено профессором А. М. Позднеевым как «весьма удовлетворительное, хотя и лишенное оригинальности».

703

Нихон мукаси банаси (яп. 日本昔ばな し) – японские старинные сказания (сказки). В современной Японии переложены на сериал мультфильмов, пользующийся большой популярностью.

704

См.: Aston W. G. A History of Japanese Literature. London, William Heinemann, 1899. Перевод В. М. Мендрина опубликован в «Известиях Восточного института» (Т. IX, Т. XII) и вышел отдельным изданием: Астон В. История японской литературы / Пер. с англ. [и предисл.] слушателя Вост. ин-та, подъесаула В. Мендрина; Под ред. [и предисл.] и. д. проф. Е. Спальвина; В. Г. Астон. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. XXXII, 326 с.

705

Момотаро (яп. 桃太郎, букв. «мальчик из персика») – популярный персонаж японской сказки о мальчике, рожденном из персика, который, повзрослев, вел с друзьями борьбу с демонами на одном из далеких островов.

706

Ёроно но таки (яп. 養老の滝) – сказка префектуры Гифу. История про больного дедушку и его внука, который, заблудившись в лесу, нашел волшебный водопад, вернувший дедушке здоровье.

707

Hearn, Lafcadio. Glimpses of Unfamiliar Japan. Boston, Houghton Mifflin, 1894.

708

Ханасика (яп. 噺家) – профессиональные сказители японских бытовых рассказов.

709

См.: [Танака Гиити]. Дисциплина в русской армии / Пер. слушатель Вост. ин-та подпоручик Болобан // Разведчик. 1903. № 674. С. 815–817. О Танаке Гиити более подробно будет сказано ниже.

710

Блонский В. В. Чжилийская армия // Известия Восточного института. 4-й год изд. 1902–1903 акад. год. Т. IX / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. Сущинский и К°, 1903. С. 27–102. О работе Блонского профессор А. М. Позднеев отозвался как об «обстоятельном изложении сведений».

711

Wieger L. Rudiments de parler et de style chinois, dialecte de Ho-Kien-Fou. Ho-Kien-Fou, Imprimerie de la mission catholique, 1895; Boucher H. S. J. Koan-Hoa Tche-Nan. Boussole du Langage Mandarin. Zi-ka-wei, 1887.

712

Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1903 год // Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903–1904 акад. год. Т. XI / Вост. ин-т; под ред. Г. Подставина и Е. Спальвина. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. С. LXVII–LXIX.

713

Там же. Т. XI. С. LXIX.

714

Couvreur S. Choix de documents. Lettres officielles, proclamations, ιdits, mιmoriaux, inscriptions. / Couvreur Sιraphin. – 2e ed. Ho kien Fou: Imprimerie de la mission catholique, 1898.

715

Надаров В., Хионин А. Перевод с французского сборника официальных китайских документов Куврера (Choix de Documents lettres officielles, proclamations, edits, memoriauх, inscriptions, … Texte Chinois avec traduction en francais et en latin par S. Couvreur S. J. Deuxieme edition. Ho Kien Fou Imprimerie de la Mission Catholique, 1898) с изменениями в переводах, сделанными при чтении курса в Восточном институте за 1900–1903 гг., и с подстрочным словарем к китайскому тексту: Ч. 1. Переводы; Ч. 2. Подстрочный словарь / Сост. и изд. В. Надаров и А. Хионин. Владивосток: [Тип. Вост. ин-та], 1903. 103, 148 [2] с.

716

Экземпляр издания под № 66 имеется в составе книжной коллекции личного архива П. В. Шкуркина (Shkurkin Far East Archive. San Pablo, CA, USA).

717

Список выпускников офицерского отделения Восточного института приводится в Прил. № 6 настоящего издания.

718

Офицеры самостоятельно изучали корейский язык по месту службы и продолжили его изучение в Корее в период службы в качестве военных инструкторов. До поездки в Корею штабс-капитан Н. Д. Кузьмин изучал корейский язык в Новокиевском гарнизоне. См.: Приамурские ведомости. 10 декабря 1900 г.

719

Заседание конференции Восточного института от 9 сентября 1903 г. // Известия Восточного института. 1904. Т. X. С. XXV.

720

Мукден – совр. г. Шэньян, адм. центр пров. Ляонин, КНР.

721

Яньцзи – город окр. подчин., адм. центр Яньбянь-Корейского авт. окр., пров. Гирин, КНР.

722

См.: Записка Позднеева.

723

Записка Позднеева. С. VIII.

724

Записка Позднеева. С. X.

725

Там же.

726

Очевидно, имеется в виду работа доцента Н. И. Кохановского «Очерк экономического положения Японии», опубликованная в «Известиях Восточного института» (1903. Т. V).

727

Песоцкий В. Д. Офицеры Восточного института // Военный мир. 1912. № 4. С. 52–53.

728

Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1903 год // Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903–1904 акад. год. Т. XI / Вост. ин-т; под ред. Г. Подставина и Е. Спальвина. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. С. LXI.

729

Атмосфера тех дней, царившая на офицерском отделении, хорошо передана в воспоминаниях офицера-слушателя капитана И. Е. Иванова. См.: Впечатления из военно-походной жизни за время оккупации Манчжурии в 1900–1903 гг. / И. Е. Иванов. СПб.: тип. А. С. Суворина, 1907. 98 с., 1 л. карт.: ил.

730

За исключением Блонского и Мендрина, назначенных в распоряжение военного комиссара при Мукденском цзянцзюне.

731

Записка Поморцева. Л. 9 об.

732

См.: Буяков А. М. Восточники на фронтах русско-японской войны 1904–1905 гг. // Известия Восточного института ДВГУ. 1995. № 2. С. 18–24; Офицеры-слушатели Восточного института во Владивостоке – кавалеры ордена Святого Георгия и Георгиевского оружия // Известия Восточного института. 2012. № 1. С. 134–148; Sergeev E. Russian Military Intelligence in the War with Japan, 1904–1905. Secret operations on land and at sea / Routledge Studies in the History of Russia and Eastern Europe. London, Routledge, 2007.

733

См.: Буяков А. М. Восточники на фронтах русско-японской войны 1904–1905 гг. // Известия Восточного института ДВГУ. 1995. № 2. С. 22.

734

И. Е. Иванов дважды был ранен. В бою под Ляояном получил пулевое ранение в плечо с раздроблением плечевой кости, что привело к усыханию левой руки. В мае 1913 г. Иванов подал прошение об увольнении с военной службы по расстроенному здоровью.

735

Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1905 г.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». Т. XV. 7-й год изд. 1905–1906 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1907. С. 123.

736

См.: Пыкин В. М. Верхнеудинский период истории Восточного института (19051906 гг.) // Вестн. Бурятского гос. ун-та. 2008. № 7. С. 141–144; Еланцева О. П. Восточный институт в Верхнеудинске: страницы краткого пребывания // Вестн. Бурятского гос. ун-та. 2013. № 7. С. 29–35.

737

Причиной были достаточно сложное материальное положение студентов и неготовность конференции удовлетворить во многом справедливые требования студентов. В результате 15 февраля 1905 г. на встрече с директором института профессором Д. М. Позднеевым в присутствии всех студентов и офицеров-слушателей инициативная группа студентов обнародовала «резолюцию», в которой обвинила руководство института в нежелании решать проблемы студентов, в неправильном распределении денег стипендиального фонда и пр. В резолюции содержались серьезные обвинения в адрес профессорско-преподавательско состава в части учебной программы и методов преподавания. Указывалось, что «из “апломба” профессор брался за любую вакантную кафедру, черпая для своих “лекций” науку из старых, избитых изданий отечественной <…> литературы, часто без всяких изменений или читая по печатной книге». Отмечалась полная неподготовленность профессоров к взятому на себя делу, злоупотребление «невнятной декламацией чужих общеизвестных учебников» и др. См.: Еланцева О. П. Восточный институт в Верхнеудинске: страницы краткого пребывания // Вестн. Бурятского гос. ун-та. 2013. № 7. С. 32.

738

Хрещатицкий Ростислав Александрович (1841–1906) – генерал от кавалерии, командующий войсками Приамурского военного округа (с 14 ноября 1904 г.), Приамурский генерал-губернатор (с 2 декабря 1904 г.). Скончался в Хабаровске.

739

Записка Поморцева. Л. 11–13 об.

740

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1905–1906 акад. год.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 7-й год изд. 1905–1906 акад. год. Т. XV. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1907. С. 149.

741

Записка Поморцева. Л. 14 об. – 15.

742

Имеется ввиду приход 27 сентября отчисленных студентов на квартиру директора института с требованием к нему немедленно покинуть институт, что было расценено Д. М. Позднеевым как нанесение оскорблений. Им была отправлена в Петербург телеграмма с подробностями «бесчинств» студентов.

743

После снятия осадного положения с Владивостокской крепости (26 сентября 1905 г.).

744

Записка Поморцева. Л. 20 об. – 23.

745

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1905–1906 акад. год.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 7-й год изд. 1905–1906 акад. год. Т. XV. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1907. С. 133.

746

Там же.

747

РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Д. 86447. Л. 8 об. Послужной список подполковника 35-го Сибирского стрелкового полка Кравцова, сост. в ноябре 1914 г.

748

Нингута – совр. г. Нинъань, адм. центр уезда Нинъань, окр. Муданьцзян, пров. Хэйлунцзян, КНР.

749

Записка Поморцева. Л. 23–25.

750

См.: Подалко П. Э. Япония в судьбах россиян: очерки истории цар. дипломатии и рос. диаспоры в Японии / П. Э. Подалко. М.: Ин-т востоковед. РАН: Крафт+, 2004 (Киров: ОАО Дом печати-Вятка). С. 107.

751

По существовавшему на то время обменному курсу – примерно 4400 руб. и 6440 руб. соответственно.

752

Подалко П. Э. Япония в судьбах россиян. С. 106.

753

Костенко Владимир Полиевктович (1881–1956) – поручик, корабельный инженер, участник русско-японской войны, принимал участие в Цусимском сражении на броненосце «Орел», был в японском плену (май 1905 г. – февраль 1906 г.). Впоследствии известный советский кораблестроитель.

754

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7107. Л. 3. Прошение сотника Толузакова на Высочайшее имя.

755

Там же. Л. 12. Доклад по ГУГШ, 21 февраля 1906 г.

756

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7107. Л. 32. Рапорт военного агента в Японии на имя генерал-квартирмейстера ГУГШ, 24 августа 1906 г.

757

См.: Подалко П. Э. Япония в судьбах россиян: очерки истории цар. дипломатии и рос. диаспоры в Японии / П. Э. Подалко. М.: Ин-т востоковед. РАН: Крафт+, 2004 (Киров: ОАО Дом печати-Вятка). С. 105.

758

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 27–28.

759

Существует и другое написание фамилии – Шаренберг-Шорлемер, используемое премущественно в выходных сведениях его печатных работ. В «Общем списке офицерским чинам Русской императорской армии. Сост. по 1 января 1909 г.» (С. 1062) и в послужном списке (См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 9. П/с 33903) используется только одно написание фамилии – Шаренберг.

760

Шаренберг-Шорлемер В. Н. фон. Опыт краткого словаря военных и морских терминов и выражений, вошедших в современный китайский язык / В. Н. фон Шаренберг-Шорлемер. Пекин: Тип. Успенского монастыря при Рус. дух. миссии, 1910. II, 475, 13 c.

761

Шаренберг-Шорлемер В. Н. фон. Пособие к изучению китайского газетного и делового стиля военного характера. (Приспособлено для нужд подготовительных окружных школ, в частности для ташкентской): Ч. 1. Китайский текст / Сост. шт. – кап. В. Н. фон Шаренберг-Шорлемер. Ташкент: [Литогр. в Штабе Туркест. воен. окр.], 1912. 138 с.

762

Офицеры – слушатели первого курса поручики Габрик и Петрашевский сорвали с двери одной из учебных аудиторий студенческий плакат политического содержания. Это событие вызвало бурный протест со стороны студентов. В конфликт между студентами и офицерами-слушателями вынуждено было вмешаться командование Владивостокской крепости, которому удалось дипломатично его погасить.

763

Это было в прямом и в переносном смысле. Из всех имевшихся на тот момент офицеров-слушателей П. В. Поморцев имел самый высокий чин (капитан) и солидный возраст (46 лет).

764

Записка Поморцева. Л. 25–28. Записка была составлена Поморцевым в самом конце институтского курса, весной 1909 г.

765

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 6.

766

Это утверждение не совсем верно. Институт контролировался со стороны Министерства народного просвещения и Приамурского генерал-губернатора.

767

Записка Поморцева. Л. 37 об. – 40 об.

768

Записка Кривенко. Л. 16.

769

Имеется в виду российский посланник в Китае Д. Д. Покотилов, почетный член Попечительного совета Восточного института, скоропостижно скончавшийся 23 февраля 1908 г.

770

Записка Кривенко. Л. 18 об. – 20.

771

Скорпионы были широко распространены в Пекине. «В комнате, – сообщал один из русских путешественников, – ожидает нередко неприятное открытие: на стене около постели или на потолке приютился один или несколько, в разных местах, скорпионов, вышедших из своих нор на ночную добычу. <…> В Северном Китае скорпион менее ядовит, и укусы его для человека не смертельны. В Пекине и его окрестностях скорпионов также очень много. В течение июля и августа месяца в некоторых квартирах находят по три-четыре штуки, а иногда и больше. В помещениях скорпионы заползают в одежду, в туфли, в шляпы, по вечерам их можно найти на стенах и в углах. Днем они прячутся всегда в темные и прохладные места». См:. Корсаков В. В. Лето в Пекине // Русская мысль. 1904. Кн. XI. С. 119–120.

772

Записка Поморцева. Л. 28 об. – 29 об.

773

В 1907 г. в летней командировке в Японию находилась большая группа офицеров – слушателей II–IV курсов, среди них (из нам известных): капитаны А. И. Кравцов и В. И. Кеммриц, поручики А. Н. Титов и Е. А. Федоров.

774

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 25.

775

Там же. С. 26.

776

Там же. С. 13–14.

777

За исключением повторно зачисленного на курс подполковника И. Е. Иванова (46 лет), но его нельзя отнести к вновь поступившим, и его присутствие не влияло на общую тенденцию.

778

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 44.

779

1-я Маньчжурская съемка – временная полевая часть Корпуса военных топографов, образованная в нач. 1905 г. при штабе Главнокомандующего для проведения рекогносцировочных и топографических работ на театре военных действий в Маньчжурии. В июле 1905 г. образована 2-я Маньчжурская съемка.

780

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640. Л. 109. Рапорт командующего кадром 4-й Забайкальской льготной батареи.

781

Заседание конференции Восточного института от 9 сентября 1903 г. // Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903–1904 акад. год. Т. X. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. С. XV.

782

Там же. С. XVII.

783

История отечественного востоковедения (2). С. 54.

784

Имеется в виду работа: Шмидт Я. И. Грамматика тибетского языка, сочиненная Я. Шмидтом… доктором философии, Академии наук ординарным академиком… и пр. СПб.: Имп. Акад. наук, 1839. XVI, 333 с.

785

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 32.

786

Цыбиков Г. Ц. Пособие для изучения тибетского языка: Упражнения в разговор. и лит. яз. и граммат. заметки. Ч. I. Разговорная речь / Г. Ц. Цыбиков. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1908. 76 с.

787

Из дальневосточных газет // Русский инвалид. 1908. № 44.

788

Отчет о состоянии Восточного института за 1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 26.

789

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 44–45.

790

Экзаменационная ведомость переводных испытаний офицеров-слушателей Восточного института весной 1908 г. // Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 173–176.

791

Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1908 г.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 10-й год изд. 1908–1909 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 22–23.

792

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1909–1910 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 23.

793

На это косвенно указывает отсутствие тибетского языка в расписаниях учебных занятий на последующие годы, указание на степень знания тибетского языка у выпускников, сведения о которых помещались в официальных «Списках лиц, окончивших и прослушавших полный курс Восточного института». Кроме того, после 1910 г. вопрос о выделении средств профессору Цыбикову на преподавание тибетского языка конференцией института не поднимался. Кафедра тибетского языка в Восточном институте до 1917 г. так и не была открыта. Вместе с тем есть указание на то, что преподавание тибетского языка в Восточном институте «успешно продолжалось вплоть до 1917 г.». См.: История отечественного востоковедения (2). С. 54.

794

Штабс-капитаны В. М. Драуль и А. И. Цепушелов сдали два переводных экзамена по тибетскому языку, но сведений о получении ими записи в свидетельстве о завершении полного курса обучения тибетскому языку не имеется.

795

Записка Поморцева. Л. 29 об.

796

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 150.

797

Там же. С. 154–162.

798

Там же. С. 154–155.

799

«Никудан» (яп. 肉弾) – произведение японского пехотного поручика Сакураи Тадаёси (яп. 櫻井忠温), написанное в 1906 г. В основу повествования положен 15-летний опыт участия автора в боевых действиях японской императорской армии, с преимущественным описанием русско-японской войны. В работе показана сила духа японских военнослужащих и серьезные потери, которыми компенсировались низкая материальная и техническая оснащенность японской армии.

800

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 155–157.

801

Имеется в виду работа китайского историка и политического деятеля Вэй Юаня (1794–1857) «Военная история Цинской династии» (кит. 聖武記).

802

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 159–160.

803

Чифу – совр. г. Яньтай, город окр. подчин., адм. центр окр. Яньтай, пров. Шаньдун, КНР.

804

Фынхуачэн – совр. г. Фынчэн, адм. центр уезда Фынчэн, пров. Ляонин, КНР.

805

Таонань – совр. адм. центр уезда Таонань, окр. Байчэн, пров. Гирин, КНР.

806

Титасо – небольшой город (в ряде источников – крупное село), точное местоположение и современное название которого установить не удалось. Находился недалеко от г. Хуньчуня.

807

Ганчжур – монастырь Ганчжур [Ганчжур-мяо], крупнейший ламаистский монастырь в аймаке Хулун-буйр, авт. р-на Внутренняя Монголия (КНР). Монастырь основан в 1781 г., близ него проводилась известная на всю Северо-Восточную Монголию ярмарка.

808

Список офицеров – слушателей Восточного института, с указанием пунктов командирования в страны Дальнего Востока для летних практических занятий // Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 177–179.

809

Иванов И. Е. Письма из Японии // Русский инвалид. 1908. № 188, 225, 230. На основе материалов стажировки в Японии И. Е. Иванов годом позже выпустил отдельную книгу, см.: Иванов И. Е. На практике в Японии в 1908 г. / И. Е. Иванов, офицер-слушатель Вост. ин-та. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1909. 103 с.: ил.

810

Танака Гиити (Tanaka Giichi, 1864–1929) – барон, полный генерал, министр армии (1918–1921) и премьер-министр Японии (1927–1929). Один из организаторов японской военной интервенции на русском Дальнем Востоке (1918–1922), автор концепции активной наступательной политики Японии в Китае.

811

Песоцкий В. Д. В новой армии (Корреспонденция из Китая) // Русский инвалид. 1908. № 232.

812

Песоцкий В. Д. Новая армия // Разведчик. 1908. № 940. С. 717–718. В заметке опубликовано 10 фотографий, сделанных Песоцким, в т. ч. совместная фотография Генерального штаба полковника Л. Г. Корнилова, поручика В. Д. Песоцкого и начальника китайской 1-й пехотной дивизии.

813

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 46. Справка штаб-офицера, заведующего офицерами-слушателями Восточного института, ноябрь 1908 г. В этом же деле имеется полный список офицеров, отчисленных из института, с указанием причин отчисления (Л. 47 об. – 48). Список приводится в Прил. № 7 настоящего издания.

814

Все статистические данные, относящиеся к 1908–1909 академическому году, приводятся на основе источника: Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1908 г.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 10-й год изд. 1908–1909 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 13–14.

815

РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. П/с 97–343. Послужной список подполковника Заамурского пехотного полка Лашкевича, июль 1916 г.

816

Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1908 г.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 10-й год изд. 1908–1909 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 13.

817

Песоцкий В. О Восточном институте // Русский инвалид. 1908. № 12.

818

Отчет о состоянии Восточного института за 1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 48.

819

Записка Поморцева. Л. 30–30 об.

820

Записка Кривенко. Л. 16.

821

Имеется в виду Н. И. Кохановский, преподаватель курса политэкономии и права.

822

Ходский Леонид Владимирович (1854–1919) – русский экономист, статистик и публицист.

823

Исаев Андрей Алексеевич (1851–1924) – русский экономист, статистик и социолог.

824

Чупров Александр Иванович (1842–1908) – русский экономист, статистик и общественный деятель.

825

Железнов Владимир Яковлевич (1869–1933) – русский экономист, педагог и общественный деятель.

826

Учитель (кит. сяньшэн).

827

В Восточном институте обучалось небольшое число женщин (одна-две на каждом курсе).

828

Записка Кривенко. Л. 16 об. – 18 об.

829

Записка Поморцева. Л. 47 об.

830

До поступления в институт в разной степени владели корейским языком Н. Д. Кузьмин, С. В. Афанасьев и В. И. Надаров (служили военными инструкторами в Корее); китайский язык неплохо знал поручик В. В. Блонский (изучал язык в Пекине до 1900 г.).

831

Записка Поморцева. Л. 50.

832

А. В. Рудаков и П. П. Шмидт после окончания Санкт-Петербургского университета в 1896 г. были командированы на три года в Пекин.

833

Записка Поморцева. Л. 31–33.

834

Куанченцзы – совр. г. Чанчунь, адм. центр пров. Гирин, КНР.

835

Записка Поморцева. Л. 45 об. – 47 об.

836

Очевидно, речь идет об учебном пособии, составленном известным британским синологом Томасом Уэйдом (Thomas Francis Wade, 1818–1895): Wade T. F. Yό-yen Tzŭ-erh Chi, a Progressive сourse designed to assist the student of сolloquial Chinese. London, Trόbner & Co., 1867.

837

Записка Поморцева. Л. 33–37 об.

838

К примеру, в Иркутском военном округе. См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640. Л. 119 об. Отношение генерал-квартирмейстера штаба Иркутского военного округа в Главный штаб, 26 июня 1909 г.

839

Там же. Л. 119 об.

840

Там же. Д. 3723. Л. 259. Отношение начальника Азиатского отдела Главного штаба на имя начальника штаба Приамурского военного округа, 29 августа 1909 г.

841

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1909–1910 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 1–4.

842

Спальвин Е. Г. Японская армия: Особое приложение к «Практическим японским разговорам»: пособие для изучения важнейших японских терминов. Ч. 1. Японский текст (на четных страницах в форме китайско-японского смешанного письма – кана-мадзири-бун, на нечетных в форме чисто японского письма – кана-бун) / Е. Г. Спальвин // Изв. Вост. ин-та. 10-й год изд. 1908–1909 акад. год. Т. XVIII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. Вып. 1. 115 с.; Спальвин Е. Г. Японская армия: Особое приложение к «Практическим японским разговорам»: пособие для изучения важнейших японских терминов. Ч. 2. Подстрочный иероглифический словарь / Е. Г. Спальвин // Изв. Вост. ин-та. 10-й год изд. 1908–1909 акад. год. Т. XVIII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. Вып. 2. 160 с.; Спальвин Е. Г. Японская армия: Особое приложение к «Практическим японским разговорам»: пособие для изучения важнейших японских терминов. Ч. 2. Вып. 2. Иероглифические указатели / Е. Г. Спальвин. //Изв. Вост. ин-та. 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Т. XXXV. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. Вып. 2. 312 с.

843

В самой Японии имелся русский военный агент, располагавший широкими возможностями для снабжения Генерального штаба новейшими японскими лингвистическими изданиями военного профиля. Остается неизвестным, предпринимались ли военным агентом какие-либо усилия для содействия в этом важном вопросе.

844

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7017. Л. 93–95. Позднеев Д. М. Записка об издании учебных пособий, необходимых для изучения японского языка. Токио, 1 мая 1907 г.

845

Там же. Л. 96–110 об. См.: Материалы к изучению Дальнего Востока. Вып. XIII: Программа начального изучения яп. яз. / Сост. проф. Д. М. Позднеев. Харбин: Отчетное отд-ние штаба Заамур. окр. погр. стражи, 1907. 37 с.

846

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7801. Л. 169–170. Базил Чемберлен (Basil Hall Chamberlain, 1850–1935) – известный британский японист, профессор японского языка в Токийском императорском университете, автор учебного пособия по японскому языку: Chamberlain B. H. A Simplified Grammar of the Japanese Language (Modern Written Style). London, Trόbner & Co., 1886.

847

Отчет о состоянии Восточного института за 1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 54.

848

Сохранились воспоминания о Х. Я. Зеллисе в период его жизни в эмиграции в Корее, которые принадлежат упоминавшемуся нами ранее С. В. Чиркину, бывшему императорскому генеральному консулу в Сеуле. См.: Чиркин С. В. Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата / С. В. Чиркин. М.: Рус. путь, 2006 (Ульяновск: Ульяновский Дом печати). С. 335. Сведения о Зеллисе содержатся также в его послужном списке: РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Д. 38619. П/с 4371/1911. Послужной список младшего офицера 12-го Сибирского стрелкового полка штабс-капитана Зеллиса.

849

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640. Л. 117 об. Рапорт начальника штаба Приамурского военного округа в Главный штаб, 4 июня 1909 г.

850

Отчет о состоянии Восточного института за 1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 56.

851

Список работ, представленных студентами и слушателями Восточного института в результате их практических занятий в течение летних командировок 1909 г. // Отчет о состоянии Восточного института за 1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 56–62.

852

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2333. Л. 383 об. Письмо младшего офицера 11-го Сибирского стрелкового полка поручика Гончаренко, 24 сентября 1911 г.

853

Издана под инициалами автора, см.: Страничка из истории Кульджинского вопроса (По китайским данным) // Вестник Азии. 1911. № 7. С. 20–33. Подпись: Г. Н. Г[ончаренко].

854

Журнал соединенного заседания отделений географии математической и географии физической, 10 января 1910 г. // ИИРГО: [в 53 т.]. Т. XLVII. 1910. Вып. V. С. 4.

855

Третьяк И. А. Дневник путешествия вокруг Хингана: (результаты командировки в 1908 и 1909 гг.) / действ. член Приамурского отд. ИРГО есаул И. А. Третьяк. Хабаровск: Тип. Канцелярии Приамурского генерал-губернатора, 1912. 175, 2 с. (Записки Приамурского отдела Императорского Русского географического общества; Т. 8, вып. 1.)

856

См.: Заседание конференции Восточного института 8 мая 1910 г. // Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1909–1910 акад. год: – прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 106–109.

857

Интересные подробности о жизни Н. А. Спешнева содержатся в воспоминаниях его внука Н. А. Спешнева. В них имеется одна любопытная деталь: «Н. А. Спешнев к изучению языков всегда относился серьезно. Это позволило ему в дальнейшем не раз справляться с трудностями, связанными с поиском работы. Для совершенствования японского разговорного языка в качестве репетитора был даже нанят домашний учитель – небольшого роста японец средних лет, которого звали по-русски Михаил-сан. Этот тихий и скромный человек, христианин по своему вероисповеданию, жил у них прямо в доме. Сделано это было не напрасно: Николай Алексеевич в совершенстве овладел японским разговорным языком». См.: Спешнев Н. А. Пекин – страна моего детства; Китайская рапсодия; Записки синхронного переводчика / Н. А. Спешнев. СПб.: Бельведер, 2004 (ОАО ИПП Искусство России). С. 14–15.

858

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1909–1910 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 80.

859

Поручик И. К. Толкач кроме Пекина командировался в Нингуту.

860

Список командированных офицеров-слушателей Восточного института, с указанием пунктов их назначения для практических занятий в течение летних вакаций 1910 года // Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1909–1910 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 95–96.

861

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 3. Д. 20. Л. 110–111. Песоцкий В. Д. Пути сообщения в Корее (1910 г.).

862

Там же. Л. 1–1 об. Отношение генерал-квартирмейстера штаба Приамурского военного округа на имя директора Восточного института.

863

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 3. Д. 20. Л. 167. Доклад разведывательного отделения штаба Приамурского военного округа, 22 июня 1911 г.

864

Составлены на основе документа: РГВИА. Ф. 1558. Оп. 3. Д. 20. Л. 62. Маршруты офицеров Восточного института, командируемых за границу для усовершенствования в изучаемых языках в 1911 г.

865

Хумахэ – река, правый приток р. Амура. Недалеко от места слияния Хумахэ с Амуром находилась китайская деревня Хума (совр. адм. центр уезда Хума, окр. Да-Хинган-Лин, пров. Хэйлунцзян, КНР). Деревня была также известна под русским названием Кумарск. Основана Ерофеем Хабаровым как русская крепость в 1652 г. Поселение уступлено Китаю по Нерчинскому договору 1689 г.

866

Ушако́во – село совр. Шимановского р-на Амурской обл. Основано в 1859 г. Располагается в юго-западной части Шимановского р-на на левом берегу р. Амур.

867

Станица Михайло-Семеновская – современное село Ленинское, районный центр Ленинского р-на Еврейской авт. обл. Основано в 1858 г. Располагается на левом берегу р. Амур.

868

Саньсин – совр. г. Илань, адм. центр уезда Илань, пров. Хэйлунцзян, КНР.

869

Поселок Союзный – село совр. Октябрьского р-на Еврейской авт. обл.

870

Турий Рог – село в совр. Ханкайском р-не Приморского края. Основано в 1859 г. Расположено на северо-западном берегу оз. Ханка.

871

Эхо – ж.-д. ст. КВЖД, находилась на удалении 350 верст от Харбина.

872

Село Новокиевское – совр. поселок Кра́скино в Хасанском р-не Приморского края.

873

Баодинфу – совр. г. Баодин, адм. центр округа Баодин, пров. Хэбей, КНР.

874

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 3. Д. 20. Л. 56–58. Рапорт слушателя Восточного института 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка поручика фон Марница.

875

Там же. Л. 58.

876

Речь идет о событиях, предшествовавших началу Синьхайской революции в Китае (октябрь 1911 г. – февраль 1912 г.).

877

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 3. Д. 20. Л. 59.

878

Грегори Е. В. Описание пути Сань-син – Турий Рог / Сборник маршрутов, исполненных офицерами Приамурского военного округа. 1911 год. Хабаровск: Изд. Штаба Приамур. воен. окр., 1912. Вып. I. 51 с.

879

Составлено на основе следующих материалов: РГВИА. Ф. 400. Оп. Л. 5–5 об.; Список лиц (1). 1. Д. 3640.

880

Институт российских военных комиссаров в Маньчжурии – в Мукденской, Гиринской и Хэйлунцзянской (Цицикарской) провинциях – был учрежден на основе решений Особого совещания с участием министров военного, иностранных дел и финансов, состоявшегося в Петербурге в начале ноября 1900 г. Особым совещанием была принята к руководству инструкция «Основания русского правительственного надзора в Маньчжурии». В соответствии с ней, помимо общего контроля над китайской администрацией со стороны командующих русскими войсками в Маньчжурии при каждом из китайских цзянцзюней учреждались должности русского военного комиссара в штаб-офицерском чине. У военного комиссара имелся незначительный штаб служащих, в который входил дипломатический чиновник.

881

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 16–17. Генерального штаба полковник К. П. Линда. Положение о школе толмачей в городе Цицикаре.

882

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 16 об.

883

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 18. Копия письма генерал-квартирмейстера 1-й Маньчжурской армии на имя российского военного комиссара Хэйлунцзянской провинции от 31 августа 1905 г.

884

Там же. Л. 19. Копия письма генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии на имя российского военного комиссара Хэйлунцзянской провинции от 28 августа 1905 г.

885

Там же. Л. 15 об. Письмо начальника Генерального штаба военному министру, 15 декабря 1905 г.

886

Там же. Л. 20. Письмо и. д. начальника Главного штаба к министру иностранных дел, 22 декабря 1905 г.

887

Эвакуация Маньчжурских армий длилась 8,5 месяцев (с 3 октября 1905 г. по 13 июня 1906 г.).

888

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 21–21 об. Письмо вице-директора Первого департамента МИД в Главный штаб, 29 мая 1906 г.

889

Там же. Л. 29. Отношение начальника Генерального штаба к начальнику штаба войск Приамурского военного округа, октябрь 1906 г.

890

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 9. Проект устройства школы особой цели.

891

Там же. Л. 9 об.

892

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 11 об. Проект устройства школы особой цели.

893

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 30. Письмо начальника Русской духовной миссии в Японии на имя начальника штаба Заамурского округа пограничной стражи, 25 октября 1906 г.

894

Там же.

895

Этому опыту предшествовала отправка в 1902 г. в Русскую духовную миссию в Японии двух русских подростков из Порт-Артура – Федора Легасова и Андрея Романовского. Обучение их состоялось по личной просьбе главного начальника Квантунской области вице-адмирала Е. И. Алексеева к главе Русской духовной миссии в Токио. Легасов и Романовский, прекрасно изучившие японский язык, в июне 1906 г. вернулись в Россию, впоследствии заняли места переводчиков японского языка в штабе ЗОПС в Харбине и в штабе Приамурского военного округа в Хабаровске.

896

Общий список направленнных в Японию подростков: Александр Айсбренер (16 лет), Александр Волков, Владимир Зембатов (20 лет), Исидор Незнайко, Владимир Плешаков (Персяков) (14 лет), Трофим Попилев (15 лет), Емельян Родионов (15 лет), Иосиф Шишлов (16 лет).

897

См.: Куланов А. Е. Русские семинаристы в Токио: учеба и судьба // Япония. 2011. М.: ИВ РАН, 2011. С. 226.

898

Там же. С. 228.

899

Между тем Генерального штаба полковник Л. Г. Корнилов, который по поручению начальника Генерального штаба сделал анализ состояния всей системы подготовки военно-востоковедных кадров в русской армии к началу 1907, отмечал: «Хорошие результаты могла бы дать посылка на средства войсковых частей мальчиков в соседние азиатские страны для изучения языков; попытка в этом направлении уже сделана штабом Заамурского округа пограничной стражи. За обучение можно было бы обязать мальчиков отбывать определенный срок службы переводчиками в частях, на средства которых они воспитывались. На войсковые части ляжет, конечно, известный расход, но ничтожный по сравнению с теми затратами, которые пришлось делать войскам в минувшую войну на наем переводчиков-китайцев, причем большинство последних было, вероятно, шпионами нашего противника». См.: Справка Корнилова. Л. 38. Здесь следует заметить, что столько оптимистичная оценка перспектив обучения подростков восточным языкам за рубежом, сделанная Л. Г. Корниловым, основывалась только на самой идее, внешне привлекательной, но не могла предвидеть реальных результатов такой подготовки на практике, которые станут известны военному ведомству только через несколько лет.

900

Раттэль Н. И. Наши переводчики в военное время // Русский инвалид. 1907. № 21.

901

Против идеи обучения детей иностранным языкам резко выступал известный военный востоковед подполковник Н. Н. Стромилов, считавший, что в силу особенностей детской физиологии и психики изучение иностранных языков детьми должно быть отнесено на более поздний период, когда они достигнут возраста 17–20 лет, и только теми из них, кто располагал к этому природными способностями. См.: РГАВМФ. Ф. 32. Оп. 1. Д. 423. Л. 15–19 об. Стромилов Н. Н. Памятная записка-конспект о реорганизации изучения иностранных языков [1915 г.].

902

Пекинский охранный отряд – временное воинское формирование, действовавшее в Пекине в 1900–1907 гг. для защиты русских государственных учреждений и русских подданных.

903

См.: Корсаков В. В. Скорбные дни: Дневник-хроника рус. жизни в Китае за время Рус. – яп. войны / Д-р мед. В. В. Корсаков. М.: Т-во «Печатня С. П. Яковлева», 1912. [4], 212 с. По сведениям Корсакова, в русской колонии Пекина Огородников не был популярен и имел прозвище Федя-Солдатик, полученное за общую бестолковость и пустую активность.

904

Цзырь – русский просторечный вариант слова «иероглиф», от кит. цзы (слово, иероглиф).

905

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 17. Выдержка из рапорта [военного агента в Китае] № 186, 1905 г.

906

Брандт Яков Яковлевич (1869–1946) – выпускник факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета. Преподаватель русско-китайской школы КВЖД в Пекине (с 1901 г.), автор нескольких учебных пособий по китайскому языку.

907

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 23. Список нижних чинов охранного отряда, выдержавших испытание китайского языка в школе, учрежденной при Пекинском охранном отряде.

908

Имеется в виду так называемый китайский драконовый доллар – крупная серебряная монета, чеканенная в позднем цинском Китае по стандартам испанского серебряного доллара, выступавшего в тот период в качестве основной валюты в международных торговых операциях на Дальнем Востоке.

909

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 25. Письмо российского посла в Китае Д. Д. Покотилова к полковнику Ф. Е. Огородникову, 14 марта 1906 г.

910

Там же. Л. 20–22. Письмо Я. Я. Брандта к полковнику Ф. Е. Огородникову, 17 марта 1906 г.

911

В оригинале машинописного текста стоит слово «трехгодичный», которое зачеркнуто рукой Огородникова с рукописной правкой – «двухгодичный».

912

В оригинале текста указано – «три», исправлено Огородниковым на «два». Примечательно, что, правя текст Брандта в части сроков обучения, Огородников тем самым сводил на нет основную цель проекта Брандта – дать слушателям знание 2 тыс. китайских иероглифов.

913

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 21. Письмо Я. Я. Брандта к полковнику Ф. Е. Огородникову, 17 марта 1906 г.

914

Там же. Л. 15–16 об. Рапорт начальника Пекинского охранного отряда на имя начальника штаба командующего войсками на Дальнем Востоке, 5 мая 1906 г.

915

Там же. Л. 15 об.

916

Там же. Л. 26. Приблизительная смета на содержание школы китайского языка (с двухлетним курсом) при Пекинском охранном отряде.

917

Проект Снесарева. Л. 39 об.

918

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 14. Отношение военного министра на имя начальника Генерального штаба, 22 августа 1906 г.

919

Там же. Л. 28–29 об. Доклад по части 3-го обер-квартирмейстера начальнику Генерального штаба, 4 сентября 1906 г.

920

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 5–7. Отношение начальника Генерального штаба на командующих войсками Иркутского и Приамурского военных округов, 11 сентября 1906 г.

921

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 6. Д. 21. Л. 6. Доклад начальника штаба Приамурского военного округа, 12 октября 1906 г.

922

Имеются указания на то, что офицерские курсы для изучения китайского языка были открыты и в Иркутском военном округе. Курсы действовали при штабе 5-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Руководил ими есаул П. З. Черепахин. Предположительно курсы действовали в 1907–1909 гг. Каких-либо подробностей об организации, составе, учебной программе и выпускниках курсов нам при работе над книгой обнаружить не удалось. Также остается неизвестным, существовали ли аналогичные курсы при штабе округа или в других строевых частях.

923

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 6. Д. 21. Л. 9. Доклад переводчика китайского языка при канцелярии Приамурского генерал-губернатора, 29 сентября 1906 г.

924

Там же. Л. 19–20. Приказание по Хабаровскому гарнизону, 16 октября 1906 г., № 87.

925

Шкуркин П. В. «Ханьюй жумэнь» («Вводный курс китайского языка»): Ч. 1. Общая; Ч. 2. Военные разговоры / Сост. кап. П. Шкуркин. Хабаровск: [Гектограф. в Штабе Приамурского военного округа], 1911–1912. 66, Прил. I–IV, 16 с.; 56 с.

926

В качестве учебных пособий по китайскому и японскому языкам использовались преимущественно материалы, одобренные для курса Восточного института.

927

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 6. Д. 21. Л. 90–90 об. Доклад начальника штаба Приамурского военного округа командующему войсками округа, ноябрь 1906 г.

928

В приказании об учреждении курсов отмечалось, что весьма полезно привлечь на курсы как можно больше казаков, которые после окончания срочной службы оставались бы на Дальнем Востоке.

929

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 6. Д. 21. Л. 90. Доклад начальника штаба Приамурского военного округа командующему войсками округа, ноябрь 1906 г.

930

ГАХК. Научно-справочная библиотека. Инв. № 1542. Приказание войскам Приамурского военного округа № 698 от 25 ноября 1906 г. // Приказания войскам Приамурского военного округа за 1906 г.

931

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 6. Д. 21. Л. 90. Доклад начальника штаба Приамурского военного округа командующему войсками округа, ноябрь 1906 г.

932

Количество обучавшихся подсчитано на основе сведений: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 253. Докладная записка Азиатской части Главного штаба, 1 ноября 1912 г.

933

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 253 об. Докладная записка Азиатской части Главного штаба, 1 ноября 1912 г.

934

Там же.

935

Так, известно, что штатный переводчик штаба 6-й Сибирской стрелковой дивизии капитан П.-О. Ф. Александрович весной 1913 г. принимал у слушателей курсов выпускные экзамены, а в период 1913–1914 учебного года состоял на курсах преподавателем китайского языка.

936

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 55. Справка окружного штаба, 18 ноября 1908 г.

937

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 6. Д. 21. Л. 110. Проект вечерних курсов китайского языка во Владивостоке.

938

Там же. Л. 111.

939

РГВИА. Ф. 1450. Оп. 7. Д. 24. Л. 1. Отношение начальника штаба Омского военного округа на имя начальника штаба Туркестанского военного округа, 19 апреля 1907 г.

940

Там же. Л. 6. Отношение начальника штаба Туркестанского военного округа на имя начальника штаба Омского военного округа, 31 мая 1907 г.

941

Там же. Л. 17–17 об. Письмо командующего войсками Омского военного округа на имя директора Восточного института, 8 февраля 1908 г.

942

Там же. Л. 18–18 об. Рапорт заведующего офицерами-слушателями Восточного института в штаб Омского военного округа, 1 марта 1908 г.

943

Там же. Л. 19. Письмо начальника штаба Омского военного округа заведующему офицерами-слушателями Восточного института, 9 апреля 1908 г.

944

РГВИА. Ф. 1450. Оп. 7. Д. 24. Л. 53. Письмо командующего войсками Омского военного округа на имя военного министра, 18 декабря 1909 г.

945

Штаб дивизии находился в Омске.

946

РГВИА. Ф. 1450. Оп. 7. Д. 24. Л. 55. Памятная записка. Ходатайство о разрешении открыть курсы для изучения китайского языка.

947

Там же. Л. 54. Письмо командующего войсками Омского военного округа на имя военного министра, 18 декабря 1909 г.

948

Там же. Л. 41–41 об. Рапорт начальника штаба Омского военного округа в ГУГШ, 29 декабря 1909 г.

949

Сотник И. В. Дорофеев с марта 1906 г. по июнь 1909 г. состоял начальником конвоя при российском императорском генеральном консульстве в Урумчи.

950

РГВИА. Ф. 1450. Оп. 7. Д. 24. Л. 51–52. Отношение Азиатской части Главного штаба на штаб Омского военного округа, 28 июля 1911 г.

951

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 34. Рапорт начальника ЗОПС начальнику Генерального штаба, 3 ноября 1906 г.

952

Требования к знанию китайского языка для офицеров по программе № 1 заключались в усвоении ключевых знаков по учебнику Н. Н. Добровидова «Пособие для изучения китайского разговорного языка», тонов китайского языка, в прохождении 30 уроков по пособию Добровидова, умении начертать китайские иероглифы, знании правильной транскрипции иероглифов. Программа № 2 подразумевала заучивание наиболее употребительных фраз по учебнику Добровидова, краткий пересказ прочитанного отрывка из того же учебника, знание определенного числа иероглифов. См.: РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 3939 об. Программа для испытания офицеров Заамурского округа в знании китайского языка на предмет получения премий и вытекающих из них преимуществ.

953

Для нижних чинов программа № 1 требовала элементарных знаний в языке – набора простейших фраз и слов, позволявших солдату ориентироваться на местности, найти дорогу, помочь свой части обустроиться на отдых, приобрести для нее скот, фураж и пр. Программа № 2 содержала еще меньше требований и лишь указывала, что «остальные познания необходимы для того, чтобы более-менее свободно объясняться на местном языке в пределах войсковых нужд и для ведения разведки». См.: РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 40. Программы для испытания нижних чинов в знании китайского языка на предмет получения ими премий.

954

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 37. Приказ войскам Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи № 185. г. Харбин, 22 октября 1906 г.

955

Там же. Л. 34 об.

956

Там же. Л. 42.

957

РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. П/с № 111 (1917 г.). Послужной список командира 15-го Его Величества короля Черногорского Николая I полка полковника Татаринова, сост. 20 сентября 1917 г.

958

Добровидов Николай Николаевич (?-?) – окончил два курса факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета, в течение четырех лет изучал китайский язык в Пекине, затем служил переводчиком канцелярии Приамурского генерал-губернатора, преподавал китайский язык на различных курсах во Владивостоке и в Приморской области.

959

Добровидов Н. Н. Пособие для изучения китайского разговорного языка (бывший «Спутник по Маньчжурии»): В 2 ч. / Сост. Н. Добровидов. 3-е изд. Харбин: Изд. Штаба Заамур. окр. погранич. стражи, 1906. [2], XXVIII, 291 с.

960

Добровидов Н. Н. Китайский текст к пособию для изучения китайского разговорного языка. Харбин: Тип. газ. Юань-дун-бао, 1906. 50, 30 с.

961

Старчевский А. В. Переводчик с русского языка на китайский / сост. А. В. Старчевский. Изд. 2-е. СПб.: Изд. Военно-стат. отд. Гл. штаба, 1904. 178 с.

962

Шастин С. Н. 502 китайские фразы с русским переводом, транскрипцией и кратким словарем / С. Н. Шастин. Ханькоу: Б. и., 1900. [2], 68 с.

963

Адабаш М. А. Пособие при разведках в Маньчжурии / сост. Ген. штаба полк. Адабаш. СПб.: Изд. Военно-стат. отд. Гл. упр. Ген. штаба: Воен. тип., 1905. [4], 35, [1] с.

964

Разведчику в Маньчжурии / Сост. и изд. К. В[огак] при содействии проф. П. С. Попова. СПб.: Паровая скоропечатня «Восток», 1904. 74 с.

965

Межак П. К. Русско-китайский переводчик / Сост. по распор. нач-ка Заамур. окр. Отд. корп. погр. стражи для чинов сего округа старший ад-т подполк. Межак. Харбин: Тип. Тех. отд. КВЖД, 1903. 128 с.

966

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 41. Список пособий к изучению восточных языков, имеющихся в школах Заамурского округа.

967

И. А. Сэнума (Сэнума Какусабуро, в крещении – Иоанн (Иван) Акимович Сэнума) – ректор Токийской православной духовной семинарии. Имеется в виду работа: Сэнума И. Практическое руководство к самостоятельному изучению японского разговорного языка / Сост. Иван Сэнума. Токио: изд. Яп. Православной дух. семинарии, 1905.

968

Реймерс В. А. фон. Русско-японский военный сухопутный и морской словарь / Сост. по яп. руководствам воен. инж. В. А. фон Реймерс. СПб.: Тип. В. А. Тиханова, 1905. II, 189, III с.

969

Словарь был издан штабом Заамурского округа пограничной стражи. См.: Материалы по Маньчжурии и Монголии. Вып. 11: Словарь монгольских терминов: А. – Н. / Сост. Заамур. окр. ротмистр Баранов. Харбин: Отчет. отд. штаба Заамур. окр. Отд. корп. погр. стражи, 1907. [6], 138, 7 с.; Материалы по Маньчжурии и Монголии. Вып. 36: Словарь монгольских терминов: О. – Ф. / Сост. Заамур. окр. ротмистр Баранов. Харбин: Отчет. отд. штаба Заамур. окр. Отд. корп. погр. стражи, 1910. 128, 2 с.

970

Бобровников А. А. Грамматика монгольского языка, сочиненная протоиереем Иркутской епархии А. Бобровниковым. СПб.: тип. Святейшего Правительствующего Синода, 1835. [6], 127 с.

971

Голстунский К. Ф. Монгольско-русский словарь: [в 3 т.] / Сост. проф. С.-Петербургского ун-та К. Ф. Голстунский. СПб.: Лит. А. Иконникова, 1893–1895.

972

Сводный корпус в Маньчжурии сформирован 15 июня 1906 г. из 4-й Восточно-Сибирской стрелковой и 17-й пехотной дивизий с их артиллерией, 7-й и 8-й Восточно-Сибирских горных батарей. Командиру корпуса были подчинены все войска, учреждения и заведения, остававшиеся в пределах Маньчжурии, а также Заамурский округ Отдельного корпуса пограничной стражи. Сводный корпус в Маньчжурии расформирован в марте 1907 г.

973

См.: Корреспонденция «Русского инвалида» из Харбина // Русский инвалид. 1906. № 203. Подпись: С.

974

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 25 об. – 26. Отношение начальника Генерального штаба на имя командира Сводного корпуса в Маньчжурии, сентябрь 1906 г.

975

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 33. Отношение командира Сводного корпуса на имя генерал-квартирмейстера ГУГШ, 22 ноября 1906 г.

976

Справка Корнилова. Л. 30 об.

977

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 28–28 об. Доклад по части 3-го обер-квартирмейстера начальнику Генерального штаба, 4 сентября 1906 г.

978

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640. Л. 93 об.

979

Волей-неволей (лат.).

980

Изместьев П. И. О нашей тайной разведке в минувшую кампанию // Русский инвалид. 1907. № 38.

981

См.: Записка Ягелло (3).

982

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 4–5. Письмо командующего войсками Туркестанского военного округа начальнику Генерального штаба от 20 марта 1906 г. Письмо аналогичного содержания было отправлено и военному министру.

983

Записка Ягелло (3). Л. 78.

984

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 11–11 об. Письмо начальника Главного штаба к начальнику Генерального штаба, 14 апреля 1906 г. В состав комиссии от Главного штаба генерал А. А. Поливанов предлагал включить генерал-майора Ф. Н. Васильева, полковника С. В. Цейля и подполковника А. А. Давлетшина.

985

Там же. Д. 1164. Л. 35. Копия из записки управления дежурного генерала Главного штаба от 28 октября 1906 г.

986

Там же. Непосредственную разработку доклада вел подполковник А. Е. Снесарев (на докладе стоит его подпись).

987

Непосредственный анализ справок Л. Г. Корнилова и А. Е. Снесарева будет приведен ниже. В. Ф. Кирсановым была подготовлена справка «О курсе языка индустани». См.: РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 1–3 об. Справка представляет собой краткий свод сведений по истории и современному состоянию курса языка индустани. Она не содержит рекомендаций по совершенствованию системы подготовки военно-востоковедных кадров.

988

Разведчик. 1907. № 894. С. 728.

989

Свечин А. А. Освежение мысли // Русский инвалид. 1908. № 16.

990

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 67–67 об. Отношение начальника Главного штаба на имя начальника Генерального штаба, 29 сентября 1908 г.

991

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 82.

992

Проект Снесарева. Л. 39.

993

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 67.

994

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 1–1 об. Докладная записка по Главному штабу, 4 ноября 1908 г. Об образовании при Главном штабе комиссии для разработки вопроса об изучении офицерами восточных языков.

995

Там же. Л. 9. Справка начальника Азиатского отдела Главного штаба, 22 ноября 1908 г.

996

Там же. Л. 53–55 об. Справка окружного штаба, 18 ноября 1908 г.

997

Там же. Л. 59–60. [Записка штаба Туркестанского военного округа.]

998

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 59 об.

999

Записка Туманского. Л. 56 об.

1000

См.: Записка Стромилова.

1001

Там же. Л. 11 об.

1002

Записка Стромилова. Л. 13.

1003

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 24–26. Записка офицера-выпускника Восточного института по вопросам постановки изучения офицерами восточных языков.

1004

Там же. Л. 24.

1005

Там же. Л. 27. Отношение начальника Главного штаба на имя начальника Азиатского отдела, 5 декабря 1908 г.

1006

Там же. Л. 63–64 об. Список должностей по ведомству Главного управления Генерального штаба и Министерства иностранных дел, могущих быть замещаемыми офицерами-восточниками.

1007

Там же. Л. 58–58 об. Список должностей, которые могли бы быть предоставлены офицерам-восточникам.

1008

Там же. Л. 65–70 об. Журнал заседания комиссии по вопросу о постановке дела изучения восточных языков офицерами, 10 декабря 1908 г.

1009

Там же. Л. 67 об.

1010

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 135.

1011

Там же. Л. 80–82. Докладная записка по Главному штабу. О постановке дела изучения офицерами восточных языков, 19 декабря 1908 г.

1012

Русский инвалид. 1909. № 21.

1013

Записка Черепахина. Л. 108–108 об.

1014

Русский инвалид. 1909. № 21.

1015

См.: Записка Корнилова.

1016

Справка Корнилова. Л. 35 об. – 36.

1017

Там же. Л. 36–36 об.

1018

Справка Корнилова. Л. 36 об. – 37.

1019

Там же. Л. 37.

1020

О предложении командующего войсками Омского военного округа генерала от кавалерии Е. О. Шмита ввести преподавание восточных языков в программу Омского кадетского корпуса уже говорилось выше. Возможность изучения восточных языков в кадетских корпусах рассматривалась в армейской печати и до военно-востоковедной реформы. В качестве примера отметим статью в журнале «Разведчик», автор которой предлагал ввести «в виде необязательных предметов» персидский, арабский и азербайджанский языки в учебные программы Тифлисского, Оренбургского, Сибирского и проектировавшегося на тот момент Ташкентского кадетских корпусов. Для стимулирования интереса кадетов к изучению восточных языков предлагалось поощрять их льготами и преимуществами, к примеру, по выпуску из военного училища предоставлять право на занятие вакансии на Кавказе или в Туркестане. См.: Восточные языки // Разведчик. 1899. № 434. С. 130. Подпись: С.

1021

Справка Корнилова. Л. 37–37 об.

1022

Следует обратить внимание на то, что мнение Л. Г. Корнилова об обучении нижних чинов восточным языкам было высказано еще до заключения комиссии Мышлаевского, сделавшей общий вывод о бесперспективности подобного обучения.

1023

Против этого места в справке Корнилова генерал Ф. Ф. Палицын поставил отметку: «Впервые слышу». Деталь, которая ясно указывает на степень организационной неразберихи, царившей в центральных органах военного управления в вопросе о восточных языках в тот период.

1024

Справка Корнилова. Л. 38–38 об.

1025

С момента учреждения должности начальника Генерального штаба (Приказы по военному ведомству, 21 июня 1905 г., № 424) начальник Генерального штаба был непосредственно подчинен Государю. В 1908 г. (Приказы по военному ведомству, 11 ноября 1908 г., № 506) начальник Генерального штаба вновь подчинен военному министру.

1026

Вебель Фердинанд Маврикиевич (1855–1919) – генерал от инфантерии. В указанный период – Генерального штаба генерал-майор, обер-квартирмейстер ГУГШ.

1027

По всей видимости, речь идет об учреждении академии восточных языков в Петербурге на базе учебного отделения Первого Департамента МИД.

1028

Справка Корнилова. Л. 29.

1029

См.: Проект Снесарева.

1030

Там же. Л. 39 об. В эту цифру Снесарев не включал стоимость обучения восточным языкам нижних чинов.

1031

В обоснование этой системы он представил составленную им справку о постановке изучения иностранных языков в индо-британской армии. См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 93–97 об.

1032

Проект Снесарева. Л. 40.

1033

Там же. Л. 40 об.

1034

Там же. Л. 41.

1035

См.: Басханов М. К. «У ворот английского могущества»: А. Е. Снесарев в Туркестане, 1899–1904. СПб.: Нестор-История, 2015. 328 с.

1036

Проект Дебеша. Л. 58–58 об.

1037

Там же. Л. 58 об.

1038

Примечательно, как в военном ведомстве смотрели на профессоров и преподавателей Восточного института, словно они были частью военной корпорации. Различные проекты военного ведомства строились на странной заведомой уверенности в том, что профессора a priori готовы втянуться в любой проект военного ведомства. При этом мнения их, разумеется, никто предварительно не спрашивал.

1039

Проект Дебеша. Л. 65.

1040

Проект Дебеша. Л. 61. Прил. I. Программа преподавания наук в Восточной военной академии.

1041

Подчинялся непосредственно начальнику штаба Приамурского военного округа.

1042

Проект Дебеша. Л. 63–63 об. Прил. III. Предполагаемые штаты Восточной военной академии.

1043

Имеется в виду пассивность отделения как структуры, активность отдельных офицеров-слушателей наблюдалась преимущественно на страницах прессы.

1044

То, что в комиссии Мышлаевского от Приамурского военного округа участвовал не представитель окружного штаба, а начальник штаба Владивостокской крепости, курировавший Восточный институт, – факт сам по себе показательный.

1045

См.: РГИА ДВ. Ф. 226. Оп. 1. Д. 198. Л. 29–33 об. [Пояснительная записка к проекту создания Восточной военной академии, ок. 1908 г.] Записка была впервые рассмотрена в работе: Буяков А. М. Военно-восточная академия во Владивостоке (неосуществленный проект 1908 г.) // Четвертая научная конференция преподавателей и студентов Восточного института: 100 лет Восточному институту (1899–1999): Тезисы докладов. Владивосток: изд. Дальневост. ун-та, 1999. С. 39–41.

1046

Утверждение это следует признать ошибочным ввиду того, что именно офицерам Генерального штаба принадлежал приоритет в изучении стран Дальнего Востока. Ими исполнено большинство рекогносцировок и полевых поездок, а также составлены основные военно-географические и военно-статистические описания дальневосточного театра. Очевидно, авторы записки имели в виду отсутствие у офицеров Генерального штаба специальной лингвистической и страноведческой подготовки. В посыле авторов записки отчетливо просматриваются амбиции (вполне здоровые) нового поколения специалистов по Востоку и их готовность взять на себя часть традиционных функций офицеров Генерального штаба, особенно в вопросах разведки. Вместе с тем проблемы с подготовкой офицеров Генерального штаба к службе на азиатских ТВД все же существовали. Это признавалось и военными специалистами. В частности, Генерального штаба подполковник В. Л. Попов, рассматривая вопрос о необходимости реформирования системы подготовки офицеров Генерального штаба, отмечал: «Один из важнейших предметов [НАГШ] – курс военной географии (статистики), казалось бы, требует большого расширения. Необходимо изучение наших восточных границ и восточных соседей! Не лишне было бы иметь и особую кафедру по изучению Востока, как Дальнего, так и Ближнего. Еще необходимее в практических работах по статистике дать более подробные приемы и методы по изучению границ и соседей <…>». См.: Попов В. Л. К вопросу о нашем Генеральном штабе // Русский инвалид. 1905. № 176.

1047

РГИА ДВ. Ф. 226. Оп. 1. Д. 198. Л. 29 об.

1048

Там же. Л. 30.

1049

Там же. Л. 30 об.

1050

РГИА ДВ. Ф. 226. Оп. 1. Д. 198. Л. 31–31 об.

1051

Там же. Л. 31 об. – 32.

1052

Характерно, что авторы записки, называя военных переводчиков «недоучками востоковедения», сами же и обосновывали необходимость подготовки такого контингента для нужд армии. В пренебрежительных интонациях авторов просматривается элемент внутреннего превосходства выпускников офицерского отделения Восточного института по отношению к другим офицерам, получившим востоковедное образование или знание восточных языков вне стен Восточного института.

1053

РГИА ДВ. Ф. 226. Оп. 1. Д. 198. Л. 32.

1054

См.: Проект Будберга.

1055

Этот пункт в оригинале документа имеет редакционную правку, которая аннулирует упоминание о пожизненной пенсии.

1056

Проект Казановича. Л. 129–129 об.

1057

Разведчик. 1907. № 894. С. 728.

1058

Будкевич В. В. Восточные языки // Русский инвалид. 1908. № 12.

1059

Грулев М. В. Консульское дело и военная агентура // Разведчик. 1908. № 910. С. 228.

1060

Толь А. Г. фон. Курсы восточных языков при Министерстве иностранных дел // Санкт-Петербургские ведомости. 1908. № 287.

1061

Снесарев А. Е. 25-летие офицерских курсов восточных языков // Голос правды. 1908. № 950.

1062

Терлецкий Н. В. К 25-летию курса восточных языков (19 ноября 1908 г.) // Русский инвалид. 1908. № 253.

1063

Военная администрация – деятельность штабов, управлений, отдельных воинских начальников по вопросам реализации военного законодательства в сфере повседневной жизни войск, внутреннего порядка и дисциплины, удовлетворения материальных и духовных потребностей войск и др. Военная администрация в качестве самостоятельного предмета входила в учебные программы военных училищ и академий императорской армии.

1064

Примечательно, что Терлецкий годом ранее был отчислен из НАГШ как раз за несдачу зачетной работы по топографической съемке.

1065

Малиновский Н. Н. К юбилею офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел // Разведчик, 1908. № 944. С. 783–784.

1066

Там же. С. 784.

1067

Там же.

1068

РГВИА. Ф. 1300. Оп. 1. Д. 1220. Л. 31–31 об. Письмо начальника штаба Кавказского военного округа командированному в распоряжение российского посланника в Тегеране 30-й артиллерийской бригады штабс-капитану Смирнову, 8 августа 1907 г.

1069

Малиновский Н. Н. К 25-летию офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел // Русский инвалид. 1908. № 192.

1070

В[икторов В. П.]. По поводу статьи о восточных курсах // Русский инвалид, 1908, № 268.

1071

Записка Поморцева. Л. 52 об. – 53.

1072

Записка Поморцева. Л. 54 об. – 56 об.

1073

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 211–211 об. Отношение начальника Азиатского отдела Главного штаба на имя начальника канцелярии Военного министерства, апрель 1909 г.

1074

Там же. Л. 214. Отношение начальника канцелярии Военного министерства на имя начальника Главного штаба, 2 мая 1909 г.

1075

Там же. Л. 215–215 об. Отношение начальника Главного штаба на имя начальника канцелярии Военного министерства, 9 мая 1909 г.

1076

Там же. Л. 218–218 об. Доклад по Главному штабу, 17 мая 1909 г.

1077

Положение вопроса об изучении офицерами восточных языков // Русский инвалид, 1910. № 73.

1078

Д[авлетшин] А. Новый порядок изучения офицерами восточных языков // Разведчик, 1910. № 1015. С. 230–231.

1079

Министерством было выражено мнение о невозможности возложить на своих консульских работников контроль за пребыванием офицеров в период языковых заграничных стажировок, а также производство экзаменов с целью определения уровня их знаний. Тем самым МИД фактически уклонился от содействия военному ведомству в вопросе организации зарубежных языковых и страноведческих стажировок для офицеров – слушателей окружных подготовительных школ.

1080

Записка Жуковского. Л. 7 об. – 8.

1081

Там же. Л. 8 об.

1082

Записка Жуковского. Л. 10–10 об.

1083

Там же. Л. 11.

1084

Записка Жуковского. Л. 14.

1085

Русский инвалид, 1909, № 21.

1086

Записка Черепахина. Л. 93.

1087

Записка Черепахина. Л. 94–94 об.

1088

Там же. Л. 95.

1089

Концепция создания «полкового участка» возникла у Черепахина на основе опыта русско-японской войны, когда русская армия практически не контролировала обстановку в среде китайского населения, находившегося в тыловых районах соединений и частей.

1090

Записка Черепахина. Л. 101.

1091

Записка Черепахина. Л. 96–96 об.

1092

Там же. Л. 97.

1093

Там же.

1094

К[о]хан И. Н. Офицеры-востоковеды // Разведчик. 1910. № 1040. С. 603–604.

1095

Записка Черепахина. Л. 98.

1096

См.: Восточник. О курсах восточных языков // Русский инвалид. 1909. № 106.

1097

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3963. Л. 2–5.

1098

Цифра оценочная.

1099

Шкуркин П. В. Переводчик или ориенталист? // Вестник Азии. 1911. № 9. С. 8.

1100

ShFEA. Ведомость (№ 4) распределения должностей в отношении специального знания языков, требующихся от офицеров-восточников при их замещении.

1101

Шкуркин П. В. Переводчик или ориенталист? // Вестник Азии, 1911. № 9. С. 6.

1102

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7801. Л. 347. Доклад по ГУГШ, июль 1911 г.

1103

Там же. Л. 347 об.

1104

Там же. Д. 1164. Л. 58 об. Рапорт генерал-квартирмейстера штаба Приамурского военного округа в ГУГШ, 23 мая 1908 г.

1105

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 56 об. – 57. Рапорт генерал-квартирмейстера штаба Приамурского военного округа в ГУГШ, 23 мая 1908 г.

1106

Шкуркин П. В. Переводчик или ориенталист? // Вестник Азии. 1911. № 9. С. 13.

1107

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3727. Л. 100–118 об.

1108

Там же. Д. 4006. Л. 104 об. Докладная записка начальника Азиатской части на имя начальника Главного штаба, 29 мая 1912 г.

1109

См. Прил. № 16 настоящего издания.

1110

См. Прил. № 17 настоящего издания.

1111

Син-Ко. Офицеры-восточники и офицеры-переводчики // Разведчик. 1912. № 1136. С. 522.

1112

Шкуркин П. В. Переводчик или ориенталист? // Вестник Азии. 1911. № 9. С. 1–13.

1113

Шкуркин П. В. Переводчик или ориенталист? // Вестник Азии. 1911. № 9. С. 7.

1114

Там же. С. 12.

1115

Записка хранится в личном архиве П. В. Шкуркина (ShFEA). Документ представляет собой восемь страниц машинописного текста с авторскими рукописными правками.

1116

Записка Шкуркина. Л. 5–6.

1117

Эта мысль появилась, очевидно, в связи с успешной деятельностью в качестве переводчика монгольского языка выпускника Восточного института штабс-капитана Х. Я. Зеллиса, принявшего участие в работах Московской торговой экспедиции в Монголию (июль – ноябрь 1910 г.).

1118

Чёнчжин – совр. город-порт Чхонджин на северо-востоке КНДР, адм. центр пров. Хамгён-Пукто.

1119

Мишаньфу – совр. г. Мишань, адм. центр уезда Мишань, окр. Муданьцзян, пров. Хэйлунцзян, КНР.

1120

Аньдунсянь – совр. г. Даньдун, пров. Ляонин, КНР.

1121

Мазанпо – совр. р-н г. Чханвон, адм. центра пров. Кёнсан-Намдо, Республика Корея.

1122

Фузан – совр. город-метрополия Пусан, Республика Корея.

1123

Калган – совр. г. Чжанцзякоу, городской округ в пров. Хэбэй, КНР.

1124

Керулен – совр. г. Ундерхан, адм. центр аймака Хэнтий, Монголия.

1125

Улясутай – совр. г. Улиастай, адм. центр Завханского аймака, Монголия.

1126

Кобдо – совр. г. Ховд, адм. центр одноименного аймака, Монголия.

1127

Шара-Сумэ – совр. г. Алтай, адм. центр Или-Казахского авт. окр., Синьцзян-Уйгурского авт. р-на КНР.

1128

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7766. Л. 18–21.

1129

Там же. Л. 18.

1130

В документе едва ли не впервые указывалось на полулегальный характер самого термина «офицер-восточник», который, хотя и был зафиксирован во «Временных правилах об офицерах-восточниках, привлекаемых к работам по сбору и обработке сведений о сопредельных с Россией азиатских государствах» (1910), не был закреплен на законодательном уровне. К определению юридического статуса этого звания в Генеральном и Главном штабах предполагали вернуться после выяснения общих результатов применения Положения 1911 г., но в связи с войной этого так и не произошло.

1131

Как следует из прим. к ст. 5 «Правил», «форма для офицеров-восточников – штабная Главного управления Генерального штаба, но с желтым кантом повсюду, где вообще положены канты».

1132

ShFEA. Письмо Ф. К. Боржимского к Е. В. Грегори, 28 октября 1911 г., г. Иркутск. Автограф рукописи, 4 л.

1133

ShFEA. Письмо Е. В. Грегори к Ф. К. Боржимскому, ноябрь 1911 г., г. Хабаровск. Автограф рукописи, 2 л.

1134

Матвеев М. Л. К познанию Востока // Разведчик. 1912. № 1118. С. 230.

1135

Песоцкий В. Д. Офицеры Восточного института // Военный мир. 1912. № 4. С. 49–62.

1136

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 71 об. – 72. Письмо начальника Главного штаба командующему войсками Туркестанского военного округа, 16 августа 1912 г.

1137

Там же. Л. 73–73 об. Доклад заведующего окружной школой восточных языков генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа, 26 августа 1912 г.

1138

Там же. Л. 96. Отношение начальника штаба Туркестанского военного округа к начальнику Главного штаба, 2 ноября 1912 г.

1139

Там же. Л. 96. Отношение начальника штаба Туркестанского военного округа к начальнику Главного штаба, 2 ноября 1912 г.

1140

Внешний вид знака публикуется в настоящем издании.

1141

Записка Давлетшина. Л. 220 об.

1142

Там же. Л. 216.

1143

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273. Л. 26–26 об. Отношение делопроизводителя Азиатской части Главного штаба на имя генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа, 4 декабря 1913 г.

1144

Там же. Л. 8–8 об. Докладная записка начальника Главного штаба военному министру, 12 ноября 1913 г.

1145

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 239–239 об. Письмо начальника Азиатской части на имя помощника 1-го обер-квартирмейстера ГУГШ, декабрь 1912 г.

1146

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273. Л. 48. Отношение начальника Главного штаба на имя начальника Генерального штаба, 31 января 1914 г.

1147

Записка Туманского. Л. 56.

1148

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 13–14 об. Заключение комиссии по вопросу об изменении Положения о курсе восточных языков применительно к нуждам Кавказского военного округа. 11 октября 1906 г.

1149

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 15–22. Проект Положения об офицерском курсе восточных языков в Тифлисе при штабе Кавказского военного округа для подготовки драгоманов войск Кавказского военного округа.

1150

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 54 об. – 55. Отношение начальника штаба Кавказского военного округа на имя генерал-квартирмейстера Генерального штаба, 25 июля 1908 г.

1151

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 104–104 об. Докладная записка начальника Азиатской части на имя начальника Главного штаба, 29 мая 1912 г.

1152

Там же. Л. 102. Приказ по штабу Кавказского военного округа № 387 от 4 ноября 1911 г.

1153

Список выпускников и слушателей окружной подготовительной школы восточных языков при штабе Кавказского военного округа приводится в Прил. № 8 настоящего издания.

1154

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 386 об. Отношение генерал-квартирмейстера штаба Кавказского военного округа на имя начальника Азиатской части Главного штаба, 30 сентября 1913 г.

1155

Записка Леонтьева. Л. 125 об. – 126 об.

1156

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 7. Телеграмма генерал-квартирмейстера штаба Кавказского военного округа на имя начальника Азиатской части Главного штаба, 29 августа 1911 г.

1157

Генерал Цейль между тем утверждал, что о таком порядке командирования Главный штаб просило само кавказское начальство.

1158

См.: Записка Рысина.

1159

Фиридун-бек Ахмед-бек оглы Кочарлинский (1863–1920) – известный азербайджанский филолог, писатель, педагог и общественный деятель.

1160

«Молла Насреддин» – еженедельный иллюстрированный сатирический журнал на азербайджанском языке, издававшийся в Тифлисе (1906–1912, 1913–1914, 1917), Тавризе (1921) и в Баку (1922–1931).

1161

Имеется в виду Джалиил Гусейнкули оглы Мамедкулизаде (1866–1932), основатель и редактор журнала в течение 25 лет (с небольшими перерывами).

1162

Рысину все же удалось вырваться в Персию, но после короткого пребывания в Реште он был вынужден вернуться в Тифлис.

1163

Кавказский военный переводчик. 1911. № 33.

1164

РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. П/с 148–610 (1917 г.). Послужной список состоящего в резерве чинов при штабе Кавказского военного округа полковника Туманского, сост. март 1917 г.

1165

Имеются в виду работы М. Д. Гутора: Гутор М. Д. Новейшая история Турции и Персии (XVIII, XIX и XX столетия): Руководство, сост. применительно к вступ. прогр. Окр. офицер. подгот. шк. вост. яз. Кавк. воен. окр. Ч. 1. / М. Д. Гутор. Тифлис: Тип. Штаба Кавк. воен. окр., 1913; Краткая турецкая грамматика / Сост. ген. – майор Гутор; При участии преп. турец. яз. в Тифлис. офицер. подгот. шк. вост. яз., н. с. Мамед-Ага Векилова. Тифлис: Тип. Канцелярии наместника Е. И. В. на Кавказе, 1914. [4], 70 с.

1166

Смирнов К. Н. «Интеллидженс» Кавказского фронта. С. 256.

1167

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273. Л. 118–118 об. Письмо М. Д. Гутора к А. Давлетшину, 28 декабря 1913 г.

1168

Там же. Д. 4006. Л. 53 об. Отношение начальника Азиатской части Главного штаба на имя начальника штаба Кавказского военного округа, 5 марта 1912 г.

1169

Там же. Л. 104. Докладная записка начальника Азиатской части на имя начальника Главного штаба, 29 мая 1912 г.

1170

Там же. Л. 104 об.

1171

Там же. Л. 95. Докладная записка по Главному штабу. Об утверждении состава экзаменационных комиссий для испытания офицеров, командированных для практического изучения восточных языков, 30 мая 1912 г.

1172

В документе напротив этого места начальник Главного штаба сделал пометку: «Вот и без командировки! Может быть, это очень способный офицер?»

1173

Записка Давлетшина. Л. 217 об. – 218.

1174

Записка Давлетшина. Л. 219.

1175

Там же. Л. 218 об.

1176

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 150–150 об. Доклад заведующего окружной подготовительной офицерской школы восточных языков генерал-квартирмейстеру штаба Кавказского военного округа, 14 сентября 1912 г.

1177

Там же. Л. 253. Докладная записка Азиатской части Главного штаба, 1 ноября 1912 г.

1178

Там же. Л. 202–203. О выдаче издающейся в Тифлисе газете «Вестник Ближнего Востока» единовременного пособия, 4 декабря 1912 г.

1179

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 290–290 об. Именной список офицеров, окончивших подготовительную школу восточных языков Кавказского военного округа и находящихся в командировке.

1180

Там же. Л. 62. Отношение начальника Генерального штаба на имя начальника Главного штаба, 4 апреля 1912 г.

1181

Там же. Л. 290.

1182

Вступительные экзамены в подготовительной офицерской школе восточных языков // Вестник Ближнего Востока. 1912. № 23.

1183

Кавказский военный переводчик. 1911. № 33.

1184

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 313. Экзаменационный список офицеров окружной подготовительной школы восточных языков.

1185

Там же. Д. 4006а. Л. 60. Именные списки офицеров, окончивших офицерскую школу восточных языков Кавказского военного округа и находящихся в командировке.

1186

Там же. Д. 4006. Л. 312–312 об. Отношение начальника штаба Кавказского военного округа на имя начальника Азиатской части Главного штаба, 21 мая 1913 г.

1187

См.: РГВИА. Ф. 13227. Оп. 2. Д. 41. Л. 96. Рапорт и. д. штаб-офицера для поручений при военном генерал-губернаторе областей Турции, занятых по праву войны, 4 января 1917 г.

1188

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006а. Л. 60. Именные списки офицеров, окончивших офицерскую школу восточных языков Кавказского военного округа и находящихся в командировке.

1189

Там же. Д. 4273. Л. 31–33. Отношение начальника штаба Кавказского военного округа на имя начальника Главного штаба, 27 ноября 1913 г.

1190

Предлагалось увеличить размеры суточных: для первого года командировки – с 3 до 5 руб., второго – с 5 до 8 руб.

1191

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273. Л. 45–46. Отношение начальника штаба Кавказского военного округа на имя начальника Азиатской части Главного штаба, 10 декабря 1913 г.

1192

Там же. Д. 4006. Л. 240–240 об. Письмо заведующего окружной подготовительной школой восточных языков делопроизводителю Азиатской части Главного штаба, октябрь 1913 г.

1193

Там же. Л. 124–129. Рапорт военного агента в Турции на имя генерал-квартирмейстера Генерального штаба, 15 апреля 1914 г.

1194

Не вполне ясно, о ком конкретно из офицеров идет речь.

1195

Записка Леонтьева. Л. 124 об. – 125 об.

1196

Там же. Л. 127.

1197

Записка Леонтьева. Л. 128.

1198

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8132. Л. 49. Доклад военного министра на Высочайшее имя, 16 сентября 1914 г.

1199

На телеграмме Крупенского император Николай II сделал пометку: «Каким образом наши офицеры очутились в Турции в тюрьме? Немедленно выяснить».

1200

Отдел генерал-квартирмейстера (ОГЕНКВАР) Главного управления Генерального штаба – орган военного управления, ведавший вопросами разведки и контрразведки.

1201

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 8132. Л. 17. Телеграмма начальника штаба Кавказского военного округа в ОГЕНКВАР, 10 августа 1914 г.

1202

Там же. Л. 50–51 об. Рапорт командированного в Константинополь для изучения турецкого языка 20-й артиллерийской бригады поручика Калантаевского, 6 августа 1914 г.

1203

Галатский мост – мост через бухту Золотой Рог, одна из достопримечательностей Стамбула.

1204

Андреевское подворье – часть Афонских подворий при Афонском Пантелеимонове монастыре в Стамбуле, близ пристани в квартале Каракёй (тур. Karakφy, исторически известный как Галата). Подворья служили местом для постоя в Константинополе русских паломников на Святую Гору.

1205

Какова была дальнейшая судьба ребенка, рапорт не содержит сведений.

1206

Список офицеров, державших вступительный экзамен в подготовительную школу восточных языков, в порядке старшинства среднего экзаменационного балла, в 1909 г. // Вестник Ташкентской офицерской школы (I). С. 22.

1207

Приказания войскам Туркестанского военного округа № 255 от 3 сентября 1910 г. // Вестник Ташкентской офицерской школы (I). С. 24–25.

1208

Рот Иван Андреевич (1878–?) – обер-офицер для поручений при штабе Туркестанского военного округа.

1209

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 248–256. Программы учебных курсов в Ташкентской офицерской школе восточных языков.

1210

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1881. Л. 32. Приказ войскам Туркестанского военного округа № 240 от 28 июня 1910 г. Список выпускников и слушателей Ташкентской офицерской школы восточных языков приводится в Прил. № 9 настоящего издания.

1211

Справка Стромилова. Л. 59 об.

1212

См.: Справка Стромилова.

1213

Справка Стромилова. Л. 58 об.

1214

Там же. Л. 59.

1215

Там же. Л. 60.

1216

Блюмер К. Н. Офицеры-востоковеды // Разведчик. 1910. № 1013. С. 195–197.

1217

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3939. Л. 1–1 об. Письмо начальника Азиатского отдела Главного штаба на имя начальника штаба Туркестанского военного округа.

1218

Ягелло [Опровержение на статью К. Блюмера «Офицеры востоковеды»] // Разведчик. 1910. № 1019. С. 286.

1219

Корш Ф. Е. [Рец.]: И. Ягелло. Персидско-русский словарь. Асхабад, 1908, 1-я часть // Этнографическое обозрение. 1909. Кн. 2/3. С. 217–220.

1220

Корш Ф. Е. [Рец.]: И. Ягелло. Персидско-русский словарь. Асхабад, 1908, 1-я часть // Этнографическое обозрение, 1909, Кн. 2/3. С. 217–220.

1221

Петербургские ведомости. 1910. № 173.

1222

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 27–27 об. Доклад по 4-му отделению штаба Туркестанского военного округа генерал-квартирмейстеру округа, 4 апреля 1912 г.

1223

Хури Ф. Фавориты Военного министерства: [Рец. на кн. полк. И. Ягелло «Персидско-русский словарь». Ашхабад, 1908, Ч. 1]. [М.]: Тип. П. П. Рябушинского, 1910. [2], 17 с.

1224

Карташевский К. И. Смелый студент // Русский инвалид. 1910. № 255.

1225

Хури Ф. К статье «Смелый студент» // Русский инвалид. 1910. № 268.

1226

От Азиатской части Главного штаба // Русский инвалид, 1910. № 265.

1227

Блюмер К. Н. Знаем ли мы Восток // Разведчик. 1911. № 1067. С. 224–225; № 1068. С. 237–239.

1228

См.: Steingass F.J. A Comprehensive Persian-English dictionary, including the Arabic words and phrases to be met with in Persian literature. London, Routledge & K. Paul, 1892.

1229

Блюмер К. Н. Знаем ли мы Восток // Разведчик. 1911. № 1067. С. 225.

1230

Там же.

1231

Там же.

1232

Там же. С. 239.

1233

Ягелло И. Д. По поводу статьи «Знаем ли мы Восток» // Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы» (II). С. 25–26.

1234

Ягелло И. Д. По поводу статьи «Знаем ли мы Восток» // Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы» (II). С. 30–31.

1235

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3938. Л. 64.

1236

См.: Загородникова Т. Н. «…Своими знаниями быта мусульман и знаниями местных наречий мог бы принести пользу». Русский военный востоковед И. Д. Ягелло и изучение новоиндийских языков в России // Военно-исторический журнал. 2002. № 7. С. 46–51.

1237

Список офицеров, окончивших в 1911 году двухгодичный курс в школе восточных языков при штабе Туркестанского военного округа // Вестник Ташкентской офицерской школы (II). С. 7. Поручик Сергеев выбыл из школы до переводных экзаменов.

1238

Учебная инструкция офицерам, окончившим курс подготовительной школы восточных языков и командируемым в пределах Туркестанского военного округа // Вестник Ташкентской офицерской школы (II). С. 9–10.

1239

Требования при испытаниях офицеров // Вестник Ташкентской офицерской школы (II). С. 11–12.

1240

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 80–80 об. Секретная инструкция по разведке.

1241

Там же. Л. 94–94 об. Отношение начальника штаба 7-го округа ОКПС на имя начальника штаба Туркестанского военного округа.

1242

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 95–96. Отношение начальника штаба Туркестанского военного округа на имя начальника штаба 7-го округа ОКПС, 26 июля 1911 г.

1243

Высочайше утвержденное Положение об изучении офицерами восточных языков штаб округа получил в конце августа 1911 г.

1244

Поручик А. И. Кондратьев до поступления в школу в качестве младшего офицера находился в составе Памирского отряда. В период пребывания на Памире им составлено ценное «Военно-статистическое описание Афганского Вахана (1908)», которое стало первой исследовательской работой по стратегически важному Ваханскому коридору, разделявшему русские и индо-британские владения в Средней Азии. Работа была отредактирована Генерального штаба подполковником А. Е. Снесаревым и готовилась ГУГШ к изданию. См.: РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 6941. Л. 137–149 об. В редактировании работы также принял участие сослуживец Кондратьева по Памирскому отряду поручик О. Б. Туманович. См.: Архив востоковедов ИВР РАН. Ф. 115. Оп. I. Ед. хр. 145. Л. 1–6. Заметки поручика Тумановича относительно работ подпоручика Кондратьева. 1) Военно-статистическое описание Афганского Вахана; 2) Гражданское и военное управление Афганистаном.

1245

Список офицеров, державших вступительный экзамен в подготовительную школу восточных языков // Вестник Ташкентской офицерской школы (II). С. 48.

1246

Приказ по штабу Туркестанского военного округа № 101 от 11 октября 1911 г. // Вестник Ташкентской офицерской школы (II). С. 50.

1247

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 198–198 об. Справка по разведочному отделению, 15 октября 1911 г.

1248

Там же. Л. 48–48 об. Докладная записка штабс-капитана 6-го Туркестанского стрелкового полка Атаева, 4 апреля 1911 г.

1249

Там же. Л. 199–200. Справка заведующего подготовительной школой восточных языков, 19 октября 1911 г.

1250

Там же. Д. 2369. Л. 336 об. Доклад начальника штаба Туркестанского военного округа командующему войсками округа, 28 апреля 1912 г.

1251

Там же. Л. 272–273. Рапорт заведующего подготовительной школой восточных языков окружному генерал-квартирмейстеру, декабрь 1911 г.

1252

Там же. Л. 246–246 об. Доклад по окружному штабу, июль 1912 г.

1253

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 78. Доклад заведующего офицерской подготовительной школой восточных языков генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа, 30 апреля 1912 г.

1254

Там же. Л. 79–79 об.

1255

Там же. Л. 53–57 об. Отношение командующего войсками Туркестанского военного округа на имя начальника Главного штаба, апрель 1912 г.

1256

Там же. Л. 53–57 об.; Л. 58–60 об. Рапорт командующего войсками Туркестанского военного округа на имя военного министра, май 1912 г.

1257

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 158. Отношение командующего войсками Туркестанского военного округа на имя военного министра, 31 августа 1912 г.

1258

Эта оценка резко противоположна благостным и усыпляющим заверениям генерала Цейля руководству Главного штаба о том, что «действующее Положение вполне отвечает цели <…>, и тот принцип, который был положен в основу нового порядка, изменений не требует».

1259

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 161. Отношение командующего войсками Туркестанского военного округа на имя военного министра, 31 августа 1912 г.

1260

Эта положение в более развернутом виде представлено в составленной полковником И. Д. Ягелло справке. См.: РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 73–73 об.

1261

Имеется в виду англо-русское соглашение 1907 г. о разделе сфер влияния в Центральной Азии.

1262

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 160. Отношение командующего войсками Туркестанского военного округа на имя военного министра, 31 августа 1912 г.

1263

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 57. Отношение командующего войсками Туркестанского военного округа на имя начальника Главного штаба, апрель 1912 г.

1264

Интендантский курс учрежден по Высочайшему повелению 24 февраля 1906 г. с целью дать высшее специальное образование для офицеров и чиновников интендантского ведомства. Курс действовал до 1911 г., затем преобразован в Интендантскую академию.

1265

Проект «Положения о курсе». Л. 162.

1266

Там же. Л. 162 об. – 163.

1267

Записка Давлетшина. Л. 220 об.

1268

Проект «Положения о курсе». Л. 170 об.

1269

Там же. Л. 167.

1270

Там же. Л. 175.

1271

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 5. Рапорт российского пограничного комиссара начальнику штаба Туркестанского военного округа, 22 февраля 1912 г.

1272

Там же. Л. 6–6 об. Письмо российского императорского генерального консула в Кашгаре начальнику штаба Туркестанского военного округа, 3 марта 1912 г.

1273

Там же. Л. 18–18 об. Письмо российского императорского консула в Сеистане начальнику штаба Туркестанского военного округа, 22 марта 1912 г.

1274

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 7 об. – 8 об. Письмо состоящего при российском императорском генеральном консульстве в Мешхеде офицера на правах военного агента начальнику штаба Туркестанского военного округа, 15 марта 1912 г.

1275

Там же. Л. 22. Доклад заведующего офицерской подготовительной школой восточных языков, 30 апреля 1912 г.

1276

Там же. Л. 75. Доклад начальника штаба Туркестанского военного округа командующему войсками, 26 августа 1912 г.

1277

Список № 1 офицеров, окончивших в 1912 году 8-месячный курс в школе восточных языков при штабе Туркестанского военного округа // Вестник Ташкентской офицерской школы (III). С. 24.

1278

OIOC/L/P&S/10/209/P3418. 1912: Diary of the Military Attachι, Meshed, № 27, for the week ending the 13th July, 1912.

1279

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 71. Письмо начальника Главного штаба начальнику штаба Туркестанского военного округа, 16 августа 1912 г.

1280

Имеются в виду наименее изучаемые страницы хрестоматии.

1281

Здесь: просил сделать грамматический разбор.

1282

«Бухара-и Шариф» («Благородная Бухара») – печатный орган бухарских джадидов (осн. в 1912 г.). Газета издавалась на персидском языке в поселке Каган (Новая Бухара), закрыта русскими властями по просьбе бухарского эмира в январе 1913 г. См.: Khalid Adeeb. The Politics of Muslim Cultural Reform. Jadidism in Central Asia. Berkeley, University of California Press, 1998. Pp. 123, 210.

1283

Масдар (араб.) – в арабском языке отглагольное имя существительное, называющее имя действия.

1284

Здесь: экзамен по второму восточному языку.

1285

«Тота кохани» («Сказки попугая») – сборник дидактических новелл Сайид Хайдар Бахш Хайдари (ум. в 1823 г.) на языке урду. Продолжительное время использовался на курсах языка индустани в качестве учебной хрестоматии.

1286

Здесь: офицеры-слушатели, изучавшие язык индустани.

1287

Харакат (араб. تاكرح, мн. ч.) – огласовки, система надстрочных и подстрочных диакритических знаков, используемых в арабском письме для обозначения кратких гласных звуков и других особенностей произношения слова, не отображаемых буквами.

1288

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 80–81. Письмо штабс-капитана В. В. Лосева.

1289

Записка Давлетшина. Л. 216–216 об.

1290

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 22–22 об. Доклад заведующего офицерской подготовительной школой восточных языков, 30 апреля 1912 г.

1291

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 305. Список офицеров, окончивших подготовительную школу восточных языков.

1292

РГВИА. Ф. 1369. Оп. 2. Д. 2369. Л. 107. Отношение генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа на имя начальника Азиатской части, 24 сентября 1912 г.

1293

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 379–381 об. Гарлицкий А. А. Отчет об изучении языков в Кашгаре.

1294

Л. 379 об.

1295

Очевидно, речь идет о «Туркестанской туземной газете», выходившей на узбекском языке в 1870–1917 гг. в Ташкенте. Газета издавалась администрацией Туркестанского генерал-губернаторства в 1883–1917 гг., главный редактор газеты – Н. П. Остроумов.

1296

Газета «Самарканд» издавалась на узбекском и таджикском языках в апреле – сентябре 1913 г., редактор-издатель – Махмут Ходжа Бехбуди (1875–1919).

1297

Журнал «Айнэ» («Зеркало») издавался на узбекском и таджикском языках в Самарканде в 1913–1915 гг., редактор-издатель – Махмут Ходжа Бехбуди.

1298

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 381. Гарлицкий А. А. Отчет об изучении языков в Кашгаре.

1299

Список офицеров, державших вступительный экзамен в подготовительную школу восточных языков в 1912 году // Вестник Ташкентской офицерской школы (III). С. 39.

1300

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2396. Л. 131. Справка заведующего школой восточных языков, 3 октября 1913 г.

1301

Там же. Л. 367. Список преподавателей школы восточных языков при штабе Туркестанского военного округа в 1912–1913 учебном году.

1302

Список офицеров, окончивших в 1913 году 8-месячный курс школы восточных языков // Вестник Ташкентской офицерской школы (IV). С. 11.

1303

Приказ по штабу Туркестанского военного округа № 245 от 21 июня 1913 г. // Вестник Ташкентской офицерской школы (IV). С. 12.

1304

Приказ войскам Туркестанского военного округа № 346 от 16 сентября 1913 г. // Вестник Ташкентской офицерской школы (IV). С. 21–22.

1305

Экзаменационный список офицеров, отбывших первый год командировки для практического изучения восточных языков в 1913 году // Вестник Ташкентской офицерской школы (IV). С. 29.

1306

В феврале 1914 г. заведующий обучением Персидской кавалерии генерал-майор князь Н. П. Вадбольский доносил в штаб Туркестанского военного округа о том, что в предполагаемой в марте – апреле 1914 г. экспедиции отряда Персидской казачьей бригады для восстановления порядка на дороге Керманшахр – Карси-Ширин выразил принять участие 6-го Туркестанского стрелкового полка поручик Грамолин. Вадбольский выражал уверенность, что «это не помешает изучению им языка ввиду близкого общения с персидскими чинами бригады и принесет ему большую пользу в других отношениях». Генерал-квартирмейстер штаба Туркестанского военного округа разрешил поручику Грамолину принять участие в экспедиции «без расходов от казны».

1307

Приказ войскам Туркестанского военного округа № 354 от 20 сентября 1913 г. // Вестник Ташкентской офицерской школы (IV). С. 27–28.

1308

OIOC/L/P&S/10/210/P1013. 1914: Diary of the Military Attachι, Meshed, № 3, for the week ending the 17th January, 1914.

1309

Список офицеров, окончивших курс языка индустани в Ташкенте и выдержавших экзамен по программам, установленным для окончивших 2-летнюю командировку для практического изучения восточных языков // Вестник Ташкентской офицерской школы (IV). С. 25.

1310

Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 302. Справка заведующего подготовительной школой восточных языков, 16 сентября 1913 г.

1311

OIOC/L/P&S/10/210/P1013. 1914: Diary of the Military Attachι, Meshed, № 3, for the week ending the 17th January, 1914.

1312

Поручик Мацкевич в ноябре 1913 г. отчислен из школы по собственному желанию.

1313

Список офицеров, державших вступительный экзамен в подготовительную школу восточных языков // Вестник Ташкентской офицерской школы (IV). С. 26.

1314

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 161–161 об. Справка по 4-му отделению, 23 сентября 1912 г.

1315

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 394–394 об. Письмо заведующего обучением Персидской кавалерии к начальнику штаба Туркестанского военного округа, октябрь 1913 г.

1316

Там же. Л. 394.

1317

Там же. Л. 394 об.

1318

Там же. Д. 4273. Л. 13–23. Рапорт начальника штаба Туркестанского военного округа в Главный штаб, 24 ноября 1913 г.

1319

Там же. Л. 13–13 об.

1320

Проект изменений и дополнений к Положению (Ташкент). Л. 14.

1321

Там же. Л. 17.

1322

Проект изменений и дополнений к Положению (Ташкент). Л. 17 об.

1323

Там же. Л. 18.

1324

Газета «Сирадж уль-Акбар» («Светоч известий») – осн. в 1906 г. Абдул-Рауфом, закрыта после выхода первого номера. Возобновлена изданием в октябре 1911 г. Махмудом бек Тарзи, лидером младоафганцев, известным афганским просветителем и поэтом. После прихода к власти эмира Амануллы-хана (1919 г.) издание было переименовано и получило название «Аман-и афган» («Благополучие афганцев»). См.: Бартольд В. В. Туркестанская государственная библиотека и местная мусульманская печать // Записки Коллегии востоковедов при Азиатском музее Российской академии наук. Л.: Изд-во Рос. акад. наук, 1925. Т. I. С. 103. В ГУГШ и штабе Туркестанского военного округа газете придавали важное значение, как ценному источнику сведений о политической обстановке и общественном мнении в Афганистане. Экземпляры газеты имеются в фондах РГВИА (Ф. 2000. Оп. 1. Д. 3739. Л. 1–149). Там же хранятся «Обзоры афганской газеты “Сирадж уль-Акбар” за 1912–1914 гг.» (Ф. 2000. Оп. 1. Д. 3741. Л. 1–154).

1325

Проект изменений и дополнений к Руководяшим указаниям и программам (Ташкент). Л. 19 об.

1326

Там же. Л. 19 об. – 20.

1327

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2349. Л. 63. Справка заведующего подготовительной школой восточных языков, 31 августа 1913 г.

1328

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 385. Доклад по разведывательному отделению.

1329

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2349. Л. 53. Список офицеров, окончивших в 1914 г. 8-месячный курс подготовительной школы восточных языков.

1330

Там же. Л. 52. Рапорт заведующего окружной подготовительной школы генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа, 8 мая 1914 г.

1331

Там же. Л. 50. Доклад начальника штаба Туркестанского военного округа на имя командующего войсками, 13 июля 1914 г.

1332

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 26. Письмо генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа делопроизводителю ГУГШ полковнику Л. Г. Корнилову, 16 ноября 1906 г.

1333

Это следует из годового отчета о деятельности разведывательного отделения штаба округа, в котором среди прочего отмечалось о введении китайского языка в программу Ташкентской офицерской школы восточных языков. См.: РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2349. Л. 43. Доклад по отделу окружного генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа, 10 апреля 1914 г.

1334

РГВИА. Ф. 1396. Д. 2304. Л. 73 об. Доклад генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа начальнику штаба округа, 16 марта 1909 г.

1335

Местные известия // Туркестанские ведомости. 1909. № 221.

1336

См.: Стромилов Н. Н. Организация китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков // Вестник Ташкентской офицерской школы (II). С. 17–30.

1337

Необходимость изучения китайского языка в Туркестанском крае // Туркестанские ведомости. 1909. № 125.

1338

Там же.

1339

Необходимость изучения китайского языка в Туркестанском крае // Туркестанские ведомости. 1909. № 125.

1340

Современная китайская армия // Туркестанские ведомости. 1909. № 127.

1341

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 346 об. – 347. Справка по 4-му отделению штаба Туркестанского военного округа, 23 августа 1910 г.

1342

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2349. Л. 43. Доклад по отделу окружного генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа, 10 апреля 1914 г.

1343

Доклад Стромилова. Л. 47–47 об.

1344

Там же. Л. 47 об.

1345

Там же. Л. 49 об.

1346

Там же. Л. 50–50 об.

1347

Там же. Л. 47.

1348

Стромилов Н. Н. Организация китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков // Вестник Ташкентской офицерской школы (II). С. 22–24.

1349

Там же. С. 28–29.

1350

Очевидно, подразумевается работа: Брандт Я. Я. Образцы китайского официального языка с русским переводом и примечаниями / Собрал и обработал Я. Брандт, старший преподаватель школы Китайской Восточной железной дороги в Пекине. Пекин: Тип. Успенского монастыря при Русской духовной миссии, 1910. 154 с.

1351

Имелась в виду работа: Брандт Я. Я. Русско-китайский переводчик. Сборник наиболее необходимых слов, выражений и фраз и преимущественно военного характера, с указанием китайских знаков и их произношения. Пекин: Тип. Русской духовной миссии, 1904. 142 с.

1352

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 270–270 об. Письмо Н. Н. Стромилова к Я. Я. Брандту, 17 января 1911 г.

1353

Там же. Д. 1881. Л. 30–30 об. Рапорт начальника штаба Туркестанского военного округа в ГУГШ, 8 ноября 1910 г.

1354

Там же. Л. 29 об.

1355

Там же. Д. 2294. Л. 272 об. – 273. Отношение генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа к командующему войсками Семиреченской области, 14 января 1911 г.

1356

Худояр-хан Сеид-Абдул-Бекович – внук последнего кокандского правителя Худояр-хана.

1357

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 303. Список гг. офицеров частей 3-й Туркестанской стрелковой бригады, изъявивших желание поступить в школу восточных языков.

1358

Там же. Л. 302. Доклад преподавателя китайского языка на имя генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа, 9 марта 1911 г.

1359

Там же. Л. 246. Отношение российского императорского генерального консула в Кульдже С. А. Федорова на имя генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа, январь 1911 г.

1360

Доклад Стромилова (2). Л. 210 об.

1361

При этом офицеры-слушатели, числившиеся в прикомандировании к штабу округа, привлекались к дежурствам по штабу, что, как указывал Стромилов, «чрезвычайно неблагоприятно отзывалось на успехе работы» в условиях, когда «дорог каждый час». См.: РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 293 об. Рапорт преподавателя китайского языка заведующему школой восточных языков, 23 февраля 1911 г.

1362

Стромилов Н. Н. Организация китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков // Вестник Ташкентской офицерской школы (II). С. 25–26.

1363

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 356 об. Рапорт начальника штаба Туркестанского военного округа в Азиатскую часть Главного штаба, 13 сентября 1911 г.

1364

Там же. Л. 318. Рапорт начальника штаба Туркестанского военного округа в ГУГШ, 15 июля 1911 г.

1365

Там же. Д. 2349. Л. 43 об. Доклад по отделу окружного генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа, 10 апреля 1914 г.

1366

См.: Рапорт Самсонова.

1367

Имеются в виду события, связанные с Синьхайской революцией 1911–1913 гг. в Китае.

1368

Имеются в виду волнения в соседнем с Туркестанским краем китайском Синьцзяне и развертывание близ русско-китайской границы от войск Туркестанского военного округа Джаркентского и Кашгарского отрядов на случай политических осложнений и для защиты русских подданных в Синьцзяне.

1369

Рапорт Самсонова. Л. 419–420.

1370

Там же. Л. 420–420 об.

1371

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 9 об. Рапорт начальника штаба Туркестанского военного округа начальнику Главного штаба, 19 февраля 1912 г.

1372

Там же. Л. 10. В Ташкентской офицерской школе восточных языков теоретический курс китайского языка составлял два года при одногодичной командировке за границу, в окружной подготовительной школе при штабе Приамурского военного округа – одногодичный теоретический курс и двухгодичная языковая зарубежная командировка.

1373

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2333. Л. 392. Отношение директора Восточного института на имя начальника штаба Туркестанского военного округа, 14 апреля 1911 г.

1374

Там же. Д. 2294. Л. 100. Рапорт 9-го Сибирского стрелкового полка штабс-капитана Калачова на имя генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа, 1 августа 1911 г.

1375

Там же. Д. 2333. Л. 384–385. Письмо 14-го Сибирского стрелкового полка поручика Гончаренко на имя генерала для поручений при командующем войсками Туркестанского военного округа, 24 сентября 1911 г.

1376

Там же. Д. 2369. Л. 132 об. Отношение командующего войсками Туркестанского военного округа на имя военного министра, 3 сентября 1912 г. Кашгарский отряд (1912–1913) образован из туркестанских войск, дислоцированных в Ферганской области, для защиты русских подданных в сопредельной Кашгарии.

1377

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2333. Л. 77 об. – 78. Письмо командира 8-го пехотного Эстляндского полка к генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа, 23 мая 1911 г.

1378

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 391–391 об. Докладная записка подъесаула 1-го Сибирского казачьего полка Путинцева 2-му обер-квартирмейстеру ГУГШ, 18 октября 1911 г.

1379

См.: Записка Стромилова (2).

1380

Там же. Л. 365 об.

1381

Подпоручику Вельгорскому ввиду более позднего прибытия на курс испытание знаний было разрешено отложить до окончания рождественских праздников.

1382

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 422. Доклад преподавателя китайского языка в школе восточных языков генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа, 28 декабря 1911 г.

1383

Там же. Д. 2369. Л. 11–11 об. Отношение начальника Азиатской части Главного штаба на имя начальника штаба Туркестанского военного округа, 5 апреля 1912 г.

1384

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 62–62 об. Рапорт командующего войсками Туркестанского военного округа военному министру, май 1912 г.

1385

Там же. Л. 56 об. Отношение командующего войсками Туркестанского военного округа на имя начальника Главного штаба, апрель 1912 г.

1386

Там же. Л. 15 об. Отношение начальника штаба Туркестанского военного округа на имя начальника Азиатской части Главного штаба, 19 июня 1912 г.

1387

Находясь в прикомандировании к штабу, Стромилов состоял в штате 21-го Туркестанского стрелкового полка.

1388

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2333. Л. 38–39. Командующий войсками Туркестанского военного округа начальнику Генерального штаба, июль 1911 г.

1389

РГАВМФ. Ф. 32. Оп. 1. Д. 423. Л. 15–19 об. Стромилов Н. Н. Памятная записка— конспект о реорганизации изучения иностранных языков [1915 г.].

1390

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 50–51. Доклад начальника штаба Туркестанского военного округа командующему войсками, 5 мая 1912 г.

1391

Доклад Стромилова (2). Л. 210 об.

1392

Доклад Стромилова (2). Л. 212.

1393

Список № 2 офицеров, окончивших в 1912 году курс китайского языка при штабе Туркестанского военного округа // Вестник Ташкентской офицерской школы (III). С. 25.

1394

Приказ войскам Туркестанского военного округа № 249, 25 июня 1912 г. // Вестник Ташкентской офицерской школы (III). С. 28.

1395

Ошский отряд – временная группировка туркестанских войск от частей, дислоцированных в Ферганской области, развернутая в 1912 г. для прикрытия границы с Китаем.

1396

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 215. Рапорт и. д. старшего адъютанта 4-го отделения штаба округа генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа, 11 мая 1912 г.

1397

Там же. Д. 2368. Л. 222–222 об. Доклад начальника штаба округа командующему войсками Туркестанского военного округа, 30 мая 1912 г.

1398

Там же. Л. 225. Отношение начальника Главного штаба к командующему войсками Туркестанского военного округа, 31 июля 1912 г. Примечательно, что сведениями о прекращении изучения китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков и об отправке одного офицера от туркестанских войск в Восточный институт для изучения китайского языка британская разведка располагала уже осенью 1912 г. См.: OIOC/ L/P&S/10/209/P4940. 1912: Diary of the Military Attachι, Meshed, № 42, for the week ending the 2nd November, 1912.

1399

Приказание войскам Туркестанского военного округа, 27 августа 1912 г., № 241 // Вестник Ташкентской офицерской школы (III). С. 34.

1400

Вестник Ташкентской офицерской школы (III). С. 30.

1401

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 190. Справка по 4-му отделению штаба Туркестанского военного округа, 4 февраля 1912 г.

1402

Там же.

1403

Там же. Л. 226. Сопроводительное письмо начальника штаба Туркестанского военного округа, август 1912 г.

1404

Приказы войскам Туркестанского военного округа, 4 мая 1913 г., № 164 // Вестник Ташкентской офицерской школы (IV). С. 9.

1405

По возвращении из командировки Шайшмелов подготовил интересную записку «О необходимости закрепления русского влияния в Кашгаре». См.: РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7657. Л. 271–274.

1406

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2349. Л. 45. Доклад по отделу окружного генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа, 10 апреля 1914 г.

1407

Приказы войскам Туркестанского военного округа, 9 сентября 1913 г., № 328 // Вестник Ташкентской офицерской школы (IV). С. 19–20.

1408

Война с Японией вскрыла несовершенство системы изучения стран Востока в русской армии, слабый учет новых политических и стратегических вызовов в военном планировании. На это сразу после войны указывал и генерал-адъютант А. Н. Куропаткин, заметив, что «мы не оценили материальные и особенно духовные силы Японии и отнеслись к борьбе с нею недостаточно серьезно». См.: Куропаткин А. Н. Русско-японская война, 1904–1905 гг. [в 4 т.]. Т. 4: Итоги войны. Отчет генерал-адъютанта Куропаткина. Варшава: Тип. Штаба Варшав. воен. окр., 1906. С. 131.

1409

См.: Стромилов Н. Н. Письмо к восточникам // Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы» (II). C. 59.

1410

Об этом он подробно писал в первой части своего «Письма к восточникам». См.: Стромилов Н. Н. Письмо к восточникам // Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы» (I). C. 1–6.

1411

Стромилов Н. Н. Письмо к восточникам // Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы» (II). С. 61.

1412

Там же. С. 62–63.

1413

Там же. С. 65–66.

1414

Тема теории и практики военной разведки в то время только получала свое развитие в русской армии. Следует заметить, что новизна темы отразилась и на составе участников ее разработки. Это были преимущественно молодые офицеры – Генерального штаба и офицеры, проходившие службу в ГУГШ и разведывательных отделениях штабов военных округов. Круг этих специалистов был относительно узок. В феврале 1907 г. делопроизводитель ГУГШ Генерального штаба полковник С. Н. Розанов выступил в Николаевской академии Генерального штаба с серией сообщений на тему «О разведке: тайной (мирного времени) и войсковой». Это был один из первых опытов теоретического осмысления роли и места разведки в системе обороны государства. (См.: Русский инвалид. 1907. № 31, 37.) Бывший старший адъютант разведывательных отделений маньчжурских армий Генерального штаба подполковник П. И. Изместьев выступил в военной прессе со статьей «О нашей тайной разведке в минувшую кампанию» (См.: Русский инвалид. 1907. № 37–38). Важное значение для развития дискуссии по вопросу постановки разведывательного дела в русской армии имела работа помощника делопроизводителя ГУГШ капитана князя В. П. Максутова «За кулисами военного дела (К вопросу о целесообразной постановке военной агентуры)» (См.: Русский инвалид. 1908. № 169, 206, 250–252). Бывший помощник начальника разведывательного отделения штаба Кавказского военного округа капитан К. Н. Смирнов также посвятил вопросам организации зарубежной разведки две статьи «Военный секрет и военное шпионство» и «Политическая служба» (См.: Русский инвалид. 1908. № 130, 131; Там же. № 205). В 1909 г. вышла в свет работа Генерального штаба подполковника А. Ф. Матковского «Разведывательная деятельность конницы и взгляды на нее в России, Германии и Франции», переизданная в 1910 г. (См.: Матковский А. Ф. Разведывательная деятельность конницы и взгляды на нее в России, Германии и Франции / Ген. штаба кап. А. Матковский. 2-е изд., доп. СПб.: Тип. Штаба войск Гв. и Петерб. воен. окр., 1910. [4], 134 с.). В это же время появляется переводная работа французского автора: Роллэн. Военно-разведывательная служба в мирное и военное время / Пер. с фр. [В. Гравэ]. СПб.: Тип. Штаба войск Гв. и Петерб. воен. окр., 1909. Годом позже выходит из печати второе (первое – в 1892 г.), переработанное и расширенное издание единственной в России книги по вопросам военной разведки: Клембовский В. Н. Тайные разведки (Военное шпионство) / Генерального штаба подполк. В. Н. Клембовский. СПб.: Изд. В. Березовского, 1910. Таким было в общих чертах состояние вопроса о разработке теоретических основ разведки в период, когда капитан Стромилов приступил к созданию собственного учебного курса разведки.

1415

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 260–260 об. Рапорт штабс-капитана Н. Н. Стромилова, 24 августа 1909 г.

1416

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 260а.

1417

Там же. Л. 260–260 об. Проект пробной программы курса разведки в окружной подготовительной школе Туркестанского военного округа.

1418

Там же. Л. 260а. Рапорт штабс-капитана Н. Н. Стромилова, 24 августа 1909 г.

1419

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 27. Доклад по 4-му отделению штаба Туркестанского военного округа генерал-квартирмейстеру штаба округа, 4 апреля 1912 г.

1420

К сожалению, нам не удалось найти это редчайшее издание, представляющее большой интерес для истории русского военного востоковедения. Будем надеяться, что оно не оказалось бесследно утраченным для исторической науки.

1421

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2333. Л. 28–28 об. Рапорт генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа помощнику 1-го обер-квартирмейстера ГУГШ, 28 апреля 1911 г.

1422

Там же. Л. 51–52. Отношение генерал-квартирмейстера ГУГШ на имя начальника штаба Туркестанского военного округа, 3 декабря 1911 г.

1423

Особое делопроизводство ГУГШ ведало делами зарубежных агентур Генерального штаба.

1424

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2333. Л. 55–55 об. Рапорт бессрочно прикомандированного к штабу Туркестанского военного округа штабс-капитана Стромилова на имя генерал-квартирмейстера штаба округа, 28 декабря 1911 г.

1425

Там же. Д. 2369. Л. 101. Список учебников и пособий для школы восточных языков при штабе Туркестанского военного округа.

1426

К примеру, в мае 1911 г. Ташкентское отделение Общества выделило 200 руб. на издание «Вестника». См.: Протокол № 27 заседания правления Ташкентского отделения, 15 мая 1911 г. // Приложение к «Вестнику Ташкентской офицерской школы» (II). С. 6.

1427

Программа «Вестника Ташкентской офицерской школы восточных языков» // Вестник Ташкентской офицерской школы (II). С. 3.

1428

В литературе о деятельности школы имеется сравнительно мало сведений. Из известных нам работ отметим: Буяков А. М. Окружная подготовительная школа переводчиков при Восточном институте: 1910–1914 гг. Вопросы истории // Гуманитарные науки в контексте международного сотрудничества: Материалы докладов Международной научной конференции ДВГТУ. Владивосток: изд. ДВГТУ, 1999. С. 40–44.

1429

Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1911–1912 акад. год: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 13-й год изд. 1911–1912 акад. год. Владивосток: изд. Вост. ин-та, 1914. С. 4.

1430

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273. Л. 34. Руководящие указания и программы к Положению об изучении офицерами восточных языков (Прик. по воен. вед. 1910 г., № 410).

1431

Шмидт П. П. Начальные чтения по китайскому языку. Пособие к изучению разговорного китайского языка пекинского наречия. Прил.: Китайские тексты для упражнений. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1902. VIII, 208 с.; Прил. 11, 94 с.

1432

Иванов А. И. Китайская начальная хрестоматия разговорного языка Хуа-юй-чу-цзи-ду-бень. Пекин, [Б. и.], 1910.

1433

«Гуаньхуа чжинань» (кит. 官话指南) – сборник диалогов на разговорном пекинском диалекте, составленный японскими переводчиками в конце XIX в. Сборник был переведен на английский язык и пользовался большой популярностью.

1434

«Хуа янь вэнь да» (кит. 華言問答) – сборник диалогов и фраз на китайском языке, изданный в Токио в 1903 г.

1435

Позднеев Д. М. Токохун, или Книга для чтения и практических упражнений в японском языке. Японский текст, русская транскрипция, слова и перевод. Ч. 1–2. Токио, 19071908.

1436

Список выпускников и слушателей окружной подготовительной школы восточных языков при штабе Приамурского военного округа приводится в Прил. № 10 настоящего издания.

1437

РГВИА. Ф. 409. Оп. 2. Д. 17636. П/с 300–000 (1915 г.). Послужной список капитана И. Н. Кохана, сост. в июле 1915 г.

1438

Записка Рудакова. Л. 63 об. – 64.

1439

Записка Рудакова. Л. 65.

1440

См.: Серов В. М. К. А. Харнский – историк стран Дальнего Востока // Известия Восточного института. 1999. № 5. С. 51–62; Дыбовский А. С. К. А. Харнский как публицист и политический обозреватель // Пути развития востоковедения на Дальнем Востоке России: Сб. ст. и библиография. – Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2014. С. 146–161; Магалиф С. В., Поликарпова Т. В. Список работ К. А. Харнского. Там же. С. 324–337.

1441

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 3. Д. 20. Л. 10–28 об. Работа сопровождалась схемами организации китайской пехотной дивизии военного времени, дивизии Лу-цзюнь, планом военного городка 2-й сводной бригады и альбомом фотографических снимков китайской армии.

1442

Там же. Л. 29–40 об.

1443

Там же. Л. 63–70. К документу прилагались карты дислокации китайских войск в Маньчжурии.

1444

Упоминание об этой работе имеется в архивном деле, но сама работа отсутствует.

1445

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 3. Д. 20. Л. 7–7 об. Рапорт поручика 5-го Сибирского стрелкового полка Волковинского, 3 марта 1911 г.

1446

РГВИА. Ф. 1558. Оп. 3. Д. 20. Л. 9–9 об. Отношение начальника штаба 1-го Сибирского армейского корпуса к генерал-квартирмейстеру штаба Приамурского военного округа, 9 марта 1911 г.

1447

Здесь японская контрразведка допустила неточность: прибывший офицер не был выпускником Восточного института, как не был он и пехотным капитаном. Речь шла о поручике 3-го Владивостокского крепостного артиллерийского полка Трофиме Васильевиче фон Виккене, слушателе окружной подготовительной школы.

1448

Очевидно, имеется в виду миссионер Г. Труман (G. E. Trueman), по линии Евангелистского общества в Японии преподававший в 1910–1911 гг. английский язык в городке Гокисо Мура (Gokiso Mura, теперь район в центральной части г. Нагоя).

1449

Разведка штаба Приамурского военного округа. 1911. № 29. С. 16. В период первой годичной командировки с Виккеном приключилась какая-то неприятная история, и в сентябре 1912 г. он был отчислен из школы. В 1913 г. он сдал в окружной подготовительной школе экзамен по японскому языку на звание офицера-переводчика.

1450

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 37 об. Отношение начальника штаба Приамурского военного округа на имя начальника Генерального штаба, 6 июля 1911 г.

1451

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 36–37. Отношение начальника Генерального штаба на имя начальника Главного штаба, 19 октября 1911 г.

1452

Там же. Л. 66. Состав комиссии для производства испытаний офицеров окружной подготовительной школы Приамурского военного округа, закончивших годичное заграничное командирование.

1453

Там же. Л. 148. Письмо начальника Главного штаба начальнику штаба Приамурского военного округа, 12 октября 1912 г.

1454

См.: Там же. Д. 4273. Л. 27–29. Донесение начальника штаба Приамурского военного округа начальнику Азиатской части Главного штаба с приложением экзаменационных списков, 15 ноября 1913 г.

1455

Краткий биографический очерк о поручиках А. Н. Луцком и Ф. Е. Ильяшенко опубликован в работе: Буяков А. М. Офицеры-выпускники Восточного института: годы и судьбы // Известия Восточного института. 1999. № 5. С. 102–105.

1456

См.: Хохлов А. Н. Подготовка военных переводчиков-востоковедов в старой России // Двадцать третья научная конференция «Общество и государство в Китае»: Тез. докл. Ч. II. М.: ИВАН, 1991. С. 33–34.

1457

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273. Л. 1. Отношение начальника штаба Приамурского военного округа к начальнику Азиатской части Главного штаба, 24 октября 1913 г.

1458

Передислокация школы планировалась штабом округа на 1912 г. См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 51 об. Отношение генерал-квартирмейстера штаба Приамурского военного округа в Азиатскую часть Главного штаба, 29 декабря 1911 г.

1459

В январе 1914 г. руководство округа вновь подняло перед Главным штабом вопрос о дополнительном выделении средств (2000 руб. в год) на содержание «специальных лекторов по японскому и китайскому языкам и на вознаграждение штатных лекторов за сверхурочные занятия с офицерами, изучающими монгольский и корейский языки». См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006а. Л. 66–67. Отношение начальника штаба Приамурского военного округа на имя начальника Главного штаба, 15 января 1914 г.

1460

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 32. Отношение начальника Азиатской части Главного штаба на имя начальника штаба Приамурского военного округа, 28 октября 1911 г.

1461

См.: РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. П/с 152–014. Послужной список обер-офицера для поручений при штабе Иркутского военного округа Генерального штаба капитана Тонких, сост. в декабре 1914 г.

1462

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 29–29 об. Отношение начальника Генерального штаба на имя начальника Главного штаба, 19 октября 1911 г.

1463

Там же. Л. 44 об. – 45. Отношение начальника Генерального штаба на имя начальника Главного штаба, 12 декабря 1911 г.

1464

Кашгарский отряд – выставлялся от войск Ферганской области в 1912 г. для обеспечения безопасности русских подданных и генерального консульства в Кашгаре.

1465

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 52–53. Отношение начальника Главного штаба на имя командующего войсками Туркестанского военного округа, 30 марта 1912 г.

1466

Там же. Л. 132–132 об. Письмо командующего войсками Туркестанского военного округа военному министру, 3 сентября 1912 г.

1467

Терлецкий Н. В. Краткий толмач для Азербайджана: (Азерб., [рус.] и курд. яз.) / Сост. кап. Н. В. Терлецкий. Тифлис: Тип. Штаба Кавк. воен. окр, 1913. 20 с.

1468

Терлецкий Н. В. В Азербайджанском отряде // Русский инвалид. 1913. № 240.

1469

РГВИА. Ф. 1468. Оп. 2. Д. 362. Л. 57–63. Положение об офицерах-восточниках; Там же. Л. 64–67 об. Объяснительная записка к проекту Положения об офицерах-восточниках.

1470

На документе имеется резолюция командующего: «Согласен. Курсы открыть необходимо. Представить военному министру с ходатайством, 2 октября 1917 г.».

1471

Marshall A. The Russian General Staff and Asia, 1800–1917. London, Routledge, 2006. P. 173.

1472

При этом возникало явное противоречие – в проекте устанавливались особые права и обязанности для всех выпускников офицерского отделения Восточного института, в том числе проходивших службу в других военных округах. При сохранении в этих округах действия Положения об изучении офицерами восточных языков указанные особые права и обязанности теряли всякий смысл.

1473

В «Объяснительной записке» к проекту дается полное название новой организации – «Восточно-военный отдел».

1474

РГВИА. Ф. 1468. Оп. 2. Д. 362. Л. 66. Пояснительная записка к проекту Положения об офицерах-восточниках.

1475

РГВИА. Ф. 1468. Оп. 2. Д. 362. Л. 67.

1476

РГВИА. Ф. 1468. Оп. 2. Д. 362. Л. 66 об. Пояснительная записка к проекту Положения об офицерах-восточниках.

1477

В 1887 и 1906 гг. выпусков не было произведено.

1478

Также является выпускником Ташкентской офицерской школы восточных языков (вып. 1907 г.) и Императорского археологического института.

1479

Не подпадающие под эту дату сведения оговариваются отдельно.

1480

Выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (вып. 1897 г.).

1481

Штабс-капитаны П. П. Атаев, Д. М. Канатов, поручик Л. К. Ханыков в 1913 г. дополнительно выдержали экзамен по программам, установленным для окружных подготовительных школ восточных языков, и получили звание офицера-переводчика.

1482

Набор офицеров в 1909 г. осуществлялся по программе Ташкентской офицерской школы восточных языков. Выпуск был осуществлен только в 1913 г.

1483

Поручик Рикс весной 1909 г. отмечался в Приказе командующего войсками Туркестанского военного округа как допущенный к держанию экзамена в Восточный институт во Владивостоке, но, в связи с прекращением набора слушателей на офицерское отделение Восточного института, воспользоваться предоставленной возможностью не смог. См.: Местные известия // Туркестанские ведомости. 1909. № 97.

1484

Список составлен на основе документальных источников и официальных изданий Военного министерства и Восточного института и включает в себя сведения по 107 офицерам-слушателям, получившим свидетельства об окончании института, а также прослушавшим полный курс без получения свидетельств. В 1909 г. в Восточный институт от Заамурского округа пограничной стражи с разрешения военного министра был зачислен поручик В. Н. Крылов, предварительно сдавший экзамен по восточным языкам в штабе округа и подтвердивший знание основ японского языка специальной комиссии профессоров Восточного института. Время окончания Восточного института поручиком Крыловым остается неизвестным. Ротмистр Крылов значится в «Списке офицеров, окончивших Восточный институт с 1903 по 1919 годы». Имеется указание на то, что всего в Восточном институте за период 1899–1912 гг. было подготовлено 124 офицера-востоковеда (См.: Песоцкий В. Офицеры Восточного института // Военный мир. 1912. № 4. С. 55). Цифру эту следует признать неточной.

1485

В 1904 и 1906 гг. выпусков офицеров из Восточного института не производилось. Вместе с тем в справке за 1909 г., составленной заведующим офицерами – слушателями Восточного института, офицеры, выпускавшиеся из института в феврале 1907 г., числятся как офицеры выпуска 1906 г. См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 45–45 об. Список офицеров, окончивших курс Восточного института.

1486

Поступившие в 1905 г. вместе с офицерами этого выпуска капитаны Кеммриц, Поплавский и штаб-капитан Экгардт были переведены на III курс, но полного курса института не закончили. Поступивший в институт в этом же году штатный слушатель штабс-капитан Сомов в 1907 г. отчислен из института. Полного курса института также не закончил поступивший в 1905 г. внештатный слушатель поручик Лесков, который в период обучения на II курсе был убит во Владивостоке.

1487

В 1908 г. оставлен на «повторительный год» на III курсе.

1488

В 1908 г. оставлен на «повторительный год» на III курсе.

1489

Поручик О.-В. Ф. Май поступил в институт не в составе группы офицеров набора 1905 г., а годом ранее. В 1907 г. он был оставлен на «повторительный год» на III курсе. В конце 1907 г. отчислен из института в свою часть, но затем допущен к занятиям в качестве постороннего слушателя.

1490

В августе 1911 г. Макушек сменил фамилию на Боржимский и отчество – на Конрадович.

1491

До 1907 г. числился на японско-китайском отделении.

1492

Зачислен на I курс в 1903 г.

1493

Поступившие в 1906 г. поручики Писаренко и О. И. Субботич не завершили полного курса обучения в институте. Поручик Субботич отчислен со II курса.

1494

Зачислен на I курс в 1903 г.

1495

Зачислен на I курс в 1903 г.

1496

Зачислен на I курс в 1903 г.

1497

Зачислен на I курс в 1903 г. В 1908 г. оставлен на «повторительный год» на III курсе. В связи с представленным прошением выпускной экзамен для есаула Ловцова решением конференции института был перенесен на осень 1910 г. Выдача свидетельства об окончании института отложена до сдачи им экзаменов по международному праву, государственному праву, счетоводству и товароведению.

1498

По состоянию здоровья выпускной экзамен для капитана Лоздовского решением конференции института был перенесен на осень 1910 г. Выдача свидетельства об окончании института отложена до сдачи им экзаменов по всем предметам IV курса и представления письменного сочинения.

1499

Зачислен на I курс в качестве сверхштатного слушателя, переведен в штатные слушатели в марте 1907 г.

1500

По состоянию здоровья выпускной экзамен для сотника Завиши решением конференции института был перенесен на осень 1910 г. Выдача свидетельства об окончании института отложена до сдачи им экзаменов по всем предметам IV курса и представления письменного сочинения. Требования эти сотником Завишей не были исполнены.

1501

В связи с представленным прошением выпускной экзамен для штабс-капитана Шалфеева решением конференции института был перенесен на осень 1910 г. Выдача свидетельства об окончании института отложена до сдачи им экзаменов по всем предметам IV курса и представления письменного сочинения. Требования эти штабс-капитаном Шалфеевым не были исполнены.

1502

Поступивший в 1907 г. вместе с офицерами этого выпуска подпоручик И. Д. Спандег весной 1910 г. был отчислен из института по собственному прошению.

1503

Поступившие в 1908 г. вместе с офицерами этого выпуска капитан Метус и подпоручик Туккер летом 1909 г. были отчислены с курса «как не выдержавшие установленных испытаний для перехода на II курс». Не значатся в списке выпускников 1912 г. поступившие в 1908 г. штабс-капитаны Омельницкий и Верблюнский (оба переведены в 1909 г. на II курс на китайско-маньчжурское отд.). В переводной ведомости 1910 г. Верблюнский не значится, Омельницкий же получил низкий балл по китайскому языку. В январе 1910 г. Верблюнский переведен в военно-судебное ведомство с назначением помощником секретаря Приамурского военно-окружного суда и с переименованием в коллежские асессоры. См.: Высочайший приказ от 24 января 1910 г. // Русский инвалид. 1910. № 20.

1504

Поручик М. Г. Попов поступал в Восточный институт не в составе группы набора 1908 г., а годом ранее. За неуспеваемость был отчислен. В 1909 г. вновь принят на II курс. После неудачных переводных экзаменов весной 1910 г. по собственной просьбе оставлен «на повторительный год» как слушатель III курса (т. е. не был переведен на следующий IV курс).

1505

Закончили двухгодичный курс школы в мае 1911 г. См.: Вестник Ташкентской офицерской школы (II). C. 7.

1506

Поручик 1-го Туркестанского стрелкового полка Андрей Николаевич Сергеев отчислен из школы в свою часть на основании Приказания войскам Туркестанского военного округа № 353, 8 октября 1909 г. Тем не менее штабс-капитан Сергеев значится в списке офицеров, закончивших полный курс школы.

1507

Штабс-капитан Борисов выбыл из школы в декабре 1911 г. «по болезни».

1508

Поручик Воронович в сентябре 1912 г. прикомандирован к штабу Туркестанского округа без ограничения срока «для работ по сбору и обработке сведений о сопредельных с Россией странах».

1509

Поручик Дульков, как несдавший ввиду болезни ряд предметов на переводных экзаменах 1912 г., в июле того же года отчислен из школы, затем вновь допущен к занятиям в 1912–1913 учебном году.

1510

Подпоручик Вельгорский прибыл на I курс только в декабре 1911 г., в мае 1912 г. отчислен из школы.

1511

Штабс-ротмистр Мединский в декабре 1912 г. по собственному желанию откомандирован в свою часть.

1512

Поручик Карягин в январе 1913 г. по собственному желанию откомандирован в свою часть.

1513

Подпоручик Смирнов в ноябре 1911 г. откомандирован от школы «по домашним обстоятельствам».

1514

Поручик Стржижовский в 1912 г. для продолжения обучения китайскому языку командирован во Владивосток в окружную подготовительную школу восточных языков при штабе Приамурского военного округа.

1515

Штабс-капитан Шайшмелов в октябре 1913 г. для продолжения обучения китайскому языку командирован во Владивосток в окружную подготовительную школу восточных языков при штабе Приамурского военного округа.

1516

Поручик Пласковицкий поступил в подготовительную школу в 1912 г., в апреле 1913 г. откомандирован из школы в свою часть «по болезни». В ноябре 1913 г. вновь зачислен в число слушателей.

1517

Поручик 19-го Туркестанского стрелкового полка С. В. Мацкевич и поручик 6-го Туркестанского стрелкового артиллерийского дивизиона Соколов, поступившие в школу в 1913 г., в списках окончивших 8-месячный курс в 1914 г. не значатся. Поручик Мацкевич покинул школу в ноябре 1913 г. «по собственному желанию».

1518

Из офицеров набора 1910 г. школу не закончили: штабс-капитан Неклюдов (корейский язык), скоропостижно скончавшийся 19 августа 1912 г.; поручик Серебренников, подпоручик Панфилов (сверхштатный слушатель) и сотник Николаев были отчислены из школы.

Content

Михаил Казбекович Басханов
История изучения восточных языков в русской императорской армии

Введение

Глава I Становление системы подготовки военно-востоковедных кадров русской императорской армии (1789–1874)

Омская Азиатская школа

Училище Сибирского линейного казачьего войска

Сибирский кадетский корпус (Сибирская военная гимназия)

Особое отделение при Омском батальоне военных кантонистов для приготовления переводчиков (1850–1858)

Неплюевское военное училище

Оренбургская военная прогимназия

Отделение восточных языков Новочеркасской войсковой гимназии

Курсы турецкого языка в Императорской военной академии

Санкт-Петербургский университет и военное ведомство

Лингвистические работы: словари, учебные пособия, разговорники

Глава II Офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД

Часть первая (1883–1901)

Комиссия по реорганизации офицерских курсов восточных языков (1902–1904)

Проект создания отделения дальневосточных языков на офицерских курсах восточных языков («Проект Целебровского»)

Часть вторая (1902–1911)

Глава III Курс для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду) (1897–1909)

Глава IV Отдельные курсы восточных языков в Туркестане и на Кавказе (1900–1907)

Курсы персидского и туркменского языков в Асхабадском гарнизоне

Курсы сартовского языка при Туркестанском военно-топографическом отделе (1901)

Курсы татарского языка в Тифлисе

Курсы местных языков при управлениях стрелковых бригад Туркестанского военного округа (1904–1905)

Глава V Подготовка военно-востоковедных кадров на Дальнем Востоке до русско-японской войны

Проект генерал-адъютанта барона А. Н. Корфа об учреждении курсов восточных языков при штабе Приамурского военного округа

Военные стипендиаты Ургинской и Кульджинской школ переводчиков и толмачей

Проект изучения восточных языков офицерами морского ведомства во Владивостоке

Гродековские премии за изучение восточных языков

Проект курсов китайского, корейского и японского языков при Владивостокской гимназии для офицеров Приамурского военного округа

Офицерский курс китайского языка в Хабаровске (1897–1899)

Курсы китайского языка при штабе войск Квантунской области (1901–1903)

Глава VI Офицерское отделение Восточного института

Глава VII Отдельные курсы восточных языков на Дальнем Востоке после окончания русско-японской войны

Проект школы толмачей в Цицикаре

Проект Восточной коммерческой школы

Проект подготовки военных переводчиков в Японии (1906)

Школа китайского языка при Пекинском охранном отряде (1905–1906)

Курсы восточных языков в Хабаровске (1906–1914)

Проект вечерних курсов китайского языка во Владивостоке (1906)

Проект офицерских курсов китайского и монгольского языков при штабе Омского военного округа

Изучение восточных языков в Заамурском округе Отдельного корпуса пограничной стражи

Изучение китайского языка в частях Сводного корпуса в Маньчжурии (1906–1907)

Глава VIII Военно-востоковедная реформа: дискуссия и мероприятия

Часть первая (1905–1908 гг.)

Часть вторая (1909–1911 гг.)

Глава IX Подготовительная школа восточных языков при штабе Кавказского военного округа

Глава X Ташкентская офицерская школа восточных языков (1909–1914)

Китайское отделение

Курс разведки

«Вестник Ташкентской офицерской школы восточных языков»

Глава XI Подготовительная школа восточных языков при штабе Приамурского военного округа

Глава XII Отдельные курсы восточных языков перед Первой мировой войной

Изучение офицерами Генерального штаба восточных языков

Курсы персидского языка при Хорасанском отряде в Мешхеде

Глава XIII Проект Восточно-военного отдела при Восточном институте

Заключение

Принятые сокращения

Глоссарий восточных терминов

Библиография

Архивные материалы

Литература

Приложения

Прил. № 1 Выпускники офицерских курсов восточных языков при учебном отделении Азиатского департамента МИД

Прил. № 2 Выпускники офицерских курсов восточных языков при учебном отделении Азиатского департамента МИД и их дальнейшая деятельность по состоянию на июль 1914 г.

Прил. № 3 Выпускники и слушатели Кульджинской школы переводчиков и толмачей (1897–1913)

Прил. № 4 Офицеры-выпускники курсов языка индустани в г. Асхабаде (1897–1900)

Прил. № 5 Выпускники и слушатели курса для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (1897–1909)

Прил. № 6 Выпускники офицерского отделения Восточного института (1899–1912)

Прил. № 7 Список офицеров, отчисленных из Восточного института по разным причинам (по сост. на 1909 г.)

Прил. № 8 Выпускники и слушатели окружной подготовительной школы восточных языков при штабе Кавказского военного округа

Прил. № 9 Выпускники и слушатели Ташкентской офицерской школы восточных языков

Прил. № 10 Выпускники и слушатели окружной подготовительной школы восточных языков при штабе Приамурского военного округа

Прил. № 11 Положение об учреждении при Новочеркасской гимназии Отделения восточных языков (проект)

Прил. № 12

Прил. № 13

Прил. № 14 Приказ по военному ведомству, 6 декабря 1902 г., № 441

Прил. № 15 Приказ по военному ведомству, 1 декабря 1906 г., № 703

Прил. № 16 Приказ по военному ведомству, 9 сентября 1911 г., № 410

Прил. № 17 Приказ по военному ведомству, 24 мая 1912 г., № 254

A History of the Study of Eastern Languages in the Russian Imperial Army

Примечания