Политическая экономия Николая Зибера. Антология

Под редакцией ФРАНСУА АЛЛИССОНА, ДАНИЛЫ РАСКОВА И ЛЕОНИДА ШИРОКОРАДА

РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ СЕРИИ «НОВОЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ»:

Автономов В. C. (НИУ ВШЭ), Ананьин О. И. (НИУ ВШЭ), Анашвили В. В. (РАНХиГС), Болдырев И. А. (Университет Неймегена им. св. Радбода Утрехтского), Заманьи С. (Болонский университет), Кламер А. (Университет им. Эразма Роттердамского), Кудрин А. Л. (СПбГУ), Макклоски Д. (Университет Иллинойса, Чикаго), Мау В. А. (РАНХиГС), Нуреев Р. М. (Финансовый университет при правительстве РФ), Погребняк А. А. (СПбГУ), Расков Д. Е. (СПбГУ), Широкорад Л. Д. (СПбГУ)

© Издательство Института Гайдара, 2022

Почему Зибер?

Антология (букв. «собрание цветов, цветник») как жанр идеально подходит для составления объемной и разнообразной «цветной» картины интеллектуальной биографии и научного наследия Николая Ивановича Зибера (1844–1888). Зибер быстро стал известен благодаря тому, что его диссертацию «Теория ценности и капитала Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями» (Зибер, 1871) прочел Маркс и рекомендовал ее в послесловии ко второму изданию «Капитала». Заслуги Зибера состояли в популяризации Рикардо и Маркса. Не будет преувеличением сказать, что он стал марксистом задолго до появления марксизма, а в своем втором крупном сочинении «Очерки первобытной экономической культуры» (Зибер, 1873) предвосхитил многие выводы экономической антропологии. Зибер откликался на вызовы современности, сотрудничая не только с журналами, но и с газетами. Не менее интересна и биография Зибера: учился в Киевском университете, сотрудничал с газетой «Киевский телеграф», участвовал в деятельности старой Киевской громады, реализовывал проекты Юго-Западного отделения Императорского Географического общества, во время заграничной командировки был читателем Русской библиотеки в Цюрихе. В 1875 г. переехал в Швейцарию и продолжал активно работать над статьями и книгами. После смерти Зибера в 1888 г. его труды не раз переиздавались (Зибер, 1900, 1923, 1937a, 1937b, 1959).

Для настоящего издания отобраны академические, литературные и архивные материалы о личности и творчестве Зибера, которые помогут ответить на следующие вопросы: кем был Николай Зибер – Микола Зiбер – Niclaus Sieber? Считать ли Зибера русским, швейцарским или украинским экономистом? Был ли он первым, кто ввел в России экономическую теорию Маркса? Можно ли его считать первым марксистом? Был ли он первым переводчиком Давида Рикардо в России? Был ли он последним политэкономом-классиком? Сотрудничал ли с нелегальной прессой и революционерами-активистами? Был ли Зибер кабинетным ученым-одиночкой? Был ли тем, кто раньше Марселя Мосса описал экономику дарообмена? Можно ли его считать одним из родоначальников экономической антропологии? Наконец, какова была судьба его наследия и каким образом менялись акценты и оценки его взглядов в разные исторические эпохи?

Для ответов на эти вопросы собраны работы разных лет, которые призваны проблематизировать данные сюжеты. В задачу составителей входило объединение под одной обложкой лучших текстов об интеллектуальной биографии и теоретическом наследии Николая Зибера, относящихся к различным эпохам: дореволюционной императорской России, советскому времени. Значимой частью является современное прочтение наследия Зибера специалистами из России, Европы и США.

В основной части антологии интеллектуальная биография Зибера представлена современными текстами Л. Д. Широкорада, А. Н. Дубянского, Ф. Аллиссона, Д. Е. Раскова, А. А. Погребняка, переводами биографического очерка А. Каппелера, специалистов по Рикардо и Марксу Р. Скацциери, Дж. Уайта. Историческая ретроспектива охватывает воспоминания профессора Киевского университета А. Романовича-Славатинского, публициста Д. Овсянико-Куликовского. К ним примыкают тексты Н. Клейнборта и Н. Ткаченко. Отдельное значение имеют извлечения из книги Д. Наумова и подробная библиография Зибера, составленная и прокомментированная в 1931 г. Я. Резулем в журнале «Каторга и ссылка». Ценными дополнениями основной части являются библиография и индекс источников, составленный по второй наиболее значительной книге Н. И. Зибера «Очерки первобытной экономической культуры» (1883).

Личный архив Зибера не сохранился. Активные разыскания в России, Украине и Швейцарии позволяют с большой степенью уверенности говорить о том, что в действующих архивах таких материалов нет. Тем большую ценность имеют собранные вместе личные дела Зибера киевского периода (из Государственного архива г. Киева и Центрального государственного исторического архива г. Киева), справка на Зибера, составленная в III отделении (из Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ)). Корпус писем охватывает период с 1872 г. – времени заграничной командировки – до писем 1884–1885 гг. из Ялты. Воедино собраны письма из ГАРФ, Санкт-Петербургского филиала архива Российской академии наук (СПбФ АРАН), Центрального государственного архива города Москвы (ЦГАМ), Международного института социальной истории (IISH) в Амстердаме. Адресатами писем были Петр Лаврович Лавров, Розалия Христофоровна Идельсон, Павел Борисович Аксельрод, Иван Иванович Янжул, Александр Иванович Чупров.

Сборник содержит также ряд менее доступных работ Зибера, включая его важную статью в защиту Маркса «Несколько замечаний по поводу статьи г. Ю. Жуковского „Карл Маркс и его книга о капитале“», а также три статьи Зибера в «Киевском телеграфе»: «О потребительных товариществах», рецензию на книгу А. И. Чупрова «Железнодорожное хозяйство» и ответ П. Б. Бунге, озаглавленный «Наука и публицистика». Дополняют картину собранные вместе некрологи и энциклопедические статьи.

Тем самым книга позволяет реконструировать важные аспекты творчества ученого второй половины XIX в. в контексте характера и атмосферы университетской жизни в Киеве, деятельности эмигрантов в Швейцарии, внутреннего устройства издательского дела, научной, просветительской и освободительной работы в Киеве, Санкт-Петербурге, Цюрихе и Берне. Составители антологии выражают надежду, что сборник сформирует базу, на основе которой новое поколение читателей будет оценивать вклад Зибера в политическую экономию, марксизм, экономическую антропологию, а также быстрее и четче реконструировать различные контексты той эпохи.

* * *

На разных этапах проект был поддержан грантами в России и Швейцарии. В 2016–2018 гг. исследования велись при поддержке гранта РФФИ № 16-2341003 «Переопределяя классическую политическую экономию: Николай Иванович Зибер, русский и швейцарский экономист и социолог». Проект был параллельно поддержан Швейцарским национальным научным фондом (SNSF) № 163856 с 2016 по 2019 г. В 2020 г. дополнительная работа по подготовке издания была поддержана внутренним грантом Санкт-Петербургского государственного университета «Марксизм до марксизма: социально-экономическое и эпистолярное наследие Н. И. Зибера» (53363115). Необходимо также отметить, что финансовую поддержку исследованиям и проведению совместных встреч творческого коллектива оказывали Институт политических наук Университета Лозанны и Школа менеджмента в Париже (ESSCA).

Проект стал результатом длительной коллективной работы. На этом пути важное значение имели совместные встречи: круглые столы в Петербурге (2017 и 2018), конференция в Лозанне (2017), конференция в Париже (2019), за организацию которой отдельная благодарность Аманару Акхаббару. На ряде конференций, в частности на ежегодной конференции Европейского общества по истории экономической мысли (ESHET) в Антверпене, были организованы специальные сессии. Мы выражаем также глубокую признательность Федерико д’Онофрио и Александру Николаевичу Дубянскому за плодотворную совместную работу и их ценный вклад в общее дело.

От составителей

Интеллектуальная биография Зибера: современное прочтение

Н. И. Зибер – влиятельный ученый-одиночка

Ф. Аллиссон[1]

Введение

Николай Иванович Зибер (1844–1888) как исследователь, несомненно, обладал значительным влиянием. Так, например, оценивая наследие Зибера, Резуль пишет: «Зибер был первым популяризатором и комментатором учения Маркса в России и на Украине… автор первой марксистской работы по истории первобытной экономической культуры… первый перевел на русский язык Рикардо… автор первой на русском языке марксистской работы о Родбертусе и вообще о нем на русском языке… первый ознакомил русских читателей с «Анти-Дюрингом» Энгельса и «К критике политической экономии» Маркса… первый дал марксистскую оценку идей Генри Джорджа… родоначальник скептического отношения к общине…» (Резуль, 1931, с. 142–143).

В то же время в истории экономической мысли Зибера охотно описывают как ученого-одиночку. Он отказался от должности в Киевском университете и провел почти 10 лет в Швейцарии, вдали от мест, где его тексты на русском языке могли быть прочитаны. В этой небольшой заметке мы задаемся вопросом: «Каким образом ученый-одиночка приобрел такой авторитет?», оценив степень его одиночества и влияния. В первой части мы дадим предварительную типологию экономистов, чтобы отделить Зибера от современников. Затем мы обратимся к полемике, направленной против Чичерина, в которую был вовлечен Зибер. Это позволит нам понять, как кабинетный ученый-экономист мог оказать такое влияние.

Зибер – архетип кабинетного ученого

Ученым можно быть по-разному, в нашем случае речь пойдет об ученом-экономисте. С учетом концепции «символического капитала» Бурдьё и предложенной им в книге Homo Academicus (Bourdieu, 1988) идеи «пространства факультетов» (space of the faculties) можно выделить различные типы.

В качестве популярного профессора, исполненного исключительной доброжелательности, можно представить М. И. Туган-Барановского (1865–1919). Социалистические воззрения и, как следствие, непростые отношения с властями, особенно с Министерством образования, только усиливали его популярность среди студентов в беспокойные предреволюционные годы. В то же время он был не только выдающимся преподавателем: символический капитал Туган-Барановского также связан с научной составляющей его деятельности. Более того, он поддерживал связь с силами гражданского общества, в частности с представителями кооперативного движения и кадетской партии. В целом Туган-Барановского можно охарактеризовать как признанного исследователя, общественного деятеля и популярного преподавателя.

Н. Х. Бунге (1823–1895) являет собой иной тип ученого. Изначально он профессор (даже один из учителей Зибера), но большая часть его символического капитала – результат его административной и политической деятельности. Бунге занимал пост ректора Киевского университета, затем успел побывать министром финансов и даже председателем кабинета министров. Бунге явный экономист – государственный деятель.

В. И. Покровский (1838–1915) – еще один тип экономиста. Заведуя статистическими работами в Тверском земстве, он напрямую собирал материалы об экономической ситуации на селе. Неслучайно ряд экономистов более теоретического склада, склонных использовать материалы, полученные эмпирическим путем, – здесь можно назвать А. И. Чупрова и И. И. Янжула, – задействуют сведения и аналитические материалы вроде тех, что собирал Покровский. Последнего можно назвать прикладным экономистом.

Н. И. Зибер представляет собой еще один тип экономиста – кабинетный экономист. Его, судя по всему, больше всего интересуют теоретические выкладки, и выводы он делает на основе вторичного эмпирического материала. Преподавал Зибер совсем недолго, а самые продуктивные годы провел в уединении в Швейцарии, что позволило ему написать массу текстов. Никаких студентов, никаких административных обязанностей, никаких политических связей и контактов с экономической реальностью. Зибера иногда описывали как изолированного кабинетного экономиста. По словам некоторых современников, Зибер – «ученый с умом обширным и глубоким», «чистый тип ученого». «Все его интересы были в его экономической науке»[2]. Впоследствии исследователям типа Струве Зибер представлялся «чистым ученым» (Struve, 1934, р. 579). Может ли абсолютно кабинетный ученый-одиночка стать тем не менее влиятельной фигурой в науке?

Полемика Чичерина и Зибера о Марксе

В 1878 г. Чичерин опубликовал в «Сборнике государственных знаний» критический анализ экономической теории, изложенной в «Капитале» Маркса. Чичерин не экономист, он главным образом юрист, историк и философ и известен в России XIX в. как истинный ученый-либерал. Находясь в России в определенного рода изоляции, Чичерин поддерживал тесные связи с Западной Европой, испытывал влияние английского либерализма, а в экономических вопросах был близок к французской либеральной школе и следовал идеям Бастиа.

Самый характерный момент полемики, хорошо описанный в литературе (Smith, 2001, p. 53–57), связан с теорией стоимости. Чичерин подчеркивает необходимость рассматривать потребительную стоимость как основу меновой стоимости: «Прежде всего, товар есть предмет, полезный человеку или служащий для потребления. Полезность дает ему потребительную стоимость» (Чичерин, 1878, с. 4). В данном контексте Чичерин горячо оспаривает то, что считает позицией Маркса: «Меновая стоимость, говорит Маркс, не заключает в себе ни единого атома потребительной стоимости» (Чичерин, 1987, с. 4). Он считает исключение потребительной стоимости бессмысленным: «Если мы спросим: что есть общего между двумя товарами, которые обмениваются? – то всякий здравомыслящий человек, наверное, ответит: то, что оба полезны; поэтому они и меняются» (Чичерин, 1987, с. 4–5). В последующих работах ученый повторяет ту же позицию[3].

Еще до того, как Зибер опубликовал свою критику Чичерина в журнале «Слово» в 1879 г., Маркс уже составил мнение о Чичерине: «Некоторые из моих русских друзей уже подготовили меня к тому, что от г-на Чичерина следует ждать весьма слабого произведения, но действительность превзошла мои ожидания. Он, очевидно, не знаком с элементарными понятиями политической экономии и воображает, что тривиальности школы Бастиа, будучи напечатаны от его, Чичерина, имени, превращаются в оригинальные и непререкаемые истины»[4].

Следует напомнить, что это уже второй выпад Маркса против Чичерина в дебатах об общине, развернувшихся в 1850-е гг. между Чичериным и Беляевым[5]. Также нельзя забывать, что в 1873 г. Маркс уже поддержал работу Зибера «Теория ценности и капитала Д. Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями» (Зибер, 1871), в которой излагается экономическая теория «Капитала». Маркс писал: «Еще в 1871 году Николай Зибер, профессор политической экономии в университете Киева, в своей работе „Теория ценности и капитала Д. Рикардо“ ссылался на мою теорию стоимости, денег и капитала, по сути своей являющуюся необходимым продолжением учения Смита и Рикардо. Западноевропейского читателя поражает в этой блестящей работе уверенное и основательное понимание совершенно теоретической позиции» (Marx, [1873] 1976, p. 99).

Получается, сам Маркс назвал Зибера марксистом[6], и последнему оставалось только написать, что Чичерин не понял двойственную природу товара: товар не содержит ни частицы потребительной стоимости, но обладает ею исключительно с точки зрения меновой стоимости. Это не означает, будто товар, рассматриваемый только с позиций потребительной стоимости, бесполезен. Таким образом, в 1879 г. Зибер попросту заново формулирует (не без иронии) то, что уже заявлял в своей диссертации 1871 г. И никаких дальнейших рассуждений на эту тему не ведет[7].

Условия этой полемики, шедшей в двух российских журналах, оказались из ряда вон выходящими. Оба автора уволились из университетов (Московского и Киевского), и оба были «сосланы» в родные пенаты: Чичерин – в свою усадьбу в селе Караул Тамбовской губернии, а Зибер – в швейцарский Берн. Сама полемика могла просто пройти незамеченной.

Нам неизвестно, комментировали ли этот обмен мнениями современники, однако нам известно о более поздних комментариях. Так, историк Каратаев, описывая историю развития экономической науки в Московском университете, отмечает: «Немногие профессора тогда открыто поддержали Зибера в его теоретической борьбе против крепостников и вульгарных экономистов. Но в Московском университете была продемонстрирована солидарность с позицией Н. И. Зибера, его возражения против статьи Б. Чичерина были признаны неоспоримыми, а сам Б. Чичерин прямо был назван дилетантом в экономических вопросах» (Каратаев, 1956, с. 197).

Таким образом, согласно данному источнику, Чичерин был дискредитирован в собственном университете в сравнении с Зибером – верным защитником Маркса. В. К. Дмитриев даже считал зиберовскую защиту теории стоимости Маркса поводом отрицать идеи школы предельной полезности: «Ученый авторитет Зибера освятил то полубессознательное пренебрежение к „субъективным“ или „психологическим“ теориям ценности». Дмитриев также говорит о диссертации Зибера 1871 г. как о «библиографической редкости» и ссылается уже на книгу издания 1885 г. (Дмитриев, 1908, с. 15–16).

Сеть интеллектуальных связей Зибера – замечания на перспективу

Все вышеизложенное дает нам основания полагать, что можно быть физически изолированным, но при этом сохранять влияние благодаря наличию сети интеллектуальных связей. Личное знакомство с Марксом и Энгельсом и рекомендация самого Маркса, безусловно, помогают в марксистской среде, но это еще не все. Для того чтобы твой голос был услышан в российской научной среде и нашел отклик в политическом ландшафте, когда ты сам сидишь за письменным столом в Швейцарии, необходима какая-то поддержка. Если ты кабинетный экономист, это еще не значит, будто у тебя нет влияния. А историк должен понимать и документировать эти рычаги и средства коммуникации.

В случае с Зибером реконструкция такой интеллектуальной сети представляет ряд проблем. Живя изгнанником в Швейцарии, он оставил очень мало следов. Нам до сих пор неизвестно, установил ли он связи со своим отечеством и сумел ли интегрироваться в швейцарское общество в Берне и Цюрихе, где проживал после отъезда из России. Мы до сих пор не обнаружили никаких публикаций Зибера в швейцарской, немецкой или французской прессе или иных источниках. Проследить можно лишь его встречи с русскими изгнанниками – либералами или революционерами; последние упоминают о встречах с Зибером либо в Швейцарии, либо в библиотеках Парижа или Лондона. При отсутствии централизованных архивов, где можно было бы обнаружить сеть корреспонденции, реконструкция интеллектуальной сети Зибера происходит постепенно, методом поисков и случайных находок.

Процитированные в статье работы уже позволяют составить первичное представление об этой сети. Отец ученого, Иоханнес Зибер (1791–1860), швейцарский гражданин, уроженец местечка Флюнтерн (сегодня это район Цюриха), аптекарь по профессии, в 1830 г. эмигрировал в Россию в поисках работы. Отъезд квалифицированных специалистов из Швейцарии был в то время привычным делом, особенно если страной назначения была Россия. Некто по имени Йозеф Зибер, родившийся в 1790 г. и происходивший из того же местечка (Флюнтерн, кантон Цюрих), тоже аптекарь, эмигрировал в Россию в 1822 г. и, возможно, проложил путь предположительно своему брату Иоханнесу Зиберу. Что стало с Йозефом, нам пока неизвестно. Еще большая загадка – национальная принадлежность матери Н. И. Зибера, Анны Фирфорт; по свидетельству различных источников, она была либо француженкой, либо русской, либо украинкой или же соединяла в себе все эти три национальности.

Добравшись до России, Зибер сначала принялся за работу в Нижнем Новгороде, а затем перебрался в Судак, где в 1844 г. родился Н. И. Зибер. Николай учился в Симферополе, потом в Киеве. Уже в киевский период можно выделить несколько имен тех, с кем Зибер явно поддерживал контакт: это его преподаватели – Г. М. Цехановецкий, Н. Х. Бунге и А. В. Романович-Славатинский, а также коллеги и друзья – М. Драгоманов, С. Подолинский, Н. Г. Кулябко-Корецкий, Ф. Внуков, М. Русов и т. д. В ходе своих научных поездок по Европе в 1871–1873 гг. Н. И. Зибер встречался с находившимися там русскими – А. И. Чупровым, И. И. Янжулом, А. С. Посниковым и др.

Однако о его жизни в Швейцарии в период с 1875 по 1884 г. известно совсем немного: он встречался с Плехановым и Дейчем, а также с Драгомановым; почти точно известно, что Зибер общался с другими марксистами, популистами и революционерами. Текущее исследование ставит целью прояснить этот вопрос и разыскать следы Н. Зибера в Берне и Цюрихе.

С большей уверенностью можно утверждать, чем занималась, находясь в Швейцарии, жена Н. И. Зибера Надежда Олимпиевна Зибер-Шумова – сначала студентка медицинского факультета в университете Берна (с 1875 по 1877 г. – см. рис. 1), а затем научный партнер профессора М. Ненцкого в университете Берна (1877–1891); когда Ненцкий обосновался в Санкт-Петербурге в 1892 г., она последовала за ним в качестве ассистента. Доктору медицинских наук, выпускнице Бернского университета 1880 г. Н. О. Зибер-Шумовой прочили тогда блестящую карьеру ученого-биохимика.

Известно также, что Зибер выезжал из Швейцарии в другие страны, часто с целью поработать в библиотеках (Парижа, Лейпцига, Лондона), где он должен был встречаться с Марксом, Энгельсом, Ковалевским, Каблуковым, Бебелем и, возможно, многими другими.

РИС. 1. Н. О. Зибер – студентка Бернского университета

ИСТОЧНИК: Список студентов Бернского университета, зима 1875/76 г.

Участники совместного швейцарско-российского проекта, посвященного Зиберу (автор этой короткой заметки является одним из них), собирают и пополняют базу данных, чтобы объединить все источники, которые могут быть полезны для реконструкции такой сети. Это позволит нам ответить на ряд вопросов при составлении интеллектуальной биографии Зибера: действительно ли он находился в изоляции, с кем он преимущественно контактировал, чтобы публиковаться в русских и украинских журналах. И в конечном итоге понять, был ли Зибер русским, украинским, швейцарским ученым или мы можем назвать его ученым-космополитом (Kappeler, 1989).

Кем был Н. И. Зибер? Контекст интеллектуальной биографии

Д. Расков[8]

Интеллектуальную биографию ученого нельзя представить без контекста – исторического, социального и политического, – поскольку этот контекст наделяет смыслом вклад ученого в науку. Политическая экономия, как и любая наука, относится к пространству коллективного действия и сильно зависит от выработанного консенсуса и правил игры, которые через иерархию и конкуренцию способствуют воспроизводству научных практик. Переплетение различных контекстов, дающих возможность говорить от лица науки, завоевывать авторитет, получать признание и символический капитал, – это главный аспект, который интересует нас в разговоре об интеллектуальной биографии. В статье проблематизируется само представление о том, что значит быть профессором политической экономии, автором работ по экономической тематике в Российской империи и русской эмиграции 1870–1880-х гг.[9]

Николай Иванович Зибер (1844–1888) известен как переводчик работ Давида Рикардо, русский марксист и один из последних представителей классической школы политической экономии. Жизнь и труды Зибера в разное время привлекали внимание исследователей (Ткаченко, 1928; Наумов, 1930; Резуль, 1931; Реуэль, 1956; Дубянский, 2016; Расков, 2016; Guelfat, 1970; Scazzieri, 1987; Kapeller, 1989; White, 2009, 2011; Smith, 2001; Allisson, 2015). Сочинения Зибера несколько раз переиздавались в нашей стране после его смерти – как в имперский, так и советский период (Зибер, 1900; 1937a; 1937b; 1959). Тем не менее требуется заново переосмыслить его интеллектуальную биографию с учетом более широкого круга источников.

Биография Зибера таит еще много вопросов. Почему молодой талантливый профессор покидает Киевский университет в 1875 г., едва начав в нем преподавать? Из солидарности с М. Драгомановым, которого увольняют из Киевского университета, из-за общей обстановки или из-за семейных обстоятельств, поскольку жена Зибера (Надежда Шумова), впоследствии известный ученый-химик, решает получить медицинское образование в Швейцарии? Отождествлял ли себя Зибер с радикальным движением русских марксистов? Если нет, то почему общался с выдающимися деятелями подпольных революционных организаций и боялся возвращаться в Россию? Каким было отношение Зибера к украинскому национализму? Наконец, на какие средства Зибер жил в Швейцарии?

Интеллектуальная биография заставляет нас направить свои усилия на понимание сравнительного контекста, в котором происходили становление и активная деятельность Николая (Миколы, Никлауса) Зибера (Kapeller, 1989): кем были его учителя, кого он считал авторитетом, кто окружал его, с кем он взаимодействовал? Цель статьи в том, чтобы установить и определить контекст и связи, в рамках которых становится понятнее интеллектуальная биография Зибера. Поэтому представляют интерес его обучение в университете, заграничная командировка и издательская деятельность.

В 1863–1875 гг. Зибер (с незначительным перерывом) связан с Императорским Киевским университетом Св. Владимира. В этот период он был студентом, магистром, доцентом, наконец профессором, защитил диссертацию, съездил в длительную заграничную командировку в Европу, принял участие в издании газеты «Киевский телеграф», стал членом коллектива Юго-Западного отделения Русского географического общества, где разрабатывал план переписи населения и участвовал в ее проведении. Зибер с большой вероятностью, как будет показано ниже, входил и в старую Киевскую громаду.

Поездка в заграничную научную командировку в 1872–1873 гг. с целью ознакомления с передовыми достижениями в различных университетах Европы много дает для понимания последующей деятельности и контактов Зибера. Именно в этот период он общался с С. Подолинским, А. Чупровым, И. Янжулом, В. Смирновым. Многие из тогдашнего круга общения станут его друзьями и соратниками на всю жизнь. Командировка позволила не только узнать университетскую жизнь в Западной Европе, но и участвовать в подпольных кружках, знакомиться с эмигрантской средой (Русская библиотека в Цюрихе), встретиться с будущей женой.

Наконец, еще одним важным сюжетом окажется издательская деятельность, под которой мы понимаем как участие в работе редакций газет и журналов, так и регулярную подготовку статей для конкретных изданий. Зибер выступил автором книг и множества статей, которые продолжал писать и публиковать на русском языке, уже находясь в Швейцарии. Дополнительный интерес представляет его участие в нелегальных и полулегальных изданиях («Вперед!», «Вольное слово»). В условиях того времени издательская деятельность часто означала участие в политической жизни и борьбе различных групп за признание и влияние.

Университет и заграничная командировка

С Киевским университетом связан продолжительный период жизни и творчества Зибера – период, выведший его в число ведущих политэкономов. Зибер поступает в Императорский Киевский университет Св. Владимира в 1863 г., а пишет прошение об увольнении в декабре 1875 г. В сухих отчетах университета значится, что с 1 ноября 1868 г. по 1 ноября 1871 г. Зибер был «профессорским стипендиатом» по кафедре политической экономии и статистики под руководством Г. Цехановецкого (1833–1898), который зародил в нем интерес к политической экономии и теории ценности во времена студенчества. В конце 1871 г. Зибер защищает магистерскую диссертацию «Теория ценности и капитала Д. Рикардо» и получает право на двухлетнюю командировку за границу для продолжения ученых занятий. В сентябре 1873 г. его зачисляют доцентом кафедры политической экономии и статистики, из командировки он возвращается в январе 1874 г.[10]

Какой была атмосфера в Киевском университете в этот период? Очевидно, что именно в это время сформировались основные научные интересы Зибера, его гражданская позиция. Киевский университет запомнился студентам как либеральный и открытый. Университетский устав 1863 г. был проникнут духом освободительных реформ Александра II. Должности ректора, декана, профессорские и доцентские позиции были выборными. Посещение лекций было свободным, за определенную плату их могли посещать вольнослушатели. Экономические науки преподавались на юридическом факультете. Среди 13 профессоров трое были связаны с экономикой: профессор полицейского права, профессор финансового права и, наконец, профессор политической экономии и статистики.

Полицейское право Зиберу преподавал Н. Бунге (1823–1895), будущий ректор университета и министр финансов. Бунге и Цехановецкий – два главных учителя Зибера в области политической экономии. Цехановецкий, по отзывам студентов, охотно «предлагал свои услуги для руководительства студентов при выборе авторов сочинений по политической экономии, для более полного изучения этой науки… им указывались большею частью экономисты-классики: А. Смит, Милль, Мальтус, Рикардо» (Чеважевский, 1994, с. 194). Бунге читал лекции экспромтом, «плавно, живо, с неизменной улыбкой на лице» (Чеважевский, 1994, с. 209). Он помог Зиберу получить стипендию для подготовки диссертации.

Представление об атмосфере университета дают воспоминания студентов. В 1870–1875 гг. на юридическом факультете учился В. Чеважевский. В целом он воссоздает свободную, творческую атмосферу, где у студентов было много личной свободы, внешний контроль и надзор вообще никак не ощущались, студенты много общались в кружках, которые отличала самоорганизация. Из совместных касс взаимопомощи можно было получить кредит, на принципах самоуправления работали библиотека и столовая. Главное, что происходило в столовых, – это теоретические турниры, непрестанные дебаты. Студенты радикальных взглядов формировали более закрытые общества, не любили случайных гостей, их выделяли активность, высокое самомнение, готовность обучать рабочих, вызывающий вид.

Один из учителей Зибера, профессор права А. Романович-Славатинский (1832–1910), оставил воспоминания о Зибере как студенте (Романович-Славатинский, 1903).

Это была натура нервозная, глубоко впечатлительная, с которой не всегда мог справиться его уравновешенный, довольно положительный ум. Он как-то трепетно и лихорадочно относился к явлениям жизни и к вопросам науки, представлявшейся ему царственною богиней, у ног которой он готов был повергаться ниц с постом и молитвой. Чистокровный идеалист, он не способен был ни к какой сделке и компромиссу; брезгливо и нетерпимо он относился ко всему, что не подходило под его чисто пуританские требования. Своею особой он напоминал растение «не тронь меня», которое сжималось и закрывалось от всякого к нему прикосновения (Романович-Славатинский, 1903, с. 36–37).

Зибер аккуратно посещал лекции, сидя на первой парте, а потом сверял литографированные лекции с преподавателем. Бывший профессор рисует своего ученика как идеалиста и трепетного служителя науки, как пуританина и «немца» в плане дисциплины и ответственности, подмечает также его нервозность и болезненность.

Зибер достаточно быстро начал печататься и заслужил научный авторитет (Зибер, 1869). В число ведущих представителей политической экономии Зибера вывела публикация диссертации (Зибер, 1871). Он сразу стал последователем классической школы в политической экономии, прежде всего Рикардо, умело вписывая в эту традицию и учение К. Маркса.

Киевский университет сформировал Зибера как ученого. В университете он стал выступать от лица науки благодаря как учителям, так и своему строгому подходу и четкой проработке теории ценности и капитала. Его авторитет был усилен благосклонным отзывом Маркса, он быстро прошел ступени иерархии, достигнув профессорской должности. Университет занимал существенное место в науке и политике, пребывание в нем означало вовлечение на ранних этапах в кружки и самоуправляемое движение студентов, включение в атмосферу свободолюбивого студенчества. Период жизни Зибера, связанный с университетом, это и период формирования контактов, которые он пронесет через всю жизнь. В определенной степени с университетом связан и другой важный контекст формирования и развития ученого – заграничная командировка.

Активно посылать учиться за границу стали еще при Петре I, этот способ образования предшествовал школам и университетам (Владимирский-Буданов, 1874, с. 254–256). В университетах лучшим выпускникам предоставляли возможность послушать лекции в Европе и подготовить диссертацию. В 1860–1870-е гг. заграничные командировки стали главным механизмом подготовки профессорского состава (Masoero, 1995). Командировка означала прохождение определенного отбора. Она сопутствовала завершению формирования научных интересов, предполагала интенсивные контакты и встречу с западным миром, его культурой – как интеллектуальной, так и в самом широком понимании, выстраивание отношений с русским миром за рубежом.

В 1872–1873 гг. Зибер получил возможность продолжить научные изыскания за границей[11]. В инструкции профессора Бунге видно, что география и тематика научных занятий предполагались широкие. Он советовал посетить Лейпциг, Берлин, Вену, Брюссель, Париж, Лондон, Копенгаген и по возможности Соединенные Штаты с целью ознакомиться с современной политической экономией, статистикой и учреждениями промышленности[12]. В 1870-е гг. в заграничную командировку наряду с Зибером уехали Чупров, Янжул, А. Посников, позже – В. Гольцев, Н. Каблуков, И. Исаев, Н. Карышев.

Письма в адрес Министерства народного просвещения об отправке содержания Зибер пишет из Гейдельберга, Цюриха, Лейпцига, Флоренции, Парижа. Из опубликованного отчета видно, что основное время и внимание Зибер уделяет Швейцарии и Германии; первое время проводит в Гейдельберге и Цюрихе (Зибер, 1873). В командировке долгие и прочные отношения стали связывать Зибера с людьми науки – Чупровым, Подолинским, Янжулом, М. Ковалевским (1851–1916). В это же время Зибер активно участвует в работе, связанной с подпольем, борьбой, выпуском периодических изданий. У него завязываются отношения и переписка с В. Смирновым (1849–1900), Р. Идельсон (1848–1915), П. Лавровым (1823–1901), Н. Кулябко-Корецким (1846–1931).

В Лейпциге Зибер и Чупров слушают вместе лекции В. Рошера. Это начало долгой дружбы: в течение жизни они неизменно поддерживают друг друга. Зибер передает Чупрову права на ведение дел с К. Солдатенковым по изданию «Очерков первобытной экономической культуры» (Зибер, 1883). После вынужденного возвращения в Россию из-за болезни в 1884 г. их переписка продолжается. После смерти Зибера его сестра Софья советуется с Чупровым как с самым близким человеком относительно публикаций и сохранения наследия Зибера, выпуска его книг и статей. Чупров пишет короткий некролог, исполненный нежных чувств: «Жизнь этого неутомимого труженика прошла недаром. А те, кто вспомнит его глубокий аналитический ум, детски чистое сердце, идеальную доброту, безукоризненную честность не только поступков, но и сокровеннейших помышлений покойного, – те не могут не прибавить еще нескольких лишних черт к его симпатичному образу» (Чупров, 2009, с. 325).

Через Чупрова с Зибером подружился и Янжул, который в воспоминаниях писал, что познакомился и «весьма сблизился» с ним в Лейпциге, где слушал курсы Рошера и Г. Кнаппа (Янжул, 1910, с. 83)[13]. Янжул написал статью о Зибере в Энциклопедии Брокгауза и Ефрона.

Связь Зибера с находившимся в длительной командировке выходцем из Харьковского университета историком и социологом Ковалевским проявляется, в частности, в том, что Зибер пишет рецензию на книгу Ковалевского 1879 г., сотрудничает с журналом «Критическое обозрение», который издает Ковалевский.

В период командировки Зибер знакомится с жизнью русского зарубежья в Цюрихе и становится участником бурных событий. Он выступает на стороне Лаврова и Подолинского[14] в истории вокруг Русской библиотеки в Цюрихе, ходит обедать с Подолинским[15], его пытаются вовлечь в соавторы революционного издания «Вперед!».

Примечательны воспоминания рядового участника революционного движения Кулябко-Корецкого (1931). В них он дает представление о лидере целого направления Лаврове, описывает деятельность русской эмиграции в Цюрихе в 1872–1873 гг. и работу издательства «Вперед!». Библиотека располагалась на улице Платте. Как замечает в своих воспоминаниях Кулябко-Корецкий, русских студентов можно было заранее приметить на улице «по небрежному костюму, громкой речи, оживленной обильной жестикуляции, по длинной шевелюре большинства мужчин и, напротив того, по стриженым волосам многих из молодых женщин». Пространство напоминало описание свободолюбивых студенческих кружков в Киеве: «Читать, впрочем, в этой читальне без навыка было затруднительно, так как там с утра до вечера в густом табачном дыму непрерывно толпился народ и шли громкие разговоры и ожесточенные теоретические споры по всевозможным общественным и философским вопросам» (Кулябко-Корецкий, 1931, с. 12).

Библиотека была основана сподвижником М. Бакунина М. Сажиным (псевдоним Арман Росс). По уверению многих, она была богата современными книгами, в том числе по проблемам политической экономии и социологии. По свидетельству Сажина, регулярные чаепития переросли в библиотеку, ориентированную на идеалы анархизма (Сажин, 1932). Абонементы были платные (вступительный взнос 10–15 франков и 3 франка в месяц), поэтому библиотека была самостоятельной (Сажин, 1925, с. 41–42).

Секретарем библиотеки был Смирнов, а библиотекарем – его жена Идельсон, «молодая, красивая и очень изящная брюнетка, небольшого роста, чрезвычайно приветливая и услужливая с читателями библиотеки» (Кулябко-Корецкий, 1931, с. 15). В ГАРФ удалось обнаружить три письма Зибера Идельсон[16].

Письма в основном посвящены книгам, которые Зибер просит выслать и сам отправляет. Из Лейпцига 22 ноября 1872 г. он сообщает об отправке работ Штейна и обещает выслать сочинения Маркса. В следующем письме от 3 марта 1873 г. из Мюнхена просит выслать ему книги:

Обращаюсь к Вам с покорнейшею просьбою выслать мне с почтою следующие три книги из Цюрихской библиотеки (в том, разумеется, случае, если сия последняя по окончании дела о захвате… вновь поступила в распоряжение тех лиц, чью законную собственность она составляет): мою диссертацию, посмертные сочинения Герцена (1-й выпуск) и Январскую книжку Отечественных Записок. Если Январская книжка на руках, то будете так добры, сделайте для меня выписку из «Литературных и журнальных заметок» Михайловского, помещенных в ней, всего, что там говорится об моей диссертации. Книги будут возвращены очень скоро, а вместе с ними я пришлю Вам и месячный взнос за право пользования ими (5 франков, кажется?)[17].

Зибер 31 марта 1873 г. пишет из Мюнхена, что поручает Чупрову выслать книги и деньги, а сам переезжает во Флоренцию.

Из этой переписки становится ясно, насколько важен был обмен книгами и какую роль в этом играла Русская библиотека Цюриха в 1872–1873 гг. (Bankowski-Züllig, 1991). Внутренний конфликт между лавристами и бакунистами совпал с запретом русского правительства на пребывание студентов в Цюрихе в 1873 г., после чего многие переезжают в Париж, Берн и Женеву, и русская колония Цюриха утрачивает свое значение.

Как и где публиковался Зибер

Как и кружки, журналы составляли одну из важнейших частей научной, общественной и политической жизни. Как правило, у журнала выявляются лидеры, подобные главному редактору, которые выстраивают политику, приглашают печататься, ведут экономические расчеты. В основном за публикации платят гонорары, и для многих авторов это становится существенной частью доходов. Журналы имели разную репутацию и в какой-то степени конкурировали за привлечение авторов.

В 1870–1886 гг. Зибер активно публиковался в различных журналах. Все его статьи были написаны на русском языке и выходили преимущественно в Российской империи, иногда в заграничных изданиях. Особенно активным с точки зрения публикаций был швейцарский период, когда он вместе с женой жил в Берне (1875–1884). В год появлялось в печати от 4 до 12 статей Зибера разного объема[18].

Первые статьи Зибера появились в ежемесячном журнале Киевского университета «Университетские известия». В 1871 г. опубликованы магистерская диссертация о теории ценности и капитала Рикардо, отчет о пребывании за границей, очерк о Рикардо. В 1874–1877 гг. Зибер в петербургском журнале «Знание» опубликовал серию статей об экономической теории Маркса, «очищенной от метафизических тонкостей», в политико-экономическом разделе были напечатаны его статьи о городской экономике, рецензии на книги. Когда «Знание» было закрыто цензурой, Зибер продолжил цикл статей о теории Маркса в журнале «Слово». За 1878 г. он публикует пять статей о Марксе, посвященных теории общественной кооперации, крупной промышленности, теории машин, теории накопления капитала и теории народонаселения[19]. Наряду с многочисленными рецензиями в 1879 г. выходит статья «Чичерин contra Маркс (Критика критики)», а также цикл статей об отношении между общественной экономией и правом.

В 1877 г. Зибер дебютирует в петербургском учено-литературном журнале «Отечественные записки» с рецензией в защиту Маркса «Несколько замечаний по поводу статьи Ю. Г. Жуковского „Карл Маркс и его книга о капитале“». Популярность энциклопедического по охвату журнала, издаваемого в этот период А. Краевским и М. Салтыковым-Щедриным, выросла, и в 1881 г. число подписчиков достигло уже 10 тыс. (Дементьев, 1959, с. 284). В рубрике «Экономические эскизы» печатаются статьи Зибера, посвященные общине, земледелию в Англии, Голландии и Бельгии, положению рабочего класса, успехам крупного хозяйства, изложению отчетов швейцарских фабричных инспекторов, жилищному вопросу.

С 1880-х гг. он начинает сотрудничать с петербургским журналом историко-политических наук «Вестник Европы», который издавал М. Стасюлевич. В 1882 г. Зибер помещает здесь ряд своих статей о закономерностях всемирного хозяйства, о распределении поземельной собственности в Германии, о книге Г. Джорджа «Прогресс и бедность».

В 1881 г. в «Юридическом вестнике», издании либерального направления, выходит статья Зибера об экономических исследованиях К. Родбертуса-Ягецова, а годом ранее – рецензия на книгу Ковалевского об общинном землевладении. Зибер упоминается в числе постоянных сотрудников журнала. Здесь же печатаются Чупров, Янжул, Каблуков. На страницах журнала Зибер разбирает книгу Ш. Летурно по социологии и этнологии, аграрный вопрос в Ирландии, сопоставляет хозяйство и право, обсуждает взгляды А. Поста на первобытное право. Статья 1886 г. о квартирном вопросе в Берлине, Париже и Лондоне стала последней прижизненной публикацией Зибера.

Более захватывающим и драматическим образом складываются отношения Зибера с газетными изданиями. В период командировки в Цюрихе он вовлекается в конфликт двух представлений о развитии общества. В этом конфликте он занимает сторону Лаврова, который выступает за более мягкое движение, не отрицает государственности как таковой; взгляды же сподвижников анархиста Бакунина были более радикальными. Важную роль играет и то, что друг Зибера Подолинский активно помогает Лаврову как организационно, так и материально. Организаторам новой газеты приходится буквально вести охоту на авторов. В письме от 2 января 1873 г. Подолинский сообщает Лаврову из Лейпцига, что принял стратегию не добиваться обещания печататься, но что издание ждет работ без обещаний. При этом он сетует, что ему приходится выслушивать длинные и скучные беседы по обсуждению программы «Вперед!» (Лавров, 1974).

О неудачных попытках уговорить Зибера сообщает и Кулябко-Корецкий: «К сожалению, мне не удалось убедить Зибера сотрудничать в журнале „Вперед!“ – он отговаривался недостатком времени и обилием научных работ, уже начатых им и требовавших окончания» (Кулябко-Корецкий, 1931, с. 187).

Известно, что в 1875 г. Зибер стал сотрудничать с газетой «Киевский телеграф», которая существовала до 18 июня 1876 г., когда была закрыта по распоряжению правительства после выхода Эмского указа (Дементьев, 1959, с. 381).

В конце 1874 г. газета сообщала, что с 1 января Киевский телеграф

будет совершенно преобразован как по внутреннему содержанию, так и по внешнему виду. Организовавши довольно значительный состав постоянных сотрудников, мы надеемся удовлетворить давно сознаваемой потребности существования в таком городе, как Киев, частной литературно-политической газеты, которая бы, вполне отражая текущую жизнь, относилась к ней с возможной свободой критики. При постоянном участии в редакции К. И. Кибальчича, нам обещали свое сотрудничество: проф. В. Б. Антонович, проф. И. Г. Борщев, проф. Ф. К. Волков, проф. В. Г. Демченко, проф. М. П. Драгоманов, П. И. Житецкий, проф. Н. И. Зибер, А. В. Классовский, проф. И. В. Лучицкий, И. П. Новицкий, д-р К. Р. Овсяный, проф. Романович-Славатинский, А. Д. Ушинский, Е. Е. Цветковский, П. П. Чубинский и другие[20].

За время существования газеты Зибер работал вместе с группой киевских интеллектуалов, с которыми он сотрудничал в Географическом обществе и других предприятиях, поддержанных старой Киевской громадой.

Если ранее в газете печатались фельетоны, справочная информация, внутренние и иностранные известия, перепечатки из центральной прессы, то с 1875 г. новые издатели заявляли, что газета носит свободный, критический характер и является политической. Соседство в одной редакции и дружба Зибера с Драгомановым, Антоновичем, Подолинским говорили сами за себя. По-своему прав был Д. Наумов, когда вслед за М. Грушевским подчеркивал, что Зибер хоть не выступал как украинец и не писал на украинском, но стоял «дуже близько» к старой Киевской громаде: «Зибер принимал деятельное участие в газете „Киевский телеграф“, вокруг которой группировались члены „Громады“, состоял членом Юго-Западного отдела Русского географического общества, куда входили видные деятели украинофильского движения, принимал участие в организации, проведении и оформлении результатов статистических работ, предпринимавшихся „Громадой“. Зибер принимал к тому же участие – в качестве лектора политэкономии – в работе на нелегальных женских курсах, организованных деятелями „Громады“, а также в организации и работе Киевского потребительского общества, организованного „громадянами“» (Наумов, 1930, с. 17–18).

В программном заявлении о выпуске издания нового типа (декабрь 1874 г.) украинский вопрос обходился стороной, слова «украинский» или «малороссийский» ни разу не встречались. Прежде всего акцентировался высокий интеллектуальный уровень, газета понималась как голос южнорусской интеллигенции, которая без предрассудков, партийности и любой исключительности, но исходя из изучения законов жизни, направит «общественные явления сообразно выводам науки и благу общему»[21]. Можно сказать, что именно в этом и состояло кредо молодого профессора Зибера, кредо, которого он придерживался и в дальнейшем, стараясь лишь научно исследовать общественные явления и руководствоваться соображениями общего блага.

Несмотря на политику газеты не принимать анонимных статей, постоянные рубрики часто шли без подписи. По затрагиваемым проблемам и характеру выводов есть основания полагать, что Зибер действительно был постоянным автором газеты. Об этом свидетельствуют, например, следующие его публикации: «О жилищах бедного населения Киева» (1875, № 8, 38), «Квартирный налог в Киеве» (1875, № 119, 122; 1876, № 14), «Наши потребительские общества» (1876, № 16), «Шестилетние итоги городских бюджетов» (1876, № 23), «Наша промышленность и спекуляция» (1876, № 29, 32) и многие другие. В № 60 Зибер публикует положительную рецензию на магистерскую диссертацию Чупрова «Железнодорожное хозяйство, его экономические особенности и его отношения к интересам страны», а в № 34 защищает публицистический стиль и выводы Чупрова в ответ на критическую заметку Бунге «Монополия железнодорожного царства» в «Вестнике Европы».

Газета создавала собственное пространство оценки происходящих событий с особым акцентом на малороссийских делах. В этом смысле она поднимала уровень Киева от простого копировщика петербургских новостей до самостоятельного центра, способного на независимую оценку происходящих событий, на собственную инициативу (скажем, в вопросах переписи). Неслучайно газета имела в подзаголовке слово «политический»: редакторы хотели, чтобы она играла политическую роль прежде всего через рост интеллектуальных запросов читающих. Участие Зибера в этой газете отражает его активную гражданскую позицию и желание послужить политическим целям.

Газета «Вольное слово», которая еженедельно издавалась в Женеве с августа 1881-го по май 1883 г., объявляла себя органом конституционно-либерального Земского союза, в действительности же была основана А. Мальшинским (предположительно по инструкциям Третьего отделения) с целью управления настроениями за границей. Издавать газету взялись Драгоманов – давний друг Зибера – и П. Аксельрод (1849–1928), который окончил Киевский университет, ходил в народ, занимался революционной деятельностью. Зибер, несмотря на свою обычную осторожность, стал деятельным сотрудником этого заграничного издания и поместил в нем ряд статей и рецензий, часто за подписью «П. С.». В № 41 за 1882 г. вышла рецензия на книгу В. В. (В. П. Воронцова) «Судьбы капитализма в России». В газете также публиковались его рецензии на книги Г. Щербачева «Настоящее положение России», Джорджа «Прогресс и бедность». В письме Аксельроду от 5 августа 1881 г. Зибер подробно разбирает свое несогласие с основными положениями Джорджа: «Автор доказывает своею новою теорией лишь то, что раз Америка открыта, ее нельзя открыть вновь даже и в самой Америке»[22]. Редкий случай – Зибер откликнулся на предложение публиковаться в швейцарском издании. Возможно, ему импонировала его относительная умеренность во взглядах, за которой, как оказалось впоследствии, стоял и определенный умысел тех, кто давал на него средства. Получается, что всегда осторожный Зибер участвовал в «фейковом» независимом журнале.

В швейцарский период Зибер активно публикуется, и, по всей видимости, это было его основным заработком. Мы не так много знаем о том, как складывались его отношения с издателями, но сведения на основании редких архивных находок свидетельствуют, что отношения эти требовали постоянного напряжения и напоминаний, а также были связаны с взаимным непониманием автора и издателей.

О своей книге «Очерки первобытной экономической культуры», изданной Солдатенковым в 1883 г., Зибер пишет в письме Аксельроду в декабре 1881 г.: «Печатание моей работы по неизвестной мне причине замедляется. Все шло хорошо, скоро нашел издателя, но вот уже два месяца, как ни слуху ни духу, ни даже ответа на мои запросы. На днях, впрочем, надеюсь разрешить это чисто российское недоразумение»[23]. Чупров по доверенности ведет дела Зибера по изданию книги. Из договоренности с издательством мы знаем, что книга печаталась тиражом 1200 экземпляров с вознаграждением для автора 75 руб. за печатный лист[24]. Всего автор получил 1350 руб.: 6 апреля 1882 г. – 300 руб., 21 октября – 200 руб., 16 ноября – 250 руб., 25 марта 1883 г. – 600 руб. Есть основания полагать, что минимальный гонорар в журналах мог начинаться с этого уровня, то есть с 75 руб., и доходить до 200–250 руб. за печатный лист[25].

С одной стороны, редакторы вовлекали авторов, с другой – авторы после согласия сотрудничать зависели от редакторов. Зибер не может воздержаться от сетований на то, как он беспомощен во взаимодействии с редакторами, на то, насколько их представления о нравственных понятиях различаются:

Вообще тяжело вести дела с нашими типографиями, журналами и т. д., которые отрицают за автором всякие человеческие права. Вот, например, мой Рикардо печатался три года… теперь я от чужих людей узнаю, что он уже месяца три как вышел в свет. После этого пишу Антоновичу, чтобы тот прислал мне несколько экземпляров[26].

Дискурс, который предлагал сам Зибер, отражал независимый, критический взгляд ученого, хорошо разбирающегося в современной экономической теории, в частности в классической политической экономии и марксизме. Он рассматривал и текущие вопросы с целью растолковать и интерпретировать их с позиций передовых для того времени подходов, и в этом смысле кроме чисто академической во многих публикациях Зибера возникали просвещенческая, полемическая и критическая функции. Это соответствовало идеалам космополитичной интеллигенции того времени. Вместе с тем реальность политизировала эту деятельность Зибера, и он сознательно или помимо своей воли оказался вовлеченным как в так называемый украинский вопрос, так и в революционную борьбу.

Был ли Зибер украинофилом-социалистом

Парадокс состоит в том, что спорная характеристика Третьего отделения, основанная на посредственных доносах, согласно которым Зибер якобы возглавлял работу украинофилов-социалистов в Киеве, имеет объективную основу: Зибер действительно работал вместе с исследователями языка, истории и быта украинцев, с деятелями, которые были значительно более решительно настроены на революцию. В этом вопросе нужно внимательнее разобраться, тем более что политика сильно влияла на его жизнь и научную карьеру в России.

В краткой справке на Зибера, составленной в Третьем отделении собственного Его Императорского Величества канцелярии, сказано, что «Зибер бежал за границу вместе с профессором Драгомановым. Зибер стоял во главе организации украинофилов-социалистов в Киеве. На собраниях у Волкова[27] с 1874 по 1876 г. Зибер читал курс социалистической политической экономии по Карлу Марксу, сочинение которого переведено с [немецкого] Зибером на русский язык… В числе видных деятелей социально-революционной партии состоит проживающий за границей Зибер, который поддерживает постоянные отношения с Россией чрез своих родных, живущих в Киеве»[28]. Каждая отдельная деталь данной справки с точки зрения фактов неверна или не совсем верна: родные жили в Ялте, социально-революционной партии осторожный, академически настроенный Зибер опасался, переводил больше Рикардо, чем Маркса, в вымышленных собраниях участия не принимал, законно подал прошение на отъезд за границу и получил соответствующее разрешение (то есть назвать это побегом можно лишь метафорически), нет текста Зибера, который показывал бы какую-то его особую симпатию к украинскому вопросу, на украинском не писал, лишь общался и был близок с теми, кто посвятил много сил украинскому вопросу (как Драгоманов и Подолинский) и подпольной идейной борьбе (Лавров и Смирнов).

В комментариях к доносам, которые были опубликованы в журнале «Былое» в 1907 г., А. Русов и Ф. Волков – участники тех событий, хорошо знакомые с Киевской громадой, – дали очень ценные пояснения, помогающие понять не только уровень тех, кто доносил, и тех, кто выбивал эти показания, но и что собственно происходило и как это воспринимали сами участники событий[29]. Доносители, Веледницкий и Богославский, характеризовались как фантазеры и болтуны, которые мало что могли знать. Важно и описание Старой громады. Киевская громада – кружок, состоявший из людей университетской и учено-литературной среды, который занимался конституционно-просветительской деятельностью, при баллотировании достаточно было одного голоса против, чтобы не быть принятым, что свидетельствует о большой закрытости. «В научной сфере, кроме работы педагогической-профессорской и учительской, кружок этот оставил по себе следы в виде массы ученых трудов исторических, экономических, этнографических и т. п., в образовании Югоз. отдел[а]. Имп. Русск. географического общества, в организации III Археологического съезда, киевской однодневной переписи, в Трудах этнографической экспедиции Чубинского, в основании потом общества Нестора Летописца, „Киевской Старины“ и проч., в издании целого ряда исследований и научных сборников вроде монументальных украинских исторических песен под редакцией Антоновича и Драгоманова» (Русов, Волков, 1907, с. 153–154). Издание «Киевского телеграфа» было продолжением их работы в сфере общественно-политической. Этот комментарий не оставляет сомнений: Волков и Русов были уверены в том, что Зибер входил в Киевскую громаду.

Вместе с тем они дают нам почувствовать терминологические нюансы: участвовать в Киевской громаде не означало быть украинофилом. Сам этот термин больше использовался именно властью, Третьим отделением во время признательных показаний, в Эмском указе Александра II 1876 г., который маргинализировал украинский язык и культуру. Не случайно авторы комментария замечают: «Частое наименование того или другого лица „руководителями украинофилов“ у людей, живших в 70-е и 80-е гг. и бывших членами старой Киевской громады, может вызвать только улыбку»[30].

Важно принимать во внимание и тот факт, что реальные взаимодействия Петербурга и Киева были сложнее, чем просто борьба имперского и национального. Как показано Ф. Хиллис, в контексте Польского восстания 1863 г. интерес к украинской истории, как противостоящей польской шляхте, поддерживался из Петербурга, примером чего были деятельность журнала «Основа» Антоновича, издаваемого в Петербурге, поддержка украинских воскресных школ, перевод Манифеста об освобождении крестьян на украинский, учреждение отделения Географического общества в Киеве (Hillis, 2012).

При этом понятно, что жизнь Зибера не стала спокойнее после появления доноса. В 1882 г. он признавался Овсянико-Куликовскому в Париже: «Хоть я и швейцарский гражданин, но это ничуть не помешает русскому правительству посадить меня в тюрьму, а то, пожалуй, и повесить… Да просто за направление, за образ мыслей, за дружбу с Драгомановым, за знакомство с эмигрантами»[31].

Обзор публикационной деятельности Зибера показывает, что эта форма участия в академической жизни с самого начала играет ведущую роль. Уже в короткий киевский период после возвращения из заграничной командировки, в 1874–1875 гг., Зибер вовлечен и в более широкую деятельность – не только академическую, но и популяризаторскую и общественно-политическую. Газета «Киевский телеграф» – это голос киевской интеллигенции, источник оценки и непредвзятых новостей и обзоров малороссийской жизни. Участие в данной газете вместе с ведущими представителями Киевской громады – знак желания и готовности Зибера участвовать в политической жизни.

В швейцарский период Зибер продолжает активно публиковаться в Российской империи на русском языке, преимущественно в наиболее влиятельных петербургских изданиях. Он популяризирует и защищает Маркса, пишет статьи на злободневные экономические темы, откликается на книги и статьи ответными рецензиями, в целом поддерживает репутацию нейтрального и беспристрастного приверженца научного подхода. Видно, что часто сами издатели стремятся привлечь уже авторитетного в экономических вопросах автора. Но издательский мир построен иначе, чем научный: в нем большую роль играют рыночные принципы и конъюнктура, что часто приводит к взаимному непониманию сторон – автора и издателя. Обзор контактов Зибера, связанных с публикациями, показал, что он был активно вовлечен в эту деятельность. В этом пространстве, часто помимо воли автора, возникало столкновение академического и политического контекстов.

* * *

Закономерен вопрос: что скрывается за этими подробностями судьбы ученого в Российской империи 1870–1880-х гг.? Прорисовка деталей академического и соседствующего с ним политического контекста жизни Зибера позволяет понять, что означало тогда быть экономистом, входить в академический круг. Университет, командировка, публикации – важные составляющие интеллектуальной биографии. Что означало поступить в университет и стать студентом императорского университета в этот период? Необычайно интенсивная студенческая жизнь, множество кружков и корпораций с разной степенью закрытости. Для дальнейшего продвижения в самом университете, для участия в академическом воспроизводстве важными оказываются отношения «студент – профессор». В случае Зибера мы видим личную поддержку Бунге и Цехановецкого. Настоящий авторитет приносит диссертация. В системе подготовки кадров уже на уровне всей страны, на уровне министерства ключевую роль играет такой устойчивый институт, как командировка. Те, кто проходит этот отбор, практически с гарантией становятся профессорами в университетах. Как было показано, именно в этот период формируются основные академические тенденции: выбор значимых университетов, профессоров, текстов, сотрудничество с журналами и газетами, обмен письмами, книгами, участие в различных кружках и обсуждениях, знакомство с практическими сторонами экономической и политической жизни и, наконец, установление личных контактов, сочетающих высокий уровень интеллектуального общения и симпатии, формирование связей, которые проходят через всю жизнь. Еще одно измерение внутри академического поля, которое продвигает в иерархии, создает авторитет и дает символический капитал: публикации в журналах и газетах, которые популяризируют знание. Редакторы буквально охотились за талантливыми авторами и часто получали отказы, если программа журнала не совпадала с позицией автора. В случае с нелегальными изданиями появлялся и реальный политический риск. Вместе с тем во многих журналах платили гонорары. Они обеспечивали определенную ритмичность в предоставлении текстов. Тем самым благодаря журналам можно было заработать авторитет и иметь доход.

Из переписки Зибера видно, что он, не имея официального места работы в Швейцарии, не остается одиночкой, но формирует устойчивые связи. На стыке академического и политического контекстов решается вопрос о принадлежности Зибера к украинофилам и социалистам. Как член старой Киевской громады он активно участвует во многих научных и общественных проектах. Просветительская, общественная деятельность сплеталась с интересами Малороссии как конкретного места. Хотя Зибер нигде не писал по-украински и не сохранилось никаких его высказываний на этот счет, он не считал для себя правильным участвовать в революционной борьбе и как-то подталкивать историю. Все же ответ распадается на две части: субъективно – нет, Зибер не был ни украинофилом, ни революционером, но объективно, в силу логики самого пространства, где он оказался, – был. Субъективно не был, но объективно был. При этом «зашоренный» подход, то есть стремление дать однозначные характеристики для космополитичного интеллектуала швейцарского подданства в Российской империи представляется не вполне корректным.

Исключение и правило. Политэкономические аргументы Н. И. Зибера против маржинализма до его триумфа

А. Погребняк[32]

Введение

Имя Н. И. Зибера знакомо сегодня лишь узкому кругу специалистов по истории экономической мысли. Но интерес к истории идей не может быть исключительно антикварным – ценность идей, в каком бы далеком прошлом они впервые ни были высказаны, состоит в том, чтобы указывать на те развилки исторического пути, где их содержание не было по тем или иным причинам актуализировано и было отложено до будущих времен. Вот почему в обращении к интеллектуальному наследию прошлого необходимо, по известному выражению В. Беньямина, «чесать историю против шерсти» – взламывать наше привычное представление о времени как о некоем однородном континууме и осуществлять в его обход прямую коммуникацию запросов прошлого и той способности на эти запросы отвечать, которая возникает, возможно, впервые именно сегодня. Такой метод может быть назван критической герменевтикой: смысл прошлого может быть «разгерметизирован» только в моменты кризиса, переживаемого в настоящем.

Заголовок данной статьи отсылает к названию выдающейся книги А. О. Хиршмана «Страсти и интересы. Политические аргументы в пользу капитализма до его триумфа» (Хиршман, 2012). Мотивировано это тем, что Зибер в своей диссертации «Теория ценности и капитала Давида Рикардо» (Зибер, 1871) не просто излагает постулаты так называемой классической школы, но защищает эти постулаты посредством критики концепций, которые он относит к «субъективной школе» (Бастиа, Маклеод, Шторх, Рошер, Вальрас и др.) и которые предлагают прямо противоположный способ трактовать природу экономической ценности – не возводить ее к затратам труда как к некой объективно существующей общественной субстанции, но сводить к субъективной оценке полезности блага, выдвинутой тем или иным индивидом:

У немецких писателей (а также у большинства французских, вслед за Сэем) полезность – родовое свойство, ценность – видовое. Та и другая основаны, вытекают, составляют результат человеческого суждения, оценки. Отсюда определения в роде: степень полезности, косвенная полезность, значение для сознания (Зибер, 1871, с. 11).

Что же касается триумфа маржинализма, то здесь имеется в виду так называемая маржиналистская революция, которую принято датировать 1874 г. и которая открывает эпоху победного шествия этой методологической и мировоззренческой парадигмы, в дальнейшем образующей фундамент как «основного направления» экономической теории, так и – спустя столетие! – неолиберального курса экономической политики, реализующей гегемонию капитала в наши дни. Однако это вовсе не означает, что аксиоматика маржинализма возникает с нуля в этот «триумфальный» момент его истории, – напротив, большая часть положений данной доктрины уже была высказана и обоснована в более ранних работах, содержание которых как раз и обобщается Зибером под рубрикой «субъективной школы». В подтверждение этого можно привести замечание В. С. Автономова о том, что сам термин «революция» по праву приложим далеко не ко всем основоположникам маржиналистской доктрины:

…Что-то похожее на революционное низвержение прежней теории и воцарение новой наблюдалось, пожалуй, только в Англии, где Джевонс, в силу особенностей своего характера, действительно чувствовал себя ниспровергателем основ (их в данном случае олицетворял Дж. С. Милль). Во франкоязычных научных кругах связь ценности благ с их редкостью никогда не ускользала от внимания исследователей, в частности отца Леона Вальраса – Огюста, так что революционность Вальраса-сына в глаза не бросалась (Автономов, 2015, с. 59–60).

Стоит напомнить, что диссертация Зибера была опубликована в 1871 г. в Киеве, то есть за несколько лет до пресловутой «революции». При этом в числе цитируемых и критически анализируемых авторов мы встречаем как раз одного из главных будущих революционеров – Леона Вальраса, на тот момент еще не создавшего свои «Элементы политической экономии».

Прежде чем перейти к изложению главного аргумента Зибера против субъективной теории стоимости, нужно сделать одно замечание методологического характера. Ни в коем случае нельзя забывать, что теория ценности связывает экономическую науку с областью социальных наук в целом и, таким образом, необходимо имеет дело с философско-онтологической проблематикой – с вопросом об отношении науки к реальности ее предмета. Если мы говорим именно о теории ценности (стоимости), то речь должна идти о понимании тех условий, которые необходимо соблюдать для того, чтобы данное конкретное понятие (например, выработанное в рамках «субъективной школы») было пригодным для схватывания действительного положения вещей. И здесь нужно вспомнить высокую оценку, данную работе Зибера Марксом. Дело в том, что именно Маркс определил свою собственную задачу в качестве критики политической экономии, то есть сделал предметом своего анализа характеристики той конкретно-исторической ситуации (а именно капиталистического способа производства), в рамках которой основные положения существующей экономической науки могут по праву претендовать на адекватность действительному положению дел. Осмысляя сегодня позицию Зибера, мы должны поэтому учитывать принципиальную историчность социальной реальности, включая все базовые характеристики экономических отношений, а значит, видеть эти характеристики не только как позитивные определения, но и как источник и в то же время предмет преобразований (в том числе политических). Нельзя забывать, что теория стоимости, выработанная самим Марксом, заключается вовсе не в том, чтобы противопоставлять «труд вообще» «полезности вообще», но в том, чтобы рассматривать их отношение на основе исторически сложившейся формы экономической жизни, а именно – товарно-денежного хозяйства. Именно это «историческое чувство» при рассмотрении абстрактных экономических законов и привлекало Зибера в мысли Маркса (Allisson, D’Onofrio, Raskov, Shirokorad, 2020, p. 301–304).

Исходить из исторической обусловленности как самой теории, так и ее объекта означает, таким образом, две вещи: во-первых, понимать, что исследуемая реальность не есть нечто вневременно́е, что ее процессы имеют характер взаимодействия различных тенденций – прогрессивных и регрессивных, отсылающих как к прошлому, так и к будущему; во-вторых, осознавать, что те категории, с помощью которых реальность постигается, также исторически нагружены – как своей генеалогией (например, своими теологическими корнями), так и своей проективностью (включая утопические притязания конструировать некое должное состояние социальной системы).

Итак, гипотеза, на которой основывается дальнейший ход рассуждений, состоит в следующем: в своей критике теории ценности субъективной школы Зибер высказал ряд положений, исключительно важных для понимания специфики того комплекса экономических, политических и социокультурных процессов, который характерен для развития капитализма вплоть до сегодняшнего его состояния. Можно даже сказать, что Зибер предвосхитил некоторые концепции, которые сформировались только в XX в. и которые во многом определяют актуальную повестку дня. Но для того чтобы суметь зафиксировать эти предвосхищения, следует удерживать в поле внимания не только логику, но и риторику его текста: контекст, фигуры речи, метафоры, примеры, которые использует Зибер, крайне существенны по той простой причине, что ключевые понятия экономической науки (как, впрочем, и других социальных наук) имеют помимо эксплицитного, сознательного уровня своих значений еще и имплицитный, «бессознательный», обыкновенно не принимаемый в расчет теми, кто лишь применяет эти понятия в качестве однозначно определенных в своем назначении инструментов[33]. Констелляция такого рода образов должна позволить увидеть в реальности то, что обыкновенно не схватывается взглядом специалиста, наивно рассматривающего допущения, принятые в его области исследования, как однозначные характеристики реального положения вещей; риторика в этом смысле указывает на тот зазор между понятием и реальностью, выявляя который мы постигаем конкретно-исторические ограничения, наложенные на концептуальный аппарат той или иной доктрины.

Аргументация Зибера

Чем примечательна аргументация, используемая Зибером в его критике субъективной теории ценности?

Исходным пунктом для Зибера служит принципиальное различие между теми основаниями, на которых строится анализ ценности сторонников «классической» и «субъективной» школ: если в первом случае в качестве основы берется большой временной промежуток, благодаря чему внимание сосредоточивается на усредненном, типическом состоянии хозяйственной жизни, то во втором, наоборот, обращают внимание лишь на тот момент, в который происходит радикальное изменение или нарушение обычной ситуации; говоря проще, за основу в первом случае берется некое установившееся правило, во втором – исключение из него. Таков, в частности, знаменитый пример с находкой алмаза, который часто используется для иллюстрации факта высокой ценности блага при нулевых затратах труда на его производство. По его поводу Зибер замечает, что перед нами именно исключение, на основе которого нельзя делать общего вывода: «Вообще алмазов не собирают на площадях и улицах, а ищут и тратят на это долговременный и усиленный труд» (Зибер, 1871, с. 135).

Теоретическое предпочтение, которое отдается исключительному моменту, как раз и позволяет рассматривать ценность хозяйственных благ в качестве базирующейся на принципе предельной полезности; и наоборот, как утверждает Зибер, только для такого рода исключений данный принцип может применяться по праву, адекватно выражая реакцию субъекта на те уникальные обстоятельства, которыми оказалась обусловлена его хозяйственная активность:

Ясно, что нельзя, напр., сказать – дрова полезнее хлеба, – если разуметь под этой сравнительно большею полезностью постоянное или среднее отношение дров к хлебу, со стороны значения их для удовлетворения потребностей. Приведенное выражение может относиться единственно к тому моменту, когда человеческому организму необходима теплота более, нежели хлеб. Классифицируя предметы по мере настоятельности потребностей, мы найдем следующий, приблизительно динамический ряд: человек умирает сначала без пищи, потом без крова, потом без нагретого воздуха и т. д., закон ряда – убывающая настоятельность или опасность, сначала для жизни, затем для здоровья всего организма, затем частей его, сначала навсегда, затем на время, сначала на более, затем на менее продолжительные его периоды. Так можно дойти и до булавки, отсутствие которой, при известных требованиях наряда, причиняет простуду, катар горла, наконец, просто недовольство. Само собою разумеется, что в эту классификацию не входят фиктивные, болезненные потребности, потому что речь идет о среднем, здоровом организме. Перед нами случай постепенного вымирания организма, систематически лишаемого необходимых для поддержания его внешних предметов (Зибер, 1871, с. 30–31).

Как уже было сказано, имеет смысл внимательно присматриваться не только к логике этого аргумента, но и к его риторике – к той системе образов, метафор, сравнений, которая используется ученым для более убедительного изображения ситуации. Образы эти употреблены отнюдь не для «красного словца», но для соотнесения анализируемого принципа с реальными характеристиками той ситуации, в рамках которой этот принцип может оказаться воплощенным в жизнь. Такая ситуация фактически, конечно же, может иметь место, но сторонники субъективной школы из периодически возможной превращают ее в постоянно необходимую: на основе единичных случаев конструируется «исключительный момент» как некая общая характеристика экономического времени как такового. Иначе говоря, исключение становится здесь парадигмой правила. Зибер настойчиво подчеркивает, что понимание ценности сторонниками «субъективной школы» базируется как раз на подобной специальной конструкции, где в качестве специфической характеристики для времени хозяйственной жизни предлагается использовать момент смертельной опасности. Итак, дело вовсе не в том, что в основе выбора того или другого предмета лежит количественная оценка его обыкновенной полезности, но в том, что мы реализуем наш выбор так, как если бы мы во всякий момент нашей жизни находились в ситуации смертельной опасности; так, как если бы в данную минуту мы абсолютно не могли бы обойтись без этих конкретных предметов под страхом смерти или опасности для здоровья (или, как хочется добавить сегодня, в эпоху одержимости обеспечения безопасности на всех уровнях существования, – под страхом некой неопределенной опасности, «опасности вообще»): «Выбор того или другого предмета в рассматриваемом случае основывается не на том, что один из них содержит более единиц удовлетворяющего потребности вещества, а единственно на том, что обойтись без одного из них в данную, вырванную из ряда, минуту абсолютно невозможно, под страхом смерти, опасности для здоровья» (Зибер, 1871, с. 31).

Таким образом, там, где представители критикуемой школы видят функцию человеческой субъективности как таковой, там Зибер указывает на специфическую интерпретацию этой субъективности, на выделение одного из возможных аспектов нашего отношения к миру; там, где ученые претендуют просто исходить из фактов, там Зибер словно бы указывает на то специфическое настроение (что-то типа экзистенциальной тревоги), которое предопределяет картину мира этих ученых на ее дотеоретическом уровне. Однако с позиции Зибера, выводы, сделанные на основе такой изоляции «опасного момента», ни в коем случае нельзя генерализировать – ведь если бы такое исключительное состояние повторялось непрерывно в течение продолжительного времени, то ситуация в экономике была бы подобной осадному положению: «Такое предпочтение (сравнительно более настоятельного – менее настоятельному. – А. П.), если бы оно повторялось непрерывно в течение продолжительного времени, оказало бы на всю экономическую деятельность то же действие, какое оказывает осада на снабжение пищею жителей и гарнизона крепости» (Зибер, 1871, с. 33).

Здесь важно подчеркнуть, что сам Зибер видит в подобном рассуждении прежде всего ошибку, которую допустили представители «субъективной школы». С его точки зрения, моменту исключительному, в рамках которого только и действует принцип «сравнительной настоятельности потребностей», необходимо противопоставить средний момент экономической жизни, когда «булавка, гребень, ножницы находятся совершенно в такой же степени на своем месте, как и дрова, уголь, хлеб, а потому все попытки построить на принципе настоятельности статическую классификацию вещей ни к чему не могут привести» (Зибер, 1871, с. 30). Единственное, от чего зависит стоимость, рассмотренная в такого рода средних, типичных обстоятельствах, – это затраты труда, необходимые для производства перечисленных предметов:

…Мы должны прийти к заключению, что равенство значения (то есть субъективных оценок полезности. – А. П.) обмениваемых предметов отнюдь не указывает еще на равенство пожертвований (то есть затрат труда. – А. П.), а между тем только уверенность, что, при данных средних технических условиях производства, известный продукт не может быть добыт дешевле, решает в каждом данном случае вопрос о размере, в каком должны быть обменены продукты. Поэтому только труд, потраченный на производство того и другого предмета, может служить элементом, подлежащим сравнению. Только сравнение между количествами труда может объяснить, во-первых, постоянство отношений между обмениваемыми продуктами, во-вторых, сравнительно низкую оценку вещей, удовлетворяющих таким потребностям, какова, напр., потребность в хлебе (Зибер, 1871, с. 45–46).

Представляется, однако, что дело не исчерпывается тем, что обнаруженная в теоретических построениях субъективной школы ошибка попросту должна быть исправлена на основе постулатов классической школы, выражающих истинное положение дел; аргумент Зибера сегодня должен быть дополнен, и та форма, в которой являет себя эта «ошибка», заслуживает того, чтобы к ней присмотреться внимательнее. Похоже, что именно на этой форме строится та идеология, которая обеспечивает функционирование современного политико-экономического устройства[34]. Иначе говоря, «ошибка» субъективной школы носит проективный характер: исключения имеют характер учреждения новых правил, которые надстраиваются над старыми, подчиняя их своей гегемонии.

Интерпретация аргументов Зибера в свете теории чрезвычайного положения

Образ осажденной крепости, который Зибер использовал для того, чтобы выявить специфику экономической картины мира, конструируемой теоретиками субъективной школы, заслуживает более пристального внимания. Как показал в наши дни Дж. Агамбен, как раз ситуация осадного положения в истории государственного права послужила парадигмой для законов о так называемом чрезвычайном положении, играющих фундаментальную роль в учреждении современных политических порядков; именно чрезвычайное положение играет роль главного принципа общепринятых сегодня техник управления жизнью людей, и управление экономикой здесь не представляет исключения – в подтверждение Агамбен цитирует речь Франклина Д. Рузвельта, требовавшего в период Великой депрессии у конгресса «широких властных полномочий для борьбы с чрезвычайной ситуацией (to wage war against the emergency), столь же неограниченных, как те полномочия, которые были бы ему даны в случае реального вторжения иноземного врага» (Агамбен, 2011, 1, с. 39). Понятно, что лишь в теории право, политика и экономика полагаются в качестве обособленных сфер, в реальности же они образуют узел, развязать который в принципе невозможно без того, чтобы не поставить под вопрос общественное устройство в целом. По этой причине имеет смысл вслед за Фуко и Агамбеном анализировать управление жизнью людей в качестве единого диспозитива, то есть некоего «гетерогенного комплекса, объединяющего в себе дискурсы, учреждения, архитектурные построения, регламентирующие постановления, законы, административные меры, научные достижения, философские, нравственные и благотворительные рассуждения и т. п. с целью давать ответ на чрезвычайную ситуацию» (Агамбен, 2012, с. 14).

Основоположником политико-правовой теории чрезвычайного положения является немецкий теоретик права и политический философ Карл Шмитт, согласно учению которого именно в принятии решения о введении такого положения заключается политическая функция, придающая властителю статус суверена (Шмитт, 2000, с. 15). Смысл необходимости данного решения объясняется Шмиттом следующим образом: для того чтобы в рамках общественной жизни могло применяться право, сама эта жизнь должна быть упорядочена, нормализована – ведь «не существует нормы, которая была бы применима к хаосу» (Шмитт, 2000, с. 26); а поскольку это так, постольку гарантировать возможность применения права способен лишь тот, кто определяет границу, отделяющую пространство номоса от «аномии». Но чтобы такая гарантия была возможна, сам гарант, очевидно, должен пребывать по ту сторону данной границы (именно в этом смысле суверен является аналогом Бога в мирском порядке). Таким образом, возникает парадокс, когда действие права гарантируется лишь наличием неких исключительных полномочий, то есть, по сути, права на приостановку права; или, говоря более обобщенно, само правило базируется на исключении: «Исключение интереснее нормального случая. Последний ничего не доказывает, а исключение доказывает все; оно не только подтверждает правило; само правило живет только исключением…» (Шмитт, 2000, с. 29).

Но что конкретно оказывается в этой «зоне чрезвычайного положения», что (или кто) именно исключается в качестве носителя «аномичного» существования, социального хаоса? Отвечая на этот вопрос, мы не должны забывать, что речь идет о парадоксе «включенного исключения», то есть всегда есть возможность того, что исключенное здесь специально производится для того, чтобы было возможным учредить суверенное управление[35]. Критико-герменевтическое прочтение концепции Шмитта, предпринятое Агамбеном, показывает, что в качестве подобного «хаоса» представляется на самом деле отнюдь не жизнь, лишенная какой-то разумной формы, но, наоборот, жизнь, которая неотделима от своей формы. Таким образом, на месте этого изначального единства жизни и ее внутренней формы (в связи с которой можно говорить о достоинстве, манере, этосе и т. п.) учреждение суверенной власти производит феномен голой жизни, то есть конституирует жизнь, абстрагированную от своей сущностной формы и потому нуждающуюся в каком-то внешнем упорядочивании: правовом регулировании, полицейском надзоре, социальном обеспечении, воспитательном формировании, медицинской нормализации и т. п. Иначе говоря, в основе управленческих техник, базирующихся на модели чрезвычайного положения, лежит тенденция отделения жизни как чисто биологического процесса от тех ее форм, которые придают ей такие подлинно человеческие измерения, как смысл и достоинство; именно благодаря подобному отделению жизнь превращается в ресурс для деятельности различных предприятий, каждое из которых обладает теми или иными суверенными полномочиями, выступая, таким образом, подобием государства или даже «государством в государстве». В этом месте своего рассуждения Агамбен восполняет логические аргументы Шмитта генеалогическими исследованиями Фуко, в соответствии с которыми суверенная власть в современном мире связана уже не столько с правом отбирать жизнь, сколько с функцией эту жизнь производить и воспроизводить в определенном режиме – появление таких категорий, как «население», «трудовые ресурсы», «человеческий капитал», подтверждает это (Агамбен, 2011, 1, с. 155–156). Таким образом, политика становится биополитикой, а чрезвычайное положение оказывается не исключением, а правилом (или, точнее, исключением как правилом).

Именно в этом пункте следует вернуться к критике позиций сторонников субъективной школы, которую развил Зибер. С его точки зрения, принцип оценки на основании субъективной полезности действителен лишь для исключительных моментов; что же касается моментов, характеризующих нормальное, среднее течение хозяйственной жизни, то здесь ценность благ определяется объективно, на основе затрат общественно необходимого труда. Но в каком именно смысле следует трактовать нормальность этого положения – как нечто, соответствующее некой неизменной природе вещей, или же как то, что характерно для определенной исторической ситуации, а значит, произведено людьми в процессе их общественного развития и, следовательно, в дальнейшем может быть преобразовано? Представляется, что позиция Зибера по этому вопросу должна быть уточнена на основании той же интерпретации, которую он сам использовал в своей критике постулатов субъективной школы. Все дело в том, что «субъективное» и «объективное» следует рассматривать не столько в качестве характеристик экономики как таковой, но ее конкретно-исторической формации, то есть в данном случае капиталистического способа производства, который сам находится в процессе своего движения (в противном случае мы рискуем совершить регресс к рассмотрению экономики на уровне некой абстракции, носящей к тому же идеологический характер). Иначе говоря, такие категории, как, например, труд и полезность в их конкретной определенности, не даны нам как таковые непосредственно, но лишь как моменты, обусловленные характером способа производства. И если верно, что капитализм (читай: современная экономика) осуществляет управление хозяйственной деятельностью в режиме «чрезвычайного положения, ставшего правилом», то это означает, что как объективность труда, так и субъективность полезности не являются какими-то естественными качествами, но производятся в качестве таковых. Именно поэтому проект критики политической экономии, разработанный Марксом, должен быть способным показать, что труд и полезность при капитализме представляют собой две соотнесенные друг с другом реальные абстракции[36] в той мере, в какой оба они предполагают редукцию человеческого существования к «голой жизни» – то есть к жизни трудящегося, вынужденного «производительно» реализовывать свою рабочую силу, и жизни потребителя, вынужденного «рационально» реализовывать свою покупательную способность (причем в обоих случаях эта вынужденность маскируется фикцией их «собственного» суверенного решения). Сам Маркс показал это в своем анализе воспроизводства и первоначального накопления на примере того, как рабочий на всем протяжении капиталистического процесса непрерывно отделяется от средств производства, благодаря чему он вновь и вновь должен не только продавать свою рабочую силу, но и реализовывать свое потребление исключительно в производительной форме[37].

Таким образом, «средний момент» или «нормальное состояние» экономической жизни, о которых говорит Зибер, необходимо рассматривать как производные от того ставшего правилом «чрезвычайного положения», которое Маркс описал в знаменитых главах первого тома «Капитала», посвященных анализу применения машин (глава 13), раскрытию тайны так называемого первоначального накопления (глава 24) и современной теории колонизации (глава 25), где показано дистиллирование рабочей силы, производство трудовой «субстанции» посредством радикальной и систематической десубъективации трудящегося. Что же касается «исключительного момента» субъективной оценки, то в той мере, в какой эволюционирует капиталистический «дух», в ней должна быть опознана форма нового, текущего «чрезвычайного положения», задача которого – сформировать на основе работника индивида, способного к «производительному потреблению» (потребление превращается в гражданскую добродетель), облеченного заработной платой как «покупательной способностью»[38]. Если в первом случае той формой, в какой осуществляется капиталистический процесс, является формальная (юридическая) свобода работника, основанная на фикции договора, то во втором этой формой будет фикция потребительского суверенитета, «непрерывного выбирания себя», поиска «наименьшего маргинального различия»[39] (Бодрийяр, 2006, с. 117–131).

Общеизвестно, что речь у Маркса идет не об отказе от разделения труда в пользу натурального хозяйства, а о критике его отчужденного характера. Сегодня больше, чем когда-либо, очевидно, что вместе с научно-техническим прогрессом в сфере производства прогрессируют и формы отчуждения – от политико-правовых до экзистенциально-психологических. Поэтому нет ничего удивительного в том, что по ходу развития капиталистической экономики производство начинает ориентироваться на создание все более «персонализированных» предложений, в то время как потребление этих «эксклюзивных» продуктов (товаров, услуг, «брендов» и «трендов») обнаруживает на уровне поведенческих установок полную стереотипность. Но все это разнообразие, изменение «дизайна» капитализма, игра его масок не должны помешать увидеть то, что остается в нем неизменным, а именно условия возможности присущего ему способа производства. И к числу этих условий, повторим, относится управленческий механизм, функционирующий по принципу чрезвычайного положения.

Актуальность зиберовского аргумента в контексте критики современной экономики

Попробуем теперь привести несколько конкретных примеров того, как функционирует подобное устройство экономического аппарата.

Современная экономическая идеология предписывает нам исходить из принципа суверенности экономического субъекта. Самый яркий пример здесь – теория потребительского выбора. Принцип потребительского суверенитета означает, что свое жизненное время и свои жизненные силы субъект должен рассматривать как то, что ему надлежит эксплуатировать с целью максимально эффективного удовлетворения своих потребностей. Только что же здесь представляет собой сам этот субъект? Очевидно, что душа и тело того, кто «суверенно» принимает решения о потребительском выборе, на самом деле является проводником интересов неких структур, претендующих на то, чтобы представлять «наши собственные» вкусы и предпочтения «наиболее адекватным образом» – настолько, насколько это не способны никогда сделать мы сами; поэтому, с одной стороны, экономическая теория постулирует суверенитет потребителя, но с другой – в реальности различные инструменты и технологии (маркетинг, реклама и т. п.) непрерывно производят «наши» представления о «наших» вкусах и предпочтениях. Все дело в том, что эти вкусы и предпочтения не являются внутренней формой нашей жизни, они предписываются извне. Поэтому истинный субъект суверенного решения («рационального выбора») – не сам индивид, но та его роль в системе капиталистической экономики, с которой он более или менее успешно идентифицировался. Человек-потребитель производится точно так же, как и человек-производитель, человек наслаждения – это более позднее дополнение к человеку труда, и, если вместо кровавых законодательств эпохи первоначального накопления сегодня действуют «мягкие» и «тонкие» механизмы настройки, подталкивания и т. п., суть дела от этого не меняется: эксплуатации подвергаются все формы жизненного процесса – воображение, эмоциональная сфера, общение, досуг и т. п. Возможно, уместной здесь была бы метафора потребительской «полиции нравов», бдительно следящей за тем, чтобы предотвращать возможные покушения на суверенитет «потребительной стоимости», которая уже не является некой естественной стороной товара, удовлетворяющей некую столь же естественную потребность, но выступает элементом означающей цепочки, осуществляющей непрерывную эскалацию желания.

В этой связи уместно вспомнить замечание Ф. Джеймисона о том, что маркетизация универсума представляет собой операцию перекодирования гетерогенных областей (семьи, например) в качестве вариаций гомогенной структуры предприятия; на уровне теории об этом свидетельствует, например, концепция Г. Беккера: «Значительная доля убедительности и ясности порождается в таком случае за счет переписывания таких феноменов, как свободное поведение и индивидуальные черты, в терминах потенциального сырья» (Джеймисон, 2019, с. 536). Еще важнее его суждение о том, что рыночное «дерегулирование» по сути своей выполняет полицейскую функцию:

Рыночная идеология заверяет нас, что люди устраивают бардак, когда пытаются управлять своей судьбой («социализм невозможен»), и что нам повезло, поскольку у нас есть межличностный механизм – рынок, – которым можно заменить человеческую гордыню и планирование, устранив вообще все человеческие решения. Нам нужно лишь держать его в чистоте и хорошо смазывать, и он – подобно монарху несколько столетий назад – присмотрит за нами и будет держать нас в узде (Джеймисон, 2019, с. 542).

Метафора монарха мотивирована здесь тем, что на рыночный механизм переносится функция принятия решений в последней инстанции. В самом деле, если частные решения (что именно потреблять, что именно производить) в определенной мере зависят от «свободной воли» тех или иных лиц, то всеобщее решение – решение о том, что все процессы должны быть представлены в форме производства и потребления товаров, причем в буквальном, а не метафорическом смысле, – оказывается всегда уже принятым, как если бы оно не имело реальной альтернативы; то, что не вписывается в пространство рынка (точнее, множества рынков, какими бы странными, экзотическими, извращенными ни были обращающиеся на них товары), таким образом, выступает в качестве чего-то «аномичного».

Ярким примером вторжения логики делового предприятия в сферу, которая традиционно этой логике не подлежала, является судьба науки и образования в современном мире. Ставшие популярными полвека назад разговоры об «экономике знания» сегодня закономерно сменились темами пролетаризации труда ученого и формирования (благодаря внедрению в университетскую жизнь принципов «эффективного менеджмента») академического капитализма, то есть «внедрения рыночной системы в сферу науки и образования с вытекающими последствиями: коммерциализацией, превращением результатов исследовательского труда в объекты интеллектуальной собственности, которую продают на рынке, выстраиванием образовательной и научной деятельности в перспективе снижения издержек и максимизации прибыли» (Камнева, Куприянов, Шиповалова, 2019, с. 52). В результате разрушается целостный этос деятельности ученого – можно только представить себе, как отреагирует любой управленец на определение смысла деятельности ученого как «поиска истины»; вытесняющие подобную установку императивы конкуренции и рентабельности приводят к тому, что «научное сообщество теряет смысл collegium’а, или ученого братства, республики ученых, и заменяется моделью абстрактных рациональных связей индивидуумов» (там же, с. 57). Ситуация здесь в точности аналогична описанной Зибером: возможная «неэффективность» науки и образования играет роль «момента смертельной опасности», благодаря чему режим работы университета мгновенно уподобляется жизни в осажденной крепости, и вместо смыслового континуума характер деятельности ученых приобретает дискретный вид «скопления товаров», ценность каждого из которых определяется на основе «настоятельности» нужды в нем – идет ли речь о ценности отдельно взятой публикации или целого направления научной работы. Все то, что не редуцируется к системе KPI, автоматически оказывается в зоне чрезвычайного положения – например, превращается в форму «низкоквалифицированного» труда, что позволяет подчинять его сверхэксплуатации при снижении уровня оплаты и гарантий занятости[40].

Но есть и другой аспект «экономики знания», который здесь можно привести как пример, подтверждающий актуальность взглядов Зибера. Результаты современных научных исследований могут быть использованы для «огораживания» целых областей того, что традиционно рассматривалось в качестве общего достояния человеческого рода (того, что выступало в качестве проявлений родовой сущности человека). Подобная «приватизация общего» приводит к тому, что объектами частного присвоения оказываются жизненные формы, традиционные знания, пространство и модели коммуникации и многое другое; при этом, как показали М. Хардт и А. Негри, здесь налицо отнюдь не исторический прогресс, но прямо противоположное явление – эти процессы можно уподобить барочной реакции на ренессансный прорыв к новому:

Над сегодняшними приватизационными процессами – частным присвоением знаний, информации, коммуникационных сетей, взаимных симпатий, генетических кодов, природных ресурсов и тому подобного – отчетливо веет неофеодальный дух барокко. Формирующаяся биополитическая продуктивность множества (то есть формы объединения людей, альтернативной государству или иным структурам суверенной власти. – А. П.) подрывается и блокируется процессами частного присвоения (Хардт, Негри, 2006, с. 231).

Важно еще и то, что эта неофеодальная (или необарочная) система господства строится на основе не упразднения, но парцелляции суверенитета, благодаря чему власть политическая и власть экономическая переплетаются и сливаются друг с другом; как пишет об этом Д. Дин:

Неофеодальные сеньоры, такие как финансовые институты или цифровые платформы, используют долг, чтобы перераспределять глобальное благосостояние от самых бедных к наиболее богатым. При неофеодализме, как и при феодализме, экономические игроки обладают политической властью над отдельной группой людей в силу установленных самими этими игроками условий. Вместе с тем политическая власть становится неотделимой от экономической власти и дополняет ее: кроме налогов, используются штрафы, залоги, изъятия активов, лицензии, патенты, право юрисдикции и пограничный контроль. При неофеодализме правовая фикция буржуазного государства, определяемого нейтральностью закона, действующего для свободных и равных индивидов, развеивается, а непосредственно политический характер общества вновь выходит на передний план (Дин, 2019, с. 89)[41].

Таковы доводы в пользу того, что «чисто экономическая» теория ценности (стоимости) – это фикция, поскольку сам объект данной теории имеет непосредственно политическое значение. Вспомним знаменитый аргумент Бём-Баверка против теории стоимости Маркса: не только труд, но, например, факт редкости блага или его нахождение в чьей-либо собственности являются теми факторами, которые определяют стоимость товаров на рынке (Бём-Баверк, 2002, с. 85). В самом деле, именно эти факторы используются для того, чтобы извлекать ренту. Путем отчуждения в частную собственность даров природы и достижений науки искусственно возникает социальная форма редкости[42], позволяющая снижать себестоимость (то есть затраты труда), не снижая цены. Именно это и означает «ставшее правилом чрезвычайное положение» в экономике: непрерывный поиск ренты за счет «суверенных решений» о преобразовании производства в пользу его большей рентабельности.

Заключение

Итак, каково сегодняшнее значение сформулированных Зибером критических аргументов в адрес теории ценности субъективной школы?

Как было показано, аргументы эти расширяют горизонты общей критики политической экономии, занятой выявлением тех исторических границ, в рамках которых жизнь людей (как в хозяйственном, так и в других аспектах) оказывается подчиненной определенной политико-экономической форме. Эта форма, которая сегодня связывается с идеологией неолиберализма, синтезирует в себе маржиналистские критерии ценности, преподносимые как выражающие саму вечную и неизменную природу экономических отношений, с политическим институтом суверенной власти, базирующимся на принципе чрезвычайного положения, что опять-таки претендует на легитимность как устройство, адекватное самому естеству человека как animal sociale. То, что на определенном этапе выступает в качестве исключения – будь то лишение человека средств производства, благодаря чему он превращается в наемного рабочего, или такое преобразование его жизненного мира, вследствие которого целостная материальная среда существования превращается в скопление товаров, обретающих свою ценность на фоне потенциальной катастрофы, – становится правилом: жизнь, отделенная от своих форм, становится «голой жизнью», то есть рабочей силой и потребительской способностью, которые теперь превращаются в абстрактную материю, способную принимать какие угодно формы[43]. Но тем самым вновь подтверждается не только сущностное единство экономики и политики, но и выявляется глобальный кризис той исторической формации, в рамках которой это единство осуществляется: если всякий суверенитет сегодня базируется на принципах полицейского права как своего «условия возможности», то всякий суверен может быть уверен, что «однажды его коллеги будут обращаться с ним как с преступником» (Агамбен, 2015, с. 109)[44].

Анализируя концепцию Маркса, Зибер подчеркивает, что именно товарно-денежный фетишизм[45] приводит к тому, что экономисты не видят различия между обычными товарами и рабочей силой: поскольку рабочая сила наряду с другими товарами выступает как предмет рыночной, денежной оценки, постольку возникает иллюзия, что товарная форма – это естественное состояние жизненного времени людей (Зибер, 1871, с. 263). Фетишизм товара является основой для того, чтобы перекодировать жизнь людей, сообщая их потребностям форму потенциально безграничного желания (объект желания никогда не дан, он метонимичен, всегда предстает как потребность в чем-то еще), а следовательно, превращать ее в ресурс возрастающей эксплуатации и самоэксплуатации.

Неслучаен поэтому интерес Зибера к изучению экономики первобытного общества[46] – интерес этот находится в прямой связи с его критикой субъективной школы. На примере первобытного отношения к труду (Зибер цитирует замечание Александра Гумбольдта об апатичном характере жизни индейцев Центральной Америки, который не исчезнет до тех пор, пока не будут вырублены банановые деревья, дающие им изобильное пропитание) можно показать, что трудовой потенциал людей не обязательно должен непрерывно и полностью актуализироваться – народ может обладать свободным временем, которое не обязательно тратится на производство добавочного продукта. И дело здесь, разумеется, не в банальной апологии лени и праздности, а в том, что между фактом наличия свободного времени и актом его использования для производства прибавочной стоимости есть много промежуточных состояний, которые нельзя понять только на основе экономических понятий производства и потребления (Зибер, 1871, с. 208–209). Зибер указывает на этот интервал, эту паузу, как на потенциальность, присущую нашей жизни, – например, в своих замечаниях о статье Ю. Жуковского о «Капитале» Маркса он отмечает, что ни при каких обстоятельствах «сама природа прибыли человеку не приносит, а дает ему только досуг или возможность прибыли (выделено мной. – А. П.)» (Зибер, 2012c, с. 114). Потенциальность эта не означает что-то ущербное, но как раз и является подлинной формой человеческой жизни (Агамбен, 2018, с. 409–413). И дело здесь, нужно повторить, не в ностальгии по досовременным формам жизни – в конце концов, история «чрезвычайного положения» столь же стара, сколь и традиция «правила», которое оно нарушает (и тем самым поддерживает), так что их оппозиция находится в плане синхронии, а не диахронии, – но в теоретическом обосновании возможности альтернативных укладов хозяйственной жизни в рамках современности. В этом плане еще в 1871 г. Зибер смог предвосхитить проблематику целого ряда направлений мысли, которые разовьются лишь в следующем столетии, как то: различные альтернативы «основному течению» экономической науки, экономическая социология, экономическая антропология, социальная философия неомарксизма, критическая теория общества и др.

Интеллектуальная биография Зибера: ретроспектива конца XIX – начала XX века

Воспоминания о Зибере

А. Романович-Славатинский, 1903[47]

А онъ не дождался минуты сладкой:

Подъ бѣдною походною палаткой

Болѣзнь его сразила… И съ собой

Въ могилу онъ унесъ летучiй рой

Еще незрѣлыхъ, темныхъ вдохновенiй,

Обманчивыхъ надеждъ и горькихъ сожалѣнiй.

Лермонтовъ («Памяти Одоевскаго»)

Когда я вспоминаю свою давнюю аудиторiю и своихъ слушателей, изъ среды послѣднихъ выдвигаются двѣ яркiя фигуры, столь мнѣ памятныя и симпатичныя: Н. И. Зиберъ (1844–1888) и А. Е. Назимовъ (1852–1902), студенты разныхъ выпусковъ, – первый оканчивалъ университетъ въ томъ году, въ которомъ второй начиналъ. Это были два типа крайне противоположные: различнаго темперамента и мiровоззрѣнiя, различнаго воспитанiя, неодинаковыхъ нравовъ и привычекъ, даже различной нацiональности. Н. И. Зиберъ не былъ славяниномъ: онъ былъ швейцарцемъ по отцу и самъ числился всегда швейцарскимъ подданнымъ, а мать его была полуфранцуженка. Родился онъ въ Судакѣ, а молодость его проходила въ живописной Ялтѣ, гдѣ море Черное шумитъ не умолкая. Это была натура нервозная, глубоко-впечатлительная, съ которой не всегда могъ справиться его уравновѣшенный, довольно положительный умъ. Онъ какъ-то трепетно и лихорадочно относился къ явленiямъ жизни и къ вопросамъ науки, представлявшейся ему царственною богиней, у ногъ которой онъ готовъ былъ повергаться ницъ съ постомъ и молитвой. Чистокровный идеалистъ, онъ неспособенъ былъ ни къ какой сдѣлкѣ и компромиссу; брезгливо и нетерпимо онъ относился ко всему, что не подходило подъ его исто пуританскiя требованiя. Своею особой онъ напоминалъ растенiе «не тронь меня», которое сжималось и закрывалось отъ всякаго къ нему прикосновенiя. <…>

Мои воспоминанiя о Зиберѣ особенно оживились во время моего пребыванiя въ Ялтѣ, гдѣ я имѣлъ случай познакомиться съ сестрой покойнаго Софiей Ивановной, проживающей въ материнскомъ домѣ, на Церковной улицѣ. Когда я бесѣдовалъ съ этой достойной, просвѣщенной особой, въ моей памяти воскресалъ образъ студента Зибера. Мнѣ ясно видѣлись его симпатичное лицо, его русая шевелюра и рыжеватая борода, его то вспыхивающiй, то потухающiй румянецъ, сообразно тому внутреннему интересу, который возбуждалъ въ немъ данный предметъ. Аккуратнѣйший посѣтитель моихъ лекцiй, особенно по иностранному государственному праву, которое въ то время я такъ подробно излагалъ, Зиберъ всегда сидѣлъ на первой скамейкѣ противъ кафедры, жадно вслушиваясь въ слова профессора. Долгое время я съ нимъ не былъ знакомъ, но когда, входя въ аудиторiю, примѣчалъ его милый образъ, мнѣ дѣлалось легко и прiятно: я видѣлъ нѣчто свое родное, близкое. Познакомился я съ нимъ уже впослѣдствiи, когда онъ со своимъ товарищемъ Скордели приходилъ ко мнѣ потолковать о литографированiи моихъ лекцiй по иностранному государственному праву. Поговоривъ съ нимъ, я убѣдился, что недаромъ считалъ его такимъ мыслящимъ и интеллигентнымъ студентомъ. Молодой ревнитель своей науки, я очень пожелалъ обратить Зибера въ государствовѣда, но его любимымъ предметомъ уже тогда была политическая экономiя, и мои попытки сбить его съ этого пути не могли увѣнчаться успѣхомъ. А политической экономiи у насъ было у кого поучиться: ее преподавали такiе экономисты, какъ Н. Х. Бунге и его талантливый ученикъ Г. М. Цѣхановецкiй. Воспитавшiеся въ классической школѣ Адама Смита, они чужды были научнаго догматизма и новыя вѣянiя въ наукѣ не считали еретичествомъ, достойнымъ кары. Это дѣлало ихъ особенно симпатичными для студентовъ, изъ которыхъ весьма многiе отдались изученiю экономическихъ дисциплинъ. Въ ихъ школѣ началъ свое экономическое воспитанiе и Н. И. Зиберъ, къ которому съ такимъ вниманiемъ и заботливостью отнесся профессоръ Бунге, намѣтившiй его въ свои стипендiаты. Въ 1867 г. Зиберъ блистательно окончилъ юридическiй факультетъ, но вакантной стипендiи не оказалось. Столь ревностно заботившiйся о своихъ учениках, Н. Х. доставилъ Зиберу мѣсто мирового посредника въ Волынской губернiи. Швейцарскому подданному пришлось служить великому русскому дѣлу освобожденiя крестьянъ. Но служить этому дѣлу пришлось ему недолго: его тянуло въ университетъ къ любимой наукѣ. Открылась вакантная стипендiя; по предложенiю Бунге она была предоставлена Зиберу. Хорошо знакомый со студенческой скамьи съ избранною наукой, Зиберъ недолго готовился къ магистерскому экзамену, который онъ выдержалъ, если только память мнѣ не измѣняетъ, уже въ 1871 г. Живо я помню этотъ экзаменъ. Экзаменовалъ его профессоръ Бунге, такъ какъ Цѣхановецкiй перешелъ уже въ Харьковъ. Вспоминаю при этомъ тѣ деликатные, благородные прiемы экзамена, которыми всегда такъ отличался профессоръ Бунге. Припоминаю блестящiе отвѣты Зибера. Экзаменаторъ предложилъ ему изложить теорiю Маркса, которая была тогда большою новинкой. Я помню, какъ разгорѣлись щеки Зибера, когда онъ сталъ излагать теорiю, которой онъ сдѣлался горячимъ послѣдователемъ. За экзаменомъ послѣдовала магистерская диссертацiя «Теорiя цѣнности и капитала Давида Рикардо», котораго онъ впослѣдствiи сопоставлялъ съ Марксомъ; затѣмъ – заграничная командировка, во время которой въ Гейдельбергѣ Зиберъ нашелъ себѣ супругу. Этотъ выборъ былъ обусловленъ, можетъ быть, тою горячею любовью къ наукѣ и жаждой изучить ее, которую Н. И. подмѣтилъ въ своей избранницѣ. По возвращенiи въ Россiю Зиберъ былъ выбранъ штатнымъ доцентомъ по кафедрѣ политической экономiи и статистики, которыя онъ и преподавалъ до 1875 г., когда окончательно разстался съ университетомъ Св. Владимiра и поселился въ Бернѣ. Это было вполнѣ естественно и вполнѣ соотвѣтствовало особенностямъ природы Зибера. Зиберъ не могъ долго оставаться въ той университетской средѣ, которая сложилась въ половинѣ семидесятыхъ годовъ, когда стали господствовать совмѣстительство и нажива, когда достатокъ предпочитали таланту, когда научные интересы поблѣднѣли и самымъ цѣннымъ качествомъ человѣка признавались хитрость и практическая изворотливость. Зиберъ съ нѣкоторыми своими единомышленниками замыслилъ создать противовѣсъ этой газетѣ, которымъ и явился Кiевскiй Телеграфъ, прiобрѣтенный супругой профессора Гогоцкаго у фонъ Юнка. Я помню, съ какимъ страстнымъ увлеченiем относился къ этому дѣлу Зибер, но дѣло не выгорѣло: не борецъ съ ударами жизни, Зибер не выдержалъ и бросилъ свой университет: швейцарскiй подданный возвратился въ свою Швейцарiю и поселился въ Бернѣ. Но русскiй душою, онъ работалъ здѣсь для русской науки, и работалъ съ тою страстностью, которая была свойственна его природѣ, не жалѣя своихъ слабыхъ силъ, мало-помалу надламывая ихъ. Достаточно назвать эти работы, чтобы судить, какъ великъ былъ трудъ, затраченный на нихъ. Это были: «Очерки первобытной экономической культуры», имѣвшiе три изданiя: матерiалы для этого сочиненiя онъ, между прочимъ, собиралъ въ Британскомъ музеѣ въ Лондонѣ; «Давидъ Рикардо и Карлъ Марксъ въ ихъ общественно-экономическихъ изслѣдованiяхъ» и два тома мелкихъ статей: томъ I. «Вопросы землевладѣнiя и промышленности», томъ II. «Право и политическая экономiя». Работы эти подорвали здоровье: появились симптомы медленнаго паралича центральнаго мозга. Симптомы эти усилились въ 1884 г. Н. И. переселился въ родную Ялту, на берега родного Чернаго моря, но ни родина, ни заботы сестры и матери не спасли угасающаго рыцаря науки: въ апрѣлѣ 1888 г. онъ успокоился вѣчнымъ сномъ. Надъ его могилой на ялтинскомъ кладбищѣ супруга его поставила памятникъ, изображающiй усѣченную мраморную колонну – символъ усѣченной жизни покойника. Да, нерѣдко родная среда усѣкаетъ жизнь мыслящаго интеллигентнаго русскаго человѣка, которому иногда приходится отправиться за рубежъ, чтобы встрѣтить признанiе и надлежащую оцѣнку. <…>

Николай Иванович Зибер

Д. Овсянико-Куликовский, 1923[48]

Если Драгоманов был для меня ментором по общеполитическим вопросам, и в особенности по национальному, то у Зибера я научился разбираться в вопросах социализма вообще, марксизма в частности.

Как известно, Н. И. Зибер был последовательный «правоверный» марксист и по праву должен быть признан родоначальником «русских учеников Карла Маркса». Превосходный экономист, ученый с умом обширным и глубоким, Зибер охотно делился своими знаниями и мыслями со всеми, кто обращался к нему. В числе таких обращавшихся и жаждущих почерпнуть из сокровищницы эрудиции был и я. Читать его книги и статьи было трудно (помнится, так и не удалось мне одолеть его знаменитую книгу о Рикардо и К. Марксе), ибо писал он сухим и тяжелым слогом и не умел или не хотел популяризировать, ошибочно предполагая в рядовом читателе человека, достаточно подготовленного к пониманию экономических вопросов. Но зато его устное изложение отличалось редкою ясностью, отчетливостью и даже художественностью. И говорил он с увлечением и подъемом. Стоило только задать ему любой вопрос из области его специальных изучений – и он моментально из собеседника превращался в профессора, читающего живую, содержательную, увлекательную лекцию. Заметив эту черту, я старался, при встрече с ним, не пропускать случая – и «задавал вопросы»… И я прослушал таким способом ряд превосходных импровизированных лекций по вопросам социализма и марксизма.

Познакомился я с ним осенью 1877 г. в Берне (где он жил), на обратном пути из Женевы в Прагу. Драгоманов дал мне рекомендательную записку к нему, и Николай Иванович принял меня очень радушно и любезно. Разговор как-то сразу превратился в «лекцию», которую я прослушал с великим интересом и исключительным умственным наслаждением. Уезжая, я уносил обаяние как от самих лекций, так и от личности «лектора». Мне казалось также, что я хорошо понял не только мысли и точку зрения Зибера, но и его самого как человека глубокой и прекрасной души, великой искренности и правдивости.

Зибер, подобно Драгоманову, был натура этико-нормативного уклада. Как и у Драгоманова, эта нормативность проявлялась, между прочим, в неуклонной моральной требовательности и в психологической невозможности воздержаться от морального суда над ближним, от высказывания «правды в глаза». В таких случаях он бывал резок и горяч. Он осуждал страстно и беспощадно. Однажды на мой вопрос: «Что за человек такой-то (имярек)?» – он ответил: «Да он даже и не человек!» Смягчающих обстоятельств и «законных (в психологическом смысле) прав» человеческой слабости он во внимание не принимал. Между прочим, он рассказал мне, как в бытность его доцентом Киевского университета он однажды счел своим долгом выразить публично свое осуждение ректору университета, всеми уважаемому ученому и общественному деятелю Н. Х. Бунге (не помню уж, по какому делу). …По-видимому, филиппика, произнесенная Зибером, вышла настолько резкою и потрясающею, что Бунге совсем опешил и только лепетал: «Ради Бога, успокойтесь! Успокойтесь, Николай Иванович!» Возмущенный увольнением Драгоманова, он в знак протеста вышел в отставку и уехал за границу.

Резкость и суровость причудливо и трогательно совмещались у Зибера с исключительною гуманностью, добротой и деликатностью души. Однажды мне самому пришлось выслушать гневные упреки Зибера. Я рассказал ему о своем знакомстве (в Праге) с известным Дьяковым-Незлобиным, автором нашумевших тогда «пасквильных» рассказов о нигилистках и революционерах, печатавшихся в «Русском вестнике» Каткова. Зибер возмутился и произнес по моему адресу резкую, негодующую филиппику: как мог я общаться с таким человеком? Неужели не противно было мне подать ему руку? Неужели так мало у меня нравственной брезгливости? И пошел, и пошел… В свое оправдание пробовал указать я на то, что Дьяков – не предатель, не шпион, что он сам эмигрант и живет в бедности, пробавляясь литературным заработком, довольно скудным, что он человек вовсе не падший нравственно, а только несчастный и озлобленный. Вотще! Мои объяснения только пуще раздували гнев Николая Ивановича. Я был задет, смутился и, выждав окончания филиппики, попрощался и ушел. Едва успел я прийти в гостиницу и снять пальто, как послышался стук в дверь. «Herein!» – Вошел Николай Иванович с расстроенным видом человека, обеспокоенного мыслью, что, быть может, он меня обидел. Об инциденте, сколько мне помнится, речи не было, но из нашей беседы само собою выяснилось, что если я и был задет, то только на минуту и вовсе не сержусь. И было ясно, что у Николая Ивановича отлегло от сердца…

В 1881–1882 гг. мы видались нередко в Париже, куда Зибер приезжал заниматься в Национальной библиотеке. Он изучал тогда литературу о дикарях, задавшись целью проследить процесс возникновения правовых и этических норм на основе экономических условий так называемой «первобытной культуры». Опять я прослушал ряд импровизированных лекций, представлявших для меня высокий интерес.

К нашему революционному социализму того времени Зибер относился отрицательно, и я хорошо помню его страстные речи по адресу всех тогдашних фракций – «мирных пропагандистов», «лавристов», «бунтарей», «якобинцев» («Набат» Ткачева), «бакунистов». «Люди они хорошие, – говорил он, – но в научном социализме и в политической экономии ровно ничего не смыслят от A до Z! (его излюбленное выражение). Невежды! Утописты!» На эту тему он говорил с особым увлечением, с большим подъемом, как равно и по адресу противников социализма, либеральных экономистов разных школ и направлений. Помню замечание Николая Ивановича по случаю выступления покойного Ю. Г. Жуковского с критикою теории Маркса. «Я докажу, что от A до Z он ничего не смыслит!» – горячился Николай Иванович.

На события русской жизни он реагировал великим гневом и великою скорбью. Правительственная реакция той эпохи, в особенности же репрессии и казни 1879–1881 гг., возмущали его до глубины души. Я видел его плачущим, когда однажды зашла речь о казни С. Перовской, Желябова и др. Террористических актов он не одобрял, хотя и допускал их психологическую – фактическую – неизбежность. Но если при этом предъявлялись слишком радикальные и явно неосуществимые требования, он, бывало, говаривал: «Будь героем, будь мучеником, если уж на то пошло, но не говори таких нелепостей, что первая попавшаяся баба скажет тебе, что ты от A до Z ничего не смыслишь!» Не выносил Николай Иванович утопий и всяческого недомыслия в политике…

При иностранном происхождении (он был родом из немецкой Швейцарии и оставался швейцарским гражданином) Зибер, родившийся и воспитавшийся в России (в Крыму и в Киеве), был, можно смело сказать, психологически и по национальности коренной и типичный русский человек. Для него все русское было родной стихией, Россию он считал своим отечеством и любил ее мучительною любовью русского интеллигента. Это не мешало ему отрицать спасительность так называемых коренных «начал» или «устоев» русской жизни. Народничество он отвергал всецело; крестьянская община была, в его глазах, лишь жалким пережитком прошлого, обреченным на гибель. Прогресс России, экономический, политический и всяческий, он связывал с развитием капитализма по европейскому образцу. В этом смысле он был последовательным западником, и статьи В. В. (В. П. Воронцова) в «Отечественных записках», где проводилась та мысль, что у нас капитализма нет и нет почвы для его развития, приводили Николая Ивановича в то состояние полемической раздражительности, при котором он то и дело прибегал к формуле «от A до Z»… Но вот что для него характерно: он сознательно и систематически воздерживался от полемики с народниками – по чувству деликатности, по правилу «лежачего не бьют», а также из опасения «сыграть на руку реакции». По тем же основаниям никогда не выступал он печатно против наших социалистов и революционеров того времени. Строгий к другим, он и на себя налагал вериги нравственных запретов.

В последний раз виделся я с Зибером в 1882 г. в Париже. Он имел вид удрученный и болезненный. Было ясно, что его нервы вконец издерганы и он мучительно содрогался под ударами вестей, шедших из России.

Он гиперболически рисовал себе ужасы реакции и белого террора после события 1 марта 1881 г. – и боялся ехать в Россию. «Хоть я и швейцарский гражданин, – говорил он, – но это ничуть не помешает русскому правительству посадить меня в тюрьму, а то, пожалуй, и повесить!» – «За что? Помилуйте, – возражал я, – ведь вы не революционер, не эмигрант, ни в чем не замешаны»… «Да просто за направление, за образ мыслей, за дружбу с Драгомановым, за знакомство с эмигрантами»… Он находился в том нервозном состоянии, которое я назвал бы приступом политической ипохондрии. Желая его ободрить, я сказал, что вот и мне предстоит скоро вернуться в отечество, и, признаться, я немного побаиваюсь, ибо мои отношения к Драгоманову, Лаврову и другим, конечно, известны нашей жандармерии, а одному господину, который оказался шпионом, я преподнес мою брошюру «Записки южнорусского социалиста». Но при всем том я полагаю, что больших неприятностей мне не предстоит, а может быть, и совсем меня не тронут: ведь теперь, кажется, преследуют только активных деятелей революции, в частности террористов, а на «образ мыслей» уже не обращают столь пристального внимания, как прежде… И вспоминается мне сострадательный взор Николая Ивановича, где сквозило жуткое опасение за будто бы предстоящую участь…

С грустью простился я с ним.

Уже в России, в 1883 или 1884 г., узнал я, что он тяжко болен – прогрессивным параличом – и что его привезли в Ялту к его родственникам, где он медленно угасает.

В 1888 г. в далекую Казань (где я тогда жил, состоя профессором университета) пришла весть о его смерти.

Воскрешая в памяти его образ, я с томящей грустью умиленно думал о том, что этот столь на вид суровый и строгий человек был наделен душою нежною и болезненно-чувствительною ко всему злу человеческого существования и к тяжелым ударам жизни. И вдруг, по ассоциации, вынырнули из глубины памяти стихи Лермонтова:

Творец из лучшего эфира

Соткал живые струны их,

Они не созданы для мира,

И мир был создан не для них.

Помнится, целый день твердил я эти стихи, вспоминая Николая Ивановича Зибера…

Жизнь и личность Н. И. Зибера

Н. Клейнборт, 1923[49]

Жизнь Н. И. Зибера

Жизнь этого симпатичного труженика родной литературы не богата была фактами.

Отец покойного был швейцарец, переселившийся в Россию и здесь женившийся на полуфранцуженке, полурусской. От этого брака и родился Николай Иванович, остававшийся сам всю жизнь швейцарским подданным. Уроженец Судака Таврической губернии после Симферопольской гимназии поступил в Киевский университет, который и окончил в 1867 г.

Гимназистом, студентом он свободное время проводит в Ялте у матери, которая владела в этом живописном городке недвижимым имуществом.

Уже в университете Николай Иванович обращает на себя внимание даровитостью, серьезной начитанностью. «Когда я вспоминаю свою давнюю аудиторию и своих слушателей, – пишет проф. Романович-Славатинский, читавший государственное право в университете Св. Владимира, – из среды последних выдвигаются две яркие фигуры, столь еще памятные и симпатичные: Н. И. Зибер и А. Е. Назимов»[50]. Аккуратнейший посетитель всех лекций, Зибер всегда сидел на первой скамейке против кафедры, жадно вслушиваясь в слова профессора. Большой ревнитель своей науки, Романович-Славатинский хотел обратить своего слушателя в государствоведа, но любимым предметом его была политическая экономия, которой было тогда у кого учиться: ее преподавал Н. Х. Бунге. Воспитанный в школе Смита – Рикардо, Бунге был чужд тогдашнего профессорского догматизма, к новым веяниям в теоретической экономии относился терпимо, и это завоевало ему сердце Зибера.

Со своей стороны, и Бунге отнесся к Николаю Ивановичу с вниманием и заботой, наметив его своим стипендиатом. Ему предложили остаться при университете, подготовиться к кафедре политической экономии и статистики. Николай Иванович принял это предложение, но осуществление его тем не менее на время отложил. Дело в том, что Зибер, подобно всей киевской молодежи, тогда увлечен был положением крестьянского дела в Юго-Западном крае. Тогда практически осуществлялся закон о пересмотре наделов и платежей. Зибер взял место мирового посредника в Волынской губернии, предполагал поработать на «народной ниве», тем более что в 1867 г., когда он так блистательно окончил юридический факультет, вакантной стипендии не было.

Однако служить пришлось недолго – всего восемь месяцев. Генерал-губернатор Безак умер, вместе с тем отношение местной власти к крестьянскому вопросу изменилось, и Зибер оставил место посредника и вернулся в университет, к любимой своей науке. Хорошо подготовленный еще на студенческой скамье, он почти без подготовки сдал магистерский экзамен. На экзамене Бунге предложил ему изложить теорию Маркса, которая тогда была новинкой. «Я помню, – рассказывает Романович-Славатинский, – как разгорелись щеки Зибера, когда он стал излагать теорию, которой он сделался таким горячим последователем»[51]. Выдержав же магистерский экзамен, Николай Иванович защитил диссертацию под заглавием «Теория ценности и капитала Рикардо в связи с позднейшими разъяснениями», появившуюся впервые в «Киевских университетских известиях» (1871, № 1–2, 3–11). Под этим скромным заглавием скрывался труд, обнаруживший в молодом авторе – Николаю Ивановичу было тогда двадцать пять лет – и выдающуюся эрудицию, и значительную силу мысли, – труд, впоследствии сильно переработанный, о котором Карл Маркс, не склонный хвалить без солидных оснований, писал: «Еще в 1871 году Н. Зибер, профессор политической экономии в Киевском университете, доказал, что моя теория ценности, денег и капитала в основных началах является необходимым развитием учений Смита и Рикардо. Что является неожиданным для западного европейца при чтении его ценности труда – это последовательная выдержанность теоретической точки зрения»[52]. Первоначально в «Теории ценности» (самом полном не только на русском языке, но и в иностранной литературе изложении различных теорий и определений ценности и капитала) главным центром, около которого группировались другие экономисты, был Рикардо, имя которого и поставлено было в заглавии. Высоко ценя Рикардо, Зибер позднее даже издал особым томом полное собрание сочинений английского экономиста в прекрасном своем переводе.

Естественно, Зибер получил степень магистра и был командирован за границу. Пробыл он за границей целых два года, живя то в Гейдельберге, Лейпциге, Цюрихе, то в Бельгии, Франции, Англии. Посещал, наряду с лекциями фабрики, потребительные общества, социалистические конгрессы, статистические учреждения. По возвращении в Киев он был избран доцентом, а в 1873 г. университет предоставил ему и кафедру политической экономики и статистики. Но новый доцент недолго занимал ее. В 1875 г. он выходит в отставку в связи с увольнением проф. Драгоманова, покидает Киев и вскоре уезжает в Швейцарию.

К этому времени относится его женитьба на Надежде Осиповне Шумовой, докторе медицины и ассистенте при Бернской клинике. Женитьба благоприятно отозвалась на всем облике Николая Ивановича, и он посвящает себя исключительно литературе. Еще молодым человеком он поместил статью «К учению о ренте» в «Университетских известиях» (1870), в которых была напечатана и диссертация, а также выпустил книжку «Потребительные общества». Позднее – в период преподавательской деятельности – он напечатал отчет о своем пребывании за границей, составил по поручению Юго-Западного отдела Русского географического общества опыт программы для собирания статистических сведений, оказавший такое влияние на направление работ статистиков юга России, наконец – посредством первого вклада – связался с журналом «Знание», в котором впоследствии было напечатано столько его работ. Теперь – совершенно уйдя в журналистику – он начинает с целого ряда статей все о той же теории Маркса, в то время почти неизвестной, статей, сохраняющих самостоятельное значение наряду с его критико-экономическим опытом «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях», как во втором издании озаглавлена диссертация. Писал вначале Николай Иванович в «Знании». Когда этот журнал прекратил свое существование, Зибер одно время сотрудничал в «Слове», где закончил свои статьи о Марксе, а также поместил ряд очерков об экономическом положении тогдашней Западной Европы.

Когда же прекратилось «Слово», он работал почти во всех прогрессивных журналах того времени. В «Отечественных записках» в течение 1880, 1881 и 1882 гг. шли его «Экономические эскизы», в которых он беседовал с читателем об Англии, Ирландии, Бельгии, Соединенных Штатах, в «Вестнике Европы» писал о Швейцарии – о судьбах общинного владения, об истории альменды, в «Русской мысли» – по вопросам общего характера, в «Юридическом вестнике» – об общественной экономии и праве.

В статьях его – и текущих, касавшихся экономической злобы дня, и теоретических, представлявших большей частью анализ новых экономических учений и трактатов, – редакции журналов ценили знание предмета, обилие материала, ясность проводимых взглядов. «Он присылал время от времени статьи в „Отечественные записки“, – вспоминает Михайловский, – всегда чрезвычайно интересные, хотя и тяжеловатые по изложению»[53]. Но, к общему удивлению, статьи его лет за пять-шесть до его физической кончины стали поражать неясностью, сбивчивостью развиваемых им положений – качествами, которые менее всего были характерны для Зибера. К этому времени выходят в свет его «Очерки первобытной экономической культуры», а вслед за ними – переработка «Теории ценности», многочисленные изменения и дополнения которой имели, без сомнения, больше значения, чем весь прежний текст. Все это было результатом многих лет работы Николая Ивановича, вследствие чего та неясность, сбивчивость, какие стали замечаться в статьях позднейших, не могли себя еще давать знать – по крайней мере, в такой степени. Однако, говоря даже об этих «Очерках», Михайловский обратил внимание «на одно чисто внешнее обстоятельство, чрезвычайно затрудняющее чтение, именно на слог и язык автора, который часто бывает неудобопонятен, скорее походя на какое-то неизвестное наречие, прибегающее к русским словам». В книге, конечно, обстояло благополучнее, «нежели в последнее время в некоторых журнальных статьях того же автора», но Михайловский «обращал серьезное внимание автора» на этот недостаток, который не замечался в его первых трудах[54].

Недоумение, однако, в скором времени объяснилось; объяснилось грустным образом: усиленная деятельность подорвала здоровье Николая Ивановича. Сначала появились признаки медленного паралича центрального мозга. Симптомы усиливались и усиливались, пока в 1884 г. не привезли Николая Ивановича к сестре и матери, в родную Ялту, на берега Черного моря, в состоянии психического расстройства.

С тех пор – за четыре года до кончины – его имя со страниц журналов исчезает навсегда, если не считать единственной статьи, попавшей после смерти, в 1886 г., в «Юридический вестник». Читателю, привыкшему к экономисту-публицисту, к его неизменной преданности взглядам молодости, к широкой терпимости к чужим, если они не шли вразрез с основными началами общественности, не хотелось верить, что разбилась эта интеллектуальная сила, что весь огромный запас знания, скопившийся в голове этого человека, жившего, казалось, исключительно своей умственной жизнью, становится ненужным, бесполезным… Но, так или иначе, пришлось убедиться в истине. Николай Иванович, безвозвратно потерянный для литературы, отдав четыре года своей мучительной бессмысленной болезни, стал потерян и для жизни. Недуг, обнаружившийся впервые в начале 1884 г., когда ему было всего сорок лет, был признан психиатрами неизлечимым, и в 1888 г. – как раз в тот год, когда в «Юридическом вестнике», под заглавием «Письмо Карла Маркса», было опубликовано известное письмо последнего о Михайловском, – Николай Иванович скончался сорока четырех (по некоторым данным даже сорока двух) лет от роду.

Заботы сестры и матери не спасли угасающей жизни ученого.

Личность

Из заметок и некрологов, какие появились после смерти Зибера, воспоминаний, – отрывочных и скудных – в удивительно симпатичных чертах выступает личность нашего экономиста, все заботы и помыслы которого были сосредоточены на любимой им науке.

Это – чистый тип ученого. «Признаюсь, – характеризует его Михайловский, из сочинений которого можно извлечь не меньше материала для истории русской экономической мысли, чем из произведений многих признанных специалистов, – есть специалисты и люди кафедры, к которым я отношусь несколько скептически, но Зибер был действительно серьезный ученый, и уж ни в коем случае не стал бы я меряться с ним знаниями – слишком бы это было для меня невыгодно»[55].

Михайловский характеризует Зибера как натуру спокойную, созерцательную и в качестве таковой противопоставляет его Белинскому. Романович-Славатинский, напротив, рисует его натурой нервозной, глубоко впечатлительной, с которой не всегда мог справиться его уравновешенный, довольно положительный ум. По его словам, он как-то трепетно и лихорадочно относился как к явлениям жизни, так и к вопросам жизни. Но, так или иначе, все личное отступало перед объектами его изучения и исследования: все его интересы были в его экономической науке.

«Ученый с умом обширным и глубоким, – рассказывает и Д. Н. Овсянико-Куликовский, – Зибер охотно делился своими знаниями и мыслями со всеми, кто обращался к нему». В числе таких, жаждавших почерпнуть из сокровищницы его эрудиции, был и покойный историк литературы. Читать книги и статьи Зибера было трудно, ибо они предполагали достаточную подготовку в экономических вопросах. Но зато «его устное изложение отличалось редкой ясностью, отчетливостью и даже художественностью». И говорил он с увлечением, с подъемом. Стоило только поднять вопрос из интересующей его области, чтобы он из собеседника превратился в профессора, читающего «живую, содержательную, увлекательную лекцию». Заметив эту черту, Овсянико-Куликовский при встречах с нашим экономистом не пропускал случая «задавать вопросы». И он прослушал, таким образом, ряд «превосходных импровизированных лекций», от которых уходил с таким же обаянием, как от самой личности «лектора». «Мне казалось, что я хорошо понял не только мысли и точки зрения Зибера, но и его самого, как человека глубокой и прекрасной души, великой искренности и правдивости»[56].

Таким сложился он еще на студенческой скамье. «В памяти воскресал образ студента Зибера, – пишет Романович-Славатинский, – мне ясно виделось его симпатичное лицо, его русая шевелюра и рыжеватая борода, его то вспыхивающий, то потухающий румянец, сообразно тому внутреннему интересу, который возбуждал в нем данный предмет. Долгое время я с ним не был знаком, но когда, входя в аудиторию, я примечал его милый образ, мне делалось легко и приятно: я видел нечто свое, родное, близкое. Познакомившись с ним, когда он пришел переговорить о литографировании моих лекций, я убедился, что недаром считал его таким мыслящим молодым человеком». И тому, что сложилось у него в молодые годы, остался верен он всю свою жизнь – в качестве профессора и в качестве писателя-экономиста.

Отсюда – те черты, которые так привлекали к Николаю Ивановичу и его слушателей, и товарищей по перу.

Материалист по мировоззрению, он был чистокровный идеалист в жизни, не способный ни к какой сделке, ни к какому компромиссу.

Д. Н. Овсянико-Куликовский определяет его как «натуру этико-нормативного уклада», основная черта которой – неуклонная моральная требовательность, психологическая невозможность воздержаться от высказывания «правды в глаза». В таких случаях он бывал резок и горяч. Однажды на вопрос Овсянико-Куликовского: «Что за человек такой-то?» он ответил: «Да он даже и не человек!» Смягчающих обстоятельств, законных – в психологическом смысле – прав человеческой слабости он не признавал. В бытность доцентом университета он однажды счел нужным выразить свое осуждение ректору, всеми уважаемому учителю и общественному деятелю. Речь, произнесенная им, была столь резка, что ректор совсем опешил и лепетал: «Ради бога, успокойтесь! Успокойтесь, Николай Иванович!»

Но резкость и суровость трогательно совмещались у Зибера с исключительной добротой и гуманностью души. Однажды самому Овсянико-Куликовскому пришлось выслушать гневные упреки Зибера. Он рассказал ему о своем знакомстве (в Праге) с известным Дьяковым-Незлобиным, автором нашумевших тогда «пасквильных» рассказов о нигилистах и революционерах. Зибер резко, негодующе возмущался тем, что он мог общаться с таким человеком. Неужели, мол, не противно ему было подать руку Дьякову-Незлобину. В свое оправдание Овсянико-Куликовский пробовал указать, что Дьяков не предатель, не шпион, что он сам эмигрант и живет в бедности, пробиваясь скудным заработком, но его объяснения еще пуще возмущали Зибера. Овсянико-Куликовский смутился, попрощался и ушел. Едва успел он прийти в гостиницу и снять пальто, как послышался стук в дверь. Вошел Николай Иванович, расстроенный, обеспокоенный мыслью, что, может быть, он его обидел.

Лучшая иллюстрация того, как брезгливо и нетерпимо он относился ко всему, что не подходило под его «чисто пуританские требования» (выражение Романовича-Славатинского), – его отставка. Университет в то время являлся ареной постоянных раздоров между профессорами; объясняется это атмосферой, которая в то время царила в его стенах и которая так сразу не пришлась по вкусу молодому доценту. Научные интересы бледнели, потому что совместительство и нажива царили в среде профессоров, и самые ценные качества составляли хитрость и изворотливость. Завелась даже газета в Киеве, отстаивавшая такую практичность и деловитость. В противовес этой газете Зибер со своими единомышленниками стали издавать «Киевский телеграф», но, как ни пытался он оживить свою газету – успеха она не имела. Разумеется, сам по себе Зибер стоял в стороне от этих интриг: дрязги не были в его натуре. Но все же невольным свидетелем он не мог не являться. И вот этого-то обстоятельства достаточно было для того, чтобы он выбивался из того равновесия духа, без которого отдаваться научной работе невозможно. Выход был в уходе из университета…

На события русской жизни он реагировал всей душой. Реакция тех лет, особенно репрессии и казни 1879–1881 гг., возмущали его до глубины души. Овсянико-Куликовский видел его плачущим, когда зашла речь о казни С. Перовской, Желябова и др. Террористических актов он не одобрял, хотя и допускал их психологическую неизбежность.

Последний раз Овсянико-Куликовский виделся с ним в 1882 г. в Париже. Зибер имел вид удрученный: его нервы мучительно содрогались под ударами вестей, шедших из России. Он преувеличенно рисовал себе ужасы белого террора после события 1 марта 1881 г. и боялся ехать в Россию.

«– Хоть я и швейцарский гражданин, – говорил он, – но это ничуть не помешает русскому правительству посадить меня в тюрьму, а то, пожалуй, и повесить.

– За что, помилуйте! – возражал Овсянико-Куликовский. – Ведь вы не революционер, не эмигрант.

– Да просто за направление, за образ мыслей, за дружбу с Драгомановым, за знакомство с эмигрантами».

Характерна любовь Николая Ивановича. Выбор его был обусловлен той преданностью науке и жаждой послужить ей, которую он подметил в своей избраннице. Как известно, Надежда Осиповна – правда, уже тогда, когда Николая Ивановича не было в живых, – более чем оправдала те ожидания, которые он возлагал на нее. После смерти Зибера она стояла во главе химического отделения Института экспериментальной медицины, получив права действительного члена института (единственная женщина). Наряду с этим множество работ Зибер-Шумовой выпущено самостоятельно по физиологической химии, шестьдесят же работ вышло под ее руководством[57].

О таких людях говорят, что их биография в их книгах, в их делах, но все же жаль, что не сохранилось такого документа, из которого бы личность Зибера выступала бы перед нами во весь рост. Когда Николай Иванович умер, один из журналов, в которых покойный принимал участие, обещал дать такую характеристику. Исходя от людей, близких к писателю, к эпохе, в которую он жил и умер, такая характеристика была бы для нас находкой. Но, к сожалению, она не появилась.

Над могилой Николая Ивановича на Ялтинском кладбище супруга его поставила памятник, изображающий усеченную мраморную колонну – символ усеченной жизни покойного ученого. И, глядя на него, думаешь о том, как недолговечны хорошие люди в России, такие как Белинский, Писарев, Добролюбов, Зайцев, Константин Аксаков, Аполлон Григорьев и сам… Николай Иванович Зибер.

Н. И. Зибер в Киеве (1864–1876)

Н. Ткаченко, 1928[58]

Фигура Николая Ивановича Зибера в последнее время вполне справедливо привлекает к себе значительное внимание. Отчетливо проявляется потребность осветить деятельность этого человека, малоизвестного ранее широким слоям общества, но оставившего глубокий след в истории развития идеологических течений Украины и России. Под его влиянием формировались взгляды М. Драгоманова, С. Подолинского. Влияние Н. Зибера – этого первого украинского марксиста – распространилось и на Г. Плеханова. Н. И. Зибер приобрел известность не только в сфере общественной жизни, а и в области научной, особенно в экономических науках, в которых он так авторитетно заявил о себе и в которые внес выдающийся вклад. Содержание двух томов, которые, правда, включают неполный корпус произведений Н. И. Зибера, свидетельствует о глубоких и разнообразных интересах автора[59]. Отмечу здесь труд Н. И. Зибера о потребительских товариществах, на который почти не обращали внимания исследователи истории украинских товариществ, а также работы Н. И., посвященные истории первобытной культуры.

Но эта научная деятельность не отвлекала Н. И. Зибера от общественной работы. В более поздних сведениях царских времен о политических поднадзорных жандармы характеризуют его вполне недвусмысленно: «Зибер (Николай Иванович), б. профессор Киевского университета, принадлежит к числу видных деятелей социальной революционной партии за границей»[60]. Он полностью связан с теми идеологическими течениями, которые существовали в Киеве, а позже в эмигрантских кружках за рубежом.

В этой нашей статье мы кратко остановимся на характеристике деятельности Н. И. Зибера в Киеве – чрезвычайно важного периода жизни Н. И., – которая повлияла на его взгляды в более поздние годы пребывания за рубежом.

Время, к которому относится пребывание Н. И. Зибера в Киеве, чрезвычайно бурное и насыщенное яркими событиями, еще не полностью изучено. Также малоизучен и не полон материал, касающийся самого Зибера. Возможно даже, что для каких-то лет его жизни и не удастся найти соответствующего материала, хотя само это время, вторая половина XIX ст., не так и далеко отстоит от нас. Поэтому мы не знаем, был ли в Киеве Н. И. Зибер до своего обучения в университете, или нет. Не знаем также, по чьему совету поехал он учиться в Киев: по совету отца-швейцарца[61] или матери-украинки. <…> Н. И. Зибер учился в Киевском университете во времена преподавания экономических наук (политэкономии и статистики) Н. X. Бунге, известного финансиста и общественного деятеля; он позже стал министром финансов (1881 г.). Н. X. Бунге увлекался преподаванием политэкономии и статистики[62]; ему было известно состояние европейской науки, интересовался он также крестьянской реформой. Несколько лет был ректором Киевского университета. Н. X. Бунге принадлежал к исторически-статистическому направлению в политэкономии, хоть и с некоторыми оговорками. В своих взглядах он был эклектиком, ближе склонялся к Мальтусу и Миллю, признавал конкуренцию главным фактором экономики. Бунге был против ограничения частной собственности, не ясны были его взгляды в отношении наемного труда, в котором он не находил ничего унижающего.

Н. И. Зиберу довелось учиться у Н. X. Бунге; последний позже выступил как оппонент, когда Н. И. защищал свою работу[63]. Еще в студенческие годы Н. И. обратил на себя внимание своим интересом к политэкономии и статистике. Об этом имеются сведения в «Голосе старого профессора» Романовича-Славатинского[64]. По окончании университета Н. И. оставили профессорским стипендиатом на кафедре политэкономии, но он эту подготовку осуществил позднее, неизвестно почему – или потому, что, как и другая молодежь, был увлечен крестьянской реформой, или потому, что не было вакантной стипендии[65]. Н. И. работал некоторое время в должности мирового посредника на Волыни, потом вернулся в Киев[66].

Зибер принимает деятельное участие в общественной жизни Киева; известно, что в 1868 г. он увлечен организацией «потребиловки». Вместе с тем Зибер не оставляет научную работу. Во время подготовки к экзаменам Н. И. познакомился с «Капиталом» Маркса, которым он очень увлекся; позже Н. И. стал первым популяризатором и пропагандистом марксизма[67]. Сохранилось свидетельство М. Драгоманова о реферате Зибера (1870) в одном из тех кружков, которые существовали в Киеве. «Из других рефератов в кружке помню перевод Марксового „Капитала“, сделанный недавно окончившим студентом, впоследствии моим близким приятелем Н. Зибером»[68]. В этих кружках М. Драгоманов встретил также С. Подолинского, который сформировал свои взгляды, безусловно, под воздействием Зибера[69].

Таким образом, из этих сведений ясно, что Зибера вполне справедливо можно считать основоположником марксизма на Украине и в России[70]. Его труд до появления произведений Бельтова (Плеханова), а затем Ленина имел огромное значение для распространения идей марксистской социологии.

Всю эту работу Н. И. начал еще до своих магистрантских экзаменов. Когда эти экзамены проводились, <…> Н. X. Бунге предложил Н. И. во время экзаменов изложить теорию Маркса. «Я помню, – рассказывает Романович-Славатинский, – как разгорелись щеки Зибера, когда он стал излагать теорию, которой он сделался таким горячим последователем»[71]. Вместе с этим Н. И. Зибер начал публиковать научные исследования. В 1870 г. вышел его труд «К учению о ренте» (Унив. изв. 1870, май, июнь. К., 1870), в 1871 г. была напечатана его диссертация «Теория ценности и капитала Рикардо» (Унив. изв. К., 1871), которую в ноябре 1871 г. он защитил[72]; эта работа Н. И. сразу привлекла к себе внимание[73]. Карл Маркс определил позитивные черты труда Н. И. Зибера «Еще в 1871 году Н. Зибер, профессор политической экономии в Киевском университете, доказал, что моя теория ценности, денег и капитала в основных началах является необходимым развитием учений Смита и Рикардо. Что является неожиданным для западного европейца при чтении его ценного труда – это последовательная выдержанность теоретической точки зрения»[74].

После защиты диссертации Н. И. получил степень магистра, был командирован в 1871 г. за границу на два года. Вместе с Зибером поехал С. Подолинский, который только что окончил университет; оба они имели рекомендательные письма Антоновича и Русова к львовским украинцам. Во Львове они были у Бучинского, потом с соответствующими рекомендациями переехали в Вену[75]. Н. И. Зибер в дальнейшем оказался в Гейдельберге, потом в Цюрихе. В последнем он слушал лекции по статистике, участвовал в экскурсиях проф. Бемерта на фабрики (машинную, шелковую, бумажную) и газовый завод. Внимание Н. И. здесь сосредотачивается на положении рабочих – количестве их, заработной плате, длине рабочего дня[76]. Вместе с этим Зибер интересовался «потребительскими» обществами. Он писал: «Из учреждений, имеющих целью улучшение положения рабочего класса, мне удалось посетить Цюрихское потребительское общество». Оно возникло в 1852 г. и было организовано наподобие рочдейлского. Зибер дал также характеристику Лозаннского и ряда других потребительских обществ[77]. Кроме того, Н. И. интересует швейцарское фабричное законодательство[78]; обращает он внимание и на литературу по рабочему вопросу. «По мере все возрастающего в Западной Европе рабочего движения литература рабочего вопроса понемногу отодвинула на задний план всю прочую экономическую литературу»[79]. Эти сведения о работе Зибера в Цюрихе ясно очерчивают интересы Н. И. за рубежом. Кроме Цюриха, Зибер побывал в Лейпциге, потом в Бельгии, Франции, Англии[80], затем во Флоренции, где он встретился с Драгомановым, который тогда находился за рубежом[81]. Повсюду Н. И. использует возможность послушать интересные для него лекции, побывать на заводах, посетить статистические учреждения и т. д. Надо полагать, что в это время он познакомился также с различными течениями в русской эмиграции – с лавристами, бакунистами. Они были известны как Драгоманову[82], так и Зиберу[83]. Можно также полагать, что на время пребывания Зибера за границей приходится распространение и более глубокое изучение произведений Маркса[84].

В 1873 г. Зибер вернулся из заграничной командировки и начал работать в Киевском университете – проводить лекции по политэкономии и статистике. В это же время начал читать лекции М. П. Драгоманов[85]. Как и Драгоманов, Н. Зибер преподавал недолго – в 1873, 1874, 1875 гг. Из трудов Н. Зибера, которые были напечатаны в «Унив. изв.», следует назвать его перевод на русский язык «Начал политической экономии» Д. Рикардо (Унив. изв., 1873, с. I–X), «Жизнь и труды Д. Рикардо» (Унив. изв., 1873, с. XII); рецензию на кн. Dr. Engel «Der Preis der Arbeit» (Унив. изв., 1875, с. 11).

Эта научная работа шла параллельно с деятельным участием Н. Зибера в общественной жизни г. Киева.

Мы уже видели, что еще до путешествия за границу Н. Зибер имел близкие связи с украинцами в Киеве. В 1873 г. эти связи не прерываются и приобретают интересные формы; Н. Зибер теснее контактирует с левыми направлениями украинских группировок. В 70-х годах в Киеве оживает разнообразная общественная жизнь: <…> был образован Юго-Западный отдел Императорского Русского географического общества во главе с проф. В. Б. Антоновичем. При непосредственном участии Драгоманова, Чубинского, Русова, Лысенко, Вовка, Михальчука, Зибера и других эта организация развила интенсивную научную деятельность[86]. Н. Зибер и Чубинский среди Киевского общества считались за «присяжных статистиков-экономистов»[87]. Из работ, которые выполнил Н. Зибер по заданию Юго-Зап. отдела Р. геогр. общ-ва, назовем «Опыт программы для собирания статистико-экономических сведений». А. Русов справедливо указывает на влияние, которое, возможно, оказал Зибер на развитие экономических наук и статистики; на деятельности самого Русова и черниговских статистиков это влияние отразилось с полной определенностью[88].

Сказанным деятельность Зибера не ограничивалась. Среди скупых сведений, которыми мы располагаем относительно этого интересного времени, сохранились указания еще на несколько фактов, с которыми связано имя Зибера. Это его участие в «Киевском телеграфе» и второе – деятельность, относящаяся к проведению переписи населения г. Киева 1874 г., организованной при тесном участии Киевского общества.

В «Киевском телеграфе» Н. И. Зибер принимал деятельное участие с 1871 г. вместе с Драгомановим, Вовком и другими. Это было время, когда украинцам посчастливилось взять на некоторое время редактирование указанной газеты в свои руки[89]. На его страницах начинается борьба с реакционным «Киевлянином». Эта газета, объединившая вокруг себя патриотов – правобережных аграриев, занимала вполне определенную позицию в отношении украинцев. Напомним для примера примечание редакции к статье Н. Иван-ко «Шевченко, Максимович и Костомаров перед историческим судом Кулиша»[90]: «Относясь с порицанием к смешным и диким украинофильским увлечениям, мы всегда относились с полным сочувствием к произведениям южноруссов, которых поэтическими и научными трудами может гордиться вся Россия». «Киевский телеграф» ответил на несправедливые характеристики Шевченко, Костомарова и искаженное освещение ряда других явлений. В «Киевлянине» незамедлительно появилась снова статья (предисловие) «Хитроумному Одиссею „Киевского телеграфа“», в которой развенчивается Шевченко, об украинском движении говорится как о «шалости взрослых людей»: «Украинофильство едва ли создано и руководилось талантливыми и хоть сколько-нибудь серьезными людьми»[91]. Драгоманов подвергается осуждению за его статью «Литература русская, великорусская, украинская и галицкая» («Правда», 1873); эти взгляды он развивал в «Киевском телеграфе»[92]. На страницах «Киевлянина» проводилась также полемика по поводу ряду других вопросов, напр. по поводу проведения однодневной переписи в Киеве в 1874 г. <…>

Благодаря активному участию в борьбе с реакционными кругами г. Киева Зибер занял выдающееся место в общественной жизни города вместе с Антоновичем, Драгомановым, Вовком и другими. Известно его участие в организации частных высших женских курсов; на своих лекциях он отмечал важность классовой борьбы, роль пролетариата в общественном движении, значение коллективизма. Есть сведения, что Н. И. близко был связан с работой в железнодорожных мастерских. Можно думать, что пути русского революционного движения были ему известны, потому что члены Киевского общества имели связь, напр., с «бунтарями»[93]. Возможно, что он был посвящен в дела Киевской громады 1873–74 гг., о которой в своих мемуарах упоминает Дебогорий-Мокриевич. Дальнейшие исследования описываемого времени, очевидно, позволят дополнить и детализировать конкретные факты участия Н. Зибера в общественной жизни Киева.

С именем Зибера связывается, как мы отметили, проведение в Киеве 2 марта 1874 г. однодневной переписи. Мы уже указывали, что она проводилась по инициативе членов Киевского общества, но, к сожалению, неизвестно, кто из членов Общества выдвинул вопрос о проведении самой переписи. Юго-Западный отдел Р. геогр. общества также принимал здесь деятельное участие. Из позднейших сведений видно, что в осуществлении переписи значительное место принадлежало Н. Зиберу. В «Журнале обыкновенного собрания Юго-Западного отдела Русского географического общества» от 3/Х 1875 г. есть такое постановление: «Ввиду же несправедливых нападок в газете „Киевлянин“ на вышедший в свет труд „Киев и его предместья по однодневной переписи, произведенной 2 марта 1874 года“, поручить бюро Отдела с участием члена Н. И. Зибера составить от имени Отдела опровержение и напечатать его в ответ на означенные несправедливые нападки газеты „Киевлянин“»[94]. Это постановление «Собрание» могло вынести в связи с тем, что Н. И. Зибер был близко знаком с делом переписи.

Перепись в Киеве была не каким-то исключительным явлением; переписи городов проводились и раньше, напр., в Петербурге (теперь Ленинграде), потом на Украине – в Житомире, Одессе, Николаеве. В Киеве она проводилась при тесном участии ряда выдающихся украинских деятелей – В. Антоновича, М. Драгоманова, П. Чубинского, А. Русова, М. Лысенко, В. Беренштама, М. Ковалевского, Ф. Вовка и других[95]; указаний на участие Зибера не встречаем. Перепись вызвала большой интерес к себе; к ней была сделана соответствующая подготовка, составлена программа, план и т. д. 2 марта 1874 г. она была проведена. В конце марта П. Чубинский и Завойко подали короткие сведения о результатах переписи на заседании Юго-Зап. отд. Р. геогр. общества. Позже Юго-Зап. отдел издал материалы переписи отдельной книгой. Планом и результатами переписи консервативные русские круги были недовольны. Началась критика, которая перешла в наскоки «Киевлянина» на Юго-Зап. отд. и обвинение его в отсутствии научного подхода к проведению переписи. Эти нападки ощущались уже в примечании от редакции к статье Новицкого («Киевлянин», 1874 г., № 139). В 1875 г. за подписью «Ф. П. Ш.» появилась большая статья «Киевская однодневная перепись», которая печаталась в № 116, 117, 120, 122 «Киевлянина». Автор, называя себя марксистом, то ли благосклонным к марксизму, хотя очень сомнительно, чтобы таковым он был, подверг критике книгу с материалами о переписи, которую напечатал Юго-Зап. отдел. Эта статья вызвала ответ Юго-Зап. отдела, который составил Н. И. Зибер по поручению Бюро, которое, в свою очередь, выполняло постановление «обыкновенного Собрания»[96]. <…> Ответ под заголовком «По поводу рецензии „Киевлянина“ на перепись 2 марта 1874 г.» вышел отдельной брошюрой. Он вызвал большое неудовольствие со стороны «Киевлянина», в котором появилась статья того же Ф. П. Ш. «Разгневанная декоративная ученость» (№ 133 от 8/XI 1875 г.); в ней автор пытается парировать упреки Зибера. Эта статья не может рассматриваться как научная; она рассчитана на вкус тех кругов, интересы которых представлял «Киевлянин»[97].

Мы кратко остановились на полемике по поводу переписи в Киеве потому, что она выявила ярко два течения общественных групп – консервативной русской, которая еще раньше очертила свою враждебность к украинскому движению, и – революционной украинской. Последняя при подготовке переписи обратила большое внимание на характеристику экономических отношений, социальных и национальных элементов. Консервативному течению это не понравилось, и оно воспользовалось случаем для нападок на Юго-Зап. отдел Р. геогр. общества, где были сосредоточены выдающиеся научные украинские силы, и на отдельных лиц. Эта борьба была начата раньше и продолжилась позже, приобретая разные формы[98].

В связи с проведением однодневной переписи необходимо упомянуть к тому же труд самого Зибера «Материалы для наблюдения над общественно-экономической жизнью русского народа»[99]. Работа состоит из шести глав; в ней сравниваются материалы Киевской переписи с Петербургской 1869 г. В первой главе автор очертил свои задачи так: «Настоящая статья имеет целью представить сравнительную картину важнейших общественно-экономических явлений Киева и Петербурга, насколько это дозволяют упомянутые в заголовке статьи статистические издания»[100]. Первая глава посвящена проблемам демографии; во второй, третьей, четвертой, пятой рассматриваются вопросы, касающиеся занятий, промыслов и вообще средств существования жителей в Киеве; в шестой главе автор характеризует главным образом жилые строения. Статья заканчивается краткими замечаниями общего характера. Статья Н. Зибера интересна потому, что написана лицом, которое было на высоте требований тогдашнего знания; она имеет важное значение также для истории Киева второй половины XIX ст., поскольку написана современником.

Эта работа Н. И. Зибера уже вышла в свет, когда его собственная ситуация изменилась. В 1875 г. ему пришлось оставить Киевский университет следом за Драгомановым, а затем покинуть Киев и выехать за границу на несколько недель раньше Драгоманова. Причины отъезда в известной литературе освещаются неодинаково. Михаил Павлик подчеркивает, что Зибер покинул университет и выехал за границу, «манифестируя свою солидарность с Драгомановым»[101]. Это утверждает и Русов[102], признают Л. Клейнборт[103] и Д. Заславский[104]. М. Слабченко связывает его отъезд с тяжелыми социальными условиями: «Выезд его не представлял собой нарочитого протеста по поводу изгнания Драгоманова, но высылка последнего показала невозможность вести даже чисто культурную работу»[105]. Высказывается также взгляд, что Драгоманову и Зиберу предложили подать просьбу об отставке, а когда они отказались, их освободили «по 3-му пункту»[106].

Упомянутые взгляды отдельных исследователей будут окончательно уточнены, когда удастся прояснить обсуждаемый вопрос с привлечением архивных материалов из Киева и Ленинграда. Несмотря на различия этих интерпретаций, все они так или иначе отражают наступление реакции на новые явления в жизни общества.

Так, в мае 1876 г. был подписан Александром II т. наз. Эмский указ. Согласно этому документу, запрещались украинские издания, выставки, концерты, упразднялся Киевский отдел Географического общества, который, как известно, проявил масштабную научную деятельность, запрещено было находиться в украинских губерниях и столицах Драгоманову и Чубинскому и др.[107]

Деятельность Н. И. Зибера в Киеве имеет выдающееся значение для изучения идеологических течений на Украине. В нашем небольшом исследовании мы осветили ряд явлений, которые ярко подчеркнули, что Н. И. Зибер работал в Киеве, находясь в ближайшем контакте с украинцами, и особенно с их левыми группировками. Дальнейшее изучение истории революционного движения на Украине второй половины XIX ст. при лучшем упорядочении архивных материалов дополнит эти наши сведения, но не опровергнет факта этого контакта Зибера с левыми украинскими силами. В Киеве, можно сказать, родился украинский социалистический кружок, в котором деятельное участие принимали, кроме Зибера, М. Драгоманов, С. Подолинский до своего отъезда и другие; этот кружок позже продолжил свою деятельность в Женеве. С ним связывается новое течение, представители которого начали борьбу с народнической идеологией, потому что новые экономические условия сформировали новые общественные отношения. Зибер играл ведущую роль в возникновении этого нового социалистического течения, благодаря которому углубилось изучение социальных явлений с учетом важного значения экономических факторов. Научная и общественная деятельность Н. И. Зибера дает возможность по праву считать его основоположником украинского марксизма.

Теория денег… в трактовке Зибера

Зибер о Рикардо

Николай Зибер – первый русский марксист

Н. И. Зибер – Микола Зiбер – Niclaus Sieber

Место Зибера в истории марксизма…

Н. Зибер и К. Маркс…

Зибер как первый русский марксист и рикардианец

Н. Зибер и К. Маркс в истории дореволюционной российской экономической мысли

Л. Широкорад[108]

Николай Иванович Зибер родился в 1844 г. в Судаке (Таврическая губерния). Он был сыном швейцарского подданного родом из немецкой Швейцарии, но родился и получил воспитание в России (в Крыму и в Киеве) (Мих-въ, 1995, с. 369)[109]. В то же время, по словам Д. Овсянико-Куликовского[110], он «был, можно смело сказать, психологически и по национальности коренной и типичный русский человек. Для него все русское было родной стихией. Россию он считал своим отечеством и любил мучительною любовью русского интеллигента» (Овсянико-Куликовский, 1923, с. 147).

После окончания Симферопольской гимназии в 1864 г. Зибер поступил на юридический факультет Университета Cв. Владимира в Киеве. Здесь на его выдающиеся способности обратили внимание ведущие профессора, в частности Н. Бунге, А. Романович-Славатинский и Г. Цехановецкий. Как отмечал профессор Романович-Славатинский, в первой половине 1860-х гг. читавший в Университете Св. Владимира курс государственного права, «политической экономии у нас тогда было у кого поучиться: ее преподавали такие экономисты, как Н. Х. Бунге и его талантливый ученик Г. М. Цехановецкий. Воспитанные в классической школе Адама Смита, они чужды были научного догматизма и новые веяния в науке не считали еретичеством, достойным кары… В их школе начал свое экономическое воспитание и Н. И. Зибер, к которому с таким вниманием и заботливостью отнесся профессор Бунге, наметивший его в свои стипендиаты» (Романович-Славатинский, 1903, с. 39). Бунге, принимавший у Зибера в начале 1870-х гг. магистерский экзамен, по словам Романовича-Славатинского, «предложил ему изложить теорию Маркса, которая была тогда большою новинкой. Я помню, как разгорелись щеки Зибера, когда он стал излагать теорию, которой он сделался горячим последователем» (Романович-Славатинский, 1903, с. 38).

Сам Бунге считал эту теорию совершенно не выдерживающей научной критики. «Как самая теория Маркса, так и практические заключения, к которым она приводит, ничего не дают», – писал он в конце жизни (Бунге, 1895, с. 153). В то же время он признавал ее определенное научное значение. Обращаясь «к читателям» своей итоговой теоретической работы, он подчеркивал: «Я… далек от мысли, что ошибочные и эфемерные теории имеют одно лишь отрицательное значение – в них всегда есть если не доля истины, то нечто заслуживающее изучения; затем в них воплощаются господствующие стремления и идеалы, а потому они способствуют пониманию данной эпохи» (Бунге, 1895, с. II). Заслуга Бунге, таким образом, состоит в том, что он предоставил своему любимому ученику полную свободу теоретического выбора и фактически поддержал его увлечение Марксом, несмотря на свое неприятие марксизма. В то же время прежде всего благодаря Бунге Зибер сформировался как ученый, в совершенстве владеющий методикой научного исследования. «Развить… в своих слушателях дух исследования и критики, а равно… научить других собирать и обрабатывать материалы я всегда считал своею задачею», – отметил Бунге, подводя итоги своей научной и педагогической деятельности (Бунге, 1895, с. III).

Что касается профессора Цехановецкого, лекции которого по политической экономии слушал Зибер, то, по-видимому, именно он возбудил у него интерес к этой науке. По словам профессора П. Мигулина, «Цехановецкий не издал своего курса политической экономии, редким знатоком которой он являлся, неизменно возбуждая высокий интерес к своим лекциям… „Краткий обзор политической экономии“ Цехановецкий напечатал еще в 1866 г. в „Университетских известиях“… Здесь многие страницы представляют живейший интерес; особенно тщательно изложено учение о ценности, которому Цехановецкий придавал долгое время первенствующее значение в политической экономии и только в последнее время своей ученой деятельности начал приходить к заключению, что в этих учениях гораздо более схоластики, нежели серьезного дела… Цехановецкий обладал обширными познаниями в области политической экономии, был широко и разносторонне образован и очень начитан. Благодаря этому Цехановецкий пользовался очень большой известностью не только в узком кругу специалистов, но и среди большой публики, получавшей свои сведения от многочисленных слушателей и учеников популярного профессора. Действительно, лекции Цехановецкого отличались глубиною мысли, прекрасным изложением, обширностью сообщаемых фактов. Многие из учеников Цехановецкого увлекались политической экономией, этой труднейшей наукой, и приступали к более детальному ознакомлению с ней» (Мигулин, 1908, с. 285–286)[111]. Одним из таких учеников был Зибер.

В 1880-е гг. Цехановецкий находился под следствием, которое проводило Министерство народного просвещения в связи с обвинением его в пропаганде марксизма. В ходе этого следствия студенты Харьковского университета заявили, что «теорию Маркса они принимают на веру как лучший вывод не только науки, но и жизни» (Слюсарский и др., 1955, с. 108).

Зибер о критике Маркса Ю. Жуковским и Б. Чичериным

Как известно, среди переводов первого тома «Капитала» на иностранный язык первым был перевод на русский язык в 1872 г. Цензоры дали разрешение на этот перевод, так как были уверены, что это сложное для восприятия теоретическое произведение окажется недоступным для российского читателя, и не разглядели в нем опасности политического характера. Однако в действительности это издание вызвало очень большой читательский интерес, что побуждало газеты и журналы публиковать сначала краткие рецензии, а затем и обстоятельные теоретические разборы этой фундаментальной работы. Такие аналитические статьи, естественно, были написаны с разных теоретических позиций. Сугубо отрицательные оценки «Капитала» Маркса были даны в статьях Ю. Жуковского «Карл Маркс и его книга о капитале» (Вестник Европы. 1877. № 9) и Б. Чичерина «Немецкие социалисты. II. Карл Маркс» (Сборник государственных знаний. Т. VI. СПб., 1878).

Жуковский (1822–1907) – публицист и экономист, в 1870–1880-х гг. публиковал статьи по экономическим вопросам в журнале «Вестник Европы». Он был воспитан на работах представителей классической школы политэкономии и больше всего писал о них. Главная его работа – книга «История политической литературы XIX столетия. От преддверия до середины XIX века» (1871). Особое внимание в ней уделено характеристике экономических взглядов Д. Рикардо. В литературе отмечался его дар популяризатора и комментатора и в то же время указывалось на то, что это «талант не яркий» (Брокгауз, Ефрон, 1914, с. 10–11).

В отличие от Зибера Жуковский не смог уловить преемственность марксистской и классической политэкономии. Более того, он не смог адекватно воспринять важнейшие особенности марксистского экономического учения. Так, он писал, что «Маркс… ограничивает свое исследование… одной формальной стороной, а другая, материальная сторона оставляется им… без серьезного рассмотрения» (Жуковский, 1877, с. 67). Для Зибера не составило никакого труда опровергнуть это утверждение: он просто ссылается на марксистскую концепцию базиса и надстройки, напоминает, что в соответствии с учением Маркса «общественные задачи возникают только тогда и там, когда и где более или менее подготовлены материальные условия их осуществления» (Зибер, 1959, с. 559).

По мнению Жуковского, диалектический метод исследования, используемый Марксом, ненаучен и лишь затрудняет восприятие его теории. Последствием влияния на него гегелевской школы «является утомительное перекладывание одного и того же простого и понятного самого по себе содержания в различные диалектические формы, которое напрасно удлиняет изложение, утомляет внимание, а для читателя, непривычного к подобной метафизической игре, делает самое изложение местами вовсе непонятным… все это имеет важность только разве в кружке дилетантов диалектики, к которому принадлежит Маркс» (Жуковский, 1877, с. 72). Это обвинение в метафизике и схоластике Жуковский направлял прежде всего против учения Маркса о двойственном характере труда. Зибер в ответ на эту критику доказывает, что двойственность труда – это реальность, а не вымысел. «Труд людей, ведущих капиталистическое хозяйство или хозяйство с разделенным общественно (курсив Зибера. – Л. Ш.) трудом и сопровождающим это деление сбытом на сторону продуктов, действительно фактически реально носит дуалистический характер… кому угодно не соглашаться с его [Маркса] способом формулировки учения о ценности, тот должен доказать, что двойственность труда есть вымысел, а не действительность» (Зибер, 1959, с. 564–565). Все же Зибер частично соглашается с Жуковским по вопросу о целесообразности использования Марксом диалектического метода. «Мы готовы согласиться, – пишет он, – что известная, впрочем, очень незначительная доля чисто внешней истины имеется в подобных обвинениях и что диалектическую сторону своего изложения Маркс, кажется, мог бы действительно немножко сократить, не нанося тем ни малейшего ущерба делу» (Зибер, 1959, с. 562). Плеханов, Ленин, а вслед за ними советские экономисты квалифицировали это утверждение как недооценку и даже непонимание Зибером диалектического метода Маркса, то есть как его очень серьезную теоретическую ошибку, что и не позволило им рассматривать его как последовательного марксиста. Глубоко ошибочным они считали и нежелание Зибера принимать активное участие в политической борьбе.

Выше речь шла о защите Зибером методологических основ экономического учения Маркса. Основным пунктом теоретических разногласий между Жуковским и Марксом (соответственно Зибером) был вопрос об источнике стоимости, прибавочной стоимости и капитала. В отличие от Маркса Жуковский полагал, что «источником прибавочной стоимости, а следовательно, и капитала может быть всякий товар, дающий приплод, способный увеличиваться независимо от влияния на него труда человека; таким источником может быть дерево, земля, скот – словом, все, что способно само собой порождать сумму новых полезных потребительных стоимостей, могущих обратиться в меновые… начало капиталу дает не исключительно человеческий труд, а совместная деятельность самой природы и человека» (Жуковский, 1877, с. 76–77). По Жуковскому, даже лошадь может произвести прибавочную стоимость. Зибер называет это утверждение курьезным. «В примере, предложенном г. Жуковским, – пишет он, – оценивается не работа лошади… а работа погонщика, извозчика, конюшего, работа на прокормление лошади и работа на погашение той, которая расходуется употреблением экипажа. Вот первые два вида именно этой-то работы и могут принести добавочную ценность… В противном же случае можно было бы подумать, как это почти и утверждает г. Жуковский, что силы природы сами имеют ценность или даже меновую, отплачиваемую в обмен, – ценность не только в виде ренты, но также и как труд (?) природы. Но эта точка зрения не стоит упоминания» (Зибер, 1959, с. 568–569). В связи с этим Зибер напоминает, что в предыдущих своих научных работах, в частности в статье «Смитовское направление и позитивизм в экономической науке», Жуковский «неоднократно заявлял, что труд есть единственный источник ценности и что самый капитал есть только прошлый труд» (Зибер, 1959, с. 566). В целом представление Жуковского о том, что источником стоимости могут быть «даровые силы природы», Зибер характеризует как «ту же самую физиократию, только выраженную еще более абстрактно и формально… это… оказывается одним из величайших заблуждений, притом давно уже отвергнутым теорией ренты Рикардо» (Зибер, 1959, с. 566).

В 1878 г. с критикой Маркса выступил один из идеологов русского либерализма, выдающийся русский историк, правовед, общественный деятель Чичерин. В отличие от Жуковского он хорошо понимал научную ценность гегелевской философии и, соответственно, диалектического метода. «Без диалектики, – писал он, – нет философии. Кто отвергает диалектику, тот не принимает первых оснований философского мышления. Ничто так не свидетельствует о современном упадке философии, как то пренебрежение, в которое диалектика впала в настоящее время» (Чичерин, 1897, с. 385). В то же время он, как и Жуковский, в росте популярности социалистических идей видел огромную опасность для будущего России. Сами эти идеи он называл «социал-демократическими бреднями». С тревогой он отмечал, что после Крымской войны «социалистическая пропаганда шла на всех парах, измышления Лассаля и Карла Маркса, равно как и самые крайние теории материалистов, беспрепятственно распространялись в русской публике» (Чичерин, 1890, с. 12–14). Через десять лет, в 1900 г., он пишет: «Многие доселе причисляют Чернышевского, Добролюбова и K°. к деятелям эпохи преобразований. Их можно считать деятелями разве только наподобие мух, которые гадят картину великого художника. Но следы мух смываются легко, тогда как социалистическая пропаганда, ведущая свое начало от петербургской журналистики, отравила и доселе отравляет значительную часть русского юношества. Она породила явления, которые сдвинули Россию с пути правильного развития, и открыла широкие двери реакции» (Русский патриот, 1900, с. 20–21). С этих позиций он и приступает к критическому разбору «Капитала» Маркса, который, как он отмечает, «служит высшим выражением немецкого ученого социализма» (Чичерин, 1878, с. 1). В таком издевательском стиле написана вся статья Чичерина. Ответ Зибера на нее поэтому также весьма далек от академизма и очень резок по тону.

Как и Жуковский, Чичерин начинает с утверждения о том, что «в выводе основных положений нет у него [Маркса] и тени фактического доказательства; затем, когда теория построена, на этом основании воздвигается фактическое здание, которое, разумеется, получает тот вид, какой автору угодно ему придать» (Чичерин, 1878, с. 3). Опровергая это обвинение, Зибер, в частности, пишет: «Маркс… на основании точнейших официальных и иных данных показывает, что капиталы все более и более сосредоточиваются в одних руках, что труд сосредоточивается вместе с ними и объединяется все более и более, что введение машин все более и более эмансипирует громадную долю человечества от пожизненной и следственной принадлежности к определенным функциям, показывает все это и многое другое и в целом приходит к заключению, что капиталистическому производству предвидится со временем конец. Тогда является г. Чичерин и… голословно заявляет, что идеалы Маркса обретаются только в его голове» (Зибер, 1959, с. 88).

Чичерин считает ошибочным утверждение Маркса о том, что для отыскания общего в обмениваемых товарах нужно отвлечься от их потребительных стоимостей. С его точки зрения, «если мы сделаем отвлечение от их пользы, то останется общий элемент полезности, потребительная стоимость вообще… Простое же отвлечение от полезности не только не приведет нас к какому-либо результату, но, напротив, уничтожит самое основание решения. Если мы сделаем отвлечение от всякой полезности, то исчезнет и ценность, ибо не будет и мены» (Чичерин, 1878, с. 5). Отсюда сделан вывод, что основанием для количественного сравнения двух товаров служит не труд, а общая для них полезность. Зибер отвечает на это возражение: во-первых, «все то, что не добывается трудом, общим правилом совсем не меняется, а берется… даром», а во-вторых, нередко покупатели платят гораздо больше за менее полезный товар (например, шампанское стоит гораздо дороже хлеба) (Зибер, 1959, с. 691).

В полемике с Чичериным Зибер отстаивает позицию Маркса и по таким проблемам, как редукция труда, участие естественных факторов в создании стоимости, понятие общественно необходимого труда, диалектика относительной и эквивалентной форм стоимости, превращение денег в капитал и др. В ходе этой дискуссии Зибер весьма искусно, проявляя глубокое знание «Капитала» Маркса и незаурядное полемическое мастерство, защищает марксистское экономическое учение. Для того времени эта антикритика была очень убедительна и совсем не случайно заслужила очень высокую оценку Плеханова. В 1959 г. статьи Зибера с критикой Жуковского и Чичерина были опубликованы в сборнике его избранных экономических произведений, но статьи самих этих авторов ни в этом сборнике, ни где-либо еще после 1877–1878 гг. не публиковались.

Интересно, что статьи Жуковского и Чичерина читал Маркс (их ему прислал Н. Даниельсон). До их критического анализа он не снизошел, ограничившись, по своему обыкновению, пренебрежительными замечаниями в адрес их авторов. Жуковского он назвал «чудаком, мнящим себя энциклопедистом» (Маркс, Энгельс, 1964, с. 277). По поводу Чичерина он написал в одном из писем к Даниельсону: «Некоторые из моих русских друзей уже подготовили меня к тому, что от г-на Чичерина следует ждать весьма слабого произведения, но действительность превзошла мои ожидания. Он, очевидно, не знаком с элементарными понятиями политической экономии и воображает, что тривиальности школы Бастиа, будучи напечатаны от его, Чичерина, имени, превращаются в оригинальные и непререкаемые истины» (Маркс, Энгельс, 1964, с. 279–280).

Зибер, народники, «легальные марксисты»

Будучи убежденным марксистом, Зибер критически относился к народническим идеям. По словам хорошо знавшего его Овсянико-Куликовского, Зибер «последовательно отрицал спасительность так называемых коренных „начал“ или „устоев“ русской жизни. Народничество он отвергал всецело; крестьянская община была в его глазах лишь жалким пережитком прошлого, обреченным на гибель. Прогресс России, экономический, политический и всяческий, он связывал с развитием капитализма по европейскому образцу. В этом смысле он был последовательным западником: и статьи В. В. [В. П. Воронцова в „Отечественных записках“], где проводилась та мысль, что у нас капитализма нет и нет почвы для его развития, приводили Николая Ивановича в… состояние полемической раздражительности… Но вот что для него характерно: он сознательно и систематически воздерживался от полемики с народниками – по чувству деликатности, по правилу „лежачего не бьют“, а также из опасения „сыграть на руку реакции“. По тем же основаниям никогда не выступал он печатно против наших социалистов и революционеров» (Овсянико-Куликовский, 1923, с. 147).

Утверждение Овсянико-Куликовского о том, что Зибер «систематически воздерживался от полемики с народниками», представляется не совсем точным. В начале 1880-х гг., например, он выступил с критикой книги Воронцова «Судьбы капитализма в России» в эмигрантской газете «Вольное слово», издававшейся в Женеве под редакцией его друга М. Драгоманова. (Последний, как и Зибер, не подозревал, что эта газета издавалась на средства монархической организации «Священная дружина», чтобы использовать ее для контроля над русской эмиграцией.) Правда, критика эта действительно была весьма сдержанной по форме, но все же принципиальной по существу. Так, он писал: «Мы ни в коем случае… не можем разделить мнение автора, что русское правительство желает искренно бороться с кулаками, когда оно то самое и есть архи-кулак» (П. С.[112], 1882, с. 15). Серьезным было и другое критическое замечание Зибера: «Противодействовать вредным последствиям капитализма следует, но думать о полном его упразднении, пока он не упразднится сам, значит думать поднять самого себя за волосы» (П. С., 1882, с. 15). В целом он дал положительную оценку книге Воронцова, назвал ее интересной. Нельзя не отметить, что и Воронцов в своих работах в ряде случаев опирался на книги и статьи Зибера для подтверждения своих выводов, отдельные его критические замечания были весьма корректны.

В письме Мальшинскому, написанном весной 1882 г., то есть за несколько месяцев до публикации этой статьи, Драгоманов очень выразительно описывает психологическое состояние Зибера в это время: «Вот с Зибером беда! Писать-то он обещал, да так неопределенно. Первое – что он-таки боится (он вообще ужасно мнителен), боится скомпрометироваться перед правительством, а второе – он вообще ужасно субъективен, – никак не может войти сразу в положение, которое сложилось не под его глазами, а третье – теперь он как-то совсем расстроен нервами, так что все эти пороки дошли до максимума. Иногда я его не ругаю резко только из жалости, а иногда даже думаю писать его жене, чтобы она серьезно его взяла в руки да полечила. И эта неопределенность разглаголий З-ра тем более досадна, что если б он взялся толком за работу при „В. Сл.“, то это бы имело на него и полезное нравственное влияние в смысле прекращения той изолированности, в какой он живет столько времени и какая его самого так тяготит. Ну, да человека не переделаешь! Некоторую работу все-таки от З-ра ожидать можно» (цит. по: Заславский, 1924, с. 105–106). Действительно, в газете «Вольное слово» летом и осенью 1882 г. Зибер опубликовал три статьи, включая указанную выше.

Другие народники проявляли к Зиберу еще больше симпатии. Идеолог народничества Н. Михайловский писал: «Зибер был действительно серьезный ученый, и уж ни в коем случае не стал бы я меряться с ним знаниями, – слишком бы это было для меня невыгодно» (Михайловский, 1909, с. 319). В некрологе он отметил, что Зибер «принадлежал к числу самых выдающихся и сведущих экономистов наших» (Северный вестник, 1888, с. 152). В 1873 г. он назвал диссертацию Зибера «Теория ценности и капитала Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями» «замечательным явлением в нашей школьной литературе» (Михайловский, 1896, с. 814). Правда, в 1890-х гг. он выступил с критикой российских марксистов за их односторонность и отрицание субъективного фактора в истории.

Один из идеологов либерального народничества, выдающийся русский экономист второй половины XIX – начала XX в., профессор А. И. Чупров называл Зибера «одним из лучших русских специалистов по политической экономии» (Чупров, 2009, с. 323).

Учитывая, сколь различными были теоретические основы марксизма и народничества, может показаться странным столь уважительное отношение ведущих теоретиков народничества к российским марксистам. Не следует забывать, однако, что тех и других объединяло неприятие капитализма. Сам Маркс более четверти века поддерживал тесные дружеские контакты с Даниельсоном и именно через него получал большую часть информации о России, в том числе интересовавшие его книги и журналы на русском языке. Именно Даниельсон познакомил его и с Зибером, выслал ему диссертацию последнего (после смерти Маркса в 1885 г. подарил Ф. Энгельсу книгу Зибера «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях»), а также статьи против критиков Маркса – Жуковского и Чичерина (вместе со статьями последних). Но главное – он потратил 30 лет своей жизни на перевод и издание «Капитала». И все это при условии, что Даниельсон был убежденным народником. В 1890-е гг., когда борьба между марксистами и народниками обострилась, позиция Энгельса по отношению к народникам, и в частности к Даниельсону, стала весьма жесткой. Так, в письме Плеханову менее чем за полгода до смерти он писал: «Что касается Даниельсона, боюсь, что с ним ничего не поделаешь… Совершенно невозможно полемизировать с тем поколением русских, к которому он принадлежит и которое все еще верит в стихийно коммунистическую миссию, якобы отличающую Россию, истинную Святую Русь, от других неверных народов… В самом деле, народник, бывший террорист, вполне может кончить тем, что станет приверженцем царизма» (Энгельс, 1966, с. 344).

Интересно, что Зибер критиковал народников с тех же западнических позиций, что и «легальные марксисты». Его крылатая фраза «Пока мужик не выварится в фабричном котле, ничего у нас путного не будет» перекликалась с призывом П. Струве: «Признаем нашу некультурность и пойдем на выучку к капитализму», которым он завершил свою знаменитую книгу «Критические заметки об экономическом развитии России. Выпуск 1». (Струве, 1894, с. 288). На тех же позициях долгое время стоял и Маркс. Но в конечном счете, как полагают некоторые специалисты, он все же изменил свои взгляды по этому вопросу. «Сам Маркс, однако, – отметил проф. А. Кравченко во вступительной статье к сборнику работ Воронцова, – к концу жизни отрекся от этой эволюционистской точки зрения и, к большой досаде плехановской группы, фактически стал сторонником народнической теории» (Кравченко, 2008, с. 4).

В отличие от народников «легальные марксисты» были далеки от восторженного отношения к Зиберу. Струве, например, писал в 1894 г.: «Покойный Н. И. Зибер, несмотря на свою изумительную эрудицию, не сделал существенных дополнений к теории Маркса» (Струве, 1894, с. 210). По мнению М. Туган-Барановского, «даровитый экономист 70-х и 80-х гг.» Зибер был предшественником «неомарксизма». К этому течению он отнес Струве, Бельтова, Ильина, Булгакова, Скворцова, И. Гурвича (Туган-Барановский, 1898, с. 854). Отсутствие у Туган-Барановского и других «легальных марксистов» интереса к Зиберу было связано с тем, что они сами все больше отходили от Маркса.

Зибер и Плеханов

В 1875 г., когда ему было всего 19 лет, Плеханов вступил в ряды революционеров-народников. В 1876 г. он был включен в тайную организацию народников второй половины 1870-х гг. «Земля и воля». В этот период он увлекается Бакуниным, из работ которого он «вынес великое уважение к материалистическому объяснению истории» (Плеханов, 1925e, с. 19). Во второй половине 1870-х гг. Плеханов ведет активную работу в рабочих кружках и даже руководит стачками. Этот опыт приводит его к выводу, что «к началу 1879 года рабочее движение переросло народническое учение на целую голову» (Плеханов, 1902, с. 44). Поиски новых стратегий и методов политической борьбы приводят его к Зиберу. «Именно потому, что так высоки были теоретические запросы Плеханова, так многообразны и сложны были практикой (разрядка В. Ваганяна. – Л. Ш.) выдвинутые перед ним вопросы, он с особым вниманием и с интересом следил за литературной деятельностью Н. Зибера, стремясь найти в его статьях ответы на „проклятые вопросы“, стоящие перед ним. Н. Зибер в это время старался, насколько это позволяли цензурные условия… ввести западноевропейский элемент в русскую общественную науку» (Ваганян, 1924, с. 34). В статье «Задачи экономического развития общества и задачи социализма в России» (1879) Плеханов отзывается о Зибере как об одном «из талантливейших учеников и популяризаторов Маркса» (Плеханов, 1924, с. 57). По словам Ваганяна, «гораздо большее влияние на Плеханова Зибер имел впоследствии, в эпоху его второго отъезда за границу, во время его работ над „Родбертусом“, и далее, когда он был лично с ним знаком и вел подолгу беседы на теоретические темы» (Ваганян, 1924, с. 36).

Плеханов неоднократно ссылался на Зибера в одной из лучших своих работ «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (1895) и в статье «Несколько слов нашим противникам» (1895), где он отвечает на критику указанной работы Михайловским. В частности, он опирается на Зибера, когда доказывает беспочвенность широко распространенных в русской литературе последней трети XX в. обвинений Маркса в том, что в «Капитале» он использовал для доказательства своей правоты в основном схоластические ссылки на «гегелевскую триаду», а не научное исследование материальных условий формирования и развития капиталистического способа производства. При этом он утверждает, что Зибер «все-таки остался в неизвестности насчет значения Гегеля в развитии новейшей экономии и даже вообще насчет годности диалектики в применении к различным областям знания» (Плеханов, 1956, с. 747–748).

В. Ленин ссылался на Зибера в своей ранней работе «К характеристике экономического романтизма» (1897) (Ленин, 1959, с. 156, 168, 172 и др.), но в основном, как он сам признался в своем предисловии к переизданию этой работы в 1908 г., это было сделано «по цензурным соображениям». По словам Ленина, Зибер «пересказывал» «Капитал», поэтому, чтобы изложить точку зрения Маркса по тому или другому вопросу, очень удобно было делать ссылку не на него, а на Зибера (Ленин, 1959, с. 181). Ничего ценного или интересного о Зибере Ленин не написал, что свидетельствует о его явной недооценке этого выдающегося русского экономиста.

В начале XX в. определенные элементы марксистской экономической теории (например, концепция абсолютного обнищания и др.) перестали соответствовать новейшему уровню развития науки. Возникла объективная необходимость провести модернизацию «защитного пояса» марксистской экономической теории, чтобы сохранить ее «жесткое ядро». Решением этой задачи занялись так называемые ревизионисты, в том числе и отечественные. Предпринимавшиеся ими усилия по интегрированию марксистской экономической теории в общенаучный контекст начала XX в. были необходимы для сохранения ее жизненности в новых условиях. Особенно важно это было для России, где доминирование марксистской экономической теории, с ее нетерпимостью ко всем другим альтернативным теориям, еще на рубеже XIX–XX вв. приводило к усиливающейся изоляции, к отрыву российской экономической науки от европейской. Один из русских «ревизионистов» С. Франк писал по этому поводу в 1900 г.: «Вплоть до самого последнего времени вся наша оригинальная литература по теории политической экономии сводилась к популяризации учения Маркса. Мало того: несмотря на поток переводной литературы по всем отраслям общественных наук, наводнивший за последние годы наш книжный рынок, мы не имеем переводов трудов лучших современных теоретиков-экономистов. Все развитие теории политической экономии за последние 20–30 лет прошло незамеченным для нас, потому что не укладывалось в раз принятую схему теории Маркса; учения Книса, Менгера, Бём-Баверка, Джевонса, Маршалла и многих других остались до сих пор китайской грамотой для огромнейшей части нашей образованной публики, и если имена эти упоминаются в нашей журнальной литературе, то только для того, чтобы послать по их адресу резкие упреки в „отсталости“ и „буржуазности“, – эпитеты, которые до последнего времени прилагались, впрочем, у нас ко всем, кто имел смелость не ограничиваться выражением своего согласия с учением трех томов „Капитала“, а заниматься самостоятельным исследованием тех же вопросов. Вряд ли нужно прибавлять, что европейская наука очень мало беспокоилась о нашей русской оценке ее и продолжала быстро продвигаться вперед по раз намеченному пути. И так как… ортодоксальное осуждение никогда еще не могло задержать развития и распространения новых учений, если в них содержалось зерно истины, то в конце концов не европейской науке, а нам самим придется стыдиться нашей оценки» (Франк, 1900, с. II–III). Действительно, монополия марксизма в советский период, как и всякая монополия, привела к загниванию и отставанию экономической науки в СССР. Преодоление этой монополии происходило медленно и трудно.

Попытку «содействовать укреплению трудовой теории ценности в более скромной, но зато и более твердой позиции, с высоты которой она может, сохраняя дружественный нейтралитет, спокойно смотреть на рост и развитие других научных теорий» (Франк, 1900, с. 369–370), на рубеже XIX–XX вв. предпринял ряд видных русских ученых, среди них Франк и Туган-Барановский, взгляды которых по этому вопросу подверг жесткой критике Плеханов.

Еще в 1903 г. Туган-Барановский «величайшей задачей социальной мысли нашего времени» провозгласил «критическое преодоление марксизма». Важно, что это критическое преодоление он понимал как конструктивный процесс «создания новой социальной системы, в которую войдет много элементов марксизма, но в переработанном, очищенном и преобразованном виде» (Туган-Барановский, 1903, с. VI). Представляя ставшую вскоре знаменитой свою книгу «Основы политической экономии», Туган-Барановский писал: «Задача моя заключалась, между прочим, в том, чтобы показать на деле возможность синтеза между теорией предельной полезности и социальной точкой зрения марксизма» (Туган-Барановский, 1910, с. 101)[113].

На рубеже XIX–XX вв. марксистская экономическая теория, в частности трудовая теория стоимости, подверглась серьезному критическому пересмотру. Далеко не на все возражения критиков удалось получить убедительный ответ даже от очень известных марксистов, включая Гильфердинга и Бухарина. В свое время Бём-Баверк писал, что марксистский закон стоимости «неоднократно уже опровергался с таким успехом, что кроме партии социалистов, – которая руководствуется в данном случае далеко не одними лишь чисто теоретическими соображениями, – у него едва ли еще найдутся теперь приверженцы» (Бём-Баверк, 1929, с. 110). Разумеется, это очень сильное преувеличение, особенно если учесть огромную популярность марксизма в России, да и не только в России, в конце XIX и в XX в. Но доля истины в этом утверждении есть. В конечном счете марксистская экономическая теория оказалась потесненной с лидирующих позиций в мировой экономической мысли. Не в последнюю очередь это произошло потому, что, как заметил еще Франк, «последователи Маркса… вообще больше удивлялись его учению, чем разрабатывали его» (Франк, 1900, с. 356). Способность отвечать на запросы времени, то есть сохранять свою жизнеспособность, марксистская экономическая наука может лишь тогда и постольку, когда и поскольку она перестает представлять себя как единственно верное учение, по отношению к которому все другие теории достойны лишь более или менее острой критики; когда она сама идет навстречу другим научным направлениям.

Хотя в конце XIX – начале XX в. тенденция к «органическому синтезу» между теорией предельной полезности и социальной точкой зрения марксизма получала все более широкую поддержку российских экономистов, все же она наталкивалась и на все более острую критику, в частности со стороны ортодоксальных марксистов. Одним из наиболее непримиримых противников этой позиции был Плеханов. Правда, столь развернутого анализа теории предельной полезности, как, например, взглядов Чернышевского или Родбертуса, он не дал, ограничившись лишь хлесткими характеристиками этой теории: «Теоретическое значение австрийской школы… равно нулю», «попятное движение в области мысли» (Плеханов, 1925a, с. 133), «бессодержательные рассуждения на „субъективные“ темы» (там же, с. 134), «софисты низшей пробы» (Плеханов, 1925b, с. 90), «Бастиа наших дней» (Плеханов, 1925c, с. 269), «беспредельная бесполезность того критического похода против Маркса, который был предпринят Бём-Баверком» (Плеханов, 1925d, с. 352), «сплошная путаница понятий» (Плеханов, 1925d, с. 357). Единственной работой, где он не ограничивается беглыми замечаниями по адресу этой концепции, стала десятистраничная рецензия на книгу Франка объемом 370 страниц. Здесь он дает критику широко распространенного в конце XIX – начале XX в. представления о противоречии между I и III томами «Капитала». Критике подвергается и утверждение Франка о том, что «субъективная ценность продуктов труда совпадает… с их трудовой ценностью» (Франк, 1900, с. 234). В предисловии к своей монографии о Чернышевском Плеханов указывает на глубокую ошибочность отвлечения австрийской школы от всех общественных отношений производства: «Все категории политической экономии являются не чем иным, как выражением производственных отношений: отвлечься от этих отношений – значит закрыть себе путь к пониманию этих категорий» (Плеханов, 1925a, с. 133–134).

В ходе этой борьбы, однако, марксисты почти не использовали работы Зибера. Правда, в ряде учебников по политэкономии, изданных в начале XX в., в библиографии к отдельным темам его работы указывались. Но действительно широкий интерес и внимание к нему начали проявлять лишь в советский период.

* * *

Можно сказать, что в течение 10–15 лет после издания первого тома «Капитала» именно Зибер был в России главным пропагандистом идей, получивших отражение в этом сочинении, как никто другой умело отражавшим все критические нападки на Маркса. Не последнюю роль в этом играла удивлявшая всех эрудиция Зибера. Как известно, Маркс был лучшим знатоком истории экономической мысли своего времени. В России 1870-х – первой половины 1880-х гг. лучшим специалистом в этой области был Зибер, который не просто прекрасно знал работы старых экономистов, но и умело использовал их в полемике с противниками Маркса. Чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с уникальным научным аппаратом, представленным в работах Зибера. С середины 1880-х гг. эту эстафету подхватывает Плеханов, который сформировался как идеолог и теоретик марксизма не в последнюю очередь под влиянием Зибера.

Начиная с 1890-х гг. в России все более широкое распространение получает теория предельной полезности, а рассматриваемая с позиций маржинализма теория трудовой стоимости уже не представлялась столь убедительной, как раньше. В начале XX в. начались попытки примирения этих двух теорий, встретившие мощное противодействие противников трудовой теории стоимости. Дискуссии между представителями этих двух течений были прерваны в 1917 г., когда в условиях триумфального шествия марксизма в России работы Зибера вновь оказались в центре внимания советских экономистов.

Место Зибера в истории марксизма и революционного движения на Украине и в России

Д. Наумов[114]

Наша характеристика Зибера как марксиста, вытекающая из критического рассмотрения его работ, в основном совпадает с той оценкой, которая давалась до недавнего времени Зиберу в марксистской литературе по истории марксизма и рабочего революционного движения в бывшей России и на Украине.

В этой литературе до недавнего времени Зибер рассматривался как предтеча легального марксизма или как легальный марксист. Все исследователи-марксисты, писавшие о Зибере, подчеркивали его огромное значение как последователя и популяризатора экономического учения Маркса. Но в то же время они отмечали, что Зибер не понял революционной сути и содержания Марксовой теории, что он был эволюционистом. Так, Плеханов еще в 1897 г. в своей брошюре «Новый поход против русской социал-демократии» писал: «Зибер был восторженным последователем и нередко вполне верным истолкователем Маркса. Но если бы какой-нибудь литературный молодец стал вследствие этого называть его социал-демократом, то подобного молодца просто обозвали бы пустым и вздорным доносчиком»[115].

Эту характеристику, данную Плехановым, нужно понимать, конечно, не в том смысле, что Зибер не был формально членом социал-демократической партии; не об этом речь идет у Плеханова, a, как видно из всего контекста, Плеханов под социал-демократом в данном случае понимает революционного марксиста, такого марксиста, который понял революционную сущность учения Маркса. В этом именно смысле Плеханов противопоставляет социал-демократов легальным марксистам, то есть тем, которые «не выходят за пределы мирного (курсив Плеханова. – Д. Н.) решения общественных вопросов». По Плеханову, Зибер не понимал классово-революционного содержания учения Маркса, не был революционером на практике.

Аналогичную с Плехановым характеристику Зибера дает П. Орловский в статье, написанной им в 1908 г., утверждая, что Зибер «не понял критической и революционной стороны учения Maркса»[116]. Такую же характеристику Зибера дает в целом ряде своих работ и Л. Дейч[117].

Подобным же образом характеризуют Зибера Ваганян и Товстуха[118].

Наряду с характеристикой Зибера как легального марксиста, мы встречаем в литературе также и другие характеристики, изображающие Н. И. Зибера правоверным и последовательным революционным марксистом, являющимся основоположником революционного марксизма в России и на Украине. Такая оценка давалась раньше преимущественно исследователями-немарксистами. В последнее время такая характеристика Зиберу дается на Украине и некоторыми марксистами.

Насколько нам известно, первым провозгласившим Зибера правоверным (то есть ортодоксальным. – Д. Н.) марксистом является Л. Клейнборт. В своей статье о Зибере, напечатанной в 1904 г., он объявляет Зибера «самым ранним правоверным последователем Маркса»[119]. Этот же тезис Клейнборт повторяет и в своей брошюре о Зибере. Для доказательства «правоверности» Зибера он приводит следующее соображение: «Даже в пору самого решительного отмежевания от легального марксизма Зибер не был заподозрен в прегрешениях против Маркса, в какой-либо марксистской непоследовательности»[120]. (Клейнборт не совсем в курсе дел. Как мы видели, Плеханов как раз и «заподозрил» Зибера в марксистской непоследовательности. – Д. Н.). Не совсем, правда, ясно, что понимает Клейнборт под «правоверным марксистом». Он, очевидно, считает, что можно быть «правоверным марксистом» и не понимать сущности классовой борьбы, стоять на надклассовой точке зрения, не понимать роли пролетариата как движущей силы революции и быть чуждым политической борьбе. По крайней мере, Клейнборт в этой же брошюре подчеркивает, что Зибер как раз этого-то и не понимал и что идея политической борьбы была ему чужда[121].

Другой буржуазный исследователь, проф. Миклашевский, объявил Зибера «родоначальником русской социал-демократии». В другом месте он называет Зибера «родоначальником русского марксизма»[122].

Родоначальником марксизма в России и «правоверным-последовательным» марксистом считает Зибера также и Овсянико-Куликовский[123].

М. Грушевский в исследовании о социалистическом движении на Украине провозглашает Зибера основоположником украинского марксизма. О Зибере и его роли в социалистическом движении Украины Грушевский пишет: «Я вважаю його началоположником украiнського марксiзму, Зiбер почав свою дiяльнiсть в цiм напрямi безпосредньо по виходi Марксового „Капiталу“ i, без сумнiву, дуже багато зробив в цiм дiлi»[124]. Основоположником «русско-украинского марксизма» считает Зибера и проф. Слабченко[125].

Этот взгляд на Зибера как на основоположника марксизма в России и на Украине позаимствовал у Грушевского, Слабченко и других проф. Яворский. Так, М. Яворский свою работу «Нариси з історіі революційноі боротьби на Украіні» (т. II, ч. 1.), вышедшую в 1928 г., посвящает «пам’яти Миколи Iвановича Зібера, основоположника марксізму на Украіні». Вслед зa Яворским и П. Демчук считает Зибера основоположником марксизма. Он заявляет: «Не Плеханів, a тільки Зібер перший підніс прапор марксізму, і саме наукового марксізму в Росіі і на Украіні»[126].

Начало революционного марксизма в России связывалось с именем Плеханова, который был одним из организаторов группы «Освобождение труда», этой первой организационной ячейки российской социал-демократии, и который первый достаточно четко формулировал значение марксизма как теории пролетарской революции и роль пролетариата как основной революционной силы.

П. Демчук оспаривает это общепризнанное значение Плеханова и отдает пальму первенства – вслед за Миклашевским, Овсянико-Куликовским, Грушевским и Яворским – Зиберу.

Конечно, можно отстаивать точку зрения, идущую вразрез с господствующими в литературе взглядами, если для этого есть достаточные основания, если обнаружены новые факты, новые данные, позволяющие эту новую точку зрения обосновать. Имеет ли это место в данном случае? Рассмотрим этот вопрос более подробно.

Прежде всего нужно условиться, что следует понимать под «правоверным марксистом» и кого можно считать основоположником марксизма. Если проф. Миклашевский и другие буржуазные исследователи объявляют Зибера основоположником марксизма в России и на Украине, то они не понимают, в чем заключается сущность марксизма. По их мнению, всякий сторонник трудовой теории стоимости, теории эксплуатации, всякий экономический материалист является «правоверным» марксистом. С точки же зрения революционного марксизма настоящим марксистом не является тот, кто не понимает и не признает учения о классовой борьбе, роли пролетариата как основной революционной силы, не видит в марксизме учения о пролетарской революции и диктатуре пролетариата.

Естественно, что развитие марксизма в его правильном понимании может иметь место только там и тогда, где и когда есть объективные условия для возникновения и развития рабочего революционного движения, где учение Маркса может быть воспринято как классовое учение.

Понятно далее, что действительным марксистом может быть только тот, кто становится на точку зрения пролетариата, кто в марксизме видит, прежде всего, теорию революционной борьбы пролетариата.

Конечно, и в бывшей России, и на Украине, как и в других странах, развитие марксизма проходит через ряд этапов, выкристаллизовавшись как революционная теория, как могучее орудие победоносной борьбы пролетариата зa социалистический строй в ленинизме.

На первых порах своего появления и развития марксизм в России и на Украине еще не свободен от некоторых пережитков мелкобуржуазного, домарксистского социализма. Тем не менее с того момента, когда была осознана и выдвинута роль рабочего класса в революционном движении и понято учение Маркса как учение о классовой пролетарской борьбе, с того момента, как это учение признавалось приложимым и к России, можно говорить о возникновении в России и на Украине революционного марксизма; и те, которые впервые эти положения поняли, формулировали их и проводили в жизнь, и могут быть признаны основоположниками марксизма в России или на Украине.

До этого момента можно говорить лишь о приверженцах и пропагандистах отдельных частей Марксова учения, можно говорить о распространении среди представителей «образованного общества» идей марксизма, об интересе к Марксу и его произведениям и т. д. Можно назвать, с рядом оговорок, таких приверженцев и пропагандистов марксистами. Но нельзя считать основоположниками марксизма тех, которые не видели и не понимали в марксизме его революционной и классовой сущности, которые в марксизме видели продолжение и усовершенствование классической политической экономии – и только. Конечно, это нисколько не умаляет огромной исторической заслуги и значения тех, которые первые пропагандировали экономическое учение Маркса, это не лишает их весьма почетного места в истории развития марксизма; но, излагая и освещая исторические факты, необходимо давать им правильную оценку, сохранить правильную историческую перспективу.

М. Яворский, провозгласивший Зибера основоположником марксизма на Украине, не понимая, что такое марксизм, и не изучив работ самого Зибера, пытается обосновать свою оценку Зибера как основоположника марксизма на Украине на основании исследования роли Зибера в рабочем революционном движении Украины семидесятых-восьмидесятых годов. Он при этом сообщает целый ряд весьма любопытных и интересных сведений о революционной деятельности Зибера. Однако эти сведения носят скорее характер гипотез и предположений автора, чем научно установленных фактов.

Так, М. Яворский утверждает, что Зибер основал в Киеве в 1870 г. марксистский кружок, которым он руководил[127], что Зибер защищал идею самостоятельной роли рабочего класса в процессе капиталистического развития России[128], что Зибер «знав і засвоів собі й теорію Маркса про боротьбу кляс та про ролю пролетаріяту в цій боротьбі»[129], что Зибер не ограничивался теоретической пропагандой учения Маркса, но «він не менше послідовно, не тільки принагідно, брався й за практичну пропаганду цього вчения»[130]. Далее проф. Яворский декларирует, что не только Драгоманов и все члены киевской и одесской «Молодой громады» вышли из школы Зибера, но эта же школа Зибера «міцно захоплювала собою й робітничі маси, починаючи з того часу, коли Зибер став працювати серед киівського та, околишнього робітництва»[131].

Как видим, М. Яворский сообщает о Зибере и его деятельности такие сведения, которые действительно дают основания объявить Зибера революционным марксистом и руководителем рабочего движения на Украине. В самом деле, оказывается, что Зибер был не только последователем и пропагандистом экономической теории Маркса, но он прекрасно понимал значение практической революционной борьбы, знал, что основной революционной силой при капитализме является пролетариат; сам Зибер организовывал рабочий класс Украины и руководил его революционным движением. Зибер, оказывается, основал целую марксистскую школу на Украине; все рабочие организации, которые возникали в Киеве, Одессе и Харькове, сформировались под непосредственным влиянием и руководством Зибера и т. д. и т. д. И тов. Демчук, принявший на веру все эти «откровения» проф. Яворского, имеет как будто все основания негодовать по поводу того, что некоторые исследователи рисуют Зибера человеком нереволюционного действия[132].

Однако когда любознательный читатель новых «откровений» М. Яворского интересуется узнать, откуда же Яворский почерпнул такие интересные сведения, на чем он как исследователь-историк базирует эту характеристику Зибера как революционера, читателю приходится только разводить руками и сожалеть, что источник этих сведений является секретом «изобретателя». Проф. Яворский не счел возможным поделиться с читателями, откуда он почерпнул такие интересные и важные факты. Но в науке, особенно исторической, верить на слово автору как будто не принято.

Справедливость требует сказать, что М. Яворский приводит и некоторые доказательства своих утверждений, он указывает некоторые источники, откуда он почерпнул интересующие нас факты и материалы. В качестве доказательства того, что Зибер понимал роль рабочего класса в революционном движении, защищал эту идею и пропагандировал ее среди рабочих Киевских железнодорожных мастерских, не будучи при этом, правда, свободным от некоторых пережитков лассальянства, М. Яворский приводит тот факт, что Зибер организовал в 1868 г. Киевское потребительское общество. Проф. Яворский так и пишет: «Як зразок тіеі пропаганди (пропаганды среди рабочих идеи самостоятельной роли пролетариата. – Д. Н.) треба згадати хоч би те, що М. I. Зібер, ідучи за Ласалем, вже 1868 року зорганізував Киівське споживче товариство, маючи на увазі втягти в нього не тільки киiвське робітництво, але й з інших міст, став сам навіть головою першоі управи цього товариства, доки зневірівся в ньому, коли виявилося, що воно фактично заповнено киівською інтелігенціею, a не робітниками»[133].

Однако подобное доказательство нисколько не содействует возрастанию доверия читателя к открытиям М. Яворского, а вызывает еще больше недоумений. В самом деле, с каких пор историки стали трактовать участие в организации потребительских обществ как проявление пропаганды идей самостоятельной роли пролетариата в революционном процессе? Проф. Яворскому, как историку Украины, должно быть известно, что первое потребительское общество на Украине было организовано в Харькове в 1866 г., что пионерами потребительской кооперации на Украине были М. Баллин и В. Козлов. Почему же и их не объявить тоже основоположниками марксизма на Украине? М. Яворский далее просто спутал производственные ассоциации и потребительские общества. Лассаль отстаивал, как известно, идею рабочих производственных ассоциаций, а не потребительских кооперативов; видеть же в организации потребительского общества пропаганду идей самостоятельной роли рабочего класса в борьбе за его освобождение по меньшей мере странно.

Проф. Яворскому, как исследователю революционной деятельности и роли Зибера, должны были бы быть известны печатные работы Зибера, по крайней мере те, в которых он высказывает свое отношение к тем событиям, о которых М. Яворский пишет. Речь идет в данном случае о статье Зибера «О потребительских товариществах», напечатанной в «Киевском телеграфе» за 1869 г., № 22 от 19 февраля. В этой статье, в которой Зибер критикует устав Киевского потребительного общества и излагает свою точку зрения по вопросу о политике цен и распределении прибылей потребительного общества, он ни слова не говорит ни о Лассале, ни о производственных ассоциациях, ни о значении потребительных обществ для рабочих. Вместо этого он говорит о практике рочдейлских пионеров, о практикуемой в Англии и Германии политике кооперативных цен, o выгодах потребительского общества для пайщиков и покупателей и т. д. Иначе говоря, Зиберу, как это видно из его статьи, и в голову не приходило связывать организацию потребительского общества с марксизмом, с лассальянством, с пропагандой марксизма или лассальянства среди киевских рабочих; речь шла у Зибера об организации обыкновенной «потребиловки», которые на Западе в то время были уже довольно распространены и интерес к которым был уже в тогдашней России среди широких групп так называемого культурного общества достаточно велик. Достаточно указать, что уже с 1860 г. в русской периодической печати появляется ряд статей о кооперации, что еще до организации Киевского потребительского общества подобные общества были созданы в Риге, в Харькове, в Николаеве.

Совершенно непонятно далее, откуда Яворскому известно, что Зибер имел в виду втянуть в Киевское потребительное общество не только киевских рабочих, но и рабочих из других городов.

Из статьи Зибера этого совершенно не видно; он в этой статье ни слова не говорит о рабочих; из истории же развития кооперации на Украине известно, что Киевское потребительное товарищество по своему уставу и составу членов никогда не было рабочим кооперативом. Непонятно далее, как это случилось, что Зибер, имевший в виду втянуть в потребительное общество рабочих Киева и других городов и ставший для этого председателем правления общества, вдруг в один прекрасный день увидел, что в обществе нет рабочих, что оно заполнено интеллигенцией. Ведь для того, по Яворскому, Зибер и стал во главе правления, чтобы проводить определенную линию на организацию вокруг «потребиловки» рабочих; почему же это он сгруппировал вокруг нее не рабочих, a интеллигенцию? Не гладко как-то выходит…

Не меньшее недоумение вызывает и заявление М. Яворского, что хотя под влиянием неудачи с организацией рабочих вокруг потребительного общества в Киеве у Зибера и исчезли идеи лассалевской кооперации, но что он к этим идеям как будто еще раз вернулся в восьмидесятых годах, «пишучи, статтю про фабричне законодавство Великобританіі та одночасне „Возражение на экономическое учение Лассаля“»[134]. К сведению проф. Яворского, доводим, что статьи «Возражение на экономическое учение Лассаля» Зибер никогда не писал. М. Яворский, очевидно, спутал Лассаля и Джона Стюарта Милля, так как Зибер действительно написал статью «Возражение на экономическое учение Джона Стюарта Милля». В статье же Зибера «Фабричное законодательство Великобритании» ни одна строчка не дает повода говорить о приверженности или неприверженности Зибера к идеям Лассаля.

Что касается действительного отношения Зибера к лассалевской идее производственных ассоциаций, то Зибер в своей статье «Немецкие экономисты сквозь очки г. Б. Чичерина» определенно отрицательно высказывается по поводу этой идеи. Зибер совершенно правильно критикует в этом вопросе Лассаля, замечая, что в условиях капитализма производственные ассоциации рабочих должны будут подчиняться всем экономическим законам капитализма; такие ассоциации либо погибли бы, не будучи в состоянии конкурировать с частнокапиталистическими предприятиями, либо превратились бы сами в чисто капиталистические предприятия с наемными рабочими[135]. Это критическое замечание Зибера показывает, что по вопросу о производственных ассоциациях никаких «остатков лассальянства» у него не было.

Как на литературные источники, откуда Яворский черпает данные о революционной деятельности Зибера, он ссылается на воспоминания Драгоманова о Зибере и на вступительную статью проф. Слабченко к «Очеркам первобытной экономической культуры» Зибера. На основании воспоминаний Драгоманова Яворский и пишет о марксистском кружке Зибера и o школе Зибера. Из статьи Слабченко Яворский, очевидно, заимствовал данные о революционной работе Зибера среди киевских рабочих.

Так, проф. Слабченко пишет: «По-видимому, Н. И. (Зибер. – Д. Н.) не ограничивался одной теорией; сохранились сведения (курсив, как и дальше, наш. – Д. Н.) об его участии в работе в железнодорожных мастерских; ходили слухи о связи Зибера с чигиринскими бунтарями. Однако данными устанавливаются факты только личных знакомств»[136].

Проф. Слабченко говорит о слухах и сведениях, не подтвержденных фактическими данными; Яворский же эти самые слухи выдает за исторические факты. Вообще проф. Яворский, заимствовавший из этой статьи проф. Слабченко ряд сведений о деятельности Зибера, оказался в данном вопросе гораздо менее осторожным в своих выводах, чем проф. Слабченко. Так, проф. Слабченко приводит факт участия Зибера в организации Киевского истребительного общества в качестве доказательства того, что «Зибер не отказывался от общественной деятельности». Проф. Яворский этот самый факт, как мы видели, рассматривает как подтверждение того, что Зибер отстаивал точку зрения самостоятельной революционной роли пролетариата и что он вел революционную работу среди рабочих.

Что касается воспоминаний Драгоманова, дающих основание М. Яворскому писать о марксистском кружке Зибера и о школе Зибера, то в данном случае Яворский также сделал несколько поспешный вывод. Драгоманов действительно рассказывает о том, что Зибер читал в кружке реферат о «Капитале» Маркса. Однако из этого никак нельзя сделать вывод о существовании в то время в Киеве марксистского кружка и о руководстве Зибера этим кружком.

Действительно, Драгоманов в своей автобиографии рассказывает, что студенческие беспорядки, имевшие место в 1869 г. в Петербурге, нашли отклик также среди киевского студенчества. Началось движение в пользу требований студенчеством корпоративных прав и в пользу организации касс, столовых и т. д. Драгоманов старался воздействовать на студенчество в направлении отвлечения его активности от интересов политической жизни на путь организации кружков самообразования и изучения Украины. Драгоманов дальше сообщает, что киевское студенчество решило не подавать никаких петиций о студенческих корпоративных правах, a организованные тайные студенческие корпорации занялись больше кассами и столовыми, чем самообразованием и изучением родного края. Но все же с того времени появилось несколько кружков, преследовавших цели самообразования и изучения Украины. В один из таких кружков был приглашен и он (Драгоманов. – Д. Н.); в этом кружке он прочитал реферат о положении женщины в украинской народной семье. Далее он пишет: «3 инших рефератів у кружку тямлю виклад „Капіталу“ Маркса недавно кiнчившим студентом, опісля моім близьким другом – Н. Зибером»[137].

Как видим, сообщение Драгоманова не дает никакого основания говорить об этом кружке как о марксистском так же, как и о руководстве Зибера этим кружком. Объявлять этот кружок марксистским и участников этого кружка – учениками… школы Зибера можно только при наличии… необычайно богатой фантазии, когда вымысел принимается за быль и действительность, и при полном непонимании, что такое марксизм.

В цитируемой нами работе М. Яворского, в которой он уделяет очень много места Зиберу и которую посвящает памяти Зибера, Яворский не указывает больше никаких источников, откуда он черпает данные о революционной деятельности Зибера. Однако ему известны и другие материалы, рисующие роль Зибера в революционном движении Украины того времени. На один из таких источников он ссылается, правда, не в связи с выяснением роли Зибера, a в другой своей работе – в статье «Емський акт 1876 р.», напечатанной в журнале «Прапор марксизму» № 1 за 1927 г. и № 1 зa 1928 г. Источник этот – показания Веледницкого, Курицына, Богославского и Гольденберга, на основании которых III отделение и дает характеристики ряда деятелей того периода. В своих показаниях Веледницкий и Богославский, между прочим, сообщают, что с 1874 по 1876 г. член Киевской громады Волков содержал «коммунистическую квартиру», которая была «питомником нигилизма». В этой квартире Зибер читал перед аудиторией – «молодежью обоего пола» – «курс социалистической политической экономии по Карлу Марксу, сочинение которого переведено им с этой целью на русский язык»[138].

А на основании сообщения провокатора Курицына департамент полиции так характеризует Зибера: «Принадлежит к числу видных деятелей социально-революционной партии за границей»[139].

Эти данные как будто дают действительное основание говорить о марксистском кружке Зибера и об активном участии Зибера в революционном движении Украины того времени. Однако этот источник вряд ли может быть признан в данном случае хоть в какой бы то ни было мере доброкачественным. И действительно, авторы примечаний к этой записке, напечатанной в «Былом», – А. А. Русов и Ф. К. Волков, видные деятели Старой громады и украинофильского движения вообще, – указывают на ряд небылиц и неточностей, сообщаемых в этой записке. Эти небылицы они объясняют следующим образом: «Веледницкий, совершенно глупый болтун, никогда не бывавший в сколько-нибудь близких сношениях не только со Старой громадой, но и с украинской молодежью, показывал все, что когда-нибудь урывками слышал от других, без толку, все путая и перемешивая»[140].

О Богославском авторы примечаний говорят, что он давал свои показания в виде «откровенных признаний», которые от него – приговоренного к смертной казни – охранники требовали. Он давал свои показания в чрезвычайно преувеличенно компрометирующих красках, особенно о лицах, которые находились уже «вне черты досягаемости». Ввиду всего этого авторы примечаний характеризуют эту записку как документ «чрезвычайно односторонний, с явной тенденцией выставить деятельность известных лиц в возможно более ярком свете и приписать им то значение, какого они в действительности не имели»[141].

И действительно, по поводу тайной «нигилистической квартиры», о которой говорит записка департамента полиции и где Зибер читал курс социалистической политической экономии, авторы примечаний, Русов и Волков, замечают, что это была попытка устройства частных женских курсов. На этих курсах Волков читал физику и химию, Драгоманов – всеобщую историю, Зибер – политэкономию и Антонович – историю Украины. Как видим, этот «питомник нигилизма» представлял собою культурницкую организацию в духе культурнического характера деятельности Старой громады, состоявшей, по свидетельству авторов примечаний – Русова и Волкова, из университетской и вообще учено-литературной среды, по большей части, – по характеристике авторов примечаний, – из катедер-социалистов.

Таким образом, М. Яворский не подтверждает своей характеристики Зибера ни фактами, ни ссылками на источники. И мы никак не можем согласиться с проф. Оглоблиным, который, правда, указывает, что ряд утверждений Яворского им не обоснован, но в то же время считает, что материал, собранный Яворским, свидетельствует, что Зибер был активно связан с рабочим революционным движением и был руководителем рабочего движения Украины семидесятых годов.[142]

К сожалению, вопреки мнению проф. Оглоблина, таких данных М. Яворский как раз и не приводит, и поэтому все его утверждения об участии Зибера в рабочем революционном движении носят характер догадок и предположений автора, a не вытекают из фактического материала.

Следует вообще указать, что историк Украины, «марксист» Яворский в области изучения истории марксизма на Украине обнаружил необычайную беспечность. Яворский не ограничивается «откровениями» вроде того, что Зибер был основоположником марксизма, организатором и руководителем рабочего революционного движения на Украине. Он с не меньшим «знанием дела» и с не меньшей решительностью заявлял, что и… Антонович, и Драгоманов были марксистами и пропагандировали на Украине марксизм с университетских кафедр. Так, он писал: «Пропагандистами марксизма из университетских кафедр являются в Киеве Антонович и Зибер в Харькове. Рядом с ними выступает Драгоманов, учитель Зибера»[143].

Такого невежества Яворского в области знаний истории марксизма не мог стерпеть даже такой «марксист», как профессор М. Слабченко. Слабченко разъясняет Яворскому, что Зибер никогда в Харьковском университете не работал и, следовательно, не мог пропагандировать марксизм в Харькове с университетской кафедры; что Антонович был очень далек от марксизма, a Драгоманов «лише наближався до революційнэго марксизму»[144]. Утверждение Слабченко, что Драгоманов «наближався до революційнэго марксизму», так же верно, как и утверждение Яворского, что Антонович пропагандировал марксизм с университетской кафедры. И эти утверждения Яворского показывают, что он не понимает, что такое марксизм, что он искажает действительную историю марксизма и рабочего движения на Украине.

Извращение со стороны Яворского исторического хода развития марксизма на Украине, так же как и хода развития классовой борьбы и революционного движения на Украине, не являются случайными ошибками и результатом только недопустимой научной неряшливости и незнания фактов, о которых он пишет. Эти извращения связаны со всей схемой Яворского и вытекают из его антипролетарской, антимарксистской идеологии, из его кулацко-шовинистической концепции исторического процесса на Украине. Яворский во что бы то ни стало хочет изобразить откровенных идеологов украинской буржуазии марксистами, точно так же как в его изображении украинская буржуазия выступает гегемоном в революции 1905 и 1917 гг.[145]

Если М. Яворский не приводит материалов, подтверждающих его характеристику Зибера, то в то же время ряд фактов и источников говорит как раз противоположное утверждению М. Яворского, a именно, что Зибер не понимал и не признавал значения классовой революционной борьбы пролетариата, не принимал участия в этой борьбе, как и не понимал революционного содержания марксизма.

Мы уже видели, что Плеханов характеризовал Зибера как не социал-демократа, то есть не революционера, не сторонника классовой революционной борьбы пролетариата. Еще резче отзывается о Зибере как революционере Л. Дейч на основании фактов, сообщенных ему Фесенко, Плехановым и др. Так, в своей характеристике И. Фесенко Л. Дейч рассказывает о встречах Фесенко с Зибером в Киеве. Фесенко был знаком с произведениями Маркса, был страстным проповедником взглядов Маркса, но оставался народником в своей практической революционной деятельности, возлагая очень большие надежды на революционность сектантов, которых он считал наиболее восприимчивыми к социалистической агитации. Очутившись в 1874 г. в Киеве, Фесенко часто вел беседы с Зибером, но между ними были большие разногласия, о которых Фесенко и сообщал Дейчу. Эти разногласия происходили между ними по вопросу о практической революционной деятельности. Зибер, по словам Дейча, основанным на рассказах Фесенко, отрицал необходимость практической революционной борьбы, так как, по его убеждению, капиталистический процесс сам собою неизбежно должен привести к его собственной гибели. Зибер поэтому не придавал никакого значения ни классовой борьбе пролетариата, ни деятельности рабочих партий. Исходя из отрицания практической революционной борьбы, Зибер относился иронически к «хождению в народ»[146].

Такую же характеристику Зибера дает Л. Дейч и на основании сообщений Плеханова. Рассказывая о встречах Плеханова с Зибером за границей, в Берне, в 1882 г., Дейч сообщает, что из своих встреч и бесед с Зибером Плеханов вынес неблагоприятное отношение к Зиберу; об этом Дейчу рассказывал впоследствии Плеханов при встрече с ним в Женеве. Это неблагоприятное отношение Плеханова объяснялось отрицанием Зибером практической революционной борьбы. Зибер считал, что, достигнув известной степени развития, капитализм сам собой падет и будет заменен социализмом. Поэтому он отрицал всякую классовую борьбу пролетариата, не признавал необходимости развивать самосознание рабочих и высмеивал революционную деятельность[147].

Эта характеристика, данная Зиберу двумя разными лицами в разные периоды его деятельности, в основном совпадает; она рисует Зибера, как катедер-марксиста, не признававшего революционной борьбы пролетариата и не принимавшего в ней участия. Аналогично отзывается о Зибере и П. Б. Аксельрод в воспоминаниях о своих встречах с ним. В своем письме к Плеханову от 30 февраля 1903 г. Аксельрод пишет, что впервые он услышал вполне определенное осуждение народнических взглядов на капитализм и общину из уст Зибера. Однако Зибер ничего не мог сказать ему по вопросу, что же должны делать русские социалисты? «Вывод, – пишет Аксельрод, – получается такой: крестьянство предоставить на волю исторической стихии, а самим сделаться либералами или же совсем сидеть сложа руки. Такой вывод, разумеется, ничего общего с марксизмом не имеет»[148]. Если этот вывод и сделан самим Аксельродом, a не Зибером и носит на себе, безусловно, следы субъективной оценки взглядов Зибера Аксельродом, то во всяком случае из этого письма видно, что Зибер не противопоставлял народническому социализму революционный марксизм как теорию и программу практической революционной борьбы пролетариата, a отвергал народничество, исходя, очевидно, из тех же положений, из которых исходили впоследствии легальные марксисты.

Что Зибер вообще не принимал непосредственного участия в революционном движении, свидетельствуют также воспоминания Овсянико-Куликовского, близкого друга Зибера. В своих воспоминаниях Овсянико-Куликовский рассказывает о том, что Зибер в 1881 г. собирался ехать в Россию, но боялся репрессий со стороны царского правительства. Встретившись с Овсянико-Куликовским в Париже в 1881 г., Зибер и высказал ему опасения, что в случае его возвращения в Россию его могут посадить в тюрьму, a то и повесить. Овсянико-Куликовский передает следующий происходивший между ними по этому поводу диалог. По поводу опасений Зибера Овсянико-Куликовский возразил ему: «За что, помилуйте: ведь вы не революционер, не эмигрант, ни в чем не замешаны». «Да просто за направление, за образ мыслей, за дружбу с Драгомановым, за знакомство с эмигрантами», – ответил ему на это Зибер[149].

Этот диалог свидетельствует, что Зибер ни во время своего пребывания на Украине, ни за границей не был непосредственно связан с революционным движением, не принимал в нем участия, a связь его с революционными кругами ограничивалась только личными знакомствами. Об этом свидетельствует указание Овсянико-Куликовского, что Зибер не революционер и ни в чем не замешан, а также и ответ самого Зибера. Если б утверждения М. Яворского о роли Зибера в революционном движении семидесятых-восьмидесятых годов на Украине хотя бы в некоторой мере соответствовали действительности, опасения Зибера были бы достаточно основательны и приведенный диалог был бы совершенно невозможен.

Можно, наконец, сослаться еще на один источник, вполне заслуживающий доверия в данном вопросе, источник, который также указывает на то, что Зибер не был человеком революционного действия; этим источником являются письма Драгоманова. В одном из своих писем к Малышинскому – инициатору и организатору «Вольного слова» – Драгоманов весной 1882 г., сообщая о согласии Куликовского, Жебунова и др. сотрудничать в газете, пишет, между прочим, о Зибере следующее: «Вот с Зибером беда! Писать-то он обещал, да так неопределенно. Первое – что он-таки боится (он вообще ужасно мнителен), боится скомпрометироваться перед правительством, a второе – он вообще ужасно субъективен – никак не может войти сразу в положение, которое сложилось не под его глазами, a третье – теперь он как-то совсем расстроен нервами, так что все эти пороки дошли до максимума»[150].

Эта боязнь Зибера скомпрометировать себя в глазах царского правительства своим участием в «Вольном слове» свидетельствует, несомненно, о том, что, по мнению самого Зибера, он не был скомпрометирован как революционер перед правительством своей прошлой деятельностью, иначе говоря, что ему нельзя было предъявить обвинение в активной революционной деятельности.

Таким образом, отсутствие данных об участии Зибера в революционном и рабочем движениях (ведь нельзя же считать данными слухи, o которых пишет проф. Слабченко, и предположения проф. Слабченко и Яворского), целый ряд указаний лиц, близких к Зиберу и сталкивавшихся с ним, o неучастии Зибера в революционном движении и о его отрицательном отношении к нему – все это подтверждает наш вывод, сделанный на основании исследований его литературных работ, что Зибер не был марксистом-революционером, что он не связывал марксизм с практической революционной борьбой, что он воспринимал марксизм крайне односторонне, что из марксизма он выбросил его революционный материалистически-диалектический метод, его революционно-классовое содержание, оставив экономическое учение Маркса только как исправленное и усовершенствованное рикардианство.

Такова была в семидесятых годах социально-экономическая обстановка в России и на Украине, что непосредственно применять марксизм как теорию практической революционной борьбы не было необходимых условий. К тому же Зибер и по натуре своей не был революционером, человеком революционного действия. Зибер – типичный ученый академического типа. Таким рисуют Зибера хорошо знавшие его профессора Романович-Славатинский и А. И. Чупров.[151] «Зибер, – пишет Чупров, – представлял собою чистейший тип ученого. Все его работы и помыслы были сосредоточены исключительно на изучении любимой науки и на учено-литературных трудах». И вопреки утверждению М. Яворского и др., в истории марксизма и рабочего революционного движения на Украине Зибер не занимает места основоположника марксизма, организатора и руководителя первых марксистских рабочих кружков. Зибер занимает в истории марксизма совершенно другое место: ему принадлежит роль первого легального марксиста бывшей России, предтечи легальных марксистов 90-х гг.

Было бы, однако, неправильно отрицать огромное значение Зибера в истории марксистской экономической мысли на Украине и в России. Зибер – этот выдающийся ученый с крупным аналитическим умом – посвятил всю силу своего ума и таланта, всю свою научно-литературную деятельность исследованию и пропаганде марксистской экономической теории. Одно это, особенно для семидесятых-восьмидесятых годов прошлого столетия, имеет огромнейшее значение и является величайшей заслугой Зибера перед марксизмом.

Н. И. Зибер – Микола Зiбер – Niclaus Sieber. Швейцарец как первопроходец марксизма в России

А. Каппелер[152]

«Зибер, Николай Иванович, магистр политической экономии, доцент по кафедре политической экономии и статистики, надворный советник, сын швейцарского подданного, православного исповедания, родился в Таврической губернии в 1844 г.» – такую характеристику Зибера находим в Биографическом словаре профессоров и преподавателей Киевского университета, изданном в 1884 г.[153]«Экономист, сын швейцарского подданного и малороссиянки» – так начинается обстоятельная статья о нем в русском Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона (1894). Далее в ней указывается, что Карл Маркс «нашел себе в З.[ибере] лучшего истолкователя и популяризатора в русской литературе»[154]. «Известный экономист… избран доцентом Киевск. ун-та, а в 1873 г. профессором по кафедре политич. экономии. <…> Один из первых марксистов в России» – так кратко сообщает о нем биографический словарь «Деятели революционного движения в России» (1930)[155].

Во всех трех изданиях Большой советской энциклопедии можно найти следующие характеристики Н. И. Зибера: «Радикальный публицист и экономист, первый в России популяризировавший Маркса. <…> Оставаясь по существу бурж. радикалом, З. занимает, однако, видное место в истории русского марксизма…» (1-е изд. 1933 г.); «Известный русский экономист. В 1873–75 был доцентом, затем профессор кафедры политич. экономии и статистики Киевского университета. <…> Не будучи марксистом и революционером, З. высоко оценивал экономич. труды К. Маркса, стремился изложить их и популяризировать» (2-е изд. 1952 г.); «Русский экономист, один из первых популяризаторов и защитников экономического учения К. Маркса в России… профессор… Киевского университета… революционная сущность марксизма осталась чуждой З.[иберу]» (3-е изд. 1972 г.)[156].

«Выдающийся экономист и социолог швейцарско-украинского происхождения, видный деятель украинской общественной жизни 1870–1880 гг. Член Киевской громады… Профессор политической экономии Киевского университета» – так пишет о Зибере Энциклопедия украиноведения, вышедшая в 1959 г. на Западе[157]. Наконец, в краткой энциклопедии Украины, изданной в 1971 г. в Канаде, указывалось: «Первый университетский профессор-марксист не только на Украине и в России, но, вероятно, во всем мире. Украинофил…»[158].

Начиная с его времени и вплоть до современности поражает то постоянство, с которым Зибер упоминается в энциклопедиях самых разных направлений, причем чаще всего в положительном смысле, несмотря на все революции и переоценки ценностей. Только в швейцарских энциклопедиях он не упоминается. С другой стороны, достойно внимания то, как различно он характеризуется. Был он русским, украинцем или швейцарцем? Указания на его национальную принадлежность в энциклопедиях менялись со временем: от донациональной точки зрения в 1884 г., до национальной в 1894 г., а потом интернациональной в 1930 и 1933 гг. и в конце концов до определения его русской национальности в 1952 и 1972 гг. или украинской в 1955 и 1971 гг.

В общем, все были едины только в том, что Зибер был экономистом. Но был ли он профессором или доцентом политической экономии? И что еще важнее, был ли он марксистом, или буржуазным радикалом, или даже украинским националистом? Кем же был этот Николай Иванович Зибер (или Микола Зiбер, или Niclaus Sieber)?

Вначале я хочу на основе имеющихся неполных материалов обобщить все то, что известно о его жизни и затем дополнить это некоторыми замечаниями о его научных трудах.

I

Н. И. Зибер, или, согласно метрической книге общины Флунтерн под Цюрихом, Никлаус Зибер [Niclaus Sieber], родился 10 марта 1844 г. по старому стилю в Судаке в Крыму[159]. Его отец Иоганнес Зибер (1791–1860) – химик по образованию, житель Флунтерна, эмигрировавший в 1830-х гг. в Россию, жил сначала в Нижнем Новгороде, а затем перебрался в Таврическую губернию, которую предпочитали заселять немецкие и швейцарские колонисты. Что касается матери Зибера Анне Фирфорт [Anne Fierfort], то уже среди современников не было единства взглядов на ее национальность. Была ли она украинкой или «полуфранцуженкой, полурусской»[160]? Во всяком случае, согласно упомянутой выше метрической книге, она была французской гражданкой и, вероятно, ее мать была украинкой. Видимо, она была православной, потому что ее сын также был православного исповедания, хотя в течение всей своей жизни он оставался швейцарским подданным.

Никлаус Зибер окончил гимназию в Симферополе и с 1864 г., получив стипендию, учился на юридическом факультете Киевского университета. Будучи студентом, он обратил на себя внимание известного специалиста по государственному праву и истории права А. В. Романовича-Славатинского как «аккуратнейший посетитель всех его лекций», всегда сидевший на первой скамейке против кафедры[161]. В 1866 г. (по другим данным в начале 1867 г.) он окончил юридический факультет и получил степень кандидата законоведения, после того как «блистательно» защитил кандидатское рассуждение «О незаконнорожденных»[162].

Так как не оказалось вакантной стипендии для продолжения обучения, то после окончания юридического факультета он прослужил в течение восьми месяцев мировым посредником при Волынском по крестьянским делам присутствии. Как отметил А. В. Романович-Славатинский, «швейцарскому подданному пришлось служить великому русскому делу освобождения крестьян»[163]. Его любимый киевский университетский преподаватель Н. Х. Бунге, профессор политической экономии, ставший позднее министром финансов и председателем Комитета министров Российской империи, выхлопотал для него стипендию и с 1 ноября 1868 г. до 1 ноября 1871 г. Зибер состоял «стипендиатом для приготовления к профессорскому званию»[164]. В 1871 г. он представил диссертацию «Теория ценности и капитала Д. Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями», за которую был удостоен степени магистра политической экономии. Заключительная ее часть – «позднейшие дополнения и разъяснения» – частично опиралась на Маркса. Правда, при защите магистерской диссертации учение Маркса удостоилось лишь скудного упоминания официальным оппонентом и при обсуждении была оставлена в стороне практическая сторона учения Маркса[165]. Но как раз на устном магистерском экзамене Бунге предложил Зиберу изложить теорию Маркса, которая тогда была новинкой. «Я помню, – писал Романович-Славатинский, – как разгорелись щеки Зибера, когда он стал излагать теорию, которой он сделался таким горячим последователем»[166]. В конце 60-х и начале 70-х гг. Зибер также выступал в киевских студенческих кружках с докладами о Марксе и его «Капитале», рукописный перевод которого он сделал[167]. Кроме того, он был членом Киевского потребительского общества. Теме потребительских обществ была посвящена его первая, самостоятельно написанная работа, опубликованная в 1869 г.[168]

После сдачи экзамена Киевский университет направил молодого магистра в научную командировку за границу. Он покинул Киев в конце 1871 г. и в начале 1872 г. посетил сначала Гейдельбергский университет[169]. В летнем семестре 1872 г. он записался в качестве слушателя в Цюрихский университет. В своем отчете о пребывании за границей, опубликованном в 1873 г., он сначала описал лекции, которые он слушал в Цюрихском университете у известного философа Фридриха Альберта Ланге (логика и социально-моральная статистика) и у профессора политической экономии Виктора Бемерта[170]. В то время как лекции Ланге Зибер удостоил подробного, хотя и некритического пересказа, лекции Бемерта по социальному вопросу показались ему малоинтересными. Зато профессор политической экономии организовал экскурсии с целью ознакомления студентов с хозяйственной практикой, которые привели Зибера на такие цюрихские фабрики, как машинная фабрика Эшера – Висса или бумагоделательная фабрика на реке Зиль, на газовый завод, в тюрьму; Зибер посетил и народное собрание в кантоне Гларус. В отчете он также подробно описал фабричное законодательство в Швейцарии, деятельность Цюрихского потребительского общества и производственных ассоциаций рабочих.

Ничто не указывает в официальном отчете Зибера на то, что Цюрих мог бы быть привлекательным для него не только из научных соображений. Он решил выбрать Цюрих еще и потому, что как раз в это время город стал центром притяжения для студентов и революционных эмигрантов из России. В 1872 г. в Цюрихе иногда долго, иногда коротко жили Кропоткин, Бакунин, Лавров и Нечаев, чей арест в августе и высылка в Россию в октябре привлекли особое внимание[171]. Во время летнего семестра 1872 г. в Цюрихском университете учились 70 подданных Российской империи (из них 53 женщины и 61 на медицинском факультете), к этому надо добавить 9 слушателей и 35 обучающихся в Политехникуме (c 1912 г. – Швейцарская высшая техническая школа). В зимнем семестре их число в университете увеличилось до 130 (89 – женщины, 96 – студенты-медики), дополнительно к этому было 5 слушателей и 34 студента в Политехникуме[172]. Среди многочисленных студенток-медиков из России числились не только будущие известные революционерки, такие как Софья Бардина или Вера Фигнер, но также и будущая свояченица Зибера Екатерина Шумова и, наконец, его позднейшая жена Надежда Шумова, правда, не записавшаяся в число студентов университета. Зибер познакомился с ней в Гейдельберге, и вполне вероятно, что обе сестры Шумовы хотели продолжить обучение медицине в Цюрихе и Зибер присоединился к ним[173].

О том, чем еще занимался Зибер, кроме научной деятельности, известно немногое. Кулябко-Корецкий, который также закончил юридический факультет Киевского университета, пишет, что он часто встречал Зибера в читальне основанной в 1870 г. русской библиотеки на улице Платте, где с ним и с Подолинским, известным последователем Лаврова, которого Зибер знал еще по Киеву, он «делил многие счастливые часы в беседах по экономическим и социальным вопросам»[174]. Трое молодых выходцев с Украины предприняли общую экскурсию в Мюльхауз, чтобы посетить там рабочие поселки. Очевидно, что Зибер участвовал в политической жизни русской колонии в Цюрихе. Во вспыхнувшей зимой 1873–1874 гг. борьбе вокруг русской библиотеки между старыми ее «членами» и новыми «читателями», которые в целом обозначались как «бакунинцы» и «лавристы», и приведшей к ее «разделению», по свидетельству Кулябко-Корецкого, Зибер играл определенную роль, выступив вместе с «лавристами» Софьей Бардиной и Подолинским за предоставление права участия в управлении библиотекой всем ее читателям. Кроме того, как сообщает украинский студент Котов, в это время Зибер также участвовал вместе с Лавровым и Кропоткиным в общем собрании русских студентов в Цюрихе, обсуждавшем перспективы «хождения в народ» в России[175]. Как и Зибер, был командирован Киевским университетом за границу Драгоманов, который и по просьбе Подолинского послал в феврале 1873 г. в Цюрих статью для чествования Тараса Шевченко, а летом 1873 г. сам приехал в Цюрих. Он указывал, что его знакомые Подолинский и Зибер ввели его в русско-украинскую цюрихскую колонию и Зибер вместе с Драгомановым выступали перед «колонистами» с докладами[176]. Хотя на время зимнего семестра 1872–1873 гг. Зибер перебрался в Лейпциг и больше не числился в Цюрихском университете, однако представляется, что он по крайней мере иногда появлялся в Цюрихе, где продолжили обучение его свояченица, а также его жена.

Трудно сказать, какое значение имело для Зибера время его пребывания в Цюрихе. Оно не привело его, в отличие от многих других, на путь революционной деятельности. Однако встречи с учащейся молодежью, революционными эмигрантами и с украинскими кругами, а также его первый контакт со швейцарской действительностью не могли пройти для него бесследно.

Осенью 1873 г. Зибер по представлению своего университетского учителя Бунге был избран штатным доцентом по кафедре политической экономии и статистики Киевского университета. Однако профессором он никогда не был, вопреки многочисленным противоположным мнениям[177]. С января 1874 г. он читал лекции (три часа в неделю) по статистике, в следующих двух семестрах – по политической экономии для юристов и историков[178]. Его лекции скоро распространились в радикальных кругах, и один из его слушателей рассказывал, что он приехал в Киев в 1874 г. потому, что Зибер являлся тогда «единственным во всем цивилизованном мире преподавателем, который открыто с кафедры проповедовал учение Маркса»[179]. Наряду с этим Зибер начал публиковать статьи в русских либеральных журналах.

В это же время Зибер стал членом основанного в 1873 г. в Киеве Юго-Западного отдела Русского географического общества и вошел в состав трех его комиссий[180]. Ядро Юго-Западного отдела образовала группа интеллигенции, которая выступала за культурное просвещение украинцев. Вождями этой Киевской громады были два историка, и оба были коллегами Зибера по университету, но В. Антонович занимал умеренную позицию, а Драгоманов – более радикальную. Как правило, к членам Громады наряду с протагонистами украинского национального движения, такими как Ф. Вовк, П. Чубинский, С. Подолинский и М. Русов, причисляют также и Зибера. Как установила полиция, «украинофилы-социалисты» собирались на квартирах для заслушивания и обсуждения докладов, и среди докладчиков был Зибер, который прочел доклад о «социалистической политической экономии по Карлу Марксу»[181]. Однако эти кружки преследовали только национально-культурные и общепросветительские цели, а в деятельности революционных кружков, которые в то время также существовали в Киеве, Зибер участия не принимал[182]. Печатным органом Юго-Западному отделу РГО служила либеральная газета «Киевский телеграф», которая скоро вступила в острую полемику с реакционной газетой «Киевлянин». Наряду с Драгомановым, Подолинским и Вовком Зибер входил в круг основных авторов газеты, написал для нее много статей по социальным вопросам и опубликовал вместе с Драгомановым брошюру, в которой защищал украинское движение от клеветы «Киевлянина»[183]. Полемика становилась все более резкой, и 30 июля ряд сотрудников «Киевского телеграфа», среди которых был и Зибер, опубликовали заявление об их выходе из редакции[184]. Драгоманов более других попадал под огонь реакционной критики. От него потребовали подать в отставку с должности доцента, он отказался и был уволен 7 сентября. В ответ на это Зибер также попросил об отставке, и в начале 1876 г. они оба эмигрировали в Швейцарию[185].

Решающую роль в отставке Зибера с должности доцента играла его солидарность с Драгомановым, с которым он в течение многих лет вместе работал в Киевском университете и был его «близким другом». Поэтому, по мнению Кулябко-Корецкого, Зибер выразил «своею отставкою из университета как бы протест против несправедливого увольнения Драгоманова»[186]. Романович-Славатинский дополняет, что Зибер «бросил университет», так как по своему характеру «не боец с ударами жизни», к тому же не хотел мириться с атмосферой бюрократизма, наживы и приспособленчества в университете[187]. Другой, хотя и вторичный, мотив нужно искать в частной сфере: Надежда Шумова, на которой Зибер женился в 1874 г., вместе со своей сестрой начала учиться в Берне с зимнего семестра 1874–1875 гг., поэтому не случайно, что Зибер обосновался в Берне в 1876 г.[188] Приглашение занять кафедру политэкономии и статистики в Одесском университете Зибер отверг[189].

У нас мало информации о восьми годах (1876–1882), которые Зибер прожил в Швейцарии. С большой энергией он занялся своей многосторонней научной деятельностью. В русских либеральных журналах («Отечественные записки», «Вестник Европы», «Русская мысль», «Слово» и др.) стали выходить одна за другой его многочисленные работы. Он поддерживал личные контакты с представителями интеллигенции из России, которые посещали его и его жену в Берне, например П. Аксельрод в 1878 г., Н. Кулябко-Корецкий в 1876 г. и Д. Овсянико-Куликовский. С другими он встречался в Париже, как с Лавровым в 1878 г., или в Лондоне, где он работал в библиотеках[190]. В Лондоне в январе 1881 г. он был в гостях у Карла Маркса и впоследствии он еще многократно встречался с Марксом и Энгельсом[191]. Плеханов также писал, что ему «приходилось не раз беседовать» с Зибером[192]. Сохранялись у Зибера и контакты с его другом Драгомановым.

Несмотря на эти разнообразные контакты, Зибер принимал мало участия в активной политической жизни, которую вели в Швейцарии все русские эмигранты – от народников до террористов, ранних марксистов и украинских федералистов – во второй половине 70-х и начале 80-х гг. Как пишет Драгоманов, Зибер оставался в изоляции[193]. Русские власти считали его политически неблагонадежным, и он подлежал аресту сразу по пересечении границы Российской империи[194]. Тем не менее мне не известно что-либо о его политической активности, кроме, скорее всего, случайного участия в демонстрации в Париже в 1877 г. и его сотрудничества в журнале «Вольное слово», который одно время издавался Драгомановым и финансировался из темных, вероятно, близких к русскому правительству источников[195]. Драгоманов жаловался весной 1882 г. на Зибера, что он не сдержал своего обещания написать статью для этого журнала. Причиной этого Драгоманов считал страх Зибера скомпрометировать себя в глазах русского правительства. Он был «ужасно напуганным» и «нервно заторможенным»[196]. Овсянико-Куликовскому также бросилось в глаза чувство страха у Зибера. Зибер слишком близко принимал к сердцу растущие с 1881 г. репрессии и заявил ему: «Хоть я швейцарский гражданин, но это ничуть не помешает русскому правительству посадить меня в тюрьму, а то, пожалуй, и даже повесить»[197]. Зибер производил на своих собеседников впечатление человека в угнетенном и болезненном состоянии. Очевидно, что его уже тогда поразило нервное заболевание, которое полностью проявило себя в 1884 г. Он вернулся в родной Крым, где его мать владела домиком, и прожил там еще четыре года под наблюдением его матери и сестры. Сто лет назад, 28 апреля 1888 г., он умер в Ялте в возрасте 44 лет.

Его жена Надежда осталась в Берне и начала там свою научную карьеру как ассистент известного профессора физиологической химии Марцеллия Ненцкого, выходца из Польши. Когда его пригласили в Петербург в 1891 г., она вместе с ним вернулась в Россию и работала сначала как ассистент, а после смерти Ненцкого в 1901 г. стала начальником химического отделения и первой женщиной – действительным членом Института экспериментальной медицины[198].

II

Научное и публицистическое творчество Зибера впечатляюще по объему и по тематической широте[199]. В данной статье речь может идти только о том, чтобы показать некоторые узловые проблемы его творчества. Наибольшую известность Зиберу принесли его статьи по экономической теории. В его уже упомянутой диссертации 1871 г. и опубликованной в 1885 г. в расширенном и переработанном виде Зибер впервые в России анализирует различные западные теории цены, ценности и капитала и вступает в полемику с первым томом «Капитала» Маркса – еще до его публикации на русском языке в 1872 г. Он очень высоко оценивает английского экономиста Рикардо, работу которого он перевел на русский язык, и пытается доказать, что теория этого ученого оказала сильное влияние на Маркса[200]. В своих многочисленных статьях про «экономическую теорию Маркса», опубликованных после 1874 г., он начинает, как Даниельсон писал Марксу, «популяризировать его теорию и критически ее анализировать» и защищает Маркса от его русских либеральных критиков – Ю. Г. Жуковского и Б. Н. Чичерина. Первым в России откликается Зибер и на книгу Энгельса «Анти-Дюринг»[201].

Карл Маркс очень рано обратил внимание на Зибера и 12 декабря 1872 г. просил своего корреспондента Даниельсона прислать ему указанную диссертацию. Он ее получил 18 января 1873 г. (эти даты являются хорошим свидетельством быстроты почтовой связи Петербург – Лондон) и высказался одобрительно о работе Зибера в послесловии ко 2-му изданию «Капитала», датированному 24 января 1873 г.[202] Также Маркс с интересом следил за упомянутыми дискуссиями в русских журналах[203].

В России Зибер быстро стал популярным благодаря его книге и статьям. Радикальная интеллигенция часто знакомилась с «Капиталом» Маркса по работам Зибера. Так, проживавший в Санкт-Петербурге болгарский социал-демократ Д. Благоев писал в 1883 г., что диссертация Зибера была единственной книгой, доступной в тогдашней России для знакомства с марксизмом. Книга фигурировала в списках для чтения и в библиотеках революционных кружков. Большинство первых русских марксистов, начиная с Плеханова через П. Аксельрода, П. Струве и заканчивая Н. Федосеевым и Лениным, но также и народник Н. К. Михайловский оставили одобрительные высказывания о Зибере[204]. Его главное произведение и его статьи укрепили его репутацию среди современников как одного из первых распространителей марксизма в России.

Второй основной задачей теоретических работ Зибера была разработка проблем структуры собственности в общине и в первобытном обществе. Он опубликовал многочисленные исследования по правовым и экономическим аспектам этой темы. Частично они углублялись далеко в историю, частично касались неевропейских обществ или таких архаических форм в современной Европе, как швейцарская альменда. Результаты он обобщил в своей опубликованной в 1883 г. монографии, в которой попытался доказать, что формы коллективной собственности являются повсеместно распространенными феноменами, связанными с определенными историческими стадиями. Тем самым снимался вопрос об особом положении русской общины. Следовательно, книга была направлена против русских народников, аграрный социализм которых основывался на своеобразии и преемственном развитии общины. Зибер противопоставил им точку зрения, согласно которой распределительная община является лишь пережитком прошлого, который с развитием капитализма исчезнет[205].

Другие работы Зибера были в меньшей степени теоретически ориентированными и рассматривали такие актуальные социально-политические проблемы Западной Европы и России, как фабричное законодательство в Великобритании, в Швейцарии и в России, гигиенические условия в народных школах кантона Берна, жилищные отношения в Берлине, Киеве и Петербурге. Его статистическая программа, опубликованная в 1875 г., считается важной основой для русской земской статистики[206].

В некоторых статьях он касался современных ему дискуссий. Наряду с упомянутой защитой «Капитала» и «украинофильского» движения следует назвать его критику народников, которым он противопоставил свое убеждение в неизбежности капиталистического развития в России, выразившееся в приписываемой ему и часто цитируемой фразе, что «из русского мужика не выйдет никакого толку, пока он не выварится в фабричном котле»[207]. В полемике с народниками ответ Зибера, как это верно подметил Плеханов, «убедительный по своему содержанию, был мягок по форме». И Овсянико-Куликовский подчеркивал, что «никогда не выступал он печатно против наших социалистов и революционеров» «по чувству деликатности… а также из опасения «сыграть в руку реакции»[208].

Научные работы Зибера по теории цены и ценности и о формах коллективной собственности были высоко оценены как современниками, так и советскими экономическими историками[209]. О том, что интерес к научным работам Зибера не прекратился после его ранней смерти, свидетельствуют переиздания его двух основных трудов («Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях» в 1897, 1937 и 1959 гг. и «Очерки первобытной экономической культуры» в 1899, 1923 и 1959 гг.), а также двукратное издание его избранных произведений в 1900–1901 и 1959 гг.[210] Его значение состояло в том, что он выступил посредником и распространителем теорий и идей западноевропейских мыслителей, среди которых были Маркс и Энгельс. Выступив в роли распространителя этих идей, он выполнил одну из главных функций, которыми обладали иностранцы в многонациональной Российской империи на рубеже веков.

III

Я возвращаюсь к вопросу, поставленному в начале статьи: был Зибер швейцарцем, русским или украинцем? Являлся он марксистом, либералом или националистом?

По вопросу его национальной принадлежности у нас имеются немногочисленные свидетельства современников, но при этом отсутствуют собственные высказывания Зибера по этому вопросу. Его учитель Романович-Славатинский противопоставляет его своему другому ученику, «настоящему русскому» А. Е. Назимову и характеризует Зибера как «чистокровного идеалиста», «неспособного ни к какому компромиссу…». При этом он апеллирует к стереотипу «аккуратного немца», описывая сознательного студента, посещавшего все лекции. Но это выделение Зибера из русских противоречит тому, что подчеркивает сам Романович-Славатинский: Зибер после своего переселения в Швейцарию остался «в душе русским»[211]. Овсянико-Куликовский характеризует Зибера сходным образом как человека «неуклонной моральной требовательности», который, несмотря на свое швейцарское происхождение, был «психологически и по национальности коренной и типичный русский человек. Для него все русское было родной стихией, Россию он считал своим отечеством и любил ее мучительною любовью русского интеллигента»[212].

Если не принимать во внимание спорные и противоречивые этнопсихологические характеристики, тогда эта оценка может быть близка истине, во всяком случае если не исходить с узконациональной точки зрения. Тогда «россиянин» [Russe] означает не только великорусса, но включает и украинца. М. Грушевский и другие украинские авторы справедливо подчеркивали симпатии Зибера к украинскому движению. Но и как национально-сознательного украинца они его, как правило, не изображали[213]. Вообще, Зибер совсем не мыслил себя в национальных категориях. Он был космополитом, который чувствовал себя связанным одновременно и с русской интеллигенцией, и с украинским движением. Это он мог совмещать со своим швейцарским гражданством без всякого конфликта лояльности. Вообще, совмещая в себе эти разнообразные национальные принадлежности, он совсем не одинок среди российской интеллигенции, которая в значительной своей части имела нерусское происхождение (украинское, еврейское, армянское, немецкое и т. д.).

Совершенно сходным образом обстоит дело с его мировоззренческой принадлежностью. Для одних современников и потомков Зибер – «последовательный, „правоверный“ марксист», был «основателем русского или украинского марксизмов»[214]. Однако уже Плеханов указывал на то, что Зибер, несмотря на свои качества экономиста, не понимал марксистской диалектики[215]. Воровский характеризовал его как «эволюциониста», а Овсянико-Куликовский подчеркивал его отстраненность от всех утопий и радикальных идей революционного социализма и его критику либеральных экономистов разных школ и направлений[216]. В противовес этому некоторые украинские марксисты, например М. Яворский, указывали в 1920-х гг., что Зибер оказал сильное влияние на рабочее движение на Украине, даже активно в нем участвовал[217]. В более поздней советской литературе, например в энциклопедических статьях, процитированных в начале или в книге лучшего знатока наследия Зибера А. Реуэля, резко критикуется его недостаточное понимание марксизма, его пренебрежительное отношение к роли пролетариата и к классовой борьбе. Он якобы пропагандировал эволюционное, мирное развитие буржуазно-капиталистического строя в сторону социализма, хотя и оставался идеологом радикального буржуазного реформизма[218]. Однако в послесталинское время Зибер оценивался значительно благосклоннее, что противоречило анахронистической оценке Реуэля, и роль Зибера в контексте 1870–1880-х гг. рассматривалась как прогрессивная. Правда, Зибера продолжали упрекать за то, что он «не усвоил ни диалектического, ни исторического материализма» и «не стал подлинным марксистом»[219].

В мировоззренческой области также наблюдается определенная противоречивость оценки. Представляется, что Зибер сам страдал от конфликтов между научным познанием и общественной ответственностью, между теоретической работой и политической практикой, между притязанием и реальностью. Однако не была ли именно эта противоречивость типичной для многих интеллигентов в тогдашней России? Зибер был открыт для марксизма, украинского национального движения. Он был одновременно русским, украинцем и швейцарцем. Зашоренное мышление является изобретением идеологов различных политических лагерей, которые оказали такое сильное воздействие на наш век. Подобное одностороннее видение нельзя прилагать к такой сложной личности, как Зибер, и к миру российской интеллигенции второй половины XIX в.

Николай Зибер – первый русский марксист

Дж. Уайт[220]

Николай Иванович Зибер родился 10 марта 1844 г. (по старому стилю) в крымском селе Судак, в самой южной из губерний Европейской России – Таврической. Его отец был швейцарцем по происхождению, переселившимся в Россию, и Зибер всю свою жизнь оставался гражданином Швейцарии. О национальности его матери известно меньше; коллега ученого профессор И. И. Янжул полагал, что она была украинкой[221], а его биограф Л. М. Клейнборт – что она происходила из русско-французской семьи[222]. Большинство украинских авторов согласны в этом вопросе с Янжулом, поскольку тем самым у них появляются некоторые основания рассматривать Зибера как украинского, а не русского ученого[223]. Но литературный критик Д. Н. Овсянико-Куликовский, знавший его лично, категорически настаивал, что, несмотря на происхождение из немецких швейцарцев, Зибер полагал себя русским, а Россию – своей родной землей[224].

Детство Зибера прошло в Ялте. Он окончил Симферопольскую гимназию и в 1863 г. поступил на юридический факультет Киевского университета. В то время в российских университетах экономическая теория преподавалась как один из курсов в рамках программы на получение степени в области права; так начались и экономические штудии Зибера. Ему посчастливилось, что учителем в области экономики стал не кто иной, как Н. Х. Бунге, впоследствии занимавший должность министра финансов (1882–1886), а позже – пост председателя Комитета министров (1887–1895). Сам Бунге был приверженцем школы Адама Смита и Давида Рикардо, но пристально следил за новейшими веяниями в экономической мысли. Он оказал сильное влияние на Зибера, поощряя интерес студента к экономике. Зибер окончил университет в 1866 г. и под влиянием Бунге решил начать академическую карьеру со специализацией на изучении политической экономии. Однако поступление в магистратуру пришлось отложить на год в ожидании финансовой поддержки. Он уехал на Волынь, где 8 месяцев работал мировым посредником, а затем вернулся в Киевский университет[225]. В это время основные внеакадемические интересы Зибера были связаны с ролью, которую он сыграл в создании в Киеве кооперативного общества. Он написал устав, подбирал его членов, а также был избран первым председателем кооператива. Кроме того, Зибер написал цикл статей, посвященных потребительским кооперативам, которые были опубликованы в «Киевском телеграфе» – прогрессивной газете, новым владельцам которой он оказал немалую помощь. Неудивительно, что первой опубликованной работой Зибера была книга, посвященная кооперативному движению под названием «Потребительные общества», вышедшая в свет в 1869 г. в Киеве[226].

В 1868 г. Зиберу предстояло сдать экзамен в магистратуру. На этом устном испытании экзаменатор (им оказался Бунге) попросил Зибера вкратце охарактеризовать экономическую теорию Карла Маркса, книга которого была опубликована совсем недавно. Зибер явно усвоил идеи Маркса и оставил о себе хорошее впечатление на экзамене. В магистратуре он продолжил работу над диссертацией, в которой показал развитие Марксом идей экономистов-классиков. Она называлась «Теория ценности и капитала Д. Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями: Опыт критико-экономического исследования». Диссертация была представлена к защите в 1871 г. и в том же году опубликована в Киеве[227]. Эта работа увидела свет за год до публикации на русском языке первого тома «Капитала» в переводе Н. Ф. Даниельсона и Г. А Лопатина; таким образом, Зибер первым познакомил русскоязычную публику с идеями Маркса.

После возвращения из зарубежной научной командировки Зибер продолжил работу в Киевском университете, где в 1873 г. начал читать лекции по политической экономии и статистике. Но его пребывание в должности доцента оказалось коротким – уже в 1875 г. ученый подал в отставку. По воспоминаниям Овсянико-Куликовского, он сделал это в знак протеста против увольнения одного из своих коллег, а по мнению историка М. П. Драгоманова, ученый отстаивал право на украинскую идентичность[228]. Однако один из бывших преподавателей Зибера в Киевском университете А. В. Романович-Славатинский дает совсем другое объяснение поступку своего бывшего студента. Академическая среда, в которой оказался Зибер, была несовместима с принципиальным, бескомпромиссным и аскетическим характером молодого ученого. Романович-Славатинский объяснял: «Зибер не мог оставаться в той университетской среде, которая сложилась в половине семидесятых годов, когда стали господствовать совместительство и нажива, когда достаток предпочитали таланту, когда научные интересы побледнели и самым ценным качеством человека признавались хитрость и практическая изворотливость»[229].

Зибер уехал из России в Швейцарию и поселился в Берне, где он продолжил научную деятельность. Свои статьи он отправлял на родину для публикации в российских периодических изданиях.

Зибер был плодовитым автором, высказывавшимся по широкому кругу экономических и социальных тем[230], но более всего он известен комментариями экономических идей Маркса. В 1874–1878 гг. ученый опубликовал цикл статей под общим названием «Экономическая теория Карла Маркса» сначала в журнале «Знание», а затем в «Слове». В начале марта 1874 г. Даниельсон в письме к Марксу сообщил адресату об этом цикле, процитировав слова Зибера о том, что он поставил перед собой задачу «популяризации экономических теорий автора и их критического анализа». Даниельсон обещал передать эти статьи Марксу через Лопатина. Первую из них Маркс получил в марте 1875 г., внимательно ознакомился с ней и сделал соответствующие заметки[231]. Статьи Зибера были продолжением его диссертации и содержали подробный комментарий к первому тому «Капитала» Маркса. Впоследствии они были включены в расширенный вариант магистерской диссертации Зибера, опубликованный в 1885 г. под названием «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях». В 1877–1878 гг. Зибер применил свои знания экономической теории Маркса, участвуя в полемике с враждебно настроенными к ней русскими критиками Ю. Г. Жуковским и Б. Н. Чичериным.

В конце 1870-х – начале 1880-х гг. Н. И. Зибер заинтересовался экономическими системами докапиталистических обществ. Он опубликовал ряд статей на эту тему, включая исследование процесса перехода от общинной к частной собственности на землю в таких далеких друг от друга местах, как Швейцария и Голландская Ост-Индия. Результаты изысканий были опубликованы в книге Зибера «Избранные экономические произведения» (в переводах она во многих случаях выходит под названием «Очерки первобытной экономической культуры»). Во время ее написания Зибер побывал в Лондоне, чтобы поработать в библиотеке Британского музея. Он воспользовался случаем, чтобы лично познакомиться с Марксом. Русский экономист Н. А. Каблуков писал в мемуарах: «Во второй половине 1880 г. я жил в Лондоне и каждый день бывал в библиотеке Британского музея, где провел некоторое время в обществе Н. И. Зибера, работавшего в то время над своей книгой „Очерки истории первобытной экономической культуры“, о которой мы много говорили. Вместе с ним мы несколько раз посещали К. Маркса и Ф. Энгельса, радушно принявших нас и познакомивших со своими семьями»[232].

Об этих встречах упоминал и Маркс. В письме Даниельсону от 19 февраля 1881 г. он писал: «В прошлом месяце у нас было несколько русских посетителей, между прочим профессор Зибер (он сейчас поселился в Цюрихе) и г-н Каблуков (из Москвы). Они целыми днями работали в Британском музее»[233].

Зибер не участвовал в русском революционном движении и довольно пренебрежительно относился к членам революционных групп, с которыми он был знаком (в частности, с последователями П. Л. Лаврова, М. А. Бакунина и П. Н. Ткачева). Овсянико-Куликовский вспоминал, что Зибер говорил: «Люди они хорошие, но в научном социализме и в политической экономии ровно ничего не смыслят от А до Z! Невежды! Утописты!»[234]. Зибер питал отвращение к террору, но понимал, почему люди прибегают к нему. С другой стороны, он был крайне обеспокоен политической реакцией в России, последовавшей после убийства Александра II. Даже будучи далеко в Швейцарии, Зибер ощущал опасность. Нападки на социализм приводили ученого в гнев, и он полагал должным встать на его защиту. Этим чувством и была вдохновлена полемика Зибера с Жуковским и Чичериным[235].

В 1884 г. Зибер заболел неизлечимой дегенеративной болезнью нервной системы. Он вернулся на родину в Крым и умер в Ялте в 1888 г.

Н. И. Зибер как комментатор Маркса

Понимание роли Зибера как комментатора экономической теории Маркса будет более глубоким, если мы рассмотрим ее на фоне эволюции идей самого автора. Первое издание первого тома «Капитала» еще не вышло из типографии, а Маркс уже пришел к пониманию необходимости пересмотра своего первоначального плана работы над остальными частями. Последующие черновики «Критики политической экономии» показывают, что Маркс задумал вывести категории политической экономии подобно тому, как Г. Гегель вывел категории философии своего времени в «Науке логики». Так же как Гегель, начавший с категории «бытия», пришел к «абсолюту», Маркс намеревался показать, что само существование элементарной формы капитализма – товара – подразумевает функционирование мирового рынка и что «тенденция к созданию мирового рынка дана непосредственно в самом понятии капитала»[236]. В разделе, посвященном обращению капитала, он предполагал показать, что в своем круговороте капитал будет преодолевать все возникающие перед ним препятствия, все более и более подчиняя требованиям рынка существующие социальные и экономические институции. Одним из следствий этого процесса будет пространственное расширение рыночных отношений, так что в конечном итоге капитализм распространится по всему земному шару. Тем самым он достигнет пункта, в котором на смену капитализму придет более высокая форма социальной и экономической организации.

Однако к 1868 г. Маркс пришел к пониманию того, что эта матрица не соответствует кругообороту капитала в реальном мире. Капитал далеко не всегда разрушал традиционные сельские общины, но сосуществовал с ними, как в случае родной для Маркса Вестфалии, где все еще сохранялась древняя немецкая система земельной собственности. Это открытие вынудило Маркса отложить работу над завершением и публикацией второго тома «Капитала» и взяться за изучение того, как в действительности происходит кругооборот капитала, ведь у него имелась уникальная возможность исследовать это явление на примере современной ему России, где крепостное право было отменено совсем недавно, и страна начала делать первые шаги в направлении, которое, как ожидалось, выведет ее на путь капиталистического развития. Соответственно в 1870 г. Маркс начал учить русский язык и с помощью Даниельсона, Лопатина и других русских знакомых, таких как Лавров и Ковалевский, получил материалы, необходимые для исследования экономических процессов в пореформенной России и в первую очередь их воздействия на крестьянскую общину.

В соответствии с новым течением мысли в 1872 г. Маркс начал работу над вторым изданием первого тома «Капитала». Если первое издание изобилует гегелевской философской лексикой, то второе избавлено от нее почти полностью, так что осталось совсем немного ее следов. Более того, в послесловии ко второму изданию Маркс пишет, что ранее он всего лишь «кокетничал характерной для Гегеля манерой выражения», подразумевая, что для его работы философский элемент не является структурообразующим. Здесь же он воспользовался возможностью отметить глубину понимания его теории, проявленную Зибером[237]. В 1872 г. началась работа над французским переводом «Капитала», для которого Маркс переписал несколько разделов, избавившись от остатков философской лексики. Более того, он постарался не допустить даже мысли о том, что матрица экономического развития Англии была обязательной для всех стран (как автор полагал прежде)[238].

Зибер, трудившийся в то время над своей диссертацией, конечно же, не имел представления о заботах Маркса. У него под рукой было только первое издание «Капитала», листая которое он изучал подход автора к вопросу о ценности. Предметом диссертации Зибера была заявлена рикардианская теория ценности, но сам Рикардо был одним из многих экономистов, воззрения которых рассматривались в работе. Диссертация начиналась с исторического обзора, посвященного тому, как рассматривали ценность Рикардо и его предшественники, такие как Т. Мальтус, Н. У. Сениор, Дж. Милль, Дж. Маккуллох, Ф. Бастиа, Г. Кэри, Ф. Буагильбер, А. К. Шторх и множество других авторов. Особенность работы Зибера в том, что она показывает потрясающую осведомленность ученого в экономической литературе. По знаниям в этой области его можно сравнить с Марксом, что позволило Зиберу легко поместить труды Маркса в контекст экономистов-предшественников. Зибер, подобно Марксу, полагал, что Адам Смит и его школа ошибались, утверждая, что ценность – это внутреннее свойство товара, в то время как она представляет собой продукт общественных отношений. Зибер (вновь заодно с Марксом) упрекал экономистов-классиков за то, что их концепции основывались на индивидуальной, а не на общественной хозяйственной деятельности; вследствие этого они не увидели социальной значимости феномена ценности. По мнению Зибера, среди всех представителей классической школы Рикардо был лучшим выразителем теории ценности, ведь он исходил из того, что ценность товаров создается трудом.

Центральную часть диссертации Зибера составляла большая по объему глава, посвященная теории ценности Маркса. Идеи последнего позволили внести необходимые коррективы в концепции Рикардо и других экономистов-классиков. В частности, идеи Маркса о ценности и деньгах придали теории Рикардо более полный и законченный вид, а равно подтвердили ее достоверность новыми доказательствами[239]. В рассматриваемой главе подробно и довольно четко излагается первый раздел первого тома «Капитала», посвященный товарам, обмену и товарному фетишизму[240]. Если сопоставить главу из диссертации Зибера, посвященную теории ценности Маркса, с первым немецким изданием «Капитала», легко увидеть, как будущий магистр подходит к ее изложению. Он берет приложение «Форма стоимости» и объединяет его с материалом из главы I, представляя последовательное доказательство. Зибер писал: «Это краткое извлечение из первой главы сочинения К. Маркса и дополнения к ней, приложенного в конце книги, содержит, если не ошибаемся, наиболее существенные черты учения автора о ценности и общих свойствах денег»[241].

Еще одно изменение Зибера, по сравнению с оригинальным текстом Маркса, было более существенным: он систематически полностью устранил философское измерение. В зиберовской главе не осталось ни следа от гегелевской лексики, столь характерной для первого издания «Капитала». В диссертации Зибер кратко упоминает об этом, объясняя, что форма изложения Маркса становится препятствием для понимания ценности вклада автора в экономическую мысль: «Своеобразный язык и довольно сжатый способ выражения в значительной степени затрудняют понимание его мыслей и в некоторых случаях ведут к обвинению автора в том, что он употребляет по отношению к ценности метафизические приемы исследования. За исключением отдельных мест главы, где высказывают положения, быть может, действительно несогласные с истиною, обвинение это кажется нам несправедливым. Насколько речь идет собственно о теории, метод Маркса есть дедуктивный метод всей английской школы, и недостатки его, как и достоинства, разделяются лучшими из экономистов-теоретиков»[242].

По просьбе Маркса в декабре 1872 г. Даниельсон отправил ему книгу Зибера. Она произвела глубокое впечатление на Маркса. Его единственное несущественное замечание касалось критики узкоспециализированного порядка. Зибер упоминал о защите Буагильбером стабильных цен, отметив очевидное противоречие в воззрениях автора, который обязан был указать, что, в общем, уровень цен играет незначительную роль. Здесь Маркс написал: «Зибер забывает, что на самом деле Буагильбер говорит о повышении сельскохозяйственных цен, вызванном фискальными мерами и т. д.»[243].

Второе издание «Капитала» должно было доставить Зиберу огромное удовольствие. С одной стороны, чтобы прояснить изложение, Маркс отказался от приложения «Форма ценности» и включил этот материал в первый раздел, как это ранее сделал Зибер. К тому же Маркс почти полностью удалил из своей работы философское измерение, прямо заявив в послесловии, что использовавшийся в первом издании гегелевский лексикон имел не структурное значение, а был конкретной формой выражения идей автора. В этом важнейшем аспекте интерпретации «Капитала» зиберовский подход был оправдан самим Марксом. Наконец, более всего Зиберу должно было польстить упоминание его диссертации в послесловии. Маркс писал: «Еще в 1871 году г-н Н. Зибер, профессор политической экономики в Киевском университете, в своей работе „Теория ценности и капитала Д. Рикардо“ показал, что моя теория стоимости, денег и капитала в ее основных чертах является необходимым дальнейшим развитием учения Смита – Рикардо. При чтении этой ценной книги западноевропейского читателя особенно поражает последовательное проведение раз принятой чисто теоретической точки зрения»[244].

По словам Маркса, его книга была очень плохо понята и его несправедливо обвиняли в приверженности метафизическому подходу. В свою защиту автор вновь цитирует Зибера, заметившего по этому поводу: «Насколько речь идет собственно о теории, метод Маркса есть дедуктивный метод всей английской школы, и недостатки его, как и достоинства, разделяются лучшими из экономистов-теоретиков». Очевидно, Маркс целиком и полностью разделял суждение Зибера об интеллектуальной традиции, к которой принадлежал автор «Капитала»[245].

Под влиянием благоприятного отзыва Маркса на его работу, а также изменений, внесенных во второе издание «Капитала», в 1874 г. Зибер начал публикацию в журналах «Знание» и «Слово» цикла статей, призванных ближе познакомить русскую публику с идеями Маркса. Первая статья этих циклов называлась «Экономическая теория Маркса» и была посвящена той же теме, которая подробно рассматривалась в диссертации Зибера, а именно теории ценности. В ней он объяснил, что из личного опыта ему известно: немногие люди способны понять идеи Маркса только потому, что последний избрал трудный для понимания способ выражения. Зибер отметил: «На пути к выяснению существа вопроса часть людей – и их большинство – „натыкаются“ на учение Маркса о формах ценностей; другие – на трудный, говоря откровенно, несколько схоластический язык, которым написана бо́льшая часть книги; другим вновь мешает непривычная сложность предмета и тяжеловесная аргументация, заключенная в непроницаемую броню гегелевских противоречий»[246].

В своей статье Зибер попытался, во-первых, объяснить значение Маркса как оригинального экономиста и, во-вторых, представить его «теории ценности, денег и капитала в форме, освобожденной от метафизических тонкостей, чтобы избавить читателя от вызываемых ими затруднений»[247]. Если в своей диссертации (1871) Зибер весьма осторожно пытался решить вторую задачу, то теперь он был преисполнен уверенности, зная о поддержке его стараний Марксом.

По мнению Зибера, присутствие «гегелевских противоречий» пагубно повлияло на понимание основного научного труда Маркса, поскольку немногим читателям удавалось «отличить действительно важное от малозначимого, провести различие между ключевыми элементами или каркаса всего теоретического здания от деталей, предназначавшихся для его украшения»[248]. По Зиберу, многие читатели Маркса пребывали в заблуждении, полагая, что гегелевская терминология была структурным элементом, а не декоративной деталью. Наконец, пониманию книги Маркса препятствовала неспособность многих читателей отличить новый вклад автора от того, «что, напротив, принадлежит не ему, но его предшественникам»[249]. Зибер же, обладавший обширными познаниями в истории экономической мысли, имел возможность поделиться ими с читателями (еще одна из многих ценных особенностей его статьи). Например, он заметил: «Не является оригинальным аспектом учения Маркса и редукция меновой ценности к количеству труда. Локк, Петти, Буагильбер, Франклин, Стюарт, Адам Смит и особенно Рикардо давно обратили внимание на то обстоятельство, что в обмене меновые пропорции товаров зависят от того или иного количества труда, содержащегося в товарах»[250].

При всем восхищении трудом Маркса Зибер сохранял критическое его восприятие. По его мнению, Маркс неудачно расположил материал «Капитала», что могло вызвать неправильное понимание идей ученого. Зибер писал: «Если бы Маркс, вместо абстрактных понятий ценности и потребительной ценности, с самого начала показал общие основы более простого хозяйствующего общества, или, что то же самое, ту сторону вещей, которая является общей для человечества в целом, тогда <…> его исследования, несомненно, обогатились бы новыми важными воззрениями. Как бы то ни было, исследование реальных отношений должно предшествовать анализу абстракций, а не следовать за ним»[251].

В качестве примера глубоко ошибочного понимания теории ценности Маркса Зибер приводит вопрос немецкого рецензента «Капитала» Карла Росслера, который попросил автора объяснить, почему пища в желудке рабочего является источником прибавочной ценности, а трава, которой питаются лошадь или корова, – нет. Возражая на это, Зибер указывает, что предметом исследования Маркса было человеческое общество, а не общество домашних животных; отсюда его интересовала только та прибавочная ценность, которая производилась людьми[252].

Через своих русских знакомых Маркс получил экземпляр статьи Зибера в феврале-марте 1875 г.[253] Он довольно внимательно ознакомился с ней; к счастью, сохранились заметки Маркса на полях. Учитывая в какой-то степени критический настрой статьи Зибера, эти заметки, возможно, более примечательны тем, чего они не касаются, чем тем, о чем в них говорится прямо. Маркс оставляет без внимания слова об использовании «гегелевских противоречий», о месте, которое отводит ему Зибер в истории экономической мысли, и не пытается оправдаться за использование абстракций в самом начале «Капитала». Он не находит ошибок и в изложении Зибером теории ценности. Маркс обращает внимание на неправильный ответ Зибера на вопрос Росслера о пище в желудке лошади. Автор «Капитала» дает следующий комментарий: «Ответ, так и не найденный Зибером, заключается в том, что в одном случае пища производит человеческую рабочую силу (людей), а в другом – нет. Ценность вещей есть не что иное, как отношение людей друг к другу, отношение по поводу того, чем они обладают как выражениями израсходованной человеческой рабочей силы. Ход мыслей г-на Росслера, очевидно, таков: если лошадь работает дольше, чем это необходимо для производства ее лошадиной силы, то она создает ценность точно так же, как рабочий, который трудится 12 часов вместо шести. То же самое можно сказать о любой машине»[254].

В 1879 г. прозвучала, вероятно, самая громкая похвала Маркса в адрес Зибера. Комментируя учебник по политической экономии Адольфа Вагнера, Маркс заметил: «Г-н Вагнер мог бы как из „Капитала“, так и из сочинения Зибера (если бы он знал русский язык) увидеть разницу между мной и Рикардо, который на деле занимался трудом лишь как мерой величины стоимости и в силу этого не нашел никакой связи между своей теорией стоимости и сущностью денег»[255].

Другими словами, Маркс поставил комментарий Зибера вровень с самим «Капиталом». В его искренности не может быть никаких сомнений; не тот он был человек, чтобы раздавать похвалы без разбора, тем более если это касалось его собственных экономических теорий.

В 1885 г. Зибер опубликовал пересмотренное издание своей диссертации (1871) под названием «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях». Это был гораздо более обширный комментарий первого тома «Капитала», так как в книгу был включен материал из двух циклов статей, посвященных теории Маркса, опубликованных в 1874–1878 гг. в журналах «Знание» и «Слово». Кроме того, Зибер использовал в нем аргументы, выдвигавшиеся в защиту Маркса в более ранней полемике с его критиками Жуковским и Чичериным. В свете изменений, сделанных Марксом во втором издании «Капитала», у Зибера появились основания сказать, что если принятый в первом издании способ выражения значительно затруднил понимание мыслей автора, то второе издание было избавлено от этого недостатка[256].

Работая над книгой почти через полтора десятилетия после защиты диссертации, Зибер не мог не заметить, что за это время изменилась сама основа интерпретации теории Маркса: «После публикации „Капитала“ авторы экономических трудов начали „подкладывать соломку“, дистанцируясь от экономистов-классиков, которым они до сих пор слепо следовали»[257]. Итак, Зибер был свидетелем и того, как началось изучение идей Маркса вне контекста экономической мысли того времени, и того, как концепция «трудовая теория ценности Маркса» стала общеупотребимой.

Н. И. Зибер как защитник Маркса

В 1877 г. Зибер выступил в защиту «Капитала» Маркса от критики со стороны Ю. Г. Жуковского и журнала «Вестник Европы». Жуковский выдвинул несколько возражений. У него сложилось впечатление, что в области методологии Маркс находился под очень сильным влиянием Гегеля, следствием чего стал формальный подход к исследованию; Маркс рассматривал предмет с точки зрения философских категорий, особенно в первой главе, не уделяя должного внимания актуальному содержанию экономических отношений, «материальных условий вопроса»[258]. Особое внимание Жуковский уделил главе о первоначальном накоплении. По его мнению, точка зрения Маркса на происхождение капитализма, экспроприацию крестьянских земельных владений и формирование пролетариата ничем не обосновывалась, носила якобы анекдотический, случайный характер; Марксу не удалось представить развитие капитализма как «естественный процесс»[259]. Он проследил возникновение капитализма в Европе вплоть до безземельного освобождения крестьянства; однако это явно подразумевает, что там, где крестьяне оставались в зависимости, развитие капитализма должно было бы остановиться. Кроме того, Жуковский задался вопросом: не допустил ли Маркс ошибку, интерпретируя экспроприацию крестьянства как причину развития капитализма, не принимает ли он само явление за его причину? В этом случае истинные причины происхождения капитализма лежат гораздо глубже и являются более сущностными[260].

Ответ Зибера появился в журнале «Отечественные записки» в ноябре 1877 г. Касательно критики Жуковским марксистского философского подхода Зибер признал, что «некоторое сокращение диалектической стороны представления»[261] ничуть бы не повредило Марксу. С другой стороны, он подчеркивал необходимость применения метафизического подхода к анализу ценности, поскольку она воспринималась в капиталистическом обществе метафизически, и подход Маркса должным образом отражал этот факт. Далее Зибер объяснял, что меновая ценность представляла сущностное единство человечества через призму разделения труда и раздробленности общества[262].

Зибер опровергает и обвинение Жуковского в том, что Маркс представил происхождение капитализма скорее как случайный, а не как естественный процесс. Зибер цитирует из русского перевода «Капитала» один из немногих оставленных Марксом пассажей о необходимости и неизбежности развития капитализма: «Мелкое (средневековое) производство предполагает раздробление земли и остальных средств производства. Этот способ производства исключает как концентрацию этих последних, так и кооперацию, разделение труда внутри одного и того же производственного процесса, общественное господство над природой и общественное регулирование ее – одним словом, оно исключает свободное развитие общественных производительных сил. Он совместим лишь с узкими первоначальными границами производства и общества. Но на известном уровне развития он сам создает материальные средства для своего уничтожения. С этого момента в недрах общества начинают шевелиться силы и страсти, которые чувствуют себя скованными этим способом производства. Последний должен быть уничтожен, и он уничтожается. Уничтожение его, превращение индивидуальных и раздробленных средств производства в общественно концентрированные, следовательно, превращение карликовой собственности многих в гигантскую собственность немногих, <…> образует пролог истории капитала»[263].

По мнению Зибера, из этого отрывка следуют три вещи:

(1) Маркс ни в коей мере не рассматривает капиталистическое развитие как случайное или происходящее по неизвестной причине, но как «необходимое следствие общественной кооперации»;

(2) по мнению Маркса, несмотря на раскол в обществе, возникающий в условиях капиталистического производства, оно является «не реакционным, но прогрессивным общественным явлением»;

(3) Маркс, очевидно, рассматривал экспроприацию мелких землевладельцев и социализацию рабочих как явления одного порядка; отсюда в поиске некоей более глубокой причины, которая одновременно определяла бы капиталистический строй и экспроприацию, не было никакой необходимости; капиталистический строй подразумевает экспроприацию, но он же ведет к социализации рабочих.

Зибер настолько хорошо понимал идеи Маркса, что он мог точно воссоздать его первоначальное намерение, несмотря на то что автор «Капитала» почти полностью удалил из опубликованной работы соответствующие явные указания. Зибер совершенно верно воспринимал капитализм как всеобщее отношение производства и понимал, что его развитие предполагает разрушение всех предшествовавших общественных и экономических форм. Более того, поскольку капитализм ведет к социализации рабочих и созданию социалистического общества, его развитие должно рассматриваться как прогрессивное явление. Остается только присоединиться к Марксу, указавшему на впечатляющее понимание Зибером его теории. Проблема заключалась лишь в том, что к тому времени, когда статьи Зибера вышли в свет, Маркс уже отказался от некоторых фундаментальных аспектов теории, на защиту которых встал его русский сторонник. Однако известно об этом стало только в 1888 г., когда впервые было опубликовано датируемое 1877 г. письмо Маркса в редакцию «Отечественных записок» о статье Н. К. Михайловского, вышедшей одновременно со статьей Зибера в ответ на критику «Капитала» Жуковским.

Михайловский писал, что русский последователь Маркса вынужден принять парадоксальную установку, в соответствии с которой для достижения желаемой цели – социализма – он обязан потворствовать развитию капитализма, забывая о сопутствующих «муках для женщин и детей». Маркс чувствовал себя обязанным обратиться к редакции журнала с протестом. По Марксу, у него нет никакой «историко-философской теории» о всеобщем пути, а глава «Первоначальное накопление» в «Капитале» относится исключительно к Западной Европе, Россия имеет возможность избежать капиталистической стадии, а социализм может основываться на крестьянской коммуне. Однако в то время письмо Маркса осталось неопубликованным; поэтому сложилось впечатление, что его учение предсказывает России неизбежное капиталистическое будущее.

Нападки на Маркса продолжались. В 1878 г. либеральный историк, философ и политический мыслитель Б. Н. Чичерин опубликовал в журнале «Сборник государственных знаний» критическую статью о «Капитале»[264]. Она начиналась с высмеивания наблюдения Маркса в послесловии ко второму изданию, согласно которому для того, чтобы открыть рациональное зерно гегелевской диалектики, скрытое под мистической оболочкой, ее следует перевернуть с головы на ноги. Чичерин писал: «После этого можно было бы предположить, что диалектика Гегеля должна отрицать реальность, а диалектика Маркса, напротив, восстанавливает ее. Но нет, все наоборот»[265]. Далее Чичерин, избегая серьезного анализа «Капитала», все время пытался поймать Маркса на противоречиях, упражняясь в наборе очков в этом споре. Отвечая Чичерину в журнале «Слово» в феврале 1879 г., Зибер проявляет удивительное терпение, разбирая статью своего противника едва ли не построчно и опровергая выдвигаемые им возражения. В своем ответе Зибер оригинально перефразирует Маркса, показывая, что он способен отходить от источника. Например, по вопросу о метафизическом характере меновой ценности Зибер заметил: «Людям представляется, что вещи обмениваются на другую только потому, что они обладают меновой ценностью и т. д., и что труд, воплощенный в вещи, предлагаемой к обмену, отражается в полученной вещи. В этом и заключается вся безосновательность возражений г-на Чичерина, а до того и г-на Жуковского, ведь ни тот, ни другой не смогли или не захотели понять, что Маркс представляет читателю учение о ценности и ее формах не от своего имени, а как своеобразный способ, посредством которого на данной стадии общественного развития люди с необходимостью понимают свои взаимные отношения, основанные на общественном разделении труда. На самом деле каждая меновая ценность, каждое ее отражение или выражение и т. д., представляет собой не более чем миф; фактически же существует только общественно разделенный труд; принуждаемый единством человеческой природы, этот труд стремится к единообразию и находит его в странной и чудовищной форме товаров и денег»[266].

Маркс, несомненно, читал ответ Зибера Жуковскому, потому что он упоминает об этом в письме Даниельсону от 18 сентября 1878 г. В нем говорится: «Я получил из Петербурга несколько печатных произведений, за которые Вам очень благодарен. Из полемики Чичерина и некоторых других против меня мне ничего не попадалось на глаза, за исключением того, что Вы прислали мне в 1877 г. (статья Зибера и другая – кажется, Михайлов[ского]а, – обе в „Отечественных записках“, – написанные в ответ этому чудаку, мнящему себя энциклопедистом, г-ну Жуковскому). Находящийся здесь профессор Ковалевский говорил мне, что „Капитал“ вызвал довольно оживленную полемику»[267].

Скорее всего, Маркс познакомился с полемикой Зибера и Чичерина, так как в письме от 5 (17) февраля 1879 г. Даниельсон упоминает о том, что приобрел для него экземпляр «Слова» с упомянутой выше статьей[268]. Однако ни в одной из статей в защиту «Капитала» Маркс не упоминал о дебатах в России.

Н. И. Зибер о первобытной экономической культуре

В конце 1870-х гг. в круг научных интересов Зибера входит исследование первобытных общин. Вероятно, на это повлияли его комментарии экономической теории Маркса, особенно тех частей «Капитала», которые были посвящены кооперации, давно вызывавшей у Зибера интерес. Он объясняет уместность изучения примитивных коммун для экономической теории Маркса в статье «Теория общественной кооперации», опубликованной в журнале «Слово» в 1876 г. (впоследствии эта публикация легла в основу главы книги Зибера «Давид Рикардо и Карл Маркс»). По мнению Зибера, экономисты уделяли недостаточно внимания тому факту, что теория кооперации в широком смысле этого слова была теорией самого общества. Это означало, что кооперация перевешивала по важности все остальные экономические вопросы[269].

Отмечая, что в рассмотрении Марксом капитала отсутствует историческое измерение, Зибер заметил: «Но можно пожалеть, что автор „Капитала“, не рискуя выйти из пределов своей задачи, должен был ограничиться изучением форм сочетания труда и движением этих форм среди одного только капиталистического общества. Вот почему мы не находим у него изображения общественной кооперации на предыдущих ступенях экономического развития, и самый даже феодально-ремесленный строй, породивший собою капиталистическую мануфактуру, почти совершенно оставляется им без внимания. А между тем именно знакомство с этим строем и представляет громадную важность для надлежащего понимания капиталистических порядков последующей эпохи. Будем надеяться, что кто-нибудь другой возьмет на себя благодарный труд, придерживаясь в общих чертах программы Маркса, пополнить надлежащим образом как этот, так и все другие пробелы, которые оставлены этим последним в великой цепи изменения форм общественной кооперации»[270].

Зибер даже высказывает предположение об источниках, которые могут быть использованы для достижения этой цели. «Какая масса материала, – замечает он, – имеющего отношение к этому предмету, а также к распорядкам производства у народов охотничьих, рыболовных и кочевых, лежит еще под спудом в бесчисленной литературе путешествий»[271]. Материалы такого рода намеревался использовать и сам Зибер, когда он начал изучать докапиталистические формы общественной кооперации. Результаты его изысканий были представлены в «Очерках первобытной экономической культуры», опубликованных в 1883 г.

К тому времени, когда Зибер начал серьезные научные изыскания, необходимые для написания книги, он мог опереться на значительное количество исследований первобытных и крестьянских общин, появившихся в предшествующем десятилетии. Пионерами в этой области были барон Август фон Гакстгаузен и Людвиг Маурер. Материалы, собранные этими исследователями, легли в основу влиятельной книги сэра Генри Самнера Мэна (Мэйна) «Деревенские общины на Востоке и Западе» (1871). Работа Мэна вдохновила молодого русского ученого М. М. Ковалевского на исследования в этой области. Мэн лично помог Ковалевскому получить доступ в архивы британского Министерства по делам Индии. Маркс впервые встретился с Ковалевским в 1874 г. и упомянул о нем в письме к Даниельсону как об одном из своих «друзей только по науке»[272]. Ковалевский помогал Марксу, изучавшему эволюцию крестьянских коммун, особенно в связи с истоками капитализма. Именно он познакомил Маркса с книгой американского ученого Льюиса Генри Моргана «Древнее общество или исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации» (1877), пролившей свет на эволюцию первобытных сообществ из более ранних форм родовой организации. Впоследствии, после смерти Маркса, Ф. Энгельс использовал его подробный конспект книги Моргана при написании своей работы «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884). Отметим, что она не имела никакого отношения к вопросу об обращении капитала, подтолкнувшего Маркса к изучению первобытных сообществ. Кроме того, Маркс сделал обширные выписки из работы самого Ковалевского «Общинное землевладение» (1879), в которой рассматривались первобытные общины Южной Америки, Индии и Северной Африки[273]. Эти заметки дают ценное представление о том, как Маркс рассматривал возможную реакцию аграрных сообществ на обращение капитала[274].

Конечно же, Зибер использовал не только работы Ковалевского и Маркса. Он изучил огромное количество других источников, включая упоминавшиеся выше рассказы путешественников о племенах, живущих первобытной жизнью. Следует упомянуть и о пионерских исследованиях эволюции семьи Иоганна Якоба Бахофена и Джона Фергюсона Мак-Леннана. Итогом усилий Зибера явился обширный научный труд, в котором прослеживается история общественной и экономической организации от кочевых охотников и собирателей до истоков капиталистического общества. «Очерки первобытной экономической культуры» примечательны тем, что в них Зибер предвидит и направление дальнейших исследований Маркса. Очерченная в этой книге схема общественного и социального развития отражена в черновиках ответного письма Маркса к Вере Засулич. В первом письме, написанном в 1881 г., Засулич спрашивает: действительно ли России придется пройти через капиталистическую фазу развития? Возможно, в то время Зибер повлиял на идеи Маркса, так как они почти наверняка обсуждали исследование русского ученого во время его упоминавшейся выше поездки в Лондон в 1880 г.[275]

Вместе с тем между воззрениями по рассматриваемому вопросу Маркса, с одной стороны, и Ковалевского и Зибера – с другой, существует важное различие. Ковалевский и Зибер исходят из того, что крестьянские коммуны повсюду в конечном итоге распадаются, а это приводит к появлению капиталистического общества. Не то – Маркс. По его мнению, крестьянские коммуны обладают огромной жизнеспособностью и, скорее всего, выживут, если их не постараются намеренно разрушить, как это было в Индии в период британского правления или в Алжире, когда страна была французской колонией. В этом отношении Маркс нашел в книге Ковалевского подтверждение своей точке зрения, сформировавшейся к 1868 г. и выраженной в письме в редакцию «Отечественных записок» в 1877 г. и в письме к Вере Засулич в 1881 г.[276]

Н. И. Зибер и диалектика

Книга Энгельса «Анти-Дюринг» вышла в свет в 1878 г. Маркс подарил один ее экземпляр Ковалевскому, из рук которого он, в свою очередь, перешел к Зиберу[277]. На следующий год Зибер опубликовал перевод отрывков из произведения Энгельса в журнале «Слово» под названием «Диалектика в ее применении к науке». Энгельс воспользовался полемикой с Е. Дюрингом, чтобы описать свою концепцию диалектики как имманентных законов движения, управляющих природой, человеческим обществом и мыслью. В последующие годы «Анти-Дюринг» послужит источником, из которого будут выводиться множество философских концепций, приписываемых Марксу.

Книга Энгельса не очень впечатлила Зибера. По его мнению, полемический характер этого произведения заставил автора представить материал без какой-либо системы. Зибер считал, что Энгельсу не удалось адекватно воспроизвести философские и экономические воззрения Дюринга, заслуживавшие гораздо большего внимания. Переводчик полагал, что полемический аспект книги, скорее всего, до смерти утомит русского читателя, и постарался свести его в своей статье к минимуму. В общем, по мнению Зибера, русской читающей публике были бы интересны лишь несколько фрагментов «Анти-Дюринга».

Соответственно, публикация Зибера состоит из двух переведенных отрывков. Один из них относится к разделу «Философия» и посвящен истории философии, второй – к разделу «Политическая экономия», и в нем рассматривается эволюция военных кораблей (от деревянных двух- и трехпалубных к броненосцам). Другими словами, в переведенных Зибером отрывках полностью игнорируются вопросы диалектики, составлявшие центральный элемент книги Энгельса. Они не дают ни малейшего повода для предположения, что диалектика имеет хотя бы косвенное отношение к экономическим идеям Маркса, которые тоже обсуждаются в «Анти-Дюринге».

Отношение Зибера к книге Энгельса полностью соответствует принципу изложения идей Маркса – систематическому удалению того, что русский ученый воспринимал как сопутствующий им метафизический элемент. Во введении к статье Зибер дистанцируется от концепции диалектики Энгельса, но пытается сохранить хоть что-то из нее посредством перенесения из области метафизики в современную научную теорию. Переводчик начинает с того, что отдает книге Энгельса должное там, где, по его мнению, она того заслуживает: «Книга эта заслуживает особенного внимания как ввиду последовательности и цельности проводимых в ней философских и общественно-экономических понятий, так и потому, что для объяснения практического приложения методы диалектических противоречий она дает ряд новых иллюстраций и фактических примеров, которые немало способствуют ближайшему ознакомлению с этим столь сильно прославленным и в то же время столь сильно унижаемым способом исследования истины. Можно сказать, по-видимому, без преувеличения, что в первый еще раз с тех пор, как существует так называемая диалектика, она является глазам читателя в таком реальном освещении»[278].

В то же время Зибер отказывается видеть в диалектике ничего, кроме теории эволюции Ч. Дарвина, подразумевая, что ко всему выходящему за ее рамки следует относиться как к бессмыслице. Зибер продолжает: «Впрочем, мы со своей стороны воздерживаемся от суждения о годности этого метода в применении к различным областям знания, а также и о том, представляет ли оно собой или не представляет – насколько ему может быть придаваемо действительное значение – простое видоизменение или даже прототип метода теории эволюции и всеобщего развития. Именно в этом последнем смысле рассматривает его автор или, по меньшей мере, старается указать на подтверждение его при помощи тех истин, которые достигнуты эволюционной теорией, и нельзя не сознаться, что в некотором отношении здесь открывается значительное сходство»[279].

Зибер едва ли осознавал, что этот конкретный отрывок сыграет роковую роль с точки зрения его репутации перед будущими поколениями.

Н. И. Зибер и Н. К. Михайловский

В начале 1880-х гг. русские последователи Маркса были убеждены (чему немало способствовали публикации Зибера), что Россия должна пройти через капиталистическую стадию развития. В 1881 г., отвечая на письмо Веры Засулич, в котором был задан вопрос, соответствует ли это убеждение воззрениям самого Маркса, автор «Капитала», ссылаясь на французское издание, ответил, что капиталистическая стадия не является обязательной. Однако ответ Маркса на письмо Веры Засулич был опубликован лишь в 1924 г.[280] Таким образом, убеждение в неизбежности капиталистической судьбы России оставалось неоспоримым. Более того, по мнению Плеханова, положение о необходимости прохождения России через капиталистическую фазу было сущностью марксизма.

В то же время представители господствующего течения русской социалистической мысли придерживались мнения о том, что у России либо будет возможность избежать капиталистического пути, либо ее экономические условия не позволят развиваться капиталистическим отношениям. В частности, так оценивал «Капитал» Маркса в своем обзоре, опубликованном в 1877 г., представитель этого течения социалистической мысли Николай Константинович Михайловский. В 1888 г. было опубликовано письмо Маркса в редакцию «Отечественных записок», а в 1891–1892 гг. в России разразился страшный голод. Под влиянием этих событий Михайловский резко выступил против русских марксистов, которые в силу черствости души закрывали глаза на страдания, которые приносит простым людям экономический прогресс. В качестве основной цели нападок Михайловский выбрал Зибера, который в то время был ведущим защитником идей Маркса в России. К тому же в 1877 г., отвечая на выпады Жуковского, Зибер наиболее четко сформулировал положение о том, что Россия обязательно должна будет пройти через капиталистическую стадию. Михайловский писал:

«Письмо Карла Маркса» было опубликовано только в 1888 г., и я не знаю, как отнесся бы к содержащимся в нем объяснениям покойный Зибер. Но тогда, в 1878 г., он твердо стоял на общеобязательности сформулированного Марксом процесса[281].

Далекое от объективности отношение Михайловского к Зиберу объяснялось его участием в полемике и стремлением, насколько это было возможно, дискредитировать точку зрения оппонента. Вспоминая ответ Зибера на статью Жуковского, Михайловский задается вопросом: «На чем основывается универсалистская концепция капиталистического развития?» Правильный ответ на этот вопрос мог бы состоять в том, что Зибер точно восстановил первоначальное намерение Маркса. Или в том, что Зибер пришел к этому выводу независимо от своих исследований эволюции крестьянской коммуны. Михайловский говорит совсем другое: Зибер руководствовался универсалистской концепцией капитализма, выведенной из гегелевской философии. Ссылки на работы Зибера отсутствуют; вместо этого Михайловский упоминает о разговоре с Зибером в 1878 г.: «Лично познакомился я с Зибером, помнится, в начале 1878 года, когда он был временно в Петербурге; во всяком случае это было вскоре после появления статьи г. Жуковского о Марксе и наших на нее возражений. Превосходный специалист по своей части, Зибер производил на меня впечатление настоящего неофита в философии, в которую был вовлечен Гегелем через посредство Маркса и Энгельса. Помню, так сказать, аппетит, с которым он развивал известные иллюстрации к трехчленной гегелевской формуле, обаятельность которой я на себе испытал в юношеские годы: „Возьмите пшеничное зерно, посейте – семя даст росток, который есть отрицание семени, так как разрушает его, но затем дальнейшее развитие этого отрицания ведет к его, в свою очередь, отрицанию, представляющему вместе с тем возвращение к первой стадии: стебель оканчивается колосом, скоплением, обществом семян“. И тот же, дескать, процесс происходит во всем сущем, в том числе и в области людских отношений»[282].

Иллюстрация гегелевской триады на примере эволюции ячменного зерна (о котором упоминал Михайловский[283]) была заимствована из «Анти-Дюринга» Энгельса. Мы знаем, что в это время Зибер работал над переводом отрывков из этой книги для обзора в «Слове». Однако в публикации он весьма скептически отозвался о концепции диалектики. Как бы то ни было, на протяжении всей своей научной деятельности Зибер последовательно избегал любых ассоциаций с диалектикой, гегелевской философией или любой другой «метафизикой». Следовательно, то, что говорит Михайловский, крайне маловероятно, тем более что статья, опубликованная в 1877 г., не имеет никакого отношения к книге Энгельса, вышедшей в свет через год. Тем не менее Михайловский продолжает: «В качестве неофита гегельянства он был беспощаден, и история пшеничного зерна, отрицающего себя в стебле, чтобы вновь отринуть это отрицание в колосе, была для него прообразом русской, как и всякой другой, истории. Добрый человек, наверное, никому в жизни не сделавший зла сознательно, он не смущался, однако, тем множеством скорбей и страданий, которыми сопровождается вторая ступень гегелевской триады, – они неизбежны и сторицею окупятся на заре новой жизни. „Пока мужик не выварится в фабричном котле, ничего у нас путного не будет“, – говорил Зибер.

Отстаивая этот тезис, он употреблял всевозможные аргументы, но при малейшей опасности укрывался под сень непреложного и непререкаемого трехчленного диалектического развития»[284].

Ни в одном из опубликованных произведений Зибера вы не найдете ничего даже отдаленно напоминающего слова о крестьянах, которые должны вывариться в фабричном котле, приписываемые ему Михайловским. Однако в последующие годы они рассматривались как подлинное выражение взглядов Зибера.

Н. И. Зибер и Г. В. Плеханов

Вероятно, надлежащий ответ на высказывания Михайловского мог бы заключаться в том, чтобы оспорить их. Например, достаточно было назвать главу и раздел, в котором Михайловский пересказывает якобы доктрину Зибера о желательности «выварки» крестьянства, и указать, что сообщение о вещах, ставших известными из частного разговора, относится скорее к злонамеренным проискам. В любом случае оно должно рассматриваться как свидетельство, опирающееся на слухи. Для того чтобы опровержение было более эффективным, следовало бы упомянуть о том, что Зибер постарался «вычистить» из произведений Маркса и Энгельса всю гегелевскую диалектику (заслужив полное одобрение Маркса). Можно было бы заметить, что сместился и фокус внимания дебатов о возникновении капитализма – на смену абстрактным рассуждениям пришел конкретный вопрос об эволюции и возможном распаде крестьянских общин. Наконец, можно было бы обратить внимание на явную ошибку Михайловского, попытавшегося накрепко связать Маркса с гегелевскими триадами, потому что, как убедительно показал Зибер, экономические идеи, содержавшиеся в «Капитале», могут быть поняты и без ссылок на философию Г. Гегеля.

Однако реальным ответом Михайловскому стала работа Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (1895). При этом ее автор не использовал ни одного из перечисленных выше возможных доводов. Плеханов едва ли мог обратиться к аргументу о том, что марксизм не имеет ничего общего с гегелевской философией, поскольку, согласно его высказываниям, философия Гегеля является ключевым элементом «диалектического материализма», «философии марксизма». Действительно, книга «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» содержит полное и систематическое изложение «диалектического материализма», в которой на воззрения таких его критиков, как Михайловский, наклеивается ярлык «субъективной социологии». Неудивительно, что защита Плеханова носила двойственный характер. С одной стороны, он настаивал, что Михайловский неправильно воспринимал воззрения Зибера. С другой стороны, основная ошибка Михайловского, по мнению Плеханова, была в том, что первый приписывал Зиберу глубокое понимание диалектики. Плеханов отметил, что он несколько раз беседовал с Зибером и ни разу не слышал от него ссылок на «диалектическое развитие». Вполне правдоподобно. Тем не менее Плеханов продолжает: Зибер «не раз сам говорил, что ему совершенно неизвестно значение Гегеля в развитии новейшей экономии»[285]. В действительности Зибер просто полагал, что Гегель не имеет ни малейшего отношения к развитию современной экономической теории. В доказательство своего утверждения о том, что Зибер не знал диалектики, Плеханов цитирует отрывок из его обзора книги Энгельса, где диалектика приравнивается к теории эволюции Дарвина[286]. Таким образом, ответ Плеханова на критику Михайловского только дискредитировал Зибера. Впоследствии триумф в России плехановской интерпретации марксизма сопровождался упрочением его представления о Зибере как о популяризаторе экономических идей Маркса, но не вполне марксисте, не понимавшем диалектики.

Вслед за Плехановым в своей истории марксизма в России, впервые опубликованной в 1908 г., В. В. Воровский говорит, что, несмотря на усилия по популяризации экономических идей Маркса, Зибер оставался «односторонним» марксистом, не понимавшим «критической и революционной» стороны этого учения. В качестве доказательства Воровский использовал приводившуюся Плехановым цитату из статьи Зибера, посвященной «Анти-Дюрингу» Энгельса[287]. В статье о Зибере, опубликованной в том же году, Воровский для пущей наглядности писал: «Эти слова не оставляют ни тени сомнений. Диалектический метод, даже его теоретическая сторона, оставался для Зибера закрытой книгой»[288]. Советские авторы на протяжении многих лет повторяли эту интерпретацию работы Зибера. Они не жалели усилий, чтобы показать ошибочность зиберовского понимания идей автора «Капитала», умаляя или игнорируя высказывания самого Маркса, свидетельствовавшие об обратном[289]. В дальнейшем интерпретация советских авторов перекочевала в труды западных ученых. Например, в биографии Плеханова, принадлежащей перу Сэмюеля Барона, автор отмечает: «В середине семидесятых годов Н. И. Зибер опубликовал в России исследование „Давид Рикардо и Карл Маркс и их общественно-экономические исследования“, в котором была изложена основная экономическая теория Маркса и даны положительные комментарии. Зибер пропагандировал экономические идеи Маркса и с профессорской кафедры в Киеве, и в статьях в журнале „Слово“»[290]. Далее Барон предупреждает читателя, что «до наступления 1880-х годов в России не было ни одного истинного марксиста». Восприятию Зибера в этом качестве, по всей видимости, мешало то, что «полностью принимая теорию Маркса», он «оставался либералом в политике»[291]. Эта цитата иллюстрирует не только предоставление неточной информации о Зибере[292], но и то, насколько успешно Плеханову удалось его дискредитировать. Плеханов предпринял данный маневр для того, чтобы пионером марксизма в России был признан он, а не Зибер.

Этому поспособствовала и ранняя смерть Зибера – любимый комментатор Маркса уже не мог оспорить плехановскую интерпретацию марксизма. К тому же Марксу не удалось завершить работу над вторым и третьим томами «Капитала» так, как он изначально задумывал, то есть включить в них результаты исследований истории крестьянских коммун. Разумеется, одним из основных факторов, обеспечивших господство плехановского варианта марксизма, была поддержка со стороны В. И. Ленина. Именно он сформулировал вытекающий из него подход к экономической теории Маркса, заметив: «Нельзя вполне понять „Капитала“ Маркса, и особенно его I главы, не проштудировав и не поняв всей логики Гегеля»[293]. Вся научная и просветительская деятельность Зибера была направлена на опровержение этой точки зрения. Кстати, он пользовался всяческой поддержкой Маркса.

Цитата из Ленина – ключ к пониманию того, почему Зибер оставался малоизвестной фигурой. Ленин, Сталин и более поздние сторонники советской идеологии восприняли плехановскую мысль о том, что идеи Маркса невозможно понять без гегелевской философии. Аналогичной позиции придерживался Дьердь Лукач и другие представители так называемого западного марксизма. Комментаторы советской и западной ветвей марксизма, их сторонники и оппоненты – все они были согласны с тем, что идеи Маркса произрастают из гегелевской диалектики. На этом предположении базируется огромный корпус литературы. Однако развитие пошло в этом направлении только потому, что на обочине оказался комментатор, заслуживший не одну похвалу Маркса. Более того, в трудах Зибера нашла отражение интеллектуальная эволюция Маркса после публикации «Капитала». К тому же они проливают свет на специфический процесс возникновения русского марксизма и истинную роль его «отца», которым принято считать Плеханова.

Зибер о Рикардо

Р. Скацциери[294]

Николай Иванович Зибер – одна из выдающихся фигур в развитии классической политической экономии после Давида Рикардо. Научная деятельность Зибера в области экономической теории была направлена на поиск «первопричин» единства и согласованности открытий его великого предшественника. Данный подход объясняет, почему зиберовская интерпретация учения Рикардо столь сильно отличается от стандартного «рационального воссоздания» классической экономической теории, сформировавшегося после выхода в свет «Принципов» Джона Стюарта Милля.

В частности, определение классической политической экономии Зибера основывается скорее на принятой в классической школе трактовке разделения труда и структурной взаимозависимости, чем на принципе стоимостной оценки товаров в зависимости от издержек. Однако в исследованиях Зибера классическая традиция в целом приобретает новую форму, а ее внутреннее развитие описывается так, что оно неизбежно привлекает внимание к направлениям исследований, по большей части находившимся вне сферы внимания других ученых. Это открывает Зиберу возможность подхода к классической политической экономии как к внутренне непротиворечивой интеллектуальной традиции, охватывающей период от Пьера Буагильбера и французских физиократов до первого тома «Капитала» Карла Маркса, включая среди других произведений большое количество публикаций представителей немецкой исторической школы.

Первый раздел этого очерка посвящен рассказу о жизни Зибера и его работам. Во II–IV разделах рассматривается первая важнейшая теоретическая работа Зибера – «Теория ценности и капитала Д. Рикардо» (Зибер, 1871). В разделе II представлено воссоздание Зибером методологических принципов, лежащих в основе трудов Рикардо, а также описываются основы собственной теоретической позиции русского экономиста. Раздел III посвящен обсуждению общей концепции экономической жизни, на которую опирается зиберовский анализ отношений между ценностью, трудом и полезностью. В разделе IV описываются результаты исследования Зибером отношений капитала и ценности, а также обсуждается критика воззрений Рикардо, согласно которому разделение капитала в различных пропорциях ассоциируется с исключениями из закона ценности.

Жизнеописание Н. И. Зибера и его произведения

Николай Иванович Зибер родился 10 марта 1844 г. (по старому стилю) в крымском селе Судак Таврической губернии в семье швейцарцев, незадолго до этого переселившихся в Россию. После окончания Симферопольской гимназии Зибер поступил на юридический факультет Киевского университета (1864). Культурная жизнь Киева оказала заметное воздействие на интеллектуальное развитие молодого человека. В частности, за время учебы и работы в Киевском университете у Зибера сформировалось характерное для его экономических трудов собственное понимание отношений между различными аспектами общественной жизни.

Во время учебы профессор государственного права Александр Васильевич Романович-Славатинский безуспешно пытался убедить Зибера посвятить себя исследованиям в области юриспруденции. Его неудача объяснялась тем, что в университете Зибер быстро попал под влияние профессора по кафедре политической экономии и статистики Николая Христиановича Бунге. В 1866 г. Зибер окончил университетский курс законоведения и получил соответствующую степень «кандидата». Отчасти благодаря покровительству Бунге выпускник был назначен на должность мирового посредника в Волынской губернии. Впрочем, перерыв в академической карьере Зибера был коротким: через 8 месяцев он по предложению Бунге продолжил научные изыскания в области политической экономии в Киевском университете. К этому времени относятся его первые опубликованные работы, посвященные исследованию кооперативных обществ (Зибер, 1869) и классической теории ренты (Зибер, 1870).

В 1871 г. Зибер закончил работу над своей магистерской диссертацией, посвященной теории ценности и капитала Рикардо, изучавшейся «в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями» (как указывается в самом ее названии) (Зибер, 1871). В диссертационной работе представлены тщательно воссозданные молодым ученым классические теории ценности и капитала и проводится их сравнение с последующими теоретическими изысканиями как в «классической», так и в «субъективистской» традициях (см. ниже).

Кроме того, Зибер предпринял попытку оценить вклад Карла Маркса (представленный в первом томе «Капитала») в рикардианское экономическое учение. Диссертация Зибера была опубликована в издававшихся в Киеве «Университетских известиях» (в номерах 1–2 и 4–11 за 1871 г.) и очень быстро привлекла внимание Маркса, который упомянул о ней во втором немецком издании первого тома «Капитала»[295].

Развитие рикардианской теории Зибером, а также его критическая оценка подхода к определению цены исходя из спроса и предложения на товар, оказали огромное влияние на развитие экономической теории в России[296]. На какое-то время теоретические исследования Зибера завоевали высокую репутацию у экономистов континентальной Европы, о чем свидетельствуют две ссылки на его произведения в работе Луиджи Косса Saggio bibliografico sulla teoria del valore («Библиографический обзор публикаций, посвященных теории стоимости») (Cossa, 1895)[297] и различные ссылки и цитаты в трудах Ахилла Лориа[298].

После получения степени магистра Зибер был направлен в научную командировку в Западную Европу, где он находился около двух лет, побывав за это время в Германии, Швейцарии, Бельгии и Англии и посещая экономические курсы в ведущих университетах (таких как Гейдельбергский и Лейпцигский). Кроме того, он посетил множество фабрик и заводов, кооперативных обществ, статистических учреждений, а также на собственном опыте узнал о социальных условиях, существовавших в то время в наиболее развитых странах Европы.

В 1873 г. Зибер возвратился в Россию, где он был избран на должность доцента по кафедре политической экономии и статистики Киевского университета. Как преподаватель Зибер должен был три часа в неделю читать лекции, а его научная работа предполагала исследования в области политической экономии (Зибер, 1873a, б; 1875a) и экономической статистики (Зибер, 1874; 1875б).

Однако культурная и политическая атмосфера, царившая в то время в Киеве, быстро разочаровала Зибера. Более всего он был огорчен изменениями в академической среде. Зиберу казалось, что большинство его коллег заинтересованы исключительно в улучшении своего материального положения, что резко противоречило его собственной установке на науку и исследования.

В 1875 г. Зибер увольняется из Киевского университета и оставляет страну, переехав на жительство в Берн, где он прожил несколько лет, занимаясь исследованиями в области экономической теории, прикладной экономики, социологии и экономической антропологии (во второй половине жизни он посвятил большие усилия научным изысканиям в этой области). Особое его внимание привлекали следующие вопросы:

i. Общественные институции и проблемы современной промышленной экономики (Зибер, 1876a; 1877a; 1880; 1881; 1882a; 1883a, б; 1886).

ii. Экономические и социальные условия современной России (Зибер, 1876б).

iii. Экономическая структура первобытных общин (Зибер, 1878; 1881а, б; 1882б, в).

iv. Классическая (и марксистская) политическая экономия, в особенности в их связях с правовыми институциями и экономической антропологией (Зибер, 1877б; 1876–1878; 1879–1880; 1881; 1882 г; 1883в).

Время от времени ученый публиковал статьи, посвященные текущим политическим противоречиям (Зибер, 1878в; 1879a, б) и общим методологическим вопросам (Зибер, 1879в).

Кроме того, Зибер занимался редактированием издания трудов Рикардо на русском языке, которое он снабдил обширными комментариями (Зибер, 1882 г). В 1883 г. он опубликовал книгу «Очерки первобытной экономической культуры» (Зибер, 1883) – первый научный труд в области экономической антропологии и сравнительной (экономической) организации. В ней Зибер излагает общую теорию первобытных экономических систем, исходя из предположения, что их изучение позволяет пролить более яркий свет на общинные структуры как основу более современных и «сложных» типов экономической организации.

В 1884 г. резкое ухудшение здоровья (дегенеративная болезнь нервной системы) заставило Зибера вернуться на родину к семье. Вместе с матерью и сестрой он поселился Ялте (находится на южном побережье Крыма), где продолжил свои научные изыскания. В 1885 г. вышла в свет книга Зибера «Давид Рикардо и Карл Маркс», в которой магистерская диссертация ученого была дополнена результатами его исследований марксистской теории. (Название книги отражает убеждение Зибера в том, что теоретические воззрения Рикардо и Маркса должны рассматриваться как взаимодополняющие аспекты единой научно-исследовательской программы.)

Несмотря на уход родных и мягкий климат Ялты, болезнь Зибера прогрессировала. Русский экономист и обществовед ушел из жизни 28 апреля 1888 г. Если говорить о Зибере как о личности (в которой сочетались приверженность рациональным принципам и тревожная установка по отношению к жизни и исследованиям), то вот как отзывался о своем бывшем студенте профессор Киевского университета Романович-Славатинский: «Это была натура нервозная, глубоко впечатлительная, с которой не всегда мог справиться его уравновешенный, довольно положительный ум. <…> Чистокровный идеалист, он не способен был ни к какой сделке и компромиссу; брезгливо и нетерпимо он относился ко всему, что не подходило под его чистые пуританские требования» (Русский биографический словарь, 1897, т. 7, с. 372).

Метод Давида Рикардо

Изучение Н. И. Зибером теоретических воззрений Рикардо основывается на рациональном воссоздании его методологии, что позволяет оградить оригинальный подход Рикардо от попыток умолчания о его отличиях от Адама Смита и критики со стороны приверженцев «субъективистско-утилитарного» подхода[299].

Это рациональное воссоздание осуществляется посредством обсуждения ряда методологических вопросов, в ходе которого Зибер проводит четкое различие между позицией Рикардо и других экономистов.

Обоснование данного подхода излагается в предисловии к «Теории ценности»: «Мы нашли необходимым избрать в своем исследовании средний путь между сравнительной и безотносительной оценкой теории ценности и капитала Рикардо и его последователей. Поступая таким образом, мы руководствовались тем соображением, что при нынешнем состоянии экономической науки, с одной стороны, слишком велика еще область вопросов спорных, при рассмотрении которых неудобно уклоняться от сопоставления различных и часто противоречащих одно другому мнений экономических писателей; с другой стороны, по весьма многим вопросам не высказано еще последнего слова и, следовательно, понятна необходимость проводить параллель между тем или другим существующим решением вопроса и возможным его решением» (Зибер, 1871, предисловие).

Исходными пунктами воссоздания метода Рикардо являются констатация факта («слишком велика еще область вопросов спорных») и методологическое убеждение («понятна необходимость проводить параллель между тем или другим существующим решением вопроса и возможным его решением»). Метод Рикардо «воссоздается» посредством сравнения его воззрений с альтернативными экономическими теориями. Выбор в пользу этого подхода объясняется четким пониманием проблемы несовпадения значения в экономической теории (см., в частности, обсуждение различных значений «ценности» в главе I) и связан с попыткой Зибера раскрыть специфические черты стратегии исследования Рикардо.

Согласно Зиберу, то обстоятельство, что Джон Стюарт Милль и Генри Фоссет изменили порядок изложения, принятый всеми экономистами-классиками от Смита до Маккулоха, и рассматривают ценность не прежде, но после анализа производства и распределения, по всей видимости, является следствием «той теоретической схемы, на основании которой производство признается основным хозяйственным фактом, обмен же второстепенным, подчиненным» (Зибер, 1871, с. 3). В настоящее время эта теоретическая схема «в общем смысле <…> совершенно верна и гораздо и гораздо более способствует разъяснению целого ряда экономических явлений, чем отождествление обмена с производством (Маклеод), построенное на поверхностной аналогии» (Зибер, 1871, с. 3–4). В то же время Зибер указывает на ошибочность подхода, исповедуемого Миллем и Фоссетом. Фактически сторонники идеи об изучении производства и распределения до рассмотрения ценности и обмена пренебрегают тем обстоятельством, что организация производственной деятельности на общественном уровне, а также возникновение вопросов распределения в принципе предполагают существование разделения труда: «Прежде чем делать разрез производственных и распределительных отношений хозяйств, разделивших между собою труд, необходимо было узнать свойства аппарата, благодаря которому хозяйства эти не остаются изолированными, а продолжают составлять общественное целое» (Зибер, 1871, с. 3).

Порядок изложения теории, которому следовали первые экономисты-классики (и полностью измененный Джоном Стюартом Миллем) признает примат разделения труда перед другими категориями политической экономии (Смит делает это явно, а другие авторы неявным образом).

В общем случае в экономической литературе разделение труда связывают с обменом, как если бы первое было необходимым условием второго. Зибер рассматривает это как результат исторического процесса, который привел к появлению политической экономии: «…Систематическая наука об общественном хозяйстве сложилась в такое время, когда меновые интересы стали представлять господствующую форму народно-экономических интересов. <…> Неудивительно, что вследствие такого воззрения на экономические отношения, само учение о ценности приурочивалось к обмену гораздо сильнее, нежели сколько имело на это право» (Зибер, 1871, с. 2–3).

Фактически, по Зиберу, политическая экономия предполагает разделение труда и систему ценности, но не обмен: «Меновые отношения немыслимы без ценности, но ценность мыслима и без меновых отношений» (Зибер, 1871, с. 3).

Такие авторы, как Милль и Фоссет, равно как и «каталлактические» экономисты (такие как Бастиа и Маклеод), исходили из идеи, согласно которой разделение труда с необходимостью связано с обменом. Приверженность этой идее объясняет, почему Милль и Фоссет рассматривают производство и распределение независимо от ценности[300]. С другой стороны, Бастиа и Маклеод сводят производство к обмену, в соответствии с допущением о том, что «…обмен составляет всю политическую экономию» (Bastiat, 1850, р. 93). Зибер не согласен ни с первой, ни со второй позициями, утверждая, что ценность предполагает разделение труда, а значит, в политической экономии изучение ценности (но не обязательно обмена) должно предшествовать рассмотрению производства и распределения.

Данная позиция позволяет Зиберу анализировать теорию Рикардо с оригинальной точки зрения, когда внимание исследователя сосредоточено скорее на «макросоциальных» законах, управляющих обществом, основанным на разделении труда, чем на аллокативном (относящимся к назначению использования ресурсов) критерии, обеспечивающем взаимную согласованность индивидуальных действий.

Внимание Зибера привлекла идея, предложенная Ламбер-Адольфом Кетле. Как утверждал последний, в политической экономии метод исследований должен принципиально отличаться от метода изучения экономического поведения отдельных хозяйств. Большое впечатление произвело на него следующее высказывание Кетле: «Внимательно изучая их [социальные законы] с близкого расстояния, мы утрачиваем возможность понимания этих законов, так как находимся под впечатлением от бесчисленного множества деталей. Даже если бы отдельные люди были полностью идентичны между собой, может случиться, что, рассматривая их одного за другим, мы в конечном итоге упустим из виду самые необычные из законов, которым они подчиняются при определенных условиях» (Quételet, 1835, tome I, p. 6; цит. по: Зибер, 1871, с. 12; курсив Зибера).

Поскольку Зибер принимает эту позицию, он высказывает ряд критических замечаний относительно используемых в политической экономии методов исследования. Во-первых, ученый критикует отождествление Смитом «общественного хозяйства с частным» и «уподобление первого второму» (Зибер, 1871, с. 13). В частности, Зибер замечает, что сосредоточение внимания на отдельных хозяйствах не позволяет полностью осознать преимущества сотрудничества в обществе в целом: «Чем большее число лиц соединено в том или другом хозяйстве, <…> тем с большим правом можно переносить результаты некоторых наблюдений в нем на хозяйство целого общества» (Зибер, 1871, с. 14). По мнению Зибера, еще одна ошибка идеи Смита заключается в том, что «естественная система свободно действующих частных интересов ведет к наиболее гармоническому соотношению хозяйств между собою и к установлению всеобщего благоденствия» (Зибер, 1871, с. 14). В действительности это справедливо только в том случае, если хозяйства обладают равными силами: система взаимодействия хозяйств отдельных лиц «с известными ограничениями, конечно, может прийти в некоторое равновесие, преследуя каждое свои специальные цели» (Зибер, 1871, с. 14). Однако реальная экономическая система не способна достичь этого результата, так как «общественное хозяйство состоит отнюдь не из одних таких единичных хозяйств, а также и в гораздо большей степени из хозяйств, составляющих бо́льшие или меньшие группы лиц» (Зибер, 1871, с. 14–15).

Наконец, традиция обобщений, которые переносятся на экономику в целом, начиная с рассмотрения поведения отдельных людей, подвергается критике на том основании, что общая взаимозависимость частей системы во многих случаях заставляет ее реагировать на любое отдельное событие иначе, чем любая из ее частей. Примером ошибки такого рода является убеждение, что необходимым условием образования капитала является сбережение: «Сберегать, то есть воздерживаться от потребления полезных вещей, может только то или другое лицо в частности, а никак не все владельцы таких вещей. В последнем случае пришлось бы допустить, что производство целого общества, или, по крайней мере, 9/10 такого производства, снабжает общество предметами роскоши. Иначе где бы взяли все капиталисты предметы для своего потребления?» (Зибер, 1871, с. 16)[301]. Еще одно ошибочное обобщение обнаруживается в теории государственных финансов. Зибер выступает против идеи, в соответствии с которой «пользование кредитом для государства есть учет труда будущего» (Зибер, 1871, с. 16), утверждая, что «для отдельного хозяйства это, без сомнения, так. Для общественного же… есть вопрос второстепенный – кредит влечет за собой простое перемещение имущества, сегодня из рук A в руки B, завтра наоборот. В результате нет никакого учета, а есть только потребление наличного имущества» (Зибер, 1871, с. 16–17).

В ходе обсуждения экономической методологии Зибер поднимает важный вопрос, связанный с трактовкой экономической динамики. По мнению ученого, статический анализ требует, чтобы был «избран один момент» (Зибер, 1871, с. 20). С другой стороны, где «речь идет о движении явления (равномерном, замедленном или ускоренном), необходимо избрать для наблюдения ряд моментов, из которых каждый представляет явление в новом виде» (Зибер, 1871, с. 20). В этом втором случае политэкономический анализ должен начинаться с рассмотрения «среднего момента», а именно периода, в который «за отсутствием полного равенства между размерами явлений в различное время указывал бы хоть приблизительное равенство между ними. Сложность общественных явлений не допускает употреблять в дело какой-нибудь иной способ наблюдения кроме способа средних чисел» (Зибер, 1871, с. 21)[302].

Таким образом, основными инструментами, используемыми Зибером при рациональном воссоздании метода Рикардо, являются критерий «среднего момента» вместе с идеей о том, что законы политической экономии не могут выводиться из индивидуального поведения.

В начале главы II «Теории ценности» Зибер отмечает, что метод исследования Рикардо и его последователей состоит из трех основных элементов: «1) В экономическом исследовании принимаются в расчет не та или другая меновая сделка в частности, а сделка типическая или средняя…; 2) между обмениваемыми предметами предполагается не внешняя, основанная на неопределенном отношении, а внутренняя эквивалентность, вследствие того что каждый из них обладает известным свойством, подлежащим сравнению с таким же свойством другого предмета…; 3) то обстоятельство, что для выбора закона ценности берется в рассмотрение одна меновая сделка, не заставляет ни на минуту забывать, что последняя служит не более как типическим представителем всех меновых сношений…; при таком взгляде на дело частные условия, осложняющие по временам ту или другую сделку или даже ряд сделок, принимаются не более как за пертурбационные влияния, и внимание исследователя останавливается исключительно на силе, играющей средним числом наиболее крупную и постоянную роль в определении размера продуктов, поступающих в обмен… (Зибер, 1871, с. 50).

Из приведенного выше отрывка мы видим, что интерпретация Зибером метода Рикардо основывается на обсуждавшемся выше методологическом принципе «общественных средних». Он получил дальнейшее развитие в ходе обсуждения разницы между рикардианским методом и методом, используемым экономистами, придерживающимися «субъективистского» направления исследований: «Школа Рикардо берет в основание сходство меновых явлений и, вследствие того, приходит к установлению общественного закона меновой ценности; школа большей части немецких экономистов – по крайней мере, что касается первых строк их учений о ценности – и весьма многих французских исходит из различия этих явлений, а потому и дает в результате только теорию индивидуальных случаев» (Зибер, 1871, с. 92).

Ценность, труд и полезность

Теория ценности Н. И. Зибера и его интерпретация научного вклада Рикардо основываются на сочетании принципа «среднего момента» и особом внимании к «макросоциальным» наблюдениям и законам.

Анализ Зибера опирается на идею ценности как свойства «предметов», не существующего до тех пор, пока эти предметы не связаны с людьми. Отсюда изучение ценности зависит от рассмотрения отношений трех родов между людьми и вещами в изолированных хозяйствах: «1) Вещи потребляются, 2) вещи производятся, 3) вещи состоят в обладании» (Зибер, 1871, с. 27). Использование, производство и собственность представляют собой отношения индивида к вещам, определяющие их ценность. Собственность как право свободного использования и распоряжения вещью рассматривается как основное условие общественного разделения труда в меновой экономике (см.: Зибер, 1871, с. 48). В то же время Зибер указывает, что «все составные части механизма разделения труда и обмена должны быть готовы к действию, когда является право хозяйства или лица отчуждать вещь по своему усмотрению» (Зибер, 1871, с. 48)[303]. Отсюда право собственности на вещи рассматривается «гораздо более санкцией установившихся экономических форм, нежели элементом их» (Зибер, 1871, с. 48). С другой стороны, существенно важными для образования ценности отношениями индивида к вещи являются потребление и труд. Рассматривая эти отношения, Зибер подчеркивает их объективные аспекты, а именно те, которые могут изучаться без обращения к внутренней мотивации людей и их умонастроениям: «1) Как полезность, так и труд – единственные элементы ценности, не представляют ничего субъективного, напротив, они оба – явления внешние, могущие подлежать исследованию; значит, и ценность – явление, слагающееся из них, – имеет вполне реальное, а не абстрактное существование, следовательно, не может уклониться от точного исследования; 2) как полезность, так и труд представляют атрибуты каждого хозяйственного предмета, следовательно, и ценность не может быть названа только отношением между предметами, как пытались доказать некоторые из экономистов; 3) элементы ценности состоят налицо как в изолированном хозяйстве, так и в хозяйстве с разделенным трудом, следовательно, разница между тем и другим в отношении к ценности может заключаться только в том, что путем обмена ценность определяется, выясняется» (Зибер, 1871, с. 48–49).

Полезность и труд – это отношения индивида к предмету, которые могут изучаться как чистый «объективный» феномен, то есть как внешнее для чувств и умонастроений экономических агентов явление. Зибер привлекает внимание к важному различию между двумя группами отношений. В экономической системе, в которой производство вещей требует различных количеств труда, организация производства должна следовать в среднем точному критерию назначения направлений использования ресурсов: «общее количество рабочих сил и рабочего времени подразделяется на части сообразно тому, сколько времени и труда требует производство каждого отдельного продукта» (Зибер, 1871, с. 35). В этом случае любая экономическая система, основанная на общественном разделении труда и обмене, имеет четкий критерий для сравнения производимых товаров (см.: Зибер, 1871, с. 45–46)[304]. С другой стороны, «объективная» полезность продуктов отнюдь не предоставляет нам постоянным стандарт для сравнения различных продуктов. Это объясняется тем, что, с точки зрения Зибера, релевантным политической экономии является только такое отношение полезности, как фактическое использование любого данного предмета в определенный средний период[305]. В соответствии с этой концепцией невозможно сказать, является ли в общем благо x_1 более полезным, чем благо x_2, поскольку любое подобное сопоставление возможно только в тот момент, когда индивид сравнивает настоятельность соответствующих потребностей (или относительную «эффективность» двух благ с точки зрения удовлетворения одной и той же потребности).

Классификация потребностей в зависимости от их относительной настоятельности имеет «чисто динамическое, а не статическое» значение (Зибер, 1871, с. 30). В частности, если мы рассматриваем актуальную временну́ю последовательность «настоятельности потребности» и соответствующим образом классифицируем полезность предметов, мы обнаружим, что, начиная с любой данной ступени, в этой последовательности «полезнее окажется тот, который занимает ближайшую ступень» (Зибер, 1871, с. 31). Мы можем сказать, что дрова более полезны, чем хлеб, только если сравним настоятельность потребности в первых и втором в такой момент, когда человек больше нуждается в тепле, чем в пище (см. Зибер, 1871, с. 30). В то же время в общем случае «в данный средний момент экономической жизни булавка, гребень, ножницы находятся в такой же степени на своем месте, как и дрова, уголь, хлеб, а потому все попытки построить на принципе настоятельности статическую классификацию вещей ни к чему не могут привести» (Зибер, 1871, с. 30).

Таким образом, согласно методу «социальных средних» Зибера, содержательное сравнение товаров на основе их относительной полезности никак невозможно: для внешнего наблюдателя, рассматривающего предметы в средних социальных условиях в течение среднего момента времени, все они являются в равной мере полезными.

Опираясь на свою объективную теорию полезности, Зибер критикует как идею о том, что потребительский спрос связан с предпочтением и выбором, так и принцип убывающей предельной полезности. По его мнению, в первом случае ранжирование благ по предпочтению связано с тем фактом, что они обладают характеристиками, которые позволяют индивиду удовлетворять различные потребности или одну и ту же потребность в различных степенях[306]. Учитывая, что подавляющее большинство предметов связаны со специфическими потребностями, «предпочтение», по-видимому, является выражением принципа, согласно которому «пока потребность не удовлетворена, двум единицам [релевантного предмета] дается больше значения, нежели одной» (Зибер, 1871, с. 29). Зибер полагает, что данная ситуация является не примером субъективного предпочтения и рационального выбора, но «мерило это в такой степени объективно, что о личной, своеобразной, свободной оценке тут не может быть и речи. Иван, Петр, все люди предпочитают пару сапог одному» (Зибер, 1871, с. 29). С аналогичных оснований критикуется и принцип убывающей предельной полезности. Учитывая постоянные отношения между благами и потребностями, предположение о том, что «чем более увеличивается число экземпляров полезного продукта, тем более падает его ценность, и наоборот» (Зибер, 1871, с. 38), представляется ученому безосновательным. В действительности, «в пределах потребности (курсив наш. – Р. С.) новый экземпляр продукта – лишняя единица полезности, за пределами потребности он не нужен вовсе, следовательно, полезность остальных экземпляров остается неизменной» (Зибер, 1871, с. 38). После того как Зибер отбрасывает идею убывающей предельной полезности, он предлагает альтернативное объяснение тому факту, что убывающее предложение товара может сопровождаться более высокими рыночными ценами: «Если же пойти назад, уменьшать число экземпляров, то, хотя потребность останется частью неудовлетворенной, отсюда не следует, что полезность наличных продуктов возросла; возрос только страх оставить без удовлетворения часть потребности, элемент совершенно посторонний как полезности, так и ценности, хотя и оказывающий при случае такое давление на последнюю, благодаря которому Бруно Гильдебранд находит полную гармонию между тою и другою» (Зибер, 1871, с. 39)[307].

Капитал и ценность

Обсуждение «внутренней и непрерывной связи, которая существует между учением Рикардо о ценности и капитале» (Зибер, 1871, предисловие), – важнейшая тема «Теории ценности». В этой дискуссии Зибер, несмотря на оговорки самого Рикардо (Рикардо, 1951, гл. I, отд. IV–V), настаивает на всеобщности его «закона ценности».

В данном разделе мы представим доводы Зибера, изложенные ученым в главе VIII «Теории ценности» («О постоянном и оборотном капиталах»). Кроме того, мы рассмотрим ряд утверждений, сделанных автором в других главах книги, которые, с нашей точки зрения, могут помочь понять ход рассуждений Зибера.

В своем исследовании взаимосвязи капитала и ценности Зибер опирается на критику идеи Смита о том, что «лишь только в руках частных лиц начинают накопляться капиталы» (Смит, 1962, с. 50), и «с тех пор как вся земля в той или иной стране превратилась в частную собственность» (Смит, 1962, с. 52), цена товара определяется «в процессе суммирования заработной платы, прибыли и ренты» (Sraffa, 1951, p. xxxv). Критика Зибером теории суммирования Смита сочетается с критикой идеи Рикардо о связи издержек или «реальной ценности» товара с количеством труда, необходимого для его производства. Данная точка зрения подкрепляется принятием особой концепции капитала, в рамках которой различие между «постоянным» и «оборотным» капиталами рассматривается как второстепенное по отношению к идее о том, что количество «среднего труда», необходимого для производства какого-либо товара, определяется применяемыми для этого сырьем и производственными инструментами; поэтому «с точки зрения общественного хозяйства, само собой разумеется, не может быть речи о прошедшем и настоящем труде» (Зибер, 1871, с. 243–244).

Оценка Зибером теории суммирования основывается на работах Иоганна фон Тюнена и Иоганна фон Коморжинского. Как заметил Тюнен в своей работе Salaire naturel («Естественная заработная плата») (Thunen, 1857), теория Смита попадает в порочный круг, поскольку «естественная цена хлеба – та, которая в точности покрывает обыкновенную ценность заработной платы, прибыли и ренты. После этого спросим, какова естественная рента? Все, что остается фермеру от продажной цены произведений, следовательно, и хлеба, за вычетом заработной платы, затрат и прибыли с капитала. Итак, при определении естественной цены хлеба за известную величину принимается рента, а при определении ренты за известную величину принимается, наоборот, естественная цена хлеба. <…> Если y = a + b + x и x = y – (a + b), то второе уравнение не есть нечто новое, а только перемещение первого, и неизвестные x и y остаются по-прежнему неизвестными» (Thunen, 1857, p. 93–94; 1st edn 1850; цит. по: Зибер, 1871, с. 108). Вслед за Тюненом и Коморжинский замечает, что теория цены блага, основанной на издержках производства, «объясняется не на базисе элементов, независимых от нее, но на базисе других цен; фактически издержки производства определяются ценами всех товаров, необходимых для производства» (Komorzynski, 1869; цит. по: Зибер, 1871, с. 108).

Зибер соглашается с выводами Тюнена и Коморжинского, но полагает возможным преодолеть неопределенность цен, основанных на издержках производства, без обращения к механизму спроса и предложения, действующему в условиях конкуренции[308]. Чтобы решить эту задачу, он следует маршрутом, предложенным Смитом в его анализе естественной заработной платы[309]: «Он [Смит] утверждает, что размер заработной платы, кроме спроса и предложения труда, определяется еще высотой цен предметов потребления рабочего. Нет сомнения, что эта высота не представляет собой чего-либо вполне определенного, что цена предметов потребления рабочего слагается из таких же составных частей, как и цена продукта, взятого в рассмотрение. Вопрос относительно заработной платы остается по-прежнему нерешенным в существе, но решается, по крайней мере, в том смысле, что заработной плате дается внешнее основание» (Зибер, 1871, с. 110).

С точки зрения Зибера, проблема Смита может быть полностью решена только в том случае, если удастся провести четкое различие между издержками производства товара и количеством воплощенного в нем труда. Смешение этих двух понятий отражает смешение «частного» и «общественного хозяйства». Идея «издержек производства» как суммы расходов, необходимых для поставки определенного товара, относится к теории «частного хозяйства» (релевантной в том случае, когда мы рассматриваем специфические условия, при которых индивидуальный производитель может поставить любой конкретный товар). С другой стороны, понятие «воплощенного труда» как количества труда, используемого в среднем для производства определенного товара в данных технологических и общественных условиях, принадлежит теории «общественного хозяйства». (Оно релевантно методу «общественного среднего», применяемому в процессе изучения условий, при которых производится любой конкретный товар.) (см.: Зибер, 1871, с. 112–113).

В теории частного хозяйства определение естественной цены рассматривается как процесс, посредством которого из продукта, участвующего в обмене, должны покрываться «не только заработная плата рабочих, непосредственно производивших его, но также и прибыль предпринимателя» (Зибер, 1871, с. 113). Отсюда вытекает еще одна проблема: «…Или теория издержек производства признает за продавцом известную власть над покупателем, в силу которой первый всегда получает от второго прибыль, а второй всегда несет убыток, или же как покупатель, так и продавец оба платят и оба получают прибыль» (Зибер, 1871, с. 114). Для общества в целом в средний момент времени первое решение (случай «прибыли от безвозмездного отчуждения» у покупателя) положительно невозможно: в обществе, состоящем из людей, которые одновременно являются производителями и потребителями, получение прибыли от безвозмездного отчуждения несовместимо с воспроизводством экономической системы. (В этом случае у нас не было бы оснований рассматривать прибыль как форму чистого продукта, а дальнейшее обобщение подразумевало бы, что общество не производит количества товаров, достаточного для замещения сырья, средств существования и т. д.) (см.: Зибер, 1871, с. 114). Второе решение, с другой стороны, предполагает, что прибыли и убытки распределяются между производителями и потребителями случайным образом. В то же время этот результат несовместим с тем фактом, что прибыли, как категория общественного дохода, в среднем больше, чем ноль (см. Зибер, 1871, с. 115). Возникновение этой трудности объясняется попыткой определить естественную норму прибылей в рамках теории издержек производства (теории «частного хозяйства»). Как только мы принимаем точку зрения «общественного хозяйства», прибыль неизбежно превращается в долю чистого продукта общества. Данная точка зрения лежит в основе предположения Зибера об отсутствии в случае, когда прибыль превышает авансированный капитал, причин для изменения принципа обмена между трудовыми эквивалентами: «Но может быть, излишек или прибыль уже заключается в самом продукте, поступающем в обмен, и только изменяет путем обмена свою форму, так что равенство размеров труда, заключенных в каждом из продуктов, нисколько не нарушается введением в меновые пропорции прибыли?» (Зибер, 1871, с. 116).

Попытка дать полный ответ на этот вопрос предпринимается в последней главе «Теории ценности» после всестороннего рассмотрения капитала и процесса его накопления. (Отдельные вопросы в рамках этой дискуссии рассматривались в главе V «Понятие о капитале» и в главе VI «О возникновении и увеличении капитала».)

Анализ капитала Зибера основывается на идее об ошибочности аналитического разделения средств производства и предметов потребления, а также разделения производства товаров и их использования: «…В действительности происходит непрерывная смена производств и потреблений. Каждое производство служит совершенно таким же необходимым предыдущим каждого дальнейшего потребления, как и, наоборот, каждое потребление является предыдущим дальнейшего производства. Таким образом, внесение в одну категорию и средств существования, и орудий для доставления этих средств оказывается, по-видимому, совершенно логичным и правильным, между тем как, напротив, разделение их на две категории – нелогичным и несоответствующим действительности» (Зибер, 1871, с. 196–197).

Данная точка зрения связана с идеей о том, что в среднем потребление предметов первой необходимости превосходит потребление предметов роскоши, а потребление само по себе – это часть процесса «производства – использования» товаров[310]. Принятие Зибером данного подхода влечет за собой одно важно теоретическое ограничение. Фактически автор «Теории ценности» уделяет основное внимание «круговой» системе производства и производительного потребления. С другой стороны, Зибер описывает в своей работе производственную систему так, как если бы каждый производственный процесс был процессом производства (непосредственного или косвенного) товаров, вступающих в производительное потребление: «Ряд операций, производимых над кожею мясником, кожевенником, сапожником, представляет с точки зрения общественного хозяйства не что иное, как одну непосредственную операцию производства сапог» (Зибер, 1871, с. 228).

В конечном счете эта точка зрения на производственную систему характеризуется акцентом на воспроизводстве отдельных лиц, деятельность которых сама по себе имеет существенно важное значение для воспроизводства системы в целом. Сосредоточение Зибером внимания на производстве «конечных» потребительских товаров, входящих в средства существования рабочих, позволяет ему объединить «круговой» взгляд на производство с описанием производственной системы, которую мы можем в предварительном порядке связать с «вертикальной интеграцией» видов производственной деятельности (в том смысле, что промежуточные стадии производства и промежуточные товары не выполняют никаких независимых экономических функций, за исключением роли, которую они играют в производстве «конечных» предметов первой необходимости)[311].

Еще один важный аспект зиберовского анализа капитала – идея о том, что теория общественного хозяйства не воспринимает различие между прошлым и настоящим трудом (см. выше). Данная точка зрения является результатом широко применяемого в «Теории ценности» метода «общественных средних»: в любой средний период времени для всех производимых товаров в экономической системе будут выполняться все различные стадии производственного процесса. Сосредоточение на «конечных» предметах первой необходимости означает, что в тщательном изучении промежуточных процессов и товаров нет особой необходимости. Метод «общественных средних» дает основания для того, чтобы относиться к таким процессам и товарам как к избыточным с точки зрения анализа ценности: «Но насколько труд прядильщика образует ценность, он нисколько не отличается от труда производителей хлопчатой бумаги и веретена. <…> Здесь дело состоит уже не в качестве, свойствах и содержании труда, но в количестве его.

Чрезвычайно важно, чтобы в течение процесса, то есть превращения бумаги в пряжу, было потреблено только общественно необходимое время. Только такое время образует ценность» (Зибер, 1871, с. 258).

Эта точка зрения на производство и капитал предлагает концептуальную схему, в рамках которой Зибер изучает возможность исключений из принципа обмена в соответствии с трудовыми эквивалентами. В отделе IV «Принципов» Рикардо признавал, что «принцип, согласно которому количество труда, затраченного на производство товаров, регулирует их относительную стоимость [ценность] в значительной степени вследствие применения машин и другого основного и долговечного капитала» (Рикардо, 1955, с. 49). Далее в отделе V Рикардо соглашался с изменением общего закона ценности «вследствие неодинаковой долговечности капитала и неодинаковой скорости, с которой он возвращается к предпринимателю» (Рикардо, 1955, с. 55).

В главе VII «Теории ценности» Зибер подробно комментирует отрывок из отдела IV «Принципов», в котором Рикардо пишет: «Предположим, что два лица нанимают в течение года по 100 рабочих для сооружения двух машин, а третье лицо – то же количество рабочих для производства хлеба; каждая из машин будет иметь в конце года одинаковую стоимость [ценность] с хлебом, потому что произведена одинаковым количеством труда. Предположим далее, что владелец одной машины употребит ее в следующем году для изготовления сукна, имея 100 рабочих, а владелец другой машины – для изготовления ситца тоже при 100 рабочих, фермер же будет по-прежнему держать 100 рабочих для производства хлеба. На второй год все они будут употреблять одинаковое количество труда, но товары и машины как фабриканта сукон, так и фабриканта ситцев будут результатом труда 200 рабочих, занятых в течение года, или, скорее, труда 100 рабочих, работавших 2 года, тогда как хлеб будет произведен трудом 100 человек в течение одного года. Следовательно, если стоимость [ценность] хлеба равняется 500 ф. ст., то сукно и машина фабриканта сукон должны представлять стоимость [ценность] в 1 тыс. ф. ст., а стоимость [ценность] машины и ситцев хлопчатобумажного фабриканта должна быть тоже вдвое больше стоимости [ценности] хлеба. Но первая будет превышать стоимость [ценность] хлеба больше чем вдвое, потому что прибыль на капитал фабрикантов сукон и ситцев за первый год была присоединена к их капиталам, между тем как фермер свою прибыль издержал на личные нужды. Следовательно, ввиду различных сроков жизни их капиталов, или, что одно и то же, ввиду различия во времени, которое должно пройти, прежде чем партия товаров будет доставлена на рынок, стоимость [ценность] их не будет точно пропорциональна количеству затраченного на них труда. Отношение их стоимостей [ценностей] будет уже не 2:1, а несколько больше; это является компенсацией за больший промежуток времени, который должен пройти, прежде чем более дорогой товар может быть доставлен на рынок» (Рикардо, 1955, с. 51).

В комментарии к этому отрывку Зибер пишет: «Есть, кажется, основания, по которым нельзя согласиться с указанными доводами Рикардо» (Зибер, 1871, с. 272). В особенности не следует упускать из виду, что ценность трех продуктов (хлеба, сукон и ситцев) состоит из ценности товаров, которые идут на заработную плату в процессе производства плюс определенного излишка ценности, который Рикардо называет прибылью предпринимателя (см. Зибер, 1871, с. 272–273). Согласно допущению Рикардо о том, что сукна и ситцы не содержат в себе ни единой части ценности машин, использовавшихся для их производства, «к концу второго года ценность продукта, увеличенная на всю сумму нового труда и заключающая в том числе новых 10 % добавочной ценности, равна двойной ценности хлеба, произведенного в течение одного года, ни более ни менее» (Зибер, 1871, с. 273).

При условии существования в различных областях производства единой нормы чистого продукта нет никаких оснований для того, чтобы в разных производственных секторах труд производил бы в течение года различные по величине совокупные ценности. Как полагает Зибер, противоположное мнение Рикардо объясняется тем, что он упускает из виду следующее обстоятельство: «…Тщательный экономический анализ не может ограничиться одним только утверждением, что при известных условиях цена продукта должна заключать в себе определенный излишек, но требует сверх того и указания на источник этого излишка. Нарастание процентов на проценты, о котором говорит здесь, между прочим, Рикардо, образует собою, подобно возникновению их, отнюдь не меновой, а производственный феномен» (Зибер, 1871, с. 273).

Акцент, который Зибер делает на таком аспекте прибылей, как «чистый продукт», объясняется тем, что по сравнению с требованием предпринимателя об определенной надбавке над производственными расходами ученый уделяет большее внимание содержанию труда в совокупном объеме выпуска. Аналогичная позиция объясняет и критику Зибером утверждения Рикардо, в соответствии с которым в случае, когда капитал имеет различный состав, повышение единичной заработной платы приведет к изменению относительной ценности товаров, независимо от содержания в них труда.

В ходе обсуждения случая, рассматривавшегося выше, Рикардо переходит к рассмотрению следующего численного примера: «Предположим, что благодаря повышению заработной платы прибыль понизится с 10 до 9 %. Тогда вместо прибавки в 550 ф. ст. к общей цене их товаров (5500 ф. ст.) в качестве прибыли на их основной капитал фабриканты прибавят только 9 % этой суммы, или 495 ф. ст., и, следовательно, цена товаров будет 5995 ф. ст. вместо 6050. Так как хлеб будет по-прежнему продаваться за 5500 ф. ст., то стоимость [ценность] промышленных товаров, на которые затрачено больше основного капитала, упадет в сравнении со стоимостью хлеба или каких-либо других товаров, в которые входит меньшая доля основного капитала. Степень изменения относительной стоимости [ценности] товаров вследствие повышения или падения стоимости [ценности] труда будет зависеть от того, какую долю всего затраченного капитала составляет основной капитал. Упадет относительная стоимость [ценность] всех товаров, в производстве которых применяются очень дорогие машины или очень дорогие здания или которые требуют большего промежутка времени, прежде чем они могут поступить на рынок, тогда как относительная стоимость [ценность] тех товаров, которые производятся главным образом трудом или которые быстро поступают на рынок, повысится» (Рикардо, 1955, с. 52–53).

В комментарии к этому отрывку Зибер вновь возвращается к идее, согласно которой ценность товаров создается скорее в производстве, чем в обмене, и распределение продукта между заработной платой и прибылями должны рассматриваться независимо от «суммирующего» подхода к издержке производства: «Дело в том, что увеличение и уменьшение двух составных частей известной суммы на одинаковый процент в том только случае оставляет эту сумму без изменения, когда проценты вычисляются по отношению к ней самой. Если бы, например, было предложено увеличить одну из составных частей числа 200 – именно 150 на 10 % и на такое же число процентов уменьшить другую составную часть этого числа – 50, то итог новых двух чисел в таком только случае остался бы прежний – 200, если бы 10 % возвышения и понижения относились бы к 200. <…> Уменьшая прибыль до 9 % и возвышая заработную плату на 1 %, Рикардо только, по-видимому, возвышает и понижает ту и другую на один и тот же процент. На самом деле выходит, что понижение суммы прибыли с 10 на 9 % относительного общего итога – 6050 ф. соответствует понижению на 2 % с лишком, тогда как возвышение заработной платы по отношению к тому же итогу простирается всего только на дробь одного процента. Мало удивительного в том, что столь значительное уменьшение меньшего слагаемого не уравновешенное гораздо менее значительным увеличением большего слагаемого, уменьшило сумму, то есть общую ценность машинного продукта» (Зибер, 1871, с. 274–275).

По мнению Зибера, анализ Рикардо позволяет сделать вывод о неадекватном понимании идеи, согласно которой прибыли и заработная плата являются частями общественного продукта, когда первые создаются в производственном процессе в форме чистого продукта. Зибер трактует доводы, приводимые Рикардо, как результат подхода, основанного на «частном хозяйстве» (индивидуальный предприниматель должен получать определенную прибыль как «надбавку» сверх своих производственных расходов). Сам Зибер придерживается подхода, базирующегося на «общественном хозяйстве», что позволяет ему предложить альтернативную интерпретацию: ценность совокупного объема выпуска в каждом производственном секторе остается неизменной, независимо от пропорций капитала и распределения продукта между прибылями и заработными платами. В этом случае при увеличении заработной платы соответствующее компенсирующее его уменьшение прибылей рассчитывается непосредственно из общественного продукта, измеренного в трудовых эквивалентах. Таким образом, мы получаем норму прибыли как норму вознаграждения на авансированный капитал, совместимого с данной ценностью продукта.

Данная точка зрения может показаться удивительной и парадоксальной. Фактически мы имеем дело с результатом последовательного применения Зибером в «Теории ценности» особого метода исследования.

Рассмотрение «общественных средних» и сосредоточение внимания на средних условиях воспроизводства предметов первой необходимости открывает возможность сделать акцент на трудовых эквивалентах в процессе определения ценности, а также принять точку зрения на производственную систему как на совокупность вертикально интегрированных секторов (поскольку каждый производственный сектор описывается как комплекс процессов, обеспечивающих поставку определенных средств существования средствами непосредственного труда, пренебрегая промежуточными товарами).

В результате перед нами предстает картина «естественного» хозяйства, в котором фундаментальной категорией является труд, а определение чистых продуктов происходит независимо от особых правил, которым могли следовать отдельные агенты в «частном хозяйстве».

Теория денег в марксизме в трактовке Зибера

А. Дубянский[312]

Введение

Как известно, Н. И. Зибер (1844–1888) был одним из первых русских ученых, глубоко изучавших теорию марксизма. Он был не только хорошо знаком с работами К. Маркса (1818–1883), но и досконально изучил его главный труд – «Капитал». В 1870-е гг. Зибер был, пожалуй, самым квалифицированным российским марксистом, о чем свидетельствует, например, его магистерская диссертация «Теория ценности и капитала Д. Рикардо, в связи с позднейшими разъяснениями». Под «позднейшими разъяснениями» подразумевалась экономическая теория Маркса. Считается, что марксистская экономическая мысль базировалась на рикардианской теории трудовой ценности. Знакомство с трудами Д. Рикардо (1772–1823) и Маркса позволяло Зиберу отчетливо представлять, каким образом происходило формирование экономической теории К. Маркса и какое влияние оказали на нее идеи Рикардо. Русский ученый в своем самом значимом произведении «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях»[313] подробно рассмотрел и доступно изложил марксистскую теорию для широкого круга российских читателей, что обеспечило широкую популярность его книги среди читающей публики и марксистских идей в русском обществе.

Отдельный интерес представляет трактовка Зибером теории денег. Денежная проблематика является одной из самых сложных в экономической науке, и по тому, как тот или иной ученый подходит к решению вопросов, связанных с сущностью денег, можно судить о глубине его теоретического анализа и широте его взглядов.

Кроме того, денежная теория в марксизме представляется чужеродным элементом, так как она с трудом вписывается в логически безупречную концепцию трудовой теории стоимости (ценности). В результате теоретикам марксизма если и удавалось встроить деньги в конструкцию трудовой теории стоимости, то с нарушением ее логической последовательности. Главная проблема трудовой теории стоимости при применении ее к анализу денег состояла в том, что она не могла удовлетворительно объяснить механизм денежного обращения, в основе которого лежит количественная теория денег. На первый взгляд стоимость денег, под которыми подразумевались полноценные (серебряные и золотые) деньги, легко объясняется затратами труда на добычу, обработку и доставку этих металлов на рынок. Однако в экономической практике колебания стоимости если и отражались в ценности денег, то с большим временны́м лагом. Непосредственно на их стоимость влияло количество золота и серебра в стране в тот или иной момент времени. Если количество золота возрастало, то стоимость денег падала, равно как и наоборот. Наиболее сильно зависимость стоимости денег от их количества проявилась в «революции цен» в европейских странах в XVI в.

Поэтому количественная теория денег неизбежно вступала в противоречие с трудовой теорией стоимости, когда речь шла о стоимости денег, вызывая построение противоречивых теоретических конструкций. М. Блауг (1927–2011) отмечал, что Маркс выступал против количественной теории денег, «возможно, потому, что, как он полагал, эта теория находится в противоречии с трудовой теорией ценности в ее применении к деньгам» (Блауг, 1994, с. 263). Трудно не согласиться с мнением крупного специалиста в области экономической методологии.

Авторская гипотеза в данной статье может быть сформулирована как вопрос: смог ли Зибер избежать тех противоречий, которые были присущи денежным концепциям как Д. Рикардо, так и К. Маркса, или он остался в рамках марксистских представлений о сущности денег? Ответ на этот вопрос попробуем найти в главной работе Зибера «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях».

Теории происхождения денег

Прежде чем приступить к анализу взглядов Н. И. Зибера на сущность и роль денег в экономике, стоит обратиться к одному из самых значимых вопросов в монетарной проблематике, а именно к проблеме происхождения денег. Это тем более важно, что Маркс в основу своей денежной теории положил оригинальную концепцию эволюции денег, представляющую собой стройную логическую схему их генезиса, основанную на позициях исторического материализма. Советский марксист И. И. Рубин (1886–1937) в этой связи обратил особое внимание на то, что, «рассматривая все стороны современного экономического строя как исторически-преходящие и под углом зрения их исторического развития, Маркс не мог не уделить внимания и вопросу об историческом происхождении денег» (Рубин, 2011, с. 536–537). Думается, что нам также следует уделить внимание вопросу происхождения денег, чтобы лучше оценить вклад Маркса в это направление монетарной теории.

Обычно в экономической науке принято выделять три доктрины происхождения денег. Исторически первой появилась рационалистическая теория возникновения денег. Основная суть этой концепции формулируется кратким тезисом – деньги явились результатом соглашения между людьми. Французский философ Николай Орезмский (ок. 1320–1382) в этой связи утверждал: «Деньги есть орудие, искусственно придуманное» (Евзлин, 1924, с. 23).

Основной причиной создания денег явилась потребность в средстве обращения для удобства обмена товарами. Основателем этой теории считается Аристотель (382–322 до н. э.). По его мнению, обмен объективно требует появления какого-либо соизмеримого платежного инструмента, который уравнивал бы разнородные товары, и в результате «…по общему уговору появилась монета; от того и имя ей „номисма“, что она существует не по природе, а по установлению (nomoi), и в нашей власти изменить ее или вывести из употребления» (Аристотель, 1997, с. 156). Иначе говоря, появление денег было детерминировано необходимостью облегчения товарообмена.

Популярность данной теории может объясняться доминированием идей Аристотеля и его методологии в западной науке того исторического периода. Вплоть до XVIII в. рационалистическая теория являлась господствующей теорией возникновения денег в экономической науке. Английский философ Дж. Локк (1632–1704) также склонялся к идее о том, что деньги явились результатом общественного договора между людьми для удобства обращения товаров. В частности, он утверждал: «Что касается человечества, которое, исходя из долговечности и ограниченности золота и серебра, а также возможности распознать подделки, условилось признать их фиктивную ценность, то люди пришли и к общему согласию, взаимному обещанию, когда в обмен на то или иное количество этих металлов можно было получить в равной степени ценные для тех, кто с ними расставался, вещи» (Locke, 1824).

Среди современных ученых-экономистов к сторонникам этой теории можно отнести П. Самуэльсона (1915–2009), высказывавшего мысль о том, что «деньги – это искусственная социальная условность» (Самуэльсон, 1964, с. 68–69). Следовательно, по мнению американского ученого, и появились деньги как искусственный социальный институт, необходимый людям для рационализации обмена.

Следующей распространенной теорией происхождения денег, пришедшей на смену рационалистической концепции, является эволюционная теория. В рамках этой теории предполагается, что деньги возникают в результате эволюционного процесса, в ходе которого некоторые товары занимают особое место в рыночном товарообороте как товары-эквиваленты в рыночном обмене. Сторонниками эволюционной теории являлись А. Р. Ж. Тюрго (1727–1781), А. Смит, Д. Рикардо, К. Маркс, а также большинство современных экономистов. Среди русских экономистов конца XIX в., придерживавшихся этой теории, можно отметить И. И. Кауфмана (1848–1916) и И. В. Вернадского (1821–1884).

До Маркса эволюционная теория опиралась на разрозненные эмпирические данные о различных видах товарных денег, являвшихся прообразами современных денег, в разные периоды исторического развития у разных народов. Это были и какао-бобы, и сушеная треска, ракушки каури и прочие подобные им товары-эквиваленты. По словам В. В. Святловского (1869–1927), «Маркс гениально наметил схему нового решения вопроса о происхождении денег и привел ряд фактических данных в доказательство верности своих соображений» (Святловский, 2010, с. 4). Святловский подразумевал логическую схему эволюции форм стоимости Маркса. Исторические формы стоимости были сформулированы Марксом с использованием его концепции двойственности труда, воплощенного в товаре. Благодаря этой концепции Маркс показал исторический характер стоимости и избежал, например, проблем множественных определений стоимости А. Смита.

Двойственный характер труда проявляется в двойственной природе товара, когда конкретный труд создает потребительную стоимость, а абстрактный порождает стоимость. Двойственность труда является важнейшим положением марксистской доктрины, в которой отражается противоречивость производственных отношений, присущих товарному производству. Уже в рамках простого товарного производства возникают противоречия между конкретным и абстрактным трудом, проявляющиеся в виде антагонизма между частным и общественным трудом. Развитие этого противоречия ведет к дифференциации мелких товаропроизводителей, то есть к разорению большинства мелких собственников, что в итоге приводит к превращению простого товарного производства в его наиболее развитую форму – капиталистическую. Уже в рамках капиталистического способа производства антагонизм общественного и частного труда достигает своих максимальных значений. Наиболее отчетливо это проявляется во всеобщей и денежной форме стоимости.

Кроме того, В. В. Святловский утверждал, что наиболее верной и последовательной точкой зрения на происхождение денег является марксистская точка зрения, «вся проникнутая историзмом и пониманием важности эволюционного принципа» (Святловский, 2010, с. 9). Рассмотрим, как развитие эволюционной теории денег Маркса было представлено в работе Н. И. Зибера «Теория ценности и капитала Д. Рикардо, в связи с позднейшими разъяснениями».

Теория денег Зибера

Обращаясь к проблеме денег, Зибер вначале рассматривает эволюцию форм стоимости в той же логической последовательности, что и К. Маркс в «Капитале». Теория форм стоимости (ценности) была призвана показать, как противоречие между абстрактным и конкретным трудом, возникающее в результате двойственности труда и, следовательно, товара, приводит к возникновению всеобщего товара-эквивалента, то есть денег. Как известно, Маркс выделял четыре формы стоимости, а именно: простую, единичную, или случайную; полную, или развернутую; всеобщую; денежную.

Простая форма стоимости предполагает, что есть два товара, например сюртук и холст, и они находятся друг по отношению к другу в некой пропорции. В работе Зибера в качестве примера один сюртук соответствует 20 аршинам холста; если холст выражает свою стоимость в сюртуке, то сюртук служит материалом для выражения стоимости холста. В этом случае холст находится в относительной форме стоимости по отношению к сюртуку, а сюртук по отношению к холсту – в эквивалентной. Простая форма стоимости характерна для неразвитого товарного производства, и поэтому роли товаров в обмене могут меняться, и холст может быть эквивалентом для сюртука. «Простой, или эквивалентной, форме ценности какого-либо товара соответствует отдельная эквивалентная форма другого товара» (Зибер, 1885, с. 181). Согласно логике развития эволюции форм стоимости, эквивалентная форма стоимости соответствует дорыночной экономике, когда еще не было систематического обмена и торговля носила эпизодический характер.

Следующая форма стоимости называется полной, или развернутой. По внешним признакам она похожа на простую форму, но только теперь какому-либо одному товару в обмене противостоят сразу несколько товаров-эквивалентов. На данной стадии отдельному товару противостоят множество товаров – «мир товаров». В результате уже упомянутый холст в качестве товара становится «гражданином этого мира». Если пропорция 1 сюртук = 20 аршинам холста в простой форме стоимости могла быть случайной, то в полной форме стоимости никакой случайности быть не может. «Случайное отношение двоих индивидуальных товаровладельцев отпадает прочь» (Зибер, 1885, с. 183). На данной стадии происходит закрепление устойчивых связей между товарами и товарами-эквивалентами. Труд, воплощенный в товарах-эквивалентах, становится все более абстрактным, отрываясь от своих конкретных форм. «Тело товара, служащего эквивалентом, всегда означает воплощение абстрактно-человеческой работы и постоянно составляет продукт определенной, полезной, конкретной работы. Эта конкретная работа сама становится выражением абстрактно-человеческой работы» (Зибер, 1885, с. 177).

Дальнейшая логика развития форм стоимости, по Марксу, предполагала неизбежное появление всеобщей формы стоимости. Эта форма стоимости характеризуется тем, что множество товаров выступает в относительной форме стоимости и только один товар по отношению к ним проявляется в эквивалентной: «Товар получает только общее выражение ценности, потому что одновременно все другие товары выражают свою ценность в одном и том же эквиваленте» (Зибер, 1885, с. 186). На ранних этапах развития производства и форм стоимости соответственно товары могли меняться местами – то один товар находился в эквивалентной форме, а другой в относительной, то наоборот, – тогда как всеобщая форма стоимости предполагает жесткую зависимость между товаром-эквивалентом и всеми остальными товарами. В итоге Зибер делает вывод, что «…единая относительная форма ценности мира товаров приобрела объективную прочность и всеобщее общественное значение» (Зибер, 1885, с. 189).

Вершиной эволюции форм стоимости, как у Маркса, так и, естественно, у Зибера, является денежная форма стоимости. Данная форма стоимости оказывается своего рода венцом эволюции форм стоимости. Единственный товар-эквивалент становится деньгами, и этим товаром является золото: «Золото выступает против других товаров как деньги, потому что оно еще раньше противостояло им как товар» (Зибер, 1885, с. 189). Золото действительно выделилось из товарной массы. Но что послужило причиной этого выделения?

Маркс в первом томе «Капитала» отвечает на этот вопрос: «Адекватной формой проявления стоимости, или материализацией абстрактного и, следовательно, одинакового человеческого труда, может быть лишь такая материя, все экземпляры которой обладают одинаковым качеством» (Маркс, 1973, с. 104). Такой материей, по мнению Маркса, могут служить драгоценные металлы – золото и серебро, – так как они по своей физической природе являются однородными товарами. Однородные товары, если говорить об их физической стороне, могут быть бесконечно делимыми, не утрачивая при этом своей ценности. Действительно, нам неважно, находится ли золото в слитках или же оно представлено в виде золотого песка.

Зибер солидарен с Марксом в том, что однородность является главным свойством золота в качестве денег: «Важнейшая из этих свойств суть – однородность состава и дробимость» (Зибер, 1885, с. 213). Американский экономист Д. Фоули также отмечает важнейшую особенность золота в марксистской теории денег: «Золото – это и потребительная стоимость, и конкретная товарная стоимость, но одновременно оно служит и выражением стоимости в виде всеобщего эквивалента» (Фоули, 2001, с. 638). По замечанию Д. Фоули, товарная масса как бы выталкивает золото на поверхность и «заставляет его выражать и измерять стоимость каждого товара своим количеством» (Фоули, 2001, с. 638).

К анализу денег Зибер подходит так же, как Рикардо и Маркс, то есть исходя из постулатов трудовой теории стоимости, допуская при этом такие же противоречивые высказывания, что и названные выше авторы. Главная проблема заключается в том, что ценность денег, как и остальных товаров, должна определяться исходя из положений трудовой теории стоимости до их выхода на рынок, а не на нем.

Маркс утверждал, что «…количество средств обращения определяется суммой цен обращающихся товаров и средней скоростью обращения денег» (Маркс, 1973, с. 133). Он считал иллюзией утверждение о том, что «товары вступают в процесс обращения без цены, а деньги без стоимости, и затем в этом процессе известная часть товарной мешанины обменивается на соответственную часть металлической груды» (Маркс, 1973, с. 134). Таким образом, можно сказать, что Маркс отвергал количественную теорию денег, которая предполагает зависимость цен товаров от количества обращающихся денег. В этом он придерживался доктрины реальных счетов, согласно которой количество находящихся в обращении денег регулируется потребностями торговли и промышленности.

Естественно, что Зибер, как апологет марксизма, придерживался такой же точки зрения и считал ошибочным утверждение, как он выражался, «ряда авторов», что цены товаров и денег определяются в процессе обращения. Среди этих авторов Зибер перечислил таких, как Джейкоб Вандерлинт (?–1740), Николас Барбон (1640–1698), Дэвид Юм (1711–1776), Джеймс Милль (1773–1836) и Давид Рикардо.

По мнению Зибера, вышеназванные ученые заблуждаются относительно формирования цены в сфере обращения. «На самом деле элементы, определяющие цену товаров и ценность денег, состоят налицо еще до появления тех и других в обращении, а именно: вслед за окончанием их производства, когда приводится в известность количество рабочего времени, которое на них потрачено» (Зибер, 1885, с. 224).

Объяснив логику становления золота в качестве денег, Зибер показал, как появляются другие средства обращения и каким образом они связываются с золотом. По мере износа золотых монет происходит номинализация денег, в результате чего золотая монета становится «простым знаком или символом самой себя» (Зибер, 1885, с. 225). Далее Зибер отмечает, что если происходит замена золота собственными символами (стершимися монетами), то естественно появление вторичных символов, а именно серебра и меди, в денежном обращении. В результате золото вытесняется из наличного обращения, оставаясь в первую очередь мерой стоимости. Однако Зибер особо настаивает на том, что серебро, медь и бумажные деньги становятся символами не потому, что имеют ценность, а потому, что «не имеют никакой или почти никакой ценности» (Зибер, 1885, с. 227). Далее он развивает свою мысль и утверждает, что если и присутствует ценность в денежных символах, то лишь «настолько, насколько они представляют золото, обладающее такою же ценностью или содержащее в себе труд» (Зибер, 1885, с. 228). Правда, возникает вопрос: как можно отследить эту градацию ценности золота и степень переноса ее на другие носители? В эти нюансы Зибер предпочитал не углубляться.

Вслед за тем Зибер делает противоречивое, на наш взгляд, утверждение о том, что «количество обращающегося золота зависит от его ценности; количество же бумажных денег, напротив, само определяет их ценность» (Зибер, 1885, с. 229). Далее он развивает эту мысль, заявляя, что, с одной стороны, стоимость золота определяется суммой цен товаров: «количество обращающегося золота поднимается или падает, смотря по возвышению или упадку цен товаров», – а с другой стороны, когда речь заходит о бумажных деньгах, то «цены товаров упадают и поднимаются, смотря по количеству обращающейся бумаги» (Зибер, 1885, с. 230). Получается, что количество полноценных денег определяется в рамках трудовой теории стоимости, а объем бумажно-денежной массы определяется количественной теорией денег. И это при том, что бумажные деньги несут на себе отблеск золотых денег, заменяя в обращении полноценные деньги. Получается, что разные виды денег, выполняющих одну и ту же функцию, трактуются разными теориями. С точки зрения формальной логики такого быть не может. В подобных случаях ученым следует определиться, какая из теорий должна быть истинной.

Зибер, будучи ученым-теоретиком, приверженцем марксизма – мейнстрима тех лет в экономической науке, – уделял мало внимания российским исследованиям, посвященным анализу отечественной экономики. Это приводило его иногда к достаточно спорным утверждениям. Например, рассуждая о количественной теории денег в денежном обращении, он приводит хрестоматийный пример ее проявления. Зибер рассматривает гипотетическую ситуацию, при которой в денежном обращении первоначально участвовало 14 млн фунтов стерлингов банкнот, а затем государство выпустило еще 210 млн бумажных денег. В результате денежная масса подешевела в 15 раз, то есть прежнему количеству золота соответствует в 15 раз больше бумажных денег, следовательно «все товарные цены возросли бы в 15 раз» (Зибер, 1885, с. 230). В реальности денежная масса могла возрастать и более значительно. Так, за все время правления Екатерины II (1762–1796) увеличение бумажно-денежной массы произошло более быстрыми темпами, а именно с 2,6 млн до 157,7 млн руб. ассигнациями, то есть примерно в 60 раз. Однако курс ассигнаций понизился всего в 1,25 раза по сравнению с серебряным рублем (Юхт, 1994, с. 260). Между тем именно в этот период бумажные деньги еще обменивались на серебро, в отличие от более позднего периода. Эти факты свидетельствуют о том, что количественная теория в том виде, как ее понимал Зибер, в реальности не существовала. Данный пример наглядно показывает, что Зибер был в большей степени ученым-теоретиком, если не сказать догматиком, которого мало интересовали проблемы реальной экономики. Кстати, в полемике с В. П. Воронцовым (1847–1918) по поводу русской общины Зибер также стоял на сугубо теоретических позициях и исходил из исторического детерминизма, согласно которому община обречена общим ходом экономического развития (Дубянский, 2016). Ряд ученых попытались разрешить противоречия между количественной теорией денег и трудовой теорией стоимости.

Противоречия марксистской теории денег

Выдающийся русский ученый М. И. Туган-Барановский (1865–1919), говоря о проблемах определения ценности денег, обращал внимание на то, что «ценность денег управляется существенно иными факторами, чем ценность товаров, почему теория ценности денег не может быть получена путем дедукции из общей теории ценности товаров» (Туган-Барановский, 1998, с. 312). Этим замечанием Туган-Барановский обозначил главную проблему определения ценности денег в рамках трудовой теории стоимости. Речь идет в первую очередь о полноценных деньгах из благородных металлов, которые должны подчиняться закону стоимости, то есть их ценность должна зависеть от затрат труда по добыче золота и серебра, так как они по своей сути товары. Однако постоянно возникающие противоречия в определении стоимости денег у ученых классического направления обусловлены именно этим обстоятельством.

Кроме того, по мнению Туган-Барановского, ценность (хотя точнее было сказать «полезность») имеют и неразменные бумажные деньги, которые «никакой трудовой ценности в себе не заключают». Кстати, относительно бумажных денег британский экономист Л. Роббинс (1898–1984) говорил, что трудовая теория стоимости к ним вообще не применима в силу того, что они не имеют самостоятельной ценности (Роббинс, 2013, с. 261). Тем не менее нужно было объяснить, почему в денежном обращении даже для полноценных денег часто использовалась количественная теория денег. Туган-Барановский утверждал, что «количественная теория абстрактно совершенно справедлива» (Туган-Барановский, 1998, с. 322). Эту же мысль поддерживал и Зибер. Однако, по мнению Туган-Барановского, количественная теория денег из-за многих допущений и ограничений неприменима к анализу металлического обращения. В свою очередь, с точки зрения Туган-Барановского, товарная теория английского экономиста Т. Тука (1774–1858), «неудовлетворительная в своей абстрактной форме», вполне подходила для объяснения ценности денег в условиях товарного, но не денежного рынка. Кстати, теория Тука, по сути, идентична Марксову пониманию определения стоимости денег.

Туган-Барановский сформулировал свой оригинальный подход в определении ценности денег, а именно конъюнктурную теорию денег, в которой «ценность денег есть отражение общей конъюнктуры товарного рынка» (Туган-Барановский, 1998, с. 323). При этом он говорил, что в условиях металлического обращения ценность денег «коренится в общем состоянии товарного рынка, а отнюдь не в размерах добычи денежных металлов» (Туган-Барановский, 1998, с. 323). Относительно бумажно-денежного обращения он оставался на позициях количественной теории, что, конечно, было методологически неправильным и противоречивым. В этом плане Туган-Барановский был непоследователен, как Зибер и другие экономисты, исследовавшие денежное обращение в рамках трудовой теории стоимости.

В результате практически все ученые, исследовавшие сферу денежного обращения, сталкивались с этим противоречием, которое сказывалось и на их теоретических воззрениях на деньги. Как уже отмечалось, не смог избежать этих противоречий Д. Рикардо, как не избежал их и Н. И. Зибер.

Теория денег Рикардо является внутренне противоречивой и нацеленной главным образом на выявление функциональных особенностей денег. Советский экономист В. Р. Чернышев (1883–?) замечал по этому поводу, что Рикардо «не анализировал природы денег как всеобщего эквивалента ценностей, но он чутьем чувствовал, что в условиях капитализма это есть единственно возможный измеритель стихийно конкурирующих между собой трудовых ценностей» (Чернышев, 1925, с. 183).

Противоречивость в определении денег у Рикардо проявлялась в том, что он, с одной стороны, утверждал, что стоимость золотых денег должна подчиняться трудовой теории стоимости: «Очевидно, что оно [золото] является таким же товаром, как и другие предметы, производимые при таких же условиях и требующие для своего производства затраты труда и основного капитала» (Рикардо, 2008, с. 106). В этом аспекте Рикардо всецело придерживается трудовой теории стоимости. «Для Рикардо деньги – первые среди равных, такое же благо, как и все другие» (Розенберг, 1924, с. 180).

С другой стороны, он считал верным умозаключение о том, что «спрос на деньги регулируется всецело их стоимостью, а их стоимость – их количеством» (Розенберг, 1924, с. 196).

Получается, что количество денег регулируется и количеством затраченного на их производство труда, и количеством последних, что является явным противоречием.

Известный историк экономической мысли голландский ученый Марк Блауг объяснял, почему возникало такое противоречивое утверждение у Рикардо. По его мнению, не существует непосредственной зависимости стоимости золота от трудовых затрат на его производство. Вопрос в том, говорит Блауг, что «благодаря существованию большого запаса золота и серебра производительность текущего производства на золотых и серебряных рудниках имела пренебрежительно малое воздействие на ценность денег» (Блауг, 1994, с. 119). Далее Блауг сам делает не менее противоречивое утверждение, чем то, которое сделал Рикардо: «Классическая теория ценности денег в краткосрочном аспекте есть количественная теория как для денежного металла, так и для банкнот, тогда как теория издержек производства предназначалась только для долгосрочного периода и только для „звонкой монеты“» (Блауг, 1994, с. 119).

Получается, что для объяснения роли денег должны существовать две теории, что неприемлемо с точки зрения формальной логики. Не могут быть истинными два утверждения относительно одного явления; одно из них должно быть ложным. Следовательно, такое объяснение не может быть удовлетворительным. Должна быть одна теория, объясняющая принципы формирования стоимости денег. Если это трудовая теория стоимости, то тогда деньги – это такой же товар, как и другие, но имеющий одно качественное отличие: его потребительная стоимость является мерилом меновой стоимости других товаров, то есть это товар-эквивалент. В случае принятия за основу количественной теории денег деньги выпадают из товарной массы и не подпадают под законы трудовой теории стоимости.

Советский экономист В. С. Афанасьев полагал, что ошибка Рикардо состояла в следующем: он «игнорировал функцию денег как средства образования сокровищ» (Афанасьев, 1988, с. 60). Выполняя данную функцию, полноценные деньги уходят в сокровище при их избытке и, наоборот, появляются на рынке при дефиците денег. Кроме того, Афанасьев отмечал, что «Рикардо развивал один из вариантов количественной теории денег, представляющей собой конкретное воплощение так называемой меновой концепции» (Афанасьев, 1988, с. 60). Согласно этой концепции количественной теории, стоимость денег определяется не условиями их производства, а меновым механизмом, когда товары выходят на рынок без цены, а деньги без стоимости.

Впрочем, и в дальнейшем экономическая действительность испытывала на прочность трудовую теорию стоимости, являя примеры, не вписывающиеся в ее рамки. В конце XIX в. австрийский ученый, лидер австрийской социал-демократии Р. Гильфердинг (1877–1941), рассматривая феномен длительного устойчивого обращения бумажных денег в Австро-Венгерской империи, утверждал, что в ситуациях наподобие австрийской, когда происходит прекращение чеканки и обращение обслуживается неполноценным металлом, или при чисто бумажно-денежном обращении средством обращения становится не «символ денег, следовательно, не символ золота, а символ стоимости» (Гильфердинг, 2011, с. 42). Следовательно, делал вывод Гильфердинг, «стоимость бумажных денег – только отражение всего общественного процесса обращения» (Гильфердинг, 2011, с. 42). В процессе обращения, отмечал австрийский ученый, «все обмениваемые товары функционируют как единая сумма стоимости, как целостность, которой общественным процессом обмена вся сумма бумажных денег противопоставляется как равная ценность» (Гильфединг, 2011, с. 42). В результате мы видим, что в рамках трудовой теории стоимости исследование денежного вопроса практически всегда было двойственным и противоречивым как у представителей классической школы, так и у их последователей.

Выводы

Подводя итог анализу позиции Зибера в трактовке марксистской теории денег, можно сказать, что он не смог преодолеть противоречия, присущие этой теории. Это было, видимо, обусловлено тем, что Зибер главной своей целью видел не модернизацию Марксовой теории, а всего лишь ее популяризацию, предполагавшую более доступное изложение сложных для восприятия марксистских идей широкой российской публике. Именно в этом и кроется достаточно высокая популярность в России в конце XIX в. работ Зибера, посвященных марксизму. Не смогли избавиться от противоречий, присущих марксистской теории денег, и другие ученые, такие как, например, М. И. Туган-Барановский.

В качестве положительного момента можно отметить, что марксистская денежная теория в части раскрытия логики происхождения денег (речь идет о трактовке эволюции форм стоимости исходя из двойственного характера труда) является безупречной, несмотря на то, что нет исторических фактов, подтверждающих эту идеальную логическую схему.

Зибер о ренте, экономическом развитии и первобытной экономической культуре

Теория ренты Рикардо в трактовке Зибера

А. Дубянский

Введение

Работа Зибера «К учению о ренте» относится, пожалуй, к числу самых малоизученных работ этого автора. Можно сказать, что данная статья практически не введена в научный оборот и на нее почти не ссылаются авторы, исследующие вопросы теории ренты в целом и теорию ренты Рикардо в частности. Это может быть объяснено тем, что во времена публикации работы ее автор был не известен научной общественности. Только позднее имя Н. И. Зибера стало широко известным благодаря его переводу «Начала политической экономии и налогового обложения» (Рикардо, 1882) Д. Рикардо, а затем и его главной работе «Д. Рикардо и К. Маркс в их общественно-экономических исследованиях» (Зибер, 1885), а также другим работам, посвященным популяризации марксисткой теории (Расков, 2016, 2018; Широкорад, 2018).

Статья о ренте (1870) является одной из его первых научных статей, изданной, когда молодому ученому было всего 26 лет. Несмотря на молодость, Зибер обращается к одному из самых сложных в политической экономии вопросов, а именно к теории ренты. В ней он сосредотачивается на вопросах происхождения и распределения земельной ренты, солидаризируясь с позицией Рикардо. Зибер достаточно подробно рассматривает теорию ренты Д. Рикардо, опираясь не только на детально проработанные работы английского классика политической экономии, но и на посвященные данной проблематике труды других ученых, в частности Т. Мальтуса. Лейтмотивом работы Зибера является защита и противопоставление Рикардовой теории ренты ее мальтузианскому толкованию. Так, он отмечал: «При рассмотрении определений ренты и значения ее для народного хозяйства самое важное будет – обратить внимание на точки отправления противников Рикардо» (Зибер, 1870, с. 3). Немало внимания уделяется Зибером критике оппонентов Рикардо, в первую очередь Р. Джонса, Г. Кери, Т. Мальтуса и др. Характерно, что в дальнейшем своем научном творчестве Зибер никогда больше не обращался к проблемам земельной ренты. В своей главной работе «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях» Зибер мог бы еще раз рассмотреть в сравнении концепции ренты Рикардо и Маркса, что было бы логично, но не стал этого делать. Поэтому работа «К учению о ренте» для Зибера является, по сути, единственной его публикацией, полностью посвященной вопросам ренты, при том что он был глубоко погружен в проблематику российского сельского хозяйства в целом и крестьянской общины в частности (Дубянский, 2016).

Тема ренты обращает на себя внимание еще и тем, что к ней обращались многие ведущие русские и зарубежные ученые-экономисты, такие как С. Н. Булгаков, И. Кулишер, Ю. Янсон, К. Маркс, М. Я. Герценштейн, К. И. Родбертус-Ягецов, Дж. Р. Мак-Куллох и др. Посредством рассмотрения вопросов ренты раскрывались также вопросы одной из важнейших проблем в политической экономии, а именно проблемы распределения национального дохода. Эта проблема является одной из самых значимых в экономической науке, так как ее анализ позволяет понять, как производится прибавочный продукт, в данном случае в сельском хозяйстве, и кем он присваивается.

В силу этого вопрос о ренте всегда имел и важное идеологическое значение в обществе, где господствует частная собственность на природные ресурсы. Владельцы земли, являющиеся главными бенефициарами в капиталистическом сельском хозяйстве, посредством ренты желали бы обосновать свое право на ее получение.

Дорикардовские теории ренты

Прежде чем приступить к рассмотрению вопросов ренты, представляется целесообразным рассмотреть различные подходы к трактовке категории ренты, существовавшие в экономической теории. Это необходимо для того, чтобы определиться с трактовкой этой категории, войти в проблематику теории ренты. Этим приемом пользовался Н. И. Зибер, когда он в своем переводе труда Рикардо опубликовал статью, в которой изложил краткую историю дорикардовской политической экономии для лучшего понимания читателями значимости вклада Рикардо в развитие этой отрасли науки. Дело в том, что понимание ренты у разных экономистов сильно разнится: одни слишком сужают понятие ренты и сферу ее использования, ограничиваясь только сельским хозяйством, а другие, наоборот, понимают эту категорию расширительно, перенося ее применение за пределы сельскохозяйственного производства, в другие сферы человеческой деятельности.

Классификация различных подходов в понимании ренты, предложенная русским экономистом А. И. Вощининым, представляется наиболее полной, охватывающей практически все варианты толкования ренты. Этот ученый, подробно изучавший теорию ренты в трудах различных исследователей, выделял четыре основные формулировки ренты. Согласно первой концепции, «рента есть часть дохода выпадающего на долю владельцев природного фактора производства, как результат этого последнего». Так ренту трактовали, например, представители школы физиократов. Ко второй разновидности теории ренты Вощинин относил взгляды ученых, считавших, что «рента является результатом распределения как особый доход, не вновь созданный, а перетекающий лишь из одних рук в другие». Наиболее яркими представителями этой теории были Д. Рикардо и другие последователи его учения.

Сторонники теории ренты третьей категории не считали ренту особым доходом, а полагали, что она представляет собой «особый вид прибыли, подчиняющийся общим законам последней». Например, американский экономист, взгляды которого на ренту будут рассмотрены позже, Г. Кэри, полагал, что рента – это разновидность прибыли в сельском хозяйстве. Теория четвертого типа носит расширительный характер, в котором рента считается за «особый экстраординарный или чрезвычайный доход, вытекающий отчасти из условий распределения, отчасти обязанный своим происхождением беспрерывному развитию человеческой предприимчивости», в результате которого понятие ренты выходит за пределы сельского хозяйства (Вощинин, 1882, с. 1). Представитель английской классической политической экономии Дж. С. Милль понимал ренту расширительно. «В действительности же все преимущества, которыми одно лицо располагает по отношению к конкуренту, будь то естественные или приобретенные, личные или являющиеся результатом социального устройства… уподобляют обладателя преимуществ получателю ренты» (Милль, 2007 [1848], с. 531).

Несмотря на то что вопросами ренты ученые начали интересоваться достаточно давно, более глубоко ими стали заниматься только физиократы. По мнению Ф. Кенэ, рента представляет собой «доход или чистый продукт от земледелия», который уплачивается производительным классом землевладельцам, «после того как последний [производительный класс. – А. Д.] вычел из ежегодно воспроизводимых им богатств часть, необходимую на возмещение ежегодных затрат» (Кенэ, 2008, с. 350). Данное определение ренты свидетельствует о том, что физиократическая школа в лице ее основателя Ф. Кенэ считала источником ренты непосредственно землю как фактор производства, а не труд земледельцев.

Данное понимание ренты не могло устроить классика политической экономии А. Смита, так как оно противоречило трудовой теории стоимости, сторонником которой он являлся. Согласно идеям Смита рента является производным продуктом собственности на землю. Рассуждения шотландского ученого сводятся к тому, что арендная плата, включающая в себя и ренту, должна быть такой, чтобы и арендатор получал приемлемый средний доход, и землевладелец ренту. В результате «всю ту часть продукта, или, что то же самое, всю ту часть его цены, которая остается сверх этой доли, землевладелец, естественно, стремится удержать для себя в качестве земельной ренты, которая, очевидно, будет представлять собою наивысшую сумму, какую только арендатор может платить при данном качестве земли» (Смит, 2007 [1776], с. 189).

Как видно из данного определения ренты, Смит считал, что рента входит в состав цены продукта. С этим категорически не был согласен Рикардо, отмечавший: «Так как регулятором цены хлеба является хлеб, производящийся при наибольшей затрате труда, то и рента не входит и не может ни в малейшей степени входить в качестве составной части в его цену» (Рикардо, 2008 [1817], с. 119). Кроме того, в определении ренты Смит допускал, что в ее формировании участвует земля как самостоятельный фактор производства, а это противоречило трудовой теории стоимости, которой придерживался знаменитый шотландец.

Наиболее удачное определение ренты было предложено в 1777 г. английским ученым и публицистом Дж. Андерсоном в его трактате под названием «Исследование природы хлебных законов, с учетом нового законопроекта о зерне, предложенного для Шотландии» (An enquiry into nature of the corn-laws, with a view to the new Corn Bill proposed for Scotland) (Anderson, 1777). Андерсон считал, что рента не представляет собой особого дара природы, как, например, полагали представители школы физиократов. Это был своего рода «прорыв» в методологическом плане, поскольку позиция Андерсона представлялась более взвешенной, нежели понимание ренты у физиократов. Рента существует в силу того, что земля имеет различную плодородность и к тому же в сельском хозяйстве действует закон убывающего плодородия почвы. Благодаря действию указанного закона использование капитала на землях разного качества должно приводить к падению доходов от использования этого капитала. Другими словами, Андерсон признавал дифференциальную ренту, но отрицал существование закона убывающего плодородия почвы (Гордеев, 1924, с. 24).

Андерсон пришел к выводу, что хлеб всегда продается по своей «естественной» цене, то есть по цене, необходимой для его рентабельного производства в необходимых объемах. В любой стране земли различаются по уровню плодородия, и если производство зерна на лучших землях не в состоянии обеспечить хлебом все население страны, то в земельный оборот вовлекаются относительно худшие участки земли. В этом случае цена на хлеб поднимается, что приводит к повышению рентабельности производства на худших землях. Издержки производства на вовлекаемых в оборот худших земельных участках должны быть компенсированы. Владельцы лучших земельных участков при этом будут получать премию. Такую премию, которую получают владельцы относительно лучших участков, Андерсон и считал рентой. Нетрудно заметить, что теория ренты Рикардо по своей сути очень похожа на концепцию ренты Андерсона. Можно сказать, что теория ренты Андерсона предвосхитила рикардианское учение о ренте, в первую очередь в том, что касается перехода от обработки плодородных участков к худшим землям. Однако книга Андерсона не получила известности у английской научной общественности, так как была адресована главным образом фермерам и специалистам по сельскому хозяйству.

Теория ренты Рикардо

Прежде чем приступить к рассмотрению основных положений теории ренты Рикардо, нужно показать ту экономическую и политическую обстановку, которая сложилась в Англии в начале XIX в. Как известно, Англия активно участвовала в так называемых наполеоновских войнах на европейском континенте, и против нее Наполеоном были применены «санкции», оформленные в виде континентальной блокады. Кроме того, английский сельскохозяйственный рынок защищался высокими, практически заградительными, импортными пошлинами на зерно. Эти меры по повышению хлебных цен оправдывались интересами землевладельцев. Для увеличения производства зерна требовалась распашка целинных земель и пустошей, что было экономически целесообразно только при высоких ценах на хлеб. В результате роста цен арендные платежи постоянно повышались и, естественно, росла рента. Английский экономист Джеймс Роджерс отмечал, что «арендная плата увеличилась в 20 раз, а средняя цена пшеницы увеличилась в 6 1/2 раза, в то время как заработная плата возросла почти 3 1/2 раза» (Роджерс, 1899, с. 396). В свою очередь Арнольд Тойнби эмоционально восклицал: «Рента поднялась до неслыханных размеров, она с 1790–1812 гг. без исключения, по крайней мере, удвоилась, а в отдельных случаях упятерилась» (Тойнби, 1898, с. 136).

В 1814 г. были опубликованы результаты исследования парламентской комиссии, занимавшейся изучением вопроса о высоких хлебных ценах в Англии. Заключение комиссии сводилось к тому, что ввиду большого спроса на хлеб и высоких цен на него землевладельцами были произведены «массовые запашки новых земель худшего качества, в результате чего самая цена покрывает только издержки производства на этих землях». Кстати, накануне выхода этого доклада цены на зерно снизились, что было негативно воспринято английскими лендлордами как признак новой понижательной тенденции. Всем было очевидно, что заключение парламентской комиссии сформулировано в интересах земельных собственников и является своеобразным вызовом английском обществу в целом и английской промышленной буржуазии в частности. В результате в 1815 г. одновременно вышло четыре работы, посвященные земельным проблемам, и в первую очередь вопросам ренты, авторами которых выступили Э. Уэст (West, 1815), Р. Торренс (Torrens, 1815), Т. Мальтус (Malthus, 1815a, 1815b) и Д. Рикардо (Рикардо, 1908 [1815]). В каждом трактате независимо от остальных была сформулирована теория дифференциальной ренты (Блауг, 1994, с. 71).

Таким образом, мы видим, что теория ренты Рикардо сформировалась в ходе обсуждения хлебных законов в Англии в начале XIX в. «В результате споров вокруг хлебных законов появились теории ренты, прибыли и, косвенно, теория заработной платы» (Роббинс, 2013, с. 251). Суть этих споров сводилась к главному вопросу: стоит отменять высокие ввозные пошлины на зерно или нет? Очевидно, что высокие цены на хлеб способствовали возрастанию ренты и отвечали интересам землевладельцев, а более низкие цены были более выгодны промышленным капиталистам, поскольку снижали ценность рабочей силы и сырья.

Вплоть до конца XVIII в. высокая рента в сельском хозяйстве считалась признаком процветания страны. Это не удивительно, так как господствующим классом в тот период был класс землевладельцев, для которых рента являлась основным доходом. Собственно, благодаря рентным платежам и сформировалось благосостояние английской аристократии. Однако развитие капитализма в Англии способствовало тому, что прибыль, получаемая капиталистами, стала приемлемым и желательным явлением, в отличие от ренты. Рента стала считаться, если можно так выразиться, «недостойным» доходом. В первую очередь потому, что ее причиной/источником являлась собственность на землю, а не какая-либо деятельность ее владельца по эффективному использованию земельного ресурса. «С развитием капитализма в земледелии землевладелец стал сходить на роль только получателя ренты. Действительно, ведь он не был ни организатором, ни тем более производителем продуктов земли» (Гордеев, 1924, с. 29). Кроме того, основным производителем в английском сельском хозяйстве конца XVIII – начала XIX в. становится фермер. В отношении к ренте, а вернее, в принципах ее распределения проявлялось противоречие между зарождающейся промышленной буржуазией и землевладельцами. Экономический рост определяется накоплением капитала, а значит, зависит от нормы прибыли, и поэтому все, что способствует снижению прибыли капиталистов, препятствует накоплению капитала. «Если мы принимаем величину излишка за данную, то прибыль падает, когда земельная рента возрастает» (Ронкалья, 2018, с. 227). Прогрессивными считались взгляды тех ученых, которые полагали, что рента представляет собой несправедливо получаемый доход ввиду монополии земельных собственников на землю.

Для доказательства справедливости или несправедливости требовалось научное обоснование, подкрепляющее или опровергающее ту или иную позицию. В этой связи интересно рассмотреть взгляды Т. Мальтуса и Д. Рикардо, которые предложили наиболее обоснованные гипотезы о природе ренты и ее происхождении. Как уже отмечалось, в 1815 г. Мальтус издал трактат «Исследование о природе и развитии ренты, а также о началах, ее регулирующих», в котором он предложил свой вариант определения ренты как экономической категории.

Мальтус считал, что земельной рентой может считаться «та часть ценности всего продукта, которая остается собственнику земли за уплатой всех расходов… включая сюда и прибыли на затраченный капитал, соответственно с обычным и обыкновенным уровнем прибылей на земледельческий капитал в данное время» (Мальтус, 1908, с. 1). Непосредственной причиной существования ренты Мальтус считал «излишек цены над издержками производства, по которой сырой продукт продается на рынке» (Мальтус, 1908, с. 2). В то же время он указывал на три основные причины высоких цен на зерно. Первую причину Мальтус видел в производительном качестве земли, «благодаря которому она может дать больше продуктов для жизни» в сравнении с издержками производства этих продуктов. Вторая причина состояла в том, что произведенный излишек сельскохозяйственных продуктов может порождать «спрос на самих себя или увеличивать число желающих получить их пропорционально с количеством произведенных средств необходимости». Другими словами, чем больше производилось продуктов питания, тем более увеличивалось население страны; здесь Мальтус имеет в виду сформулированный им закон народонаселения. Третья причина виделась Мальтусу в сравнительной редкости плодородных земель (Мальтус, 1908, с. 5–6). В силу указанных Мальтусом причин земельная рента представала объективным необходимым институтом, не несущим в себе негативных издержек для общества. Такая позиция Мальтуса показывала, что «он рыцарь феодальной аристократии» (Гордеев, 1924, с. 24).

Рикардо был в корне не согласен с такой позицией, так как он считал, что рента образуется благодаря другим причинам. В частности, он утверждал, что рента возникает из-за разности в плодородии различных земельных участков. «Когда с развитием общества поступает в обработку земля второго разряда по плодородию, на земле первого разряда тотчас возникает рента, и величина этой ренты будет зависеть от различия в качестве этих двух участков» (Рикардо, 2008 [1817], с. 114). Данное высказывание лишний раз подтверждает, что Рикардо являлся сторонником дифференциальной ренты и оспаривал существование абсолютной ренты, которую Мальтус как раз признавал.

Трактовка Зибером теории ренты Рикардо

Как уже отмечалось, основной задачей своей статьи Зибер считал защиту позиции Рикардо в вопросе земельной ренты от критики ее оппонентов. Вначале Зибер вслед за Рикардо формулирует три гипотезы происхождения ренты, которые, по сути, являются основными элементами концепции дифференциальной ренты. Согласно первой гипотезе, рента образуется на лучших землях при переходе к обработке относительно худших участков земли. Рост населения и нехватка продовольствия вынуждают приступить к использованию земель «худшего плодородия». Вторая гипотеза сводится к возникновению ренты при дополнительном вложении капитала. «Рента и тут остается разницею между количествами продукта, полученными вследствие равных количеств капитала и труда» (Зибер, 1870, с. 5). Третья гипотеза происхождения ренты предполагает, что лучшие земли обрабатываются раньше, чем другие земельные участки. «Меновая ценность всякого продукта всегда определяется по наибольшему количеству труда, затраченного при самых неблагоприятных условиях» (Зибер, 1870, с. 5).

Стоит отметить, что свою работу Зибер строил, опираясь в первую очередь на работы Рикардо, в которых затрагивались вопросы ренты. Речь идет, по существу, о двух работах Рикардо, а именно «Опыт о влиянии низкой цены хлеба…» (1815) и «Начала политической экономии» (1817). В этих трудах Рикардо прямо или косвенно полемизировал с Мальтусом относительно сущности ренты и принципов ее распределения. Поэтому становится понятным, почему Зибер, отстаивая позицию Рикардо, критикует в первую очередь подход Мальтуса к вопросам ренты.

Касаясь причин возникновения ренты, приводимых Мальтусом, в частности первого довода, Зибер замечал: «Чрезвычайно странно слышать, что земледелие приносит большие выгоды, нежели другие отрасли промышленности, вследствие того, что земля дает излишек» (Зибер, 1870, с. 6). Тем самым Зибер вслед за Рикардо отстаивал принцип равноценности факторов производства. Еще физиократы отстаивали эту позицию, предполагающую большую значимость земли как фактора производства, который, помимо прочего, самостоятельно повышает урожайность в земледелии, обеспечивая производство чистого продукта. «Рента никогда не составляет нового дохода, она всегда часть дохода уже существующего» (Зибер, 1870, с. 5–6).

При этом не стоит забывать, что Рикардо сам был крупным землевладельцем, и в его классовых интересах было бы логичным оправдывать присвоение земельной ренты. Однако он подходил к вопросу о ренте с объективных позиций ученого, для которого важен поиск истины, а не обоснование классовых интересов. Рикардо по этому поводу писал: «Ясно, что интересы землевладельцев всегда находятся в прямой противоположности с интересами каждого другого класса общества» (Рикардо, 1908 [1815], с. 108–109).

Учение о ренте Рикардо основывается на следующем определении этой категории: «Рента есть та часть земледельческого продукта, которую платят собственнику за право эксплуатировать производительные и неистощимые свойства почвы» (Рикардо, 2008 [1817], с. 112). Зибер считал, что ренту неправомерно смешивают с процентом и прибылью ввиду их схожей формы проявления, а в обычной речи под рентой подразумевают годовой платеж фермера собственнику (Зибер, 1870, с. 3).

Другим очень важным вопросом в теории Рикардо, по мнению Зибера, был вопрос о том, считать ли ренту доходом, вновь созданным или только перенесенным «из одних рук в другие». Здесь Зибер всецело поддерживает позицию Рикардо. Рикардо считал ренту доходом, перенесенным от одних (фермеров) к другим (землевладельцам). «Словом, рента, у Рикардо будучи прибылью, прибытком для одной стороны, вступающей в меновую сделку, есть не иное что, как убыток для другой» (Зибер, 1870, с. 23).

Далее Зибер вслед за Рикардо делает вывод о том, какая на самом деле категория является важнейшей для экономики страны с точки зрения прироста национального дохода. «Прибыль есть чистый доход общества, она соответствует лишним часам труда всей совокупности или большинства народонаселения» (Зибер, 1870, с. 23).

В этом высказывании заключается основной идеологический посыл, направленный против землевладельцев. Раз прибыль создается при использовании капитала, то, значит, владельцы этого капитала пусть и косвенно, через эксплуатацию наемных работников, способствуют приросту общественного благосостояния. «Абсолютный же, общественный излишек – прибыль на капитал» (Зибер, 1870, с. 23).

В свою очередь, рента не имеет такого народно-хозяйственного значения и служит лишь инструментом перераспределения, а не прироста национального дохода. Зибер констатирует, что «рента для народного хозяйства в целом равняется нулю» (Зибер, 1870, с. 24).

Критика теории ренты Рикардо

Теория ренты Рикардо со времени своего появления считалась прогрессивной, так как в ней обосновывалась идея о несправедливости земельной ренты, взимаемой английскими лендлордами, которые не принимали никакого участия в процессе сельскохозяйственного производства. Однако в дальнейшем правящий класс увидел определенную опасность тезисов Рикардо, правда, уже для капиталистов, присваивающих ренту, например, в силу своего монопольного положения. В результате эта теория вызывала идеологическое противодействие со стороны ряда ученых, увидевших в ней теорию борьбы против господствующего класса капиталистов. Зибер по этому поводу отмечал: «Не трудно видеть, что противники эти не соглашались с Рикардо большей частью потому, что не умели или не желали принять в расчет поставленных им условий».

Так, например, известный американский экономист XIX в. Г. Кэри открыто утверждал, что теория ренты Рикардо – это теория классовой борьбы. В частности, он писал, что «сочинения его [Рикардо. – А. Д.] есть настольная книга для демагога, стремящегося к власти путем войны, грабежа и аграрных беспорядков» (Кэри, 1869, с. 526).

Помимо идеологических претензий к теории ренты Рикардо, Кэри высказывал по отношению к ней и сущностные замечания. Так, он считал, что ложным является основной посыл теории Рикардо, согласно которому рента возникает при переходе к обработке относительно худших участков земли. По мнению Кэри, в действительности все было наоборот: сначала приступали к обработке беднейшей почвы, а «с развитием богатства и народонаселения всегда брались за богатейшую…». В силу ложного основания, как полагал Кэри, теория Рикардо «должна подпасть заслуженному забвению» (Кэри, 1869, с. 517). Однако широкая популярность теории Рикардо – или, как выражался Кэри, ее «господство над общественным мнением» – вынуждала его уделять значительное внимание критике этой теории. Думается, что подобные упреки американского ученого, в принципе, имеют под собой основания, но не ставят под сомнение основное аналитическое содержание системы Рикардо. Это известный прием критиков: когда у них нет серьезных контраргументов, они начинают придираться к мелким, техническим и, по сути, несущественным деталям. Главное состоит в том, что рента возникает в силу различия издержек на разных по плодородию участках земли; вопрос о том, как возникает эта разница, является второстепенным.

Кроме того, Кэри был не согласен с Рикардо в том, что рента представляет собой самостоятельную экономическую категорию, и считал ее не чем иным, как прибылью с затраченного в сельском хозяйстве капитала. Зибер обращал внимание на это утверждение американского экономиста. «Поземельная рента и прибыль с капитала суть, следовательно, по Кэри, одно и то же» (Зибер, 1870, с. 35). По мнению русского ученого В. А. Фукса, такой подход к пониманию ренты страдает однобоким взглядом на ее природу, так как, например, «владелец участка естественного плодородия и лежащего вблизи от рынка сбыта может получать высокую ренту, хотя бы он не затратил на этот участок ровно никакого капитала» (Фукс, 1871, с. 44). Поэтому нельзя сводить ренту только к формальному получению прибыли, забывая о том, что она возникает из-за различия в плодородии разных земельных участков.

В России также критиковали теорию ренты Рикардо, но это, если так можно выразиться, поддерживающая критика, а по сути несущественные замечания, которые делались ради объективности. Например, советский ученый-экономист Л. Любимов, занимавшийся изучением проблем рентных отношений, ставил в упрек Рикардо его формулировку ренты. Так, он указывал, что «определение ренты Рикардо, к сожалению, не свободно от одного очень серьезного и крупного недостатка. Он утверждает, что рента платится за „пользование первоначальными неистощимыми свойствами почвы“» (Любимов, 1925, с. 44). Не прав, по мнению Любимова, Рикардо в том, что «таких „неистощимых“ свойств почвы вообще нет». Думается, что Рикардо имел в виду естественное плодородие, свойственное земле, которое при должном бережливом подходе позволяло обрабатывать земельные участки столетиями и тысячелетиями. Очевидно, такая «критика» была направлена более на популяризацию идей Рикардо, нежели на их ниспровержение.

Однако в русской экономической литературе можно встретить и более серьезную критику Рикардо. Наиболее последовательную критику теории ренты Рикардо можно найти у экономиста и богослова С. Н. Булгакова. Справедливости ради стоит отметить, что Булгаков писал свои работы позднее, но его позиция была созвучна мыслям Зибера. Булгаков считал, что главный вопрос, возникающий относительно ренты, состоит в следующем: «Есть ли рента ценность и, eo ipso, прибавочная ценность?» (Булгаков, 1900, с. 91). Этот вопрос составлял, по мысли Булгакова, «больное место политической экономии». Проблема состоит в том, как определяется у Рикардо цена продуктов сельскохозяйственного производства. Как уже было отмечено, Рикардо полагал, что себестоимость продуктов земледелия задается затратами на относительно худших земельных участках. Именно это обстоятельство больше всего противоречило трудовой теории стоимости. «Мы видели, как создается цена земледельческого продукта, – она всегда определяется наименее благоприятными условиями производства, здесь отрицается трудовая ценность в самой основе» (Булгаков, 1900, с. 92). Булгаков считает, что такое определение ренты Рикардо не может относиться к трудовой теории стоимости. Для соблюдения методологического единства рента не может возникать как разница в издержках производства на относительно лучших и худших участках. Рента должна формироваться на основе общественно необходимых затрат, то есть отталкиваясь от средних издержек. Зибер также ставил в упрек Рикардо его нежелание обращаться к средним значениям в своих теоретических конструкциях. Так, он эмоционально восклицал: «Неужели ничего не значат средние числа, нейтрализующие все плюсы и минусы!» (Зибер, 1870, с. 38).

Действительно, Рикардо в формулировании ренты вступал в противоречие с принципами теории трудовой стоимости. Булгаков и Зибер правы, обвиняя его в непоследовательности. Однако, как представляется, Рикардо исходил в своих научных изысканиях из практического применения собственных научных гипотез. Из-за его попытки совместить процесс формирования средней нормы прибыли с трудовой теорией стоимости его теория стоимости была внутренне противоречивой. Поэтому американский экономист Дж. Стиглер справедливо утверждал, что трудовая теория стоимости Рикардо является таковою только на 93 % (Stigler, 1958). Тем не менее советский философ Э. В. Ильенков утверждал: нельзя говорить, что данное противоречие является результатом ошибок, допущенных Рикардо в процессе теоретического выражения стоимости. «Это есть прямое и непосредственное выражение диалектики самих явлений». Вот эта диалектика проявилась у Рикардо и при формулировании теории ренты.

Только в случае ренты, если рассматривать экономическую практику, скорее прав Рикардо, чем Булгаков. Дело в том, что, говоря о земле или природных ресурсах, не стоит оперировать понятиями средних величин. Определить средние затраты здесь невозможно, так как все земельные участки или месторождения отличаются значительным разнообразием по местоположению, плодородию, качеству полезных ископаемых и т. д. С этой проблемой сталкивались и советские, и современные российские экономисты при попытках определении ренты на нефтяных месторождениях. Невозможно было выделить некое среднее месторождение нефти: все они были весьма своеобразными.

Заключение

Теория ренты Рикардо представляет собой один самых глубоко разработанных теоретических вопросов в классической политической экономии, что объясняет ее выбор Зибером в качестве объекта своего первого научного исследования. Несмотря на присущие этой теории Рикардо противоречия и недостатки, она сыграла заметную роль в развитии классической политической экономии. Маркс, по сути, взял теорию Рикардо в качестве основы для своей теории, при этом дополнил ее и обогатил, встроив в свою концепцию прибавочной стоимости. В этой связи трудно не согласиться со словами французского экономиста Росси, что теория ренты Рикардо «составляет славу новейшей политической экономии, что она объясняет самые важные, самые сложные экономические факты». Действительно, благодаря Рикардо в политической экономии проблема ренты стала рассматриваться не как сугубо технический вопрос распределения дохода между арендатором и землевладельцем, а как важнейший инструмент перераспределения общественного богатства. Главный вклад Рикардо в теорию ренты состоит не в том, что он объяснил природу ренты и ее происхождение, – так как его объяснение ренты вторично, – а в том, что ему удалось встроить эту категорию в свою аналитическую систему, объясняющую функционирование народно-хозяйственного механизма. Главной категорией, объясняющей воспроизводство, у Рикардо является прибыль, поскольку именно благодаря ей происходит накопление капитала и, следовательно, поступательное экономическое развитие. Рента же является, по сути, изъятием из прибыли капиталистов, и поэтому ее рост тормозит накопление и, следовательно, экономический рост.

В своей статье Зибер отстаивает ту же позицию, опровергая критические замечания оппонентов, пытавшихся оспорить правоту Рикардо. Основной вывод состоит в том, что рента возникает на относительно более плодородных землях в результате того, что нехватка продовольствия вынуждает приступать к обработке относительно менее плодородных земель. Следовательно, цены на хлеб должны быть такими, чтобы компенсировать затраты на обработку наименее плодородных земель.

Н. И. Зибер как кабинетный экономист-антрополог

Д. Расков[314]

Введение

Сформулированная в заглавии постановка вопроса может вызвать недоумение. Допустимо ли отнести часть наследия Н. И. Зибера к тому направлению знания – экономическая антропология, – которого в XIX в. еще не существовало? Тем не менее такая постановка вопроса имеет большее право на существование, чем вопрос о том, принадлежал ли тот или иной мыслитель XVII в. к меркантилизму, который появился позже вместе с критикой «меркантильной системы» А. Смита. Разумеется, Зибер не мог сам себя отождествить с этим направлением, но важно оценить, насколько его поиски согласуются с дальнейшим развитием экономической антропологии.

На первых этапах экономическая антропология изучала экономику дикарей и обществ, в которых еще не были развиты рыночные отношения. Как правило, это были племена и народы, еще не имевшие письменности и государственного устройства, в Африке, Океании, Америке и Азии. Эти общества именовали первобытными, примитивными, отсталыми, дикими, архаичными или ранними (см. Herskovits, 1952). Впоследствии усиливается осознание того, что экономическая антропология может помочь в понимании ряда явлений/черт/особенностей современных обществ – например, блата, неформальной экономики или домашнего производства. В рамках экономической антропологии стали изучать действия, институты и ценности (Шрадер, 1999, с. 12), индивидуальную и коллективную жизнь социума в аспекте того, как люди думают, говорят и поступают в рамках производства, потребления и распределения (Carrier, 2005). Антропологи берут в фокус элементы современной экономики – деньги, собственность, долг – и теснят экономистов своим более содержательным и убедительным, а порой и задорно-критичным представлением материала[315].

Экономическая антропология никогда не была единой. В одних текстах превалировало описание в стиле полевого дневника, в других, что встречалось реже, – теоретическое обобщение материала. Идеал – совмещение полевой работы с кабинетными обобщениями. Бронислав Малиновский по многу месяцев жил как туземец на Тробрианских островах в Новой Гвинее, изучив местный язык, обычаи и все, что касалось обмена и торговли ([1922] 2004). К чистому типу кабинетных антропологов относился Марсель Мосс. В 1925 г. он опубликовал свой известный трактат о даре – Essai sur le don (Мосс, 1996), который до сих пор остается классикой экономической антропологии. К принципиального рода спорам можно отнести споры между эволюционистами и функционалистами, субстанционалистами и формалистами.

Важно с современных позиций оценить вклад Зибера в данное направление исследований. Как будет показано, в этой области он во многом опередил такого французского кабинетного ученого, как М. Мосс. Вопросы движимой и недвижимой собственности, тотальности отношений, дарообмена, солидарности и кооперации находят отражение в труде Зибера о первобытной экономической культуре. Нас интересуют следующие вопросы: к каким обобщениям он приходит и в какой степени они дополняют Моргана, Ковалевского, Энгельса? Какое значение имеет данный трактат для современной экономической антропологии? Насколько комплексно Зибер подошел к изучению и обобщению материала по истории, праву, социуму и экономике?

В рамках этих общих вопросов на предварительной стадии полезно поставить «Очерки первобытной экономической культуры» (1883) в контекст биографии Зибера, выявить основу его подхода к первобытной экономической культуре, охарактеризовать и сопоставить с дальнейшим развитием экономической антропологии его воззрения на кооперацию, дарообмен и собственность.

Взгляды Зибера: биографический контекст

Николай Иванович Зибер (1844–1888) известен прежде всего как переводчик Д. Рикардо, русский марксист и один из представителей классической школы политической экономии. Основное внимание зачастую привлекал его главный трактат «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях» (1885), который развивал идеи его диссертации (Зибер, 1871). Несмотря на то что теоретическое наследие Зибера не было обойдено вниманием исследователей (Клейнборт, 1923; Наумов, 1930; Резуль, 1931; Реуэль, 1956; Smith, 2001; White, 2009; Allisson, 2015), в современном прочтении и дополнительном внимании нуждается вторая, не менее значимая крупная работа Зибера – «Очерки первобытной экономической культуры» (1883).

В биографии Зибера эта работа, написанная на русском языке, стала самым большим достижением его швейцарского периода. В 1875 г. молодой талантливый Зибер увольняется из Киевского университета и уезжает в Швейцарию, на родину отца. В основу работы легли многочисленные отчеты миссионеров, путешественников и ученых, с которыми Зибер знакомился не только в Швейцарии, но и в Британском музее Лондона и Национальной библиотеке Парижа. Трактат дополнял и развивал идеи Маркса в отношении первобытных форм жизни и, будучи написан ранее известной работы Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884), стал первым оригинальным трудом на эту тему в России.

Интерес к изучению первобытной экономической культуры достаточно необычен, особенно в контексте того, что этому сюжету Зибер посвящает трактат объемом более 500 страниц (Зибер, 1883). Автора трудно заподозрить в симпатиях к какому-нибудь племени или региону, его интересуют исключительно универсалии, общие закономерности, с удивительной схожестью проявляемые на разных континентах, в разных географических и исторических условиях. Главный предмет интереса и составляет эта удивительная схожесть. Работа нечетко сфокусирована по времени. Исследуются в ней не только в собственном смысле архаичные общества. Предмет шире – это первобытные, архаичные элементы, которые сохраняются в феодализме и современном обществе. Тем самым Зибера интересует этот тип отношений в социуме, экономике, власти, а не сколько-нибудь последовательная история или описание конкретных мест и народов. По всей видимости, такой подход каким-то образом должен соотноситься с его глубокой разработкой вопросов стоимости, ценности, капитала и в более широком ключе – марксизма как тотального учения, способного объяснить действительность и историю. Взглянем в этом контексте на эволюцию взглядов Зибера.

Н. И. Зибер – швейцарский подданный, родился в крымском Судаке, где за ним числились три десятины виноградника. После окончания Симферопольской гимназии он поступает в Императорский университет Св. Владимира в Киеве, где в 1868 г. получает степень кандидата законоведения. После непродолжительной работы мировым посредником в Волынской губернии Зибер продолжает занятия в университете и в 1871 г. публично защищает магистерскую диссертацию «Теория ценности и капитала Д. Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями»[316]. Благодаря этой работе имя Зибера становится известно; особенно усиливает интерес к его изысканиям настойчиво благосклонный отклик К. Маркса во втором предисловии к изданию «Капитала» в 1873 г. Зиберу нет тридцати, а его уже рекомендует читать Маркс: «Еще в 1871 году г-н Н. Зибер, профессор политической экономии в Киевском университете, в своей работе „Теория ценности и капитала Д. Рикардо“ показал, что моя теория стоимости, денег и капитала в ее основных чертах является необходимым дальнейшим развитием учения Смита – Рикардо. При чтении этой ценной книги западноевропейского читателя особенно поражает последовательное проведение чисто теоретической точки зрения» (Маркс, 1960, т. 23, с. 19). К этому замечанию Маркса о последовательной теоретической точке зрения мы вернемся позже.

В 1872–1873 гг. Зибер получает возможность продолжить научные изыскания за границей[317]. Из инструкции профессора Н. Х. Бунге видно, что география и тематика научных занятий предполагались весьма широкие: «Для изучения политической экономии и статистики г. Зиберу следует ознакомиться с преподаванием этих наук в Германии, в особенности в Лейпциге и Берлине. Затем г. Зиберу необходимо ознакомиться с устройством и работами статистических бюро, в особенности в Берлине (Энгель), Вене, Брюсселе, Париже, и если возможно, то и в Лондоне, Копенгагене и других городах, где собирание и разработка статистических данных производится под руководством известных статистиков. Независимо от этих занятий г. Зиберу следует, насколько позволит ему время, заняться изучением экономических учреждений в Западной Европе и в Соединенных Штатах, если обстоятельства и денежные средства позволят ему предпринять это путешествие. К предметам таких занятий относятся не только формы промышленного быта вообще, но, в частности, те учреждения, которые имеют целью возвысить уровень благосостояния народа…»[318].

В продолжительную командировку Зибер, по одной из версий, едет уже вместе с Надеждой Олимпиевной Шумовой, которая в этот же период начинает обучение химии в Университете Цюриха (Creese, 1998). География европейской командировки Зибера весьма широкая: письма в адрес Министерства народного просвещения он пишет из Гейдельберга, Цюриха, Лейпцига, Флоренции, Парижа. Из опубликованного отчета видно, что основное время и внимание Зибер уделяет Швейцарии и Германии; первое время проводит в Гейдельберге и Цюрихе (Зибер, 1873). Зибер достаточно критически оценивает как университетские библиотеки, так и лекции, которые ему удается послушать. В возникшем противостоянии манчестерской школы фритрейдеров[319] и немецкой исторической школы он в большей степени симпатизирует последней, что не мешает ему не соглашаться с их методологией. Складывается впечатление, что он поддерживает идеи Брентано, Рошера и Книса, согласно которым хозяйственная жизнь не исчерпывается только личным интересом. Тем самым особую важность приобретает изучение ассоциаций, общин и других коллективных форм хозяйственной и социальной организации. При этом в отличие от упомянутых авторов он в большей степени отдает предпочтение общему и однородному перед локальным и особым, чтобы отделять существенное от несущественного. Гораздо большее внимание, чем лекциям, Зибер уделял посещениям фабрик и изучению учреждений повышения благосостояния народа. Его внимание привлекают потребительские общества, ассоциации кустарей и мелких промышленников. Он лично наблюдал и над тем, как на практике проходит общественное обсуждение в швейцарском кантоне Гларус ревизии федеральной конституции, благодаря чему познакомился с элементами общинной организации в Швейцарии.

По окончании командировки Зибер работает доцентом кафедры политической экономии и статистики Киевского университета. До конца не известны обстоятельства ухода Зибера из университета и отъезда в Швейцарию в конце 1875 г. Основные интерпретации сводились к тому, что этот уход был своеобразным протестом либо против увольнения Драгоманова, либо против сложившейся в университете атмосферы, не располагающей к свободным и углубленным поискам в науке. Вместе с тем надо отметить, что Зибер проработал доцентом Киевского университета не более трех семестров, поскольку уже 30 апреля 1875 г. уходит в отпуск на три месяца для поездки за границу, а в декабре окончательно увольняется и переезжает в Швейцарию.

В Швейцарии Зибер, в отличие от своей жены, не получает какой-то академической позиции и работает преимущественно над текстами статей и рецензий для российских журналов «Вестник Европы», «Знание», «Отечественные записки», «Русская мысль», «Слово», «Юридический вестник». В этих статьях Зибер выступает как продолжатель классической политической экономии: популяризирует, разъясняет и защищает учение Маркса, которое дает, по его мнению, «единый и цельный метод исследования в социальных науках».

Встречавшийся с ним в Берне осенью 1877 г. по рекомендации М. П. Драгоманова Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский отмечал превосходные качества Зибера как лектора и оратора, который доступно и с увлечением в беседе с ним разъяснял весьма сложные положения марксизма. Впоследствии они чаще виделись в Париже, где Зибер работал над новой книгой: «В 1881–1882 гг. мы видались нередко в Париже, куда Зибер приезжал заниматься в Национальной библиотеке. Он изучал тогда литературу о дикарях, задавшись целью проследить процесс возникновения правовых и этических норм на основе экономических условий так называемой первобытной культуры. Опять я прослушал ряд импровизированных лекций, представлявших для меня высокий интерес»[320].

Маркс в письме Н. Ф. Даниельсону от 19 февраля 1881 г. упоминает о встрече с Н. И. Зибером во время его продолжительной работы в Британском музее: «В прошлом месяце у нас было несколько русских посетителей, между прочим профессор Зибер (он сейчас поселился в Цюрихе) и г-н Каблуков (из Москвы). Они целыми днями работали в Британском музее» (Маркс, 1964, с. 130).

«Очерки первобытной экономической культуры» стали вторым и последним крупным трактатом Зибера. С самого начала Зибер не отличался отменным здоровьем. Болезнь легких заставила его отложить командировку и помешала ему явиться лично в Петербург за паспортом и содержанием. Более серьезная болезнь – развивающийся паралич – вынудила его вернуться в 1884 г. в Ялту, где он провел последние годы своей жизни. Свой болезненный, нервный и удрученный вид в Париже в 1882 г. Зибер объяснял Д. Н. Овсянико-Куликовскому политической ипохондрией: «Хоть я и швейцарский гражданин, говорил он, но это ничуть не помешает русскому правительству посадить меня в тюрьму, а то, пожалуй, и повесить… Да просто за направление, за образ мыслей, за дружбу с Драгомановым, за знакомство с эмигрантами»[321].

Поразительно, но архивные документы свидетельствуют, что эти подозрения были далеко не беспочвенными. Согласно телеграмме Департамента полиции от 19 июля 1881 г., Н. И. Зибер был назван «видным деятелем социально-революционной партии за границей» и его предписывалось «в случае проезда обыскать, арестовать и телеграфировать Департаменту»[322]. Благосклонное отношение Маркса к диссертации Зибера сказалось и на том, что «Очерки» вошли в обойму текстов, которые читали в рабочих кружках с пропагандистскими целями. Негласный надзор полиции был снят только после его смерти в 1888 г.[323]

Именно в швейцарский период Зибер активно работает над новой книгой по первобытной экономической культуре. Не до конца понятно, почему Зибер берется за столь редкий и необычный сюжет. К этому времени он создал себе репутацию теоретика-экономиста высокого уровня, который смог показать цельное развитие классической политической экономии и блестящее понимание Рикардо и Маркса. Исторический и диалектический подходы к социально-экономическим явлениям Маркса провоцируют на поиск происхождения институтов. Уяснение первичных форм общежития позволяет приоткрыть завесу грядущего общественного строя, когда будут упразднены частная собственность и эксплуатация. Обращением к первобытному обществу Зибер предвосхищает известную работу Энгельса. Кроме марксистской линии, немаловажно и то, что при всем обилии записок и заметок путешественников в разных регионах мира к концу 1870-х гг. так и не появляются социально-экономические обобщения этих разрозненных сведений. Тем самым Зибер как заполняет лакуну в марксистском учении, так и намечает важные обобщения, которые впоследствии сформируют такую область знаний, как экономическая антропология.

Отзывы и оценки «Очерков»

«Очерки первобытной экономической культуры» вышли в издательстве известного мецената и благотворителя, прихожанина Рогожского кладбища Кузьмы Терентьевича Солдатенкова. Наиболее обстоятельная рецензия вышла в «Отечественных записках». Н. К. Михайловский отмечал, что книга заполняет пробел во всемирной научной литературе и содержит тщательный разбор материала о неисторических расах. В качестве критики было отмечено, что в книге беспорядочно смешаны эпохи и факты, не хватает типологии: «Набрать из разных мест примеров далеко еще не значит установить тип первобытной экономической культуры, уже потому, что среди этих эпох и мест весьма много совсем не первобытных» (Михайловский, 1883, с. 244). Серьезный упрек касался и языка, «который часто бывает неудобопонятен, скорее походя на какое-то неизвестное наречие, прибегающее к русским словам» (Там же, с. 245).

Иными словами, от рецензента не ускользает, что Зибер хоть и пользуется схемами эволюционного подхода Моргана, все же не структурирует свою работу в соответствии с четкими критериями различий, скажем, между дикостью и варварством. Разбор элементов первобытной экономической культуры коснулся и Китая, Индии и европейских народов. Добавим, что Зибер легко переходит от «неисторических рас» к Европе. В этом смысле взгляд экономиста подталкивает к функциональному подходу, поиск универсалий делает не столь важными различия между различными фазами эволюции.

Л. М. Клейнборт ставил «Очерки» в один ряд с работами Мена (Maine) и Спенсера, но упрекал их автора в излишней абстрактности. С точки зрения методологии Зибер нигде не дал определения «экономической культуры» и границ, отделяющих объект его исследования, за разбором папуасов и чукчей у него следуют Китай, Япония, Египет, что возможно лишь смешав эпохи и факты, как если бы у них был один тип отношений (Клейнборт, 1923, с. 79–80). Тем самым критики упрекали Зибера в том, за что могла бы похвалить современная экономическая антропология, а именно за то, что он исследовал определенный тип отношений в обществе, имеющих универсальную природу и элементы которых встречаются во все времена и у всех народов.

В 1923 г., через 40 лет, «Очерки» были изданы в Одессе (Зибер, 1923). В обширном предисловии академик Михаил Елисеевич Слабченко уделяет особое внимание связи Зибера с Киевской громадой, его роли в открытии частных высших женских курсов и Киевского потребительского общества. Теоретический вклад этой работы им оценивается исключительно положительно.

В предисловии к московскому изданию 1937 г. этнограф Павел Иванович Кушнер делал ожидаемые для того времени реверансы в сторону правильности марксистского подхода к первобытной культуре и выявлению элементов первобытного коммунизма (Зибер, 1937). Вместе с тем, что немаловажно, Кушнер подметил, что кроме «Капитала» «Зиберу не были известны никакие другие высказывания основоположников марксизма о первобытной истории человечества» (Зибер, 1937, с. VII). Упреки в том, что Зибер в «Очерках» недостаточно оценил Моргана и его историческую схему, которую чуть позже использовал Энгельс, объединяют оценку переизданий 1937 и 1959 гг. Профессор Николай Александрович Цаголов в предисловии, озаглавленном «Выдающийся русский экономист Н. И. Зибер», основное внимание уделяет другим произведениям Зибера и тому тезису, что Зибер был не буржуазным либералом, но неосознанным приверженцем научного социализма (Зибер, 1959, т. 1, с. 5–28). Упоминая «Очерки», Цаголову важно было показать: в книге доказывалось, что «частная собственность есть продукт исторического развития», что первобытному общественному устройству свойствен демократизм (Там же, с. 26).

Все отзывы отмечали введение в научный оборот и обобщение обширного этнографического материала, нечеткость методологии, выражавшуюся в неясном очертании объекта исследования, отход Зибера от эволюционизма Моргана и весьма ценные обобщения по элементам первобытной экономической культуры.

Универсалии первобытной экономической культуры: terra incognita

Н. И. Зибер ставит вопрос о сравнительном изучении экономической организации и институтов права в первобытных обществах в рамках антропологии, этнографии, лингвистики и религиоведения. С первых же строк он подчеркивает всеобщность и универсальность общинных форм хозяйства и понимает необходимость критики источников, которые противоречат друг другу и вписывают в материал свой европейский опыт: «Путешественники сплошь и рядом вносили свои европейские понятия в объяснение чуждых им общественных явлений и открывали феодальные учреждения, королевскую власть, право майората, отцовскую патриархальную власть, право частной собственности на землю и пр. там, где их вовсе не было» (Зибер, 1883, с. 2). Главная задача – проследить изменение и типологию форм общественного производства и потребления, что даст представление о природе политических, юридических, религиозных и умственных явлений.

Какие темы вошли в поле зрения книги Зибера? Это обобщение свидетельств об организации охоты и рыболовства, общих работ по выжиганию лесов, орошению каналов, сооружению домов, о характере отношений, связанных с даром, гостеприимством, движимой и недвижимой собственностью, обменом и властью.

С одной стороны, Зибером движет желание отыскать универсальные принципы, с другой – вся книга на практике состоит из нескончаемой череды разнообразных примеров и подробных выписок. Именно в этом, втором смысле Зибер идет дальше М. Ковалевского (1879). В рецензии на книгу Ковалевского, которая появилась ранее, Зибер указывал: «Нельзя поэтому не пожалеть, что ввиду широты своей задачи автор счел необходимым довольствоваться лишь немногими примерами и вообще держаться сжатости в своем изложении. По нашему мнению, если где нужна не сжатость, а возможная полнота, то именно в области важнейших вопросов общественно-экономической истории, представляющей доселе совершенную terram incognitum» (Зибер, 1880, с. 674).

Кроме более полной картины с точки зрения различных примеров («насыщенное описание» автору удается), Зибер претендует и на представление объективных причин разложения общинного уклада далеко не только в результате конфликта интересов состоятельных и несостоятельных слоев, а также войн и насилия. Одновременная ориентация на полное и насыщенное описание вместе с поиском универсалий стала доминантой данной книги.

Различные описания приводятся Зибером, чтобы указать на то общее, что обнаруживается в различных уголках мира. Характерен итог первой главы «Очерков», указывающий на поразительные черты сходства в кооперации, потреблении и распределении, то есть на универсалии экономической культуры: «Читатель, вероятно, обратил уже внимание на то, до какой удивительной степени сходны способы охоты и рыбной ловли первобытного общества во всех частях земного шара, от полюса до полюса. С одной стороны, почти повсюду распространено употребление огня для поджигания кустарников и леса и сгона дичи в общую засаду. С другой – еще более употребительно участие в охоте и рыбной ловле многочисленных групп населения; иногда одного или нескольких племен, с разделением занятий по полу и возрасту, почти без исключения, стремящихся запереть добычу в круг, чтобы таким образом поймать ее» (Зибер, 1883, с. 30).

В дальнейшем остановимся на вопросах кооперации, дара и обмена и отношений собственности в первобытной экономической культуре.

Кооперация и собственность

Политическая экономия в большей степени изучала конкуренцию и капитализм, а не простую кооперацию и предшествовавшие формы организации и производства, на что позднее больше внимания обращали анархисты. На важность разбора теории общественной кооперации Зибер обратил внимание ранее, ставя своей задачей дополнить Маркса включением в рассмотрение предыдущих ступеней экономического развития и описанием общественной кооперации на этих этапах. Разделение труда на более поздних этапах соответствует уже сложной кооперации. Если в главе IX «Разбор теории общественной кооперации» книги «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях» Зибер основное внимание посвящает феодализму и средневековым городам, то в «Очерках» – уже первобытным формам кооперации.

Одной из характерных черт первобытной экономической культуры является коллективное сотрудничество, или кооперация. Кооперация труда обусловливает совместное потребление и общую собственность на недвижимое и движимое имущество. Эти формы общественного устройства обрастают институтами, которые потом медленно меняются и переживают сам этот тип организации. Именно этим объясняется привлечение широкого материала, поскольку для подхода Зибера это лишнее свидетельство одних и тех же универсалий, которые долго удерживаются даже при новом общественном строе, существуя уже как рудименты и обломки.

Описывая разные формы организации охоты, Зибер метко противопоставляет разделение труда антагонистическим отношениям, с одной стороны, и простую кооперацию коллективной организации – с другой. В рамках простой кооперации не возникает большого разнообразия – каждый член коллектива приобретает схожие умения. Так, каждый монгол должен уметь быть наездником и оказывать знаки гостеприимства. Многочисленные примеры показывают коллективный характер охоты и рыбной ловли, сам охотник не присваивает себе добычу, всегда происходит перераспределение, которое курируют старейшины.

Охота якутов, юкагиров и тунгусов на диких оленей, гренландцев на тюленей и китов, команчей на бизонов имеет то общее, что осуществляется сообща. Коняги ловят морских выдр, команчи ловят бизонов. Бизон для индейца представлял то же, что тюлень для алеута или эскимоса, олень для бурята – «средство прокормления и существования». Их ловили столько, сколько нужно было для выживания и потребления. Распределение происходило согласно распоряжению начальника, с соблюдением равенства и справедливости.

Кооперация в промысле сопутствовала совместному потреблению, охотник зачастую имел право лишь на оговоренную часть добычи, даже если заслуга принадлежала лично ему. В особенности это касалось большой удачи: «В случае охоты на медведя, которая обыкновенно устраивается волонтерами по вызову одного из шефов и сопровождается соблюдением разных религиозных церемоний, как то: усиленного поста, чернения лиц углем и т. д., если среди убитых животных найдется одно бо́льших размеров и длины, чем прочие, то оно предназначается для торжественного пиршества по возвращении их в деревню и зажаривается целиком. Все остальное мясо разделяется посемейно. Если есть на месте союзники или чужестранцы, им также делается подарок. Если охота была удачна, то приглашаются жители соседних деревень и получают двух или трех животных. Пиршество, на котором съедается большой медведь, дает сам начальник, приглашая на него до 20 человек и соблюдая большие церемонии» (Зибер, 1883, с. 23). Власть старейшин держалась на определенных правилах, поддерживающих равенство и справедливость. Взаимная щедрость, следование правилам коллективного потребления, церемониальность любого действия – важные аспекты кооперации.

Правила достаточности, к которым впоследствии обращался М. Салинз, приводили к парадоксальному эффекту в коллективном распоряжении свободным временем. Путешественников часто поражал распорядок дня, в котором наряду с охотой, рыбной ловлей и другими работами большое место принадлежало играм, беседам и праздности: «Никогда одни и те же индейцы не ходили на работу два дня сряду. Остальные, на которых не падала очередь идти на работу, занимались игрою в мяч. В четыре часа пополудни рыбаки возвращались в своих лодках, нагруженных провизией. Тотчас же прекращалась игра в мяч, все отомаки шли купаться в реку и расходились по домам. Женщины и дети разгружали лодки и сносили рыбу к дверям начальников, которые распределяли ее между всеми семействами, смотря по числу членов в них… За обедом следовало второе купание, а потом наступала ночь, и с нею начинались танцы, которые оканчивались только в полночь. То же самое повторялось каждый день» (Зибер, 1883, с. 25).

Тот факт, что общинное производство и потребление вместе с крайней скудостью запасов дают условное изобилие, не ускользает от Зибера. Свободного времени становится достаточно, лень поражала путешественников своим изобилием: «Лень заходит у туземцев так далеко, что они спят половину своего времени, а остальное проводят сидя, даже если обрабатывают землю… Если Вы войдете в какой-либо дом, Вы найдете всю семью без дела и очень часто спящею. Просыпаются, чтобы принять Вас, но встают не всегда или ложатся до окончания визита. Если они приходят к Вам с визитом, то им часто случается лечь у Вас и даже заснуть до утра… Обычная формула вежливости при встрече с кем-либо – malo e mohe – здорового сна!» (Зибер, 1883, с. 134). Любопытно, что наличие большего свободного времени – очевидная черта сходства первобытной культуры и нового общественного строя, который обозначали как коммунизм.

В контексте вопросов собственности примечательны замечания Зибера относительно конфликта общинных и частных принципов. Опираясь на многочисленные свидетельства, Зибер показывает возможное превосходство так называемых менее цивилизованных систем общественного хозяйства над новыми в строительстве каналов, плотин, водопроводов. Когда испанцы завоевали Андалузию, Гранаду, Перу и Мексику, они не смогли развить новую систему орошения, но разрушили старую: «Разрушенный водопровод Тецкоцинко был великим произведением искусства, служившим для снабжения водою больших садов Нецагуалькойотля, которые покрывали большое пространство и возбудили удивление завоевателей, вскоре потом разрушивших их в тех видах, чтобы они не напоминали завоеванным о днях прошлого язычества» (Там же, с. 44–45). В этом смысле Зибер показывает, что прогресс в общественных работах носит далеко не всегда поступательный характер, но часто переход к новой системе землепользования и частной собственности характеризуется регрессом – разрушением системы землепользования и общей гармонии между природой и обществом.

Дар

Самым известным достижением Марселя Мосса как кабинетного ученого стало теоретическое осмысление ритуального дарообмена. Основой стало первичное этнографическое описание кулы в Полинезии (Малиновский) и потлача у североамериканских индейцев (Боас). Мосс характеризует потлач как «тотальную поставку агонистического типа», выделяет социальное значение щедрости, связь дара и кредита, выделяет обязанности дарить, принимать и отдаривать. Потлач – это ритуальный пир, игра, испытание, сопровождаемое раздачей подарков, уничтожением имущества и соревнованием в щедрости.

Не сложно увидеть, что кабинетный ученый Зибер приходит к схожим выводам, когда описывает гостеприимство и дарение (глава V). Гостеприимство – это элемент экономической культуры первобытного общества, оно не добродетель, но обязанность и неизменный спутник общинного труда и потребления (Зибер, 1883, с. 131–132). Обратной стороной гостеприимства является воровство, поскольку в пределе ни первое, ни второе не признают идеи собственности. Напротив, вор – тот, кто втайне сам съедает добытое мясо (Там же, с. 141). Зибер, подобно Моссу, фиксирует вслед за этнографами обязательность щедрости и гостеприимства.

Во взаимном обмене подарками присутствуют элементы, которые позднее К. Поланьи обозначил как взаимность (реципрокность) и иерархию (перераспределение). Готовность поделиться любой вещью и даже собственными детьми обусловлена в том числе тем, что есть уверенность во взаимности, то есть в том, что за дар будет еще большее воздаяние, причем сам обмен дарами не имеет точек остановки, он тотален. Второй аспект – перераспределение – проявляется в важной функции начальников, бигменов или старейшин, которые определяют судьбу добычи и других приобретений племени. Порой нарратив, который представляет читателю Зибер, дает даже больше возможностей для интерпретации, чем более четкие теоретические выводы Мосса. К примеру, Зибер подчеркивает, что взаимный обмен дарами осуществляется без ожидания обмена и эквивалента (Там же, с. 144).

Хотя Зибер не был знаком с результатами экспедиции Франца Боаса к североамериканскому племени квакиутлей, поскольку она состоялась уже после выхода в свет «Очерков», но, используя свидетельства других этнографов, он достаточно точно воспроизводит особенности потлача. Он опирается в данном случае на свидетельства исследователя Арктики Томаса Симпсона (Simpson, 1843), шотландского бизнесмена Гилберта Спрота (Sproat, 1868), американского историка и этнолога Хуберта Банкрофта (Bancroft, 1874). Единственная задача накопления собственности – это раздача в праздники, проявления щедрости. Во время пиров важно было проявить равнодушие к богатству (к примеру, затопив каноэ): чем больше может человек подарить, тем сильнее его сердце (Зибер, 1883, с. 148). Особо подчеркивает Зибер значение социальной иерархии и перераспределения во время пиршества: «Лицо, раздавшее наиболее собственности, приобретает наибольшую славу и по временам получает голосами племени высшее достоинство» (Там же, с. 149).

Зибер находит у путешественников и этнографов те свидетельства, которые позволяют сделать близкие Моссу выводы относительно системы дарообмена. Зибер подчеркивает обязательность дара и пира, его тотальный характер, захватывающий все уровни; сам пир является частью ритуала, который в своем постоянном повторении выстраивает иерархию, выявляет наиболее щедрых и достойных. При этом для Зибера важнее связь дарообмена с трудом. Случайный, редкий труд ведет к меньшему богатству, если не к его отсутствию, и дает много свободного времени для лени, праздности, игр, отдыха и просто ничегонеделания.

Экономическая антропология Зибера: вместо заключения

Как сегодня оценить экономическую антропологию Зибера? Не вызывает сомнений, что Зибер разделял основную посылку экономической антропологии, согласно которой чистой экономики не существует, но экономика всегда погружена в культурный и институциональный контекст. Обсудим далее его источниковую базу, охарактеризуем его методологический подход, а также наметим его место на карте развития экономической антропологии.

Как мы отмечали, Зибер отводил огромное место обширным извлечениям из первоисточников – преимущественно это заметки путешественников, этнографов, деловых людей и миссионеров, которые столкнулись по разным причинам с туземцами, дикими народами, как их тогда называли. К примеру, только во второй главе он приводит выписки из работ Виктора Анри де Роша – французского врача, принимавшего участие в экспедициях в Новой Каледонии, острова в Меланезии, до сих пор принадлежащего Франции (De Rochas, 1882); Карла Земпера – немецкого зоолога и путешественника, исследовавшего в 1858–1865 гг. Филиппины (Semper, 1869); Огюстена Франсуа Сезара де Сент-Илера – французского путешественника и ботаника, в 1816–1822 гг. описавшего мир природы Бразилии (De Hilaire, 1830); Иосифа Гумилла – иезуитского миссионера, описавшего природу, общество и географию бассейна реки Ориноко, одной из самых протяженных в Латинской Америке (Gumilla, 1758); Карла Германа Конрада Бурмейстера – немецкого энтомолога, в 1850–1852 гг. обследовавшего район Рио-де-Жанейро и Менас-Жерайс (Burmeister, 1853). Сотни авторов, которые писали на французском, немецком, английском, испанском, вошли в орбиту интереса Зибера. Такой широкий охват источников имел, надо полагать, беспрецедентный характер.

Описывая экономическую культуру, Зибер сознательно многократно расширяет задачу и обращается к письменным цивилизациям Китая, Индии, Европы. В исторических книгах он выявляет те факты, которые могут касаться рудиментов, обломков первобытной экономической культуры, то есть активно использует культурную историю. Особенно это касается традиционных общинных форм, которые еще встречаются с небольшими изменениями на больших территориях. В этом смысле сохранившийся кое-где общий стол, совместное содержание собственности, примеры общинной жизни также интересуют исследователя. К примеру, в третьей главе изучение роли общины ведется по всем предшествующим эпохам и распространяется на все континенты, включая самый центр Европы – Францию, Германию. За этим описанием проглядывает симпатия, удивление, прежде всего по отношению к тотальности данного явления, которое встречается решительно во всех уголках Земли и культурах. Из этого описания ясно, что частная собственность – лишь небольшой миг в истории большинства народов. Кроме Новой Зеландии, острова Юкатан, Новой Гвинеи, Мексики, Перу, Бразилии, Сьерра-Леоне, Явы, Зибер включает обширное описание общественных земельных работ в Китае, а также примеры из общинной жизни в России, Сербии, Грузии (Зибер, 1883, с. 84–88).

Зибера критиковали за то, что он не следовал эволюционной схеме Моргана, которую Энгельс взял за основу, за то, что он не стал изучать только первобытные народы или эпоху первобытного строя, за то, что нигде не дал четкого определения экономической культуры. Это трудно отрицать. Вместе с тем, как это часто бывает, недостатки оборачиваются неожиданными преимуществами. Так, Зибер, подобно современным антропологам, не делает принципиального разделения между современностью и первобытностью. Главный интерес для него представляют отношения собственности, характер труда и различные институты, которыми они обрастают. В этом смысле было бы точнее говорить, что задачей Зибера было исследование элементов первобытной экономической культуры, в том числе в их остаточной, рудиментарной форме. Зибер хотя и не дает определения экономической культуре, но из его повествования ясно, что речь идет о совместном исследовании экономики, права, социума, ритуалов, институтов и верований. Не фиксируя четкого определения, Зибер имеет возможность в разных главах то расширять, то суживать свой интерес к исследуемому материалу.

Данный подход Зибера, который можно характеризовать как междисциплинарный, расширяет объект исследования, но достаточно точно фиксирует структуру и дает аналитические преимущества. Рискнем предположить, что Зибер будет ближе к функциональному, чем к доминирующему в XIX в. эволюционному подходу в антропологии. Его аналитический подход, имеющий неявную преемственность по отношению к марксизму, пожалуй, ближе к субстантивизму К. Поланьи. Во всяком случае, такие элементы общей системы, как реципрокность (отношения симметрии) и иерархия (перераспределение) он периодически выделяет как ключевые в понимании архаичного обмена и всей системы организации.

С точки зрения интеллектуальной истории важно дополнительно проследить становление Н. И. Зибера как классического политэконома, обстоятельства его эмиграции в Швейцарию, где его главным вкладом в науку стали «Очерки первобытной экономической культуры», часто переиздаваемые, но еще до конца не оцененные и не вставленные в контекст развития экономической антропологии. Данная работа представляет собой один из предварительных шагов в этом направлении.

Зибер и Воронцов о капиталистическом пути развития России

А. Дубянский[324]

Введение

В 1882 г. вышла в свет работа известного русского народника В. П. Воронцова «Судьбы капитализма в России», положившая начало обширной дискуссии в российской интеллектуальной среде относительно того, существовал ли капитализм в России конца XIX в. и насколько сложились в стране необходимые условия для его развития. Основными участниками полемики выступали, с одной стороны, представители народничества, а с другой – сторонники марксизма и так называемые легальные марксисты. Собственно, в ходе этой дискуссии и сформировалось народничество как своеобразная идейная платформа, объединявшая всех противников западного пути развития страны. Ведущие теоретики народничества В. П. Воронцов (1847–1918) и И. Ф. Даниельсон (1844–1918) сформулировали концепцию некапиталистического (неподражательного) пути развития России (Кравченко, 2008, с. 6), которая строилась на убежденности ее авторов в особом предназначении России. П. Б. Струве точно подметил, что «теория самобытного исторического развития России или просто вера в такое развитие составляет сущность того направления… [народничества. – А. Д.]» (Струве, 2015, с. 2).

В 1870–1880 гг. перед страной стоял поистине судьбоносный вопрос о выборе дальнейшего пути развития. Ввиду общей экономической отсталости России от ведущих стран Запада большинство видных российских общественных деятелей по своим идейным убеждениям относились к народникам и являлись сторонниками некапиталистического развития страны. Они полагали, что в преимущественно аграрной стране, коей на тот момент являлась Россия, отсутствуют необходимые предпосылки для капиталистического пути развития. По сути, в отказе от капиталистического пути развития концентрированно выражалась проблема взаимоотношений между Россией и Западом в цивилизационном ракурсе. Другой стороной в этой полемике выступали представители так называемого западничества, или просто сторонники универсальной теории развития. Например, П. Б. Струве, возражая Воронцову относительно его идеи о невозможности формирования капитализма в России, утверждал: «Капитализм развивается потому, что он, при данных условиях, есть единственная возможная форма подъема производительных сил страны», а значит, говорил он, «капитализм не только зло, но и могущественный фактор культурного прогресса» (Струве, 2015, с. 287). Другой выдающийся русский экономист М. И. Туган-Барановский (1865–1919) полагал, что Россия после отмены крепостного права будет развиваться исключительно по капиталистическому пути развития (Туган-Барановский, 1898).

Массовая увлеченность российской интеллигенции народничеством является характерной чертой русского общества конца XIX в. Американский историк Р. Пайпс связывал эту особенность русского общества с его слабой структурированностью. При отсутствии обширного среднего класса мелких собственников, являющегося обычно электоратом и основой для формирования различных политических партий, в России передовые слои интеллигенции вынуждены были искать опору в крестьянстве, которое составляло самый многочисленный класс русского общества (Пайпс, 1993, с. 83). Этим, по его словам, объясняется то повышенное внимание, которое уделялось в России проблемам села. Свою роль для русской интеллигенции сыграло возникновение в тот период марксистских идей о преобразовании капиталистического общества, которые не могли быть реализованы в стране в силу того, что она еще не только не прошла этап капиталистического развития, но даже толком в него не вступила.

Русский публицист Л. М. Клейнборт относительно этой российской особенности отмечал, что «русский интеллигент демократического склада мог усвоить себе идеи Маркса в то время не иначе чем в народнической окраске». В результате получалось: все, что «Маркс и Энгельс говорили о пролетариате, переносилось – в своеобразном преломлении – на русскую действительность, то есть на русское крестьянство» (Клейнборт, 1923, с. 39–40).

В работе Воронцова также проявилось стремление увязать экономическое развитие России со свойственной русскому крестьянству общинностью и артельной кустарной промышленностью, в которой и состояла особенность страны. Именно в этом народном производстве и состояла главная идея «неподражательного» пути развития России.

Одним из наиболее последовательных оппонентов В. П. Воронцова был русский экономист Николай Иванович Зибер (1844–1888), имя которого в настоящее время в России не часто можно встретить в научных публикациях, посвященных русской экономической мысли. За последнее время удалось найти только две работы, в какой-то степени посвященные его творчеству: это глава о Н. И. Зибере в книге Й. Цвайнерта (2008) и статья Р. Я. Подоля, в которой есть небольшой раздел, посвященный Зиберу (Подоль, 2010). Намного более плодотворно работали с наследием Н. И. Зибера зарубежные авторы (White, 2001; Scazzieri, 1987; Kappeler, 1989; Guelfat, 1970).

В советский период Зиберу, как первому российскому марксисту в истории экономической мысли, уделялось значительно больше внимания, правда, исследователей больше волновал вопрос о том, можно ли отнести его к первым легальным марксистам или нет, был ли он сторонником революционного преобразования или тяготел к эволюционному пути развития (Запольская, 1955; Цаголов, 1953). В итоге сформировалось общепринятое мнение, что Зибер был ученым, глубоко разбиравшимся в марксистской теории, но сам не был замечен среди участников революционного движения. В этой связи советский экономист Д. Б. Наумов с сожалением констатировал, что Николай Иванович не относился к убежденным сторонникам революционного преобразования российского общества. «Для Зибера, не понимавшего классового революционного содержания учения Маркса – Энгельса, марксизм не был руководством к действию, а оставался всегда абстрактной научной теорией…» (Наумов, 1930, с. 16).

Думается, что взгляды Н. И. Зибера на экономическую теорию, на экономическое развитие нашей страны представляют немалый интерес и сегодня, особенно учитывая рост интереса к идеям марксизма в современном обществе.

Российский период жизни этого ученого связан с Киевским университетом, выпускником которого он являлся. В 1871 г. Зибер защитил магистерскую диссертацию на тему «Теория ценности и капитала Д. Рикардо, с некоторыми из позднейших дополнений и рассуждений». Под «позднейшим дополнением» понималась марксистская теория, которую Зибер глубоко изучал и хорошо понимал все ее сильные и слабые стороны, правда, в первую очередь в контексте теории ценности. В этой и последующих работах Николая Ивановича проявился его неподдельный интерес к изучению марксизма, который он пронес через всю свою творческую жизнь. Он может быть признан не только родоначальником русских сторонников научного творчества Карла Маркса, но и наиболее глубоким последователем его учения в России тех лет. Этим он, кстати, резко отличался от других представителей киевской школы экономистов, характерной чертой которых было отрицание трудовой теории стоимости, неприятие социалистической доктрины в сочетании с признанием необходимости социальных реформ (Степанов, 1998, с. 51).

Зиберу также принадлежит первый русский перевод сочинений классика английской политической экономии – Д. Рикардо. В результате такого системного изучения классической политической экономии и марксистского учения появился, пожалуй, наиболее значимый его труд – «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях» (Зибер, 1959).

Кроме того, он был лично знаком с К. Марксом, с ним он встречался в 1881 г. К. Маркс доброжелательно отзывался о Н. И. Зибере, считая его убежденным сторонником трудовой теории стоимости, в котором «особенно поражает последовательное проявление раз принятой чисто теоретической точки зрения» (Маркс, 1881, с. 19).

Отличительной чертой научной деятельности Н. И. Зибера было его активное участие в политической публицистике, он живо откликался на политические и экономические события, происходившие, правда, главным образом в Европе. Это было обусловлено тем, что значительный период своей жизни (1875–1884) он проживал в Швейцарии, будучи, кстати, швейцарским гражданином. Несмотря на увлеченность публицистикой, Зибер активно занимался теоретическими исследованиями в экономической теории, что, как правило, не характерно для ученых-теоретиков. Это было продиктовано его активной гражданской позицией и тем вниманием и сочувствием, с какими он относился к событиям, происходившим в России. Несмотря на то что значительную часть своей жизни Зибер прожил за границей, его очень волновала ситуация нарастания реакционных настроений в российском обществе и сворачивания гражданских свобод, складывающаяся в стране после убийства в 1881 г. императора Александра II.

Однако, несмотря на то что Николай Иванович постоянно находился в курсе происходивших в России событий, он практически не касался в своих публикациях социально-экономической ситуации в стране. В этой связи Клейнборт констатировал, что Зибер «весь целиком был в экономическом движении Запада, ни одним откликом не подошел к экономике России, в то время как В. В. [В. П. Воронцов] и Николай-он [Н. Ф. Даниельсон] уже хоронили капитализм в России, а вместе с тем то понимание экономического развития России, убежденным сторонником которого был Зибер» (Клейнборт, 1923, с. 42).

Николай Иванович вынужден был реагировать и написал рецензию на книгу В. П. Воронцова «Судьбы капитализма в России». Именно это обстоятельство побудило нас детально рассмотреть работу Н. И. Зибера «Капитализм в России», так как, по существу, это его единственная большая работа, посвященная российским экономическим проблемам, за исключением небольшой публикации «Фабричный закон в России» (Зибер, 1882b) и еще ряда статей. Следует заметить, в этой работе он выступает с критикой народнических идей, чего обычно старался избегать.

Статьи в газете «Вольное слово», издававшейся в Женеве, практически не вовлечены в научный оборот исследователями авторского наследия Зибера. Советский экономист А. Л. Реуэль отмечал, что из всех статей Зибера в этой газете «наибольший интерес представляет собой большая рецензия на книгу В. В.» (Реуэль, 1956, с. 331). На материале этой обширной статьи можно получить достаточно полное представление о том, насколько хорошо Н. И. Зибер понимал экономическую ситуацию в России и какие пути развития русского капитализма виделись ему в исторической перспективе.

Основные положения работы Воронцова «Судьбы капитализма в России»

Как отмечал Д. Е. Расков, работа В. П. Воронцова «Судьбы капитализма в России» являлась вызовом обществу и экономистам и оказала несомненное влияние на развитие экономической мысли в России: «В ней четко поставлены проблемы, до предела доведены оценки будущего развития капиталистических отношений в России» (Расков, 1997, с. 114). В свою очередь В. Т. Рязанов считает, что Воронцов в этой книге изложил основы институционального направления в российской экономической науке и, следовательно, может считаться первым русским институционалистом (Рязанов, 2015, с. 167).

В начале своей работы В. П. Воронцов отмечал, что капитализм только начинает развиваться в России: «Трудно даже сказать, чтобы у нас прочно утвердился какой-либо строй, а о выяснении принципов экономической жизни можно разве только мечтать» (Воронцов, 2008, с. 59–60). Василий Павлович пытался в своей работе подобраться к этим принципам, а точнее, сформулировать их для России. Он отмечал, что для стран, отставших в своем развитии от ведущих капиталистических держав, возможны три варианта наверстывания этого отставания. Во-первых, «страны, позднее вступившие на путь промышленного развития, должны вечно оставаться на низкой, например ремесленной, ступени его». Во-вторых, «процесс обобществления труда может совершиться у них иным, некапиталистическим путем». В-третьих, обобществление труда совершится лишь после того, как в странах, ушедших вперед, капиталистическое производство закончит весь цикл своего развития и превратится в народное; в таких странах производство перестанет стремиться к возможному расширению» (Воронцов, 2008, с. 65). Сам Воронцов склонялся к мысли, что в России события должны развиваться по второму варианту, то есть страна обязана была развиваться по некапиталистическому пути. Это убеждение было обусловлено тем, что, на его взгляд, в российской экономике отсутствовали условия для развития капитализма, например, по английскому варианту. Главным образом эта убежденность строилась на том, что в России, по мнению Воронцова, отсутствовали важнейшие предпосылки для развития капитализма по классическому сценарию, а именно – не оформился процесс накопления капитала.

Кроме того, согласно необходимым условиям становления капитализма, в процессе накопления капитала в России должен был бы «совершиться процесс разобщения мелких производителей со средствами производства, которые сосредоточивались бы в руках сравнительно незначительной кучки людей: это – так называемое первоначальное накопление» (Воронцов, 2008, с. 115). Если не произошло первоначального накопления капитала, то, следовательно, не возникла масса обездоленных, лишенных средств производства, но лично свободных работников, которые должны были бы наниматься к капиталистам для своего пропитания.

По этой причине в России, по мысли Воронцова, невозможен вариант «стандартной» капиталистической индустриализации. Он также считал, что промышленность в России будет развиваться «не столько экстенсивно, сколько интенсивно», а значит, не будет наблюдаться абсолютный количественный рост рабочего класса за счет разорившегося и лишенного собственности крестьянства. Поэтому для развития капиталистической промышленности «…нет надобности в дальнейшем обезземеливании русского народа, а следовательно, и в уничтожении общины…» (Воронцов, 2008, с. 79). Собственно, в этом состоит основная идея и Воронцова, и славянофилов – развитие капитализма возможно, но без разрушения крестьянской общины.

В свою очередь, промышленное производство должно было развиваться в форме кустарных артелей, которые занимались «народными промыслами», то есть производили бы, например, жостовские подносы, гжельский фарфор и прочие подобные товары. При этом Воронцов упустил из виду то, что Россия, как большая страна, обладающая огромным производственным потенциалом, объективно нуждается в крупномасштабном производстве. Воронцов, исходя из такого понимания развития промышленности, считал, что России будут недоступны и внешние рынки. Ведь непременным условием становления национального капитализма является его внешнеэкономическая экспансия, которая объективно требует крупной промышленности. «Развитие у нас крупной промышленности совершается при сильном ограничении внешнего сбыта…» (Воронцов, 2008, с. 79).

Все-таки главным для Воронцова было сохранение крестьянской общины, из которой «естественным» образом выделяется артельное производство, не предполагающее ни накопления капитала, ни конкуренции: «…Таков, – утверждал Воронцов, – наш доморощенный капитализм!» (Воронцов, 2008, с. 128).

Воронцова возмущали факты проявления первичных капиталистических отношений не только в промышленном производстве, но и в российской деревне. Он говорил, что часто «…земля попадает в руки съемщиков-спекулянтов, принцип которых – как можно меньше затратить, как можно больше получить». Далее он восклицал: «Какое может быть развитие производительности труда, которое всецело основано на капитальных затратах?» (Воронцов, 2008, с. 173).

Говоря о развитии капиталистических отношений в русской деревне, Воронцов пытался доказать, что для их развития нет соответствующих условий. Главное препятствие заключалось в том, что крестьяне были привязаны выкупными платежами к своим небольшим, полученным в результате крестьянской реформы земельным наделам, на которых невозможно было вести товарное сельское хозяйство. Получался «порочный» замкнутый круг: на земле работать невозможно в силу технологических и институциональных ограничений, но и бросить земельный надел нельзя – «община не пускает», а вернее, стоящее за ней государство. Известный американский экономист российского происхождения А. Гершенкрон писал по этому поводу: «Если русский крестьянин хотел покинуть общину, то для того чтобы получить на это разрешение, ему приходилось не только отказаться от прав на землю, но, помимо этого, выплатить весьма значительную сумму денег, как того требовало законодательство» (Гершенкрон, 2015, с. 149).

В результате крестьяне вынуждены были наниматься к помещикам за мизерную плату, а чаще просто за часть собранного урожая, дабы прокормить свои семьи. В России в те годы были развиты вненадельные аренды, то есть крестьяне арендовали, обычно у помещиков, земельные наделы для того, чтобы заплатить выкупные платежи и налоги (Дубянский, 2011). Однако примитивные орудия труда и архаические способы обработки земли не позволяли им получать высокие урожаи. Кроме того, помещики заставляли их обрабатывать свои земли в первую очередь, а в результате на обработку собственных наделов у крестьян не оставалось ни времени, ни сил. Получалось, что благодаря чрезвычайной дешевизне крестьянского труда в сельском хозяйстве отсутствовали стимулы для применения современных технологий и средств производства как в помещичьих, так и в крестьянских хозяйствах.

Воронцов видел в таком положении крестьянства позитивный аспект. «Наш крестьянин, несмотря на свою абсолютную бедность, богат тем, что имеет возможность кое-как перебиваться со своей сохой и лошадью…» (Воронцов, 2008, с. 203). Однако такая «свобода выбора» для крестьянства не способствовала росту их благосостояния, а, наоборот, вела их к обнищанию. Здесь уместным будет привести ответ Зибера Б. Н. Чичерину по поводу его трактовки понятия экономической свободы. Зибер с негодованием отмечал, что «…говорить об экономической свободе голодных людей есть самая горькая, злая и софистическая насмешка, на которую только способен враг рода человеческого» (Зибер, 1900, с. 639).

П. Б. Струве отмечал, что теория Воронцова стоит на трех китах. Во-первых, это «самобытный аграрный строй (община и прочее)», во-вторых, «наша мелкая кустарная или так называемая народная промышленность, в-третьих, «необходимость для широкого развития русского капитализма внешних рынков, которых ему, однако, по историческим условиям, никогда не удастся завоевать» (Струве, 2015, с. 250).

Зибер о книге «Судьбы капитализма в России»

Как известно, Зибер напрямую не критиковал народничество и не вступал с народниками в дискуссии. Известный русский литературовед и лингвист Д. Н. Овсянико-Куликовский, хорошо знавший Зибера, отмечал, что тот «…сознательно и систематически воздерживался от полемики с народниками по чувству деликатности, по правилу „лежачего не бьют“» (Овсянико-Куликовский, 1923, с. 147). Однако после выхода работы В. П. Воронцова Николай Иванович не мог не ответить и высказал свои возражения в статье «Капитализм в России».

Зибер был в целом противником народничества, считая вслед за К. Марксом, что все страны в своей эволюции подчиняются общим законам развития. Однако в данной работе он предметно возражал Воронцову по отдельным, поднятым в его книге вопросам. Так, Зибер не считал, что развитие мелкого кустарного производства в России является ее особенностью, с помощью которой она способна встать на некапиталистический путь развития. Он отмечал, что не стоит особенно вдохновляться развитием артели в России как антикапиталистической формы организации производства. Николай Иванович писал, что кустарные промыслы «…в громадном большинстве случаев капитализированы уже в том смысле, что производимые ими продукты сбываются ими монополистам-купцам, не говоря уже о том, что во многих случаях, оставаясь дома, они работают по материалу предпринимателя и, в сущности, являются не самостоятельными ремесленниками, а батраками капитала» (Зибер, 2012b, с. 198). Действительно, трудно спорить с такими возражениями, так как русская артель в частности и мелкий бизнес в общем никогда не играли да и не будут играть определяющей роли в экономическом развитии. Это подтверждает экономическая история всех стран, и России в том числе. Малое предпринимательство всегда находится в подчиненном положении по отношению к крупному бизнесу. Крупные фирмы используют против малого бизнеса свое монопсоническое (одного покупателя) преимущество, то есть вынуждают мелких предпринимателей продавать свои товары по заниженным ценам. Именно на это и обращал внимание Зибер, возражая Воронцову.

Обращаясь к вопросам развития капитализма в русской деревне, Зибер отмечал: «Всем известно, далее, что наш крестьянин продает свой хлеб ниже его стоимости, и это не может не отражаться на цене помещичьего» (Зибер, 2012b, с. 200). Причина такого положения дел была обусловлена комплексом взаимосвязанных и взаимообусловленных проблем. Русский экономист В. Ф. Левитский говорил, что из-за отсталой крестьянской техники на селе ощущалась нехватка земли, так как экстенсивные формы хозяйствования обусловливали необходимость наделения крестьян большими земельными участками ввиду низкой урожайности сельскохозяйственных культур. Именно с этим было связано и абсолютное крестьянское малоземелье. В то же время, замечает Левитский, «малоземелье – это преграда для перехода к усовершенствованному хозяйству, так как оно не дает крестьянам возможности содержать рабочий скот, необходимый для более тщательной обработки полей и вывоза на них удобрений» (Левитский, 1907, с. 231). Короче говоря, причина на самом деле является следствием, и в то же время следствие – причиной. Из такой постановки вопроса неясно, что необходимо предпринять крестьянам, чтобы разорвать этот круг. Впрочем, выход в данном случае подразумевался один: необходимо вмешательство извне, в первую очередь со стороны государства, которое должно было обеспечить увеличение крестьянских наделов.

Как уже отмечалось, Зибер очень мало своих статей посвятил российской экономической проблематике, но стоит выделить еще одну вышедшую в 1879 г. статью, где он затрагивает проблемы русской крестьянской общины. В статье Зибер излагает свои мысли относительно общинного землевладения в России, которые явно противоречат народническому пониманию общины. Как практически все публикации автора, она представляла собой развернутую рецензию на заинтересовавшую его книгу. В данном случае речь шла о недавно опубликованной книге П. А. Соколовского (Соколовский, 1878), в которой описывался экономический быт крестьян в России и проблемы крестьянской общины в период освоения юго-востока страны. В целом, несмотря на отдельные содержательные замечания, Зиберу понравился труд Соколовского, и он был согласен с его мыслями по поводу генезиса русской общины.

Для нас представляют интерес высказывания Н. И. Зибера относительно того, каким образом будет происходить разрушение общины. Надо отметить, что он стоял в этом вопросе, если можно так выразиться, на марксистской платформе. Зибер утверждал, что возникновение частной собственности в условиях общинных отношений происходит в результате развития товарно-денежных отношений. «Чем больше продукты общины принимают товарную форму, то есть чем меньше их производится для собственного потребления и чем больше для целей обмена, тем больше обмен вытесняет первоначальное, естественное разделение труда также и внутри общины, тем быстрее идет старое общинное землевладение навстречу своему разрешению в деревню крестьян-собственников» (Зибер, 2012a, с. 213).

По мнению Зибера, разрушение общины происходит постепенно, по мере того как создаются необходимые условия для этого процесса, а именно: развивается разделение труда и учреждение семьи. Однако до тех пор, «…пока земли имеется повсюду вволю, пока промышленность не сконцентрирована в городах, пока главной причиной малоземелья является искусственное образование поместий, до тех пор не может быть и речи о прочном разложении общины» (Зибер, 2012a, с. 219). Далее следует утверждение Зибера в стиле исторического детерминизма, согласно которому разложение общины носит объективный, исторически предопределенный характер. «Возникновение мелкой крестьянской собственности на известной ступени экономического развития общества и при известных положительных и отрицательных условиях может считаться историческим законом» (Зибер, 2012a, с. 219).

По поводу общинных отношений в различных странах Зибер опубликовал еще целый ряд статей, которые могут быть релевантными и по отношению к русской общине. В контексте разложения общины представляет интерес его малоизвестная работа (Зибер, 1882a), в которой он рассматривает проблемы швейцарской общины-альменды. Размышления Зибера о судьбе швейцарской общины в условиях становления капиталистических отношений представляют интерес и для анализа коллективных форм собственности в других странах, в том числе и в русской крестьянской общине. Вначале им вводится понятийный аппарат, используемый в работе. На его взгляд, употреблять термин «альменда» нужно «…в том смысле, в котором под альмендой следует разуметь недвижимое имущество, состоящее в собственности общин и публичных корпораций, причем все равно, как именно пользуются им члены этих последних – порознь или сообща» (Зибер, 1882a, с. 42). Другими словами, Зибер не выделял именно крестьянскую общину как особую форму землевладения, у него она представляла собой разновидность коллективной собственности. Говоря об общинной собственности в целом, Зибер подразумевал под ней «нераздельный остаток земли, имущества, ведущий свое начало от древнего устройства деревни, марки и двора» (Зибер, 1882a, с. 41). Он отмечал, что подобные коллективные формы собственности достаточно широко распространены в разных странах как реликты прежних эпох, однако со временем, из-за роста населения и накопления капитала, они деградируют благодаря расширению отдельного за счет общего.

Далее Зибер делал вывод о том, что «…отдельное пользование или заключало в себе отдельную собственность, или постепенно вело к последней» (Зибер, 1882a, с. 49). Таким образом, он показал, что община является исторически преходящей формой землевладения, то есть переход от общественной к частной форме собственности является объективно неизбежным этапом эволюции отношений собственности. «Подобно природе, история не делает прыжков, если только не стесняется ее движение» (Зибер, 1881, с. 602).

Заключение

Книга В. П. Воронцова «Судьбы капитализма в России» является, бесспорно, выдающимся произведением в русской социально-экономической литературе 80-х гг. XIX в. Она положила начало обширной дискуссии о возможных путях развития России в условиях становления капиталистического строя. Однако критика нарождающегося капитализма в ней была построена больше на апелляции к этике, на стремлении к сохранению обычаев и российской самобытности. Капитализм как возможный путь развития отвергался в силу того, что он вел, по мнению народников, к усилению власти капитала, к возрастанию эксплуатации и прочим бедствиям. Очевидно, что такая позиция являлась заведомо обреченной на поражение в споре со сторонниками марксистской теории развития, утверждавшей объективную неизбежность возникновения и развития капитализма. В этой связи Н. К. Михайловский с грустью отмечал, что «…столкновение нравственного чувства с исторической необходимостью должно разрешиться в пользу необходимости» (Михайловский, 1897, с. 172).

Зибер, в отличие от Воронцова, стоял на марксистских позициях исторического материализма, объясняющего неизбежность появления капитализма. Как выше было сказано, Николай Иванович полностью отвергал идею народничества, считая, что крестьянская община, артель и прочие подобные им институты были лишь пережитком прошлого, а не источником особого исторического пути развития России. Можно сказать, что Зибер был последовательным западником. Развитие России как в экономическом, так и в политическом плане он связывал с развитием капитализма по европейскому образцу. В связи с этим он отмечал, что «…капиталистическое движение не есть частное и второстепенное явление, …а, напротив, универсальное, встречающееся во всяком обществе на известной ступени его развития» (Зибер, 2012b, с. 205).

Именно в этом заключалась квинтэссенция его взглядов на теорию развития. Такая точка зрения об универсальности и объективности законов развития вполне актуальна и спустя 130 лет. В настоящее время перед нашей страной стоят отчасти те же проблемы выбора будущего пути развития. Россия вновь ступила на стезю развития капитализма, правда, теперь это движение является не прогрессивным, согласно логике марксистской теории развития, а скорее регрессивным. Получается своего рода движение вспять, хотя в социально-экономическом аспекте прогресс представляет собой не всегда прямолинейное движение. Даже в этом случае можно обнаружить историческую правоту идей Зибера, говорившего о том, что «история не делает прыжков», а значит, если все-таки прыжок состоялся, то нужно вернуться для окончательного прохождения непройденного этапа развития.

Библиография

Н. И. Зибер (библиография)

Я. Резуль[325]

Введение

Разработка научного наследства, оставленного Н. И. Зибером, находится в самой начальной стадии. За последние годы интерес к Зиберу значительно усилился, и мы, очевидно, вступаем в полосу серьезного его изучения. Задачей нашей работы является установить и собрать все написанное Зибером, указать содержание по возможности всех его произведений, описать возможно более исчерпывающим образом литературу о нем, отметить все имеющиеся оценки его личности, научной и общественной деятельности.

Собранный нами материал мы расположим по следующим разделам: 1. Сочинения Зибера. 2. К биографии Зибера. 3. Зибер как экономист. 4. Зибер как историк первобытной экономической культуры. 5. Зибер и Маркс. 6. Зибер и Михайловский. 7. Зибер и Плеханов. 8. Зибер-статистик. 9. Зибер-кооператор. 10. Зибер и революционное движение. 11. Зибер и диалектический материализм.

Не касаясь спорного вопроса об участии Зибера в революционном движении, о степени законченности и последовательностн его марксистских воззрений, мы на основании всего им написанного и всех доступных нам литературных источников о нем считаем возможным дать такую схематическую оценку того нового, что Зибер внес в русскую и украинскую науку и общественную мысль:

1. Зибер был первым популяризатором и комментатором учения Маркса в России и на Украине.

2. Зибер – автор первой марксистской работы по истории первобытной экономической культуры, и притом работы, по общему признанию, выдающейся, замечательной.

3. Зибер первый дал на русском языке Рикардо и открыл доступ русским читателям к этому величайшему экономисту домарксовой эпохи.

4. Зибер – автор первой на русском языке марксистской работы о Родбертусе и вообще первой работы о нем на русском языке.

5. Зибер первый ознакомил русских читателей с «Анти-Дюрингом» Энгельса и «K критике политической экономии» Маркса[326].

6. Зибер первый дал марксистскую оценку идей Генри Джорджа.

7. Зибер – родоначальник скептического отношения к общине, которая была краеугольным камнем народнической идеологии.

8. Зибер знакомил русских читателей co всеми значительными социально-экономическими явлениями современного ему капиталистического мира, причем если не всегда при оценке этих явлений проводил последовательную классовую точку зрения, то все же давал правдивое изображение противоречий капиталистического строя, проникнутое горячим сочувствием к судьбам рабочего класса.

Произведения Н. И. Зибера

Полного, исчерпывающего списка произведений Зибера в литературе о нем нет. Те списки, какие мы имеем почти при каждой заметке о нем, за малыми исключениями повторяют друг друга. Наш список, как нам кажется, является наиболее полным. В нем даны все произведения Зибера, за исключением его работ, напечатанных в «Критическом обозрении», «Вольном слове», «Киевском телеграфе» и «Русских ведомостях», нa сотрудничестве в которых Зибера в литературе имеются более или менее точные указания.

Нижеприводимый список произведений Зибера расположен в хронологическом порядке появления их в свет.

1. Зибер Н. Потребительные общества. Киев, 1869, 105 с.

Книга состоит из следующих глав: 1. O потребительских ассоциациях вообще. 2. Потребительные общества за границей и в России.

В первой главе изложены выгоды, которые получают члены потребительских обществ, и организационные принципы, на основе которых последние создаются. Во второй главе изложена история рочдельских пионеров, английской потребительской кооперации, французской, немецкой, a также даны сведения о потребительских обществах в России.

2. Зибер Н. К учению о ренте. У. И. К., 1870, V, с. 1–21; VI, с. 1–19.

3. Зибер Н. Теория ценности и капитала Рикардо с некоторыми из позднейших дополнений и разъяснений.

Диссертация на степень магистра политической экономии. У. И. К., 1871, I, с. 1–28; II, с. 1–40; IV, с. 1–23; V, с. 1–38; VI, с. 1–28; VII, с. 1–28; VIII, с. 1–10; IX, с. 1–31; X, с. 1–40; XI, с. 1–21.

4. Зибер Н. Теория ценности и капитала Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями. Киев, 1871.

Отдельный оттиск из Унив. Изв. Киевских за 1871 г., отпечатанный в количестве 300 экземпляров.

5. Зибер Н. Доц. Отчет о пребывании за границей Доц. Н. И. Зибера (По политической экономии). У. И. К., 1873. VIII, с. 1–55.

6. Зибер Н. Доц. Жизнь и труды Давида Рикардо. У. И. К., 1873, XII, с. 1–23.

B 1873 г. на страницах Унив. Изв. Киевских Зибер начал печатать свой перевод «Начала политической экономии» Рикардо, который в том же году вышел отдельным оттиском в количестве 500 экз. Очерк Зибера о Рикардо, являющийся, кстати сказать, первой работой о Рикардо на русском языке, предпослан переводу «Сочинений» Рикардо. В своем «Очерке» Зибер дает краткую биографию Рикардо и излагает в основных чертах его учение. Основную заслугу Рикардо Зибер видит в том, что Рикардо первый «объективно и научно, хотя еще и бессознательно, установил ту истину, что интересы труда и капитала, развиваемые на полной свободе, отнюдь не тождественны, а противоположны».

7. Зибер Н. Лекция по политической экономии.

Относительно этой работы Зибера нам известно только следующее: в 1874 г. один из первых русских марксистов-революционеров Иван Федорович Фесенко руководил в Киеве революционным кружком, в состав которого входил и Л. Дейч. «Фесенко, – замечает Дейч, – приходя на общую квартиру с литографированными лекциями Зибера по политической экономии, читал их нам со своими комментариями и дополнениями» (Дейч Л. Зa полвека. 1926, Гиз, с. 65).

8. Н. (Зибер Н.). Экономическая теория Маркса. Зн., 1874, I, с. 43–90.

Начиная свою серию статей об экономической теории Маркса, законченную в 1878 г. в журнале «Слово», Зибер писал, что ставит своею целью сделать более понятным для русской публики важнейшие теоретические положення Маркса в их взаимной связи и в их отношении к некоторым предшествующим теориям. «Мы берем на себя задачу, – писал он, – написать несколько очерков, которые будут заключать в себе изложение и оценку наиболее самостоятельных и значительных исследований, входящих в состав „Капитала“ и „Критики политической экономии“. В результате должны будут, во-первых, выясниться значение Маркса как самостоятельного экономиста, во-вторых, его теории ценности, денег и капитала должны будут явиться в очищенном от метафизических тонкостей виде и потому перестанут затруднять читателя». Это заявление Зибера относится ко всей серии статей «Экономическая теория Маркса». Что касается первой статьи, то она посвящена теории ценности Маркса. B ней Зибер пытается, по его словам, «изложить в главных чертах содержание теории ценности, служащей вступлением в известное сочинение „Капитал“, и указать, что именно нового и существенно важного вносится теорией Маркса в область социально-экономической науки».

9. Зибер Н. Что такое статистика? Зн., 1874, VIII, с. 1–31.

Цель статьи, по словам автора, «показать, чего именно недостает главнейшим определениям статистики и каким условиям должна удовлетворять мало-мальски цельная программа для разработки статистического материала». В заключение Зибер приходит к выводу, что «статистика не есть ни особая наука, ни особая метода, a просто груда числового материала, относящегося к общественным явлениям, систематическая разработка которого может составить предмет одной только общественной науки в широком смысле слова».

10. (Зибер Н.) Опыт программы для собирания статистико-экономических сведений. Составил действительный член отдела Н. Зибер для Юго-Западного отдела Имп. Рус. геогр. о-ва. Киев, 1875, 32 с.

11. Зибер H. По поводу рецензии «Киевлянина» на перепись 2-го марта 1874 г., соображения и заметки одного из принимавших участие в разработке переписи. Киев, 1875, 24 с.

12. Зибер Н. Доц. Цена труда (D-r Fogel: I. Der Preis der Arbeit. II. Der Preis der Arbeit bei den deutschen Eisenbannen in den Jahren 1850, 1859 und 1869. У. И. К., 1875, II, с. 53–80.

13. Зибер Н. Материалы для наблюдения над общественно-экономическою жизнью русского города. Зн. 1876, III, с. 30–81, IV, с. 1–77.

Материалами в данном случае являются: 1. Киев и его предместья по переписи 1874 г., произведенной и разработанной Юго-Западн. отд. Географ. о-ва. Киев 1875 г. 2. С. П. Б. по переписи 1869 г. Изд. Центр. статист. комитета, С. П. Б., 1872 и 1875. 3 выпуска. Ha основании этих материалов Зибер пытается дать сравнительную картину важнейших общественно-экономических явлений Киева и Петербурга.

14. Зибер Н. Размещение по квартирам представителей различных профессий в составе Петербургского населения. С. П. Б. по переписи 10/XII 1869 г. В. II. Дома и квартиры и размещение в них разных жителей. Отд. II Статистика квартир. Зн., 1876, X, с. 1–52.

На основании материала названной выше работы Зибер делает ряд цифровых обобщений.

15. H. (Зибер Н.). Экономическая теория Маркса. Зн., 1876, Х, с. 1–52, XI–XII, с. 1–49.

В начале первой статьи Зибер дает резюме своей статьи в «Знании» за 1874 г. В дальнейшем обе статьи посвящены Марксовой теории денег, денежного обращения и кредита. Излагая Марксову теорию денег, Зибер неуклонно подчеркивает ее тесную связь с теорией ценности Маркса. Касаясь учения Маркса о кредите, Зибер замечает, что «мнение Маркса об этом предмете является, к сожалению, недостаточно развитым. Но при всем том оно содержит в зародыше объяснение всех существующих сторон этого явления».

16. Н. (Зибер Н.). Экономическая теория Маркса. Зн., 1877, II, с. 1–47. IV, с. 2–50.

Изложение Марксовой теории прибавочной ценности, кооперации и мануфактуры.

17. Н. З. (Зибер). Берлинские грюндеры и их мошенничество. Otto Glogau. Der Borsen- und Gründung-Schwindel in Berlin. Leipzig. 1876. Зн., 1876, IX, с. 33–89.

Пространное изложение книги Отто Глогау, которая имеет назначением показать, «до какой невероятной, почти невозможной степени доходила в Берлине в начале семидесятых годов разнузданная любостяжательность небольшой горсти хорошо организованных артистов биржи или так называемых „грюндеров“, которые, пользуясь патриотическим предлогом поднятия национальной промышленности, получили возможность беспрепятственно запускать свою лапу в чужие карманы и с неслыханной дерзостью распоряжаться имуществом целой нации». В этой статье Зибер отдает дань времени, когда говорит об участии евреев в этой спекуляции. «Ho всех пуще и неугомоннее обрушились на Глогау евреи, которым страшно не понравилось утверждение автора, что 9/10 берлинских спекуляторов принадлежит к израилеву племени», и дальше: «Весьма многие негодяи еврейского происхождения действительно умеют мастерски пользоваться идеями прогресса и прочими хорошими вещами, чтобы делать черное белым и выдавать свои грязные проделки чуть-чуть что не за самопожертвование».

18. Зибер H. Новейшее фабричное законодательство. Report of the Commissioners appointed to inquire into the working of the Factory and Workshops Acts with a view to their consolidation and amendment etc. II vol London. 1876. О. З., 1877, I, с. 239–276, IV, с. 593–626, III, с. 51–112.

Изложение трудов парламентской комиссии, учрежденной в Англии в 1875 г. в целях изучения и систематизации английского фабричного законодателъства.

19. Зибер Н. Несколько замечаний по поводу статьи г. Ю. Жуковского «Карл Маркс и его книга о капитале». О. З., 1877, XI, с. 1–32.

Критический разбор статьи Ю. Жуковского, напечатанной в журн. «Вестник Европы» (1877, IX).

20. H. (Зибер H). Экономическая теория Маркса. Сл., 1878, I, с. 174–204; III, с. 49–77; VI, с. 49–80; XI, с. 187–207: XII, с. 79–112.

I. Теория общественной кооперации. Учение Маркса о кооперации существенно отличается от обыкновенных теорий сочетаний труда любого учебника политической экономии. Никто из экономистов не подозревал, что теория кооперации в обширном смысле слова является теорией самого общества, представляет остеологию общественной науки и по значению далеко оставляет за собой другие общественные вопросы. Экономисты не обратили внимания на то, что мануфактурное деление труда и деление труда в целом обществе не тождественны и признавали мануфактурное разделение труда всеобщей и прочной формой общественной продукции, тогда как она только скоропреходящий исторический феномен. Маркс показал, что прогрессивное движение общества характеризуется определенными изменениями в общественном сложении труда.

II. Машина и крупная промышленность. Изложение гл. 13-й первого т. «Капитала», § 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 10 и краткое изложение гл. 18 и 19.

III. Оценка теории машин. Маркс разработал вопрос об исторической последовательности мануфактуры и фабричного экономического строя. Он впервые обратил внимание на то, что каждая из этих форм общественной продукции отличается своеобразной и типичной комбинацией труда. В дальнейшем дается изображение смены в сочетании труда при переходе от земледельческой общины к ремеслу – мануфактуре-фабрике.

IV. Теория накопления капитала и капиталистический закон народонаселения. Статья заканчивается следующим образом: «Ввиду сложности содержания настоящей главы, приведем краткие итоги важнейшим положениям Маркса, о которых идет речь в этой главе: 1. Ежегодное восстановление всех составных частей постоянного и переменного капитала, вместе с такой добавочной ценностью, которой хватает только на личное потребление капиталиста, есть простое воспроизведение капитала. 2. Если в дополнение к простому воспроизведению в капитал превращается, сверх того, часть ежегодной добавочной ценности, то мы имеем дело с прогрессивным воспроизведением или с накоплением капитала. 3. He только капитал в целом составе, но также и фонды потребления рабочего и капитала представляют величины не постоянные, a весьма эластические. 4. B известных пределах накопление капитала не находится в зависимости от объема последнего, а следовательно, и от пропорции, в какой подразделяется добавочная ценность нa дополнительный капитал и на фонд потребления самого капиталиста: накопление может возрастать от одного только увеличения количества работы, производительной ее силы и даровой силы прежних орудий труда. 5. Временное возвышение задельной платы в стране имеет причиной не уменьшение роста населения, а ускоренное накопление капитала в связи с открытием новых рынков и т. д., точно так же, как понижение задельной платы представляет следствие не увеличения роста населения, а, напротив того, замедления в накоплении. Таким образом, нельзя говорить об абсолютном перенаселении или недонаселении, a только о менее или о более быстром накоплении капитала. 6. Благодаря увеличению производительной силы труда и сосредоточению капиталов путем побед крупных капиталистов над множеством мелких и путем кредита, доля переменного капитала по мере накопления возрастает в гораздо меньшей пропорции, нежели доля капитала постоянного, и в то же время количество и объем орудий производства увеличиваются еще быстрее, чем ценность постоянного капитала, в силу той и другой причины спрос рабочих по мере прогресса накопления замедляется все более и более. 7. Относительное уменьшение переменной части капитала служит источником относительного избыточного населения или перенаселения, между тем как обыкновенно полагают, что, наоборот, оно само составляет результат последнего. 8. Благодаря способности к внезапному расширению накопление капитала часто нуждается в свободных рабочих силах, ненужных накануне, a потому образование избыточного населения есть не случайное, a необходимое его последствие. 9. Течение новейшей промышленности представляется в виде цикла, которому соответствует смена периодов средней живости накопления, производства под высоким давлением кризиса и застоя, имевшего в основании образование, большее или меньшее поглощение и новое образование индустриального резерва или избыточного населения. 10. Общераспространенная теория закона народонаселения (Мальтуса) представляет не что иное, как ошибочное обобщение тех законов, на основании которых рабочее население распределяется между отдельными областями производства.

V. Оценка предыдущей теории. «Теория народонаселения» Маркса по силе и ясности анализа, по глубине и оригинальности мысли наиболее замечательная и блестящая часть изучаемого сочинения, за исключением разве главы о происхождении добавочной ценности, послужившей основой к самому учению о народонаселении. Дальше Зибер излагает теорию народонаселения Мальтуса, сопоставляет ее с Марксовой и подвергает ее критике. Маркс не допускает в применении к людям господства абсолютного закона населения; всякий способ общественного производства имеет свой относительный закон народонаселения. З. отмечает, что, несмотря на все значение теории народонаселения Маркса, она не удостоилась ни ученой критики, ни даже поверхностной рецензии, кроме отзыва Ланге в Die Arbeiterfrage. Зибер опровергает возражения Ланге против теории Маркса.

21. Зибер H. Лассаль сквозь очки Б. Н. Чичерина. Сл., 1878, IV, с. 65–120. По поводу статьи Чичерина «Немецкие социалисты. Лассаль в V т. «Сборника государственных знаний».

Прежде всего, Зибер оговаривается, что он не принадлежит к числу безусловных защитников Лассаля, и допускает, что в сочинениях последнего имеются некоторые скороспелые выводы и обобщения. Зибер указывает, что и Лассаль, и Чичерин, «как и подобает юристам, рассматривают развитие собственности в слишком абстрактном и формальном свете, в котором понятъ его нельзя… Чтобы отдать себе отчет во всех тех преобразованиях, которым это право подвергается на протяжении истории, необходимо постоянно иметь перед глазами развитие общественно-экономической организации, которое оно санкционирует собой». «Право всегда делает только то, что представляет санкцию господствующих общественно-экономических отношений». «Из всех теорий общественного развития самая ненаучная та, которая относит все развитие в историю и полагает, что оно уже достигло апогея». По поводу ссылки Чичерина на «Декларацию прав» как на доказательство того, что французская революция осуществляла не только классовые стремления буржуазии, Зибер пишет: «Что касается до провозглашения прав, то, отдавая должное этому величайшему из памятников французской народной славы, мы все-таки должны заметить, что в нем ничего не говорится о необходимости улучшить материальное положение наемных классов, т. e. рабочего сословия в собственном смысле этого слова». Предложенные Лассалем производительные ассоциации рабочих со ссудой от государства Зибер считает мерой недействительной. «Лассаль при этом забывал самое главное, что процесс социализации производства еще не достиг в действительности той высоты, когда меры, подобные этой, могли бы рассчитывать на какой-нибудь успех». В дальнейшем Зибер разбирает возражения Чичерина против экономического учения Лассаля.

22. Зибер Н. Общинно-поземельные отношения владельческих крестьян Эльзаса в Средние века. О. З., 1878, IX, с. 129–456, XII, с. 319–367.

Основное содержание статьи составляет изложение соответствующих трудов Ганауэра.

23. H. З. (Зибер). К истории русской общины. Н. А. Соколовский. Экономический быт земледельческого населения России и колонизация юго-восточных степей пред крепостным правом. Сл., 1879, VIII, с. 196–209.

«Разделение труда представляет одно из первых инстинктивных изобретений, ведущих к увеличению производительной силы труда, a между тем оно оказывает под видом меновых сношений и общественной организации в высшей степени крупное влияние на разложение общинного землевладения». Указав далее, что неизбежно должен наступить момент, когда прекратятся переделы, начнется округление подворных участков и возникнет право мелкой собственности, Зибер продолжает: «Taк по крайней мере совершался этот процесс, более или менее повсюду исторически, и если он не совершается и не совершится окончательно у нас, то этому воспрепятствуют совершенно особые причины». По мнению Зибера, возросшее население общины неизбежно должно ощущать недостаток в земле. «Остается поэтому один исход – удержать за каждой семьей в потомственное пользование один участок, постепенно спуская в города и в отхожие промыслы накопляющиеся лишние рты и руки. Такой исход не есть самый лучший – он большей частью вынуждается эмпирической необходимостью». Надежды на благодетельное действие повышения земледельческой культуры считает неосновательным. «Она сама (земледельческая культура) является продуктом разделения труда и вряд ли может применяться на любой ступени экономического развития». Возникновение мелкой крестьянской собственности на известной ступени экономического развития общества и при известных положительных и отрицательных условиях может считаться историческим законом. Все затруднения при решении этого вопроса состоят только в том, какая именно ступень развития имеется в конкретном случае перед глазами, а равно не представляет ли последний известных усложнений, могущих замедлить, видоизменить или и вовсе устранить образование мелкого землевладения.

24. Н. З. (Зибер). Фиаско национал-либерализма. D-r Fr. Kritische Miscellen. Zur modernen Writschaffspolitik. Dresden 1879. Otto Glogau. Der. Ban-Kerstt ges National-Liberalismus und die “Reaktion”. 1878. Сл., 1879, VIII, с. 27–68.

В статье изображено хозяйственное развитие Германии накануне и в момент кризиса 70-х гг. Преимущественное внимание уделено росту акционерных обществ, характеру их деятельности, политике национал-либералов и ее результатам. «Hи идеалы, ни научное значение трудов Глогау и Перро ничего знаменательного в наших глазах не представляют. Заслуга этих писателей есть, так сказать, художественная: она состоит в том, что они с поразительно наивной верностью рисуют нам черты новейших мытарей и фарисеев. Как хотите, а точный во весь рост портрет, снятый с господ этого сорта, не тогда, когда они в юпитерской позе, с трибуны, с кафедры, в печати громят врагов отечества и прославляют свободу, нравственность, семью, религию и собственность, a невзначай, украдкой, в тот критический момент, когда они невинно превращают чужой карман в пустое место, есть поучительное зрелище. Пора, наконец, обществу распознать своих действительных врагов и друзей и поближе присмотреться к тем, кто пользуется полномочием творить его волю в делах хозяйственных и политических. Так называемые национал-либералы действительно являются самой нахальной, бесстыдной и безнравственной шайкой, какую когда-либо видел свет, у которой вожделение наживы всецело заглушает все сколько-нибудь человеческие чувства».

25. H. З. (Зибер). Мысли об отношении между общественной экономией и правом. Сл., 1879, II, с. 123–151.

B статье показано, что центральным явлением современной экономической жизни является «накопление и сосредоточение капитала в пространстве и во времени в немногих руках и в немногих пунктах». «Среди различных изменений в экономии общества в течение последних нескольких десятков лет ни одно не поражает до такой степени исследователя, как непомерная, чудовищная, бешеная быстрота, с которой происходит накопление и сосредоточение капитала. Преобладание этого явления над многими другими станет понятным, если вспомнить, что от размеров накопления капитала зависят самые размеры производства, a от размеров производства зависит род и способ удовлетворения общественных потребностей, общественный уклад труда и потребления, степень общественного разделения и соединения труда, степень распадения общества на два резко обособленных класса – продавцов и покупателей рабочей силы». Затем приведены цифровые данные о концентрации капиталов и централизации производства. А рядом с этим громадным возрастанием и сосредоточением богатства шли, хотя и не столько возрастая, но все-таки придерживаясь очень высокой нормы, две следующие цифры: цифра бедных и цифра эмигрантов. «Наподобие того, как центральным пунктом современной материальной экономической системы, фокусом современного экономического движения является процесс накопления и сосредоточения капитала, который в то же время представляется и процессом усвоения имущества, – таким же точно центральным пунктом и фокусом современной системы наиболее установившихся мнений и взглядов общества на упомянутое движение является совокупность норм преимущественно гражданского права, a в нем в особенности тех, которые относятся к имущественному праву». «И это совпадение между фокусами материально-экономического движения общества и так называемого общественного мнения, которое частью вторит, частью поддерживает законодательные нормы, ни в каком случае не может быть названо случайным: первое из них обусловливает второе, и только необычайная, неслыханная быстрота экономического развития… могла служить источником того глубокого противоречия, которое замечается во многих случаях между общественной экономией и правом».

26. Н. З. (Зибер). Чичерин contra Маркс (Критика критики). Сл., 1879, II, с. 63–103.

Ответ на статью Чичерина «Немецкие социалисты». II «Карл Маркс», помещенной в VI т. «Сборника государственных знаний». Прежде всего, Зибер опровергает утверждение Чичерина, что Маркс «ни по силе ума, ни по разнообразию сведений не может сравниться с Лассалем». Перечислив открытия, сделанные Марксом в области науки, Зибер говорит, что Чичерин не может не сознавать, «что всего этого невозможно проделать без таланта, сила которого, по меньшей мере, должна соответствовать силе ума, что богатство и разнообразие сведений Маркса наводит страх и трепет на всех его противников, что философский смысл человека, внесшего в область общественной экономии единый и цельный метод исследования, может быть всем чем угодно, нo только не может быть низким, что во всех этих отношениях Маркс, по меньшей мере, не уступает Лассалю». Дальше Зибер показывает несостоятельность обвинения в извращении гегелевского метода, которое Чичерин бросает Марксу. «Весь смысл и толк разногласия между Гегелем и Марксом по вопросу о методе только в том и состоит, что первый был идеалистом, что нисколько не мешало ему под крылышком прусского короля находить все к лучшему в сем наилучшем из миров. Напротив того, Маркс отлично знает, что действительность сама по себе, a способ нашего понимания этой действительности и до известной степени самого отношения к ней опять-таки сам по себе и что настоящая действительность столь же преходяща, как и все прошедшее». В дальнейшем Зибер обстоятельно, с необычной живостью опровергает возражения Чичерина против теории ценности Маркса.

27. H. И. (Зибер). Возражение на экономическое учение Милля. Сл., 1879, VII, с. 139–178; IX, с. 75–120.

«Предстоящая статья есть нечто среднее между извлечением и переводом одной весьма значительной брошюры, тем более замечательной, что она принадлежит перу не ученого и не писателя в обыкновенном смысле слова». К недостаткам излагаемой книги Зибер относит несправедливую враждебность тона по отношению к Миллю. «Автор, по-видимому, совершенно упускает из виду, что Джон Стюарт Милль всей своей жизнью и деятельностью блистательно доказывает свое благородное и совершенно искреннее отношение к делу работающих классов и вообще ко всем жизненным и жгучим вопросам настоящего, какой бы эклектический характер ни носили его «Основания политической экономии». Статья состоит из 13 гл.: 1. Производство и его требования. 2. Капитал, его образование и накопление. 3. Существенные положения относительно капитала. 4. Чрезмерное предложение. 5. Влияние спроса на товары на спрос на труд. 6. Постоянный капитал и его влияние на труд. 7. Издержки производства, рассматриваемые с общечеловеческой точки зрения. 9. Кредит. 10. Прибыль. 11. Капиталистическая собственность. 12. Мелкое крестьянское хозяйство. 13. Заработная плата и народонаселение. «Меры и средства, при помощи которых Милль надеется положить конец давящему нас злу и исцелить новейшее общество от гложущего его рака, мы находим столь же непригодными и непрактичными, как нашли ошибочными и преисполненными противоречиями теоретические его построения. Вместо того чтобы указать на стремление к прогрессивному развитию, вместо того чтобы делать предложения, клонящиеся к преобразованию общественных отношений, оказывается, что Миллем предлагаются целебные меры, противные общественному прогрессу, реакционные, рассчитанные на неподвижное состояние, на увековечение капиталистической продукции как на заранее поставленную, окончательную цель». Дальше показан реакционный характер идеализации мелкого крестьянского хозяйства Миллем.

28. H. З. (Зибер). Диалектика в ее применении к науке. Сл., 1879, XI, с. 117–169.

Перевод в извлечениях «Анти-Дюринга» Энгельса. «Книга эта заслуживает особенного внимания как ввиду последовательности и цельности проводимых в ней философских и общественно-экономических понятий, так и потому, что для объяснения практического приложения метода диалектических противоречий она дает ряд новых иллюстраций и фактических примеров, которые немало способствуют ближайшему ознакомлению с этим столь сильно прославленным и в то же время столь сильно унижаемым способом исследования истины. Можно сказать, по-видимому, без преувеличения, что в первый еще раз с тех пор, как существует так называемая диалектика, она является глазам читателя в таком реальном освещении. Впрочем, мы с своей стороны воздерживаемся от суждения о годности этого метода в применении к различным областям знания, a также и о том, представляет ли он собой или не представляет, – насколько ему может быть придаваемо действительное значение, – простое видоизменение или даже прототип метода теории эволюции или всеобщего развития. Именно в этом последнем смысле рассматривает его автор, или, по меньшей мере, старается указать на подтверждение его при помощи тех истин, которые достигнуты эволюционной теорией, и нельзя не сознаться, что в некотором отношении здесь открывается значительное сходство». В дальнейшем следует перевод в изложениях из «Введения» из отдела «Философия» и «Политическая экономия». Из «Введения» переведены страницы (указываем по последнему изд. «Анти-Дюринга», Д. Б. Рязанова) 14–20, из отд. «Философия» с. 31–34, отрывок с. 76, 77–82, 84–85, 86–89, 93–97, 103–104, 108–111, 124–126, 127–128, 129–130; из отд. «Политическая экономия», с. 135–140, 146–161. B пределах этих извлечений выпадают иногда отдельные фразы и положения. Перевод сделан довольно тяжеловесно и местами затемняет смысл текста.

29. Н. З. (Зибер). Мысли об отношении между общественной экономией и правом. Сл., 1880, VI, с. 61–90.

Приведя мнение различных экономистов (Прудон, Лассаль, Родбертус, Маркс, Милль, Вагнер и др.) по вопросу об отношении между политической экономией и правом, Зибер останавливается на Марксе, которому, по его словам, «принадлежит совершенно определенное, исключающее всякие недоразумения решение вопроса об отношении экономии к праву, которое, по его (Маркса) словам, представляет не что иное, как надстройку над зданием общественной продукции».

30. H. З. (Зибер). К истории общинного землевладения. М. Ковалевский. Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения. Ч. I. Общинное землевладение в колониях. 1879. Ю. В., 1880, VIII, с. 673–692.

Разбор книги М. Ковалевского.

31. Н. З. (Зибер). Народная школа в кантоне Берн в гигиеническом отношении. O. З., 1880, IX, с. 114–123.

Зибер знакомит с результатами специального обследования, рисующего гигиеническое состояние Бернской народной школы.

32. Н. З. (Зибер). Статистика самоубийств. Ю. В., 1880, IX, с. 133–138.

33. H. З. (Зибер). Исаак Перейра и его влияние на биржу. Ю. В., 1880, Х, с. 210–217.

34. H. З. (Зибер). Земледелие в САСШ. О. З., 1880, IX, с. 1–23.

Изложение отчета двух членов английской парламентской комиссии, обследовавшей в 1879 г. земледелие в Америке.

35. Н. З. (Зибер). Экономические эскизы. O. З., 1880, XIII, с. 145–162.

Разбор следующих работ: 1. Общинное владение (o книге Гоннелна. Аграрная история и т. д.) Лейпциг, 1880. 2. Состояние земледелия в Англии и Германии (на основании земледельческих отчетов Англии и Ирландии). 3. Положение рабочих классов (на основании речи Дж. Ингермана на конгрессе рабочих союзов в Дублине в сентябре 1880 г.).

36. Зибер Н. Еще о братствах. (По поводу статьи А. Ефименко «Южно-русские братства».) Сл., 1881, I, с. 177–260.

37. Зибер H. Карл Родбертус-Ягецов и его экономические исследования. Ю. В., 1881, I, с. 1–59; II, с. 181–245; III, с. 458–494.

Краткая биография Родбертуса и довольно подробное изложение его экономического учения. Зибер характеризует Родбертуса как мыслителя, который представлял собою довольно редкое сочетание замечательного дара мышления с обширным и разносторонним образованием и редким научным беспристрастием. Эти качества, говорит Зибер, дают право Родбертусу на одно из первых мест в ряду экономистов. Необходимо отметить, что З. рисует величие Родбертуса, его значение в истории экономической мысли путем сравнения его с буржуазными экономистами, обходя вопрос о сравнительной оценке Маркса и Родбертуса. При оценке статей Зибера о Родбертусе следует иметь в виду, что они были написаны до появления марксистских работ о Родбертусе (статьи Плеханова были напечатаны в 1882–1883 гг., a работа Каутского о Родбертусе появилась в 1884–1886 гг.) и до выхода II т. «Капитала» и известного предисловия к нему Энгельса, которые появились в 1885 г. В русской экономической литературе статьи Зибера были первой работой о Родбертусе.

38. Зибер Н. Община и государство в Нидерландской Индии, О. З., 1881, III, с. 79–128.

Приведены интересные данные об общественных союзах на Индейском архипелаге, заимствованные из различных голландских сочинений.

39. H. (Зибер). Экономические эскизы. O. З., 1881, III, с. 47–66.

Статья посвящена успехам крупного хозяйства в промышленности и земледелии. «Поглощение и вытеснение крупным земледелием и фабричной индустрией мелкого земледелия и ремесленной промышленности представляет одно из самых резких общественно-экономических явлений настоящего времени». Для демонстрации победного шествия крупной промышленности Зибер пользуется прениями австрийского земледельческого съезда 1879 г. и другими материалами.

40. Зибер Н. Новая попытка в области социологии. Ю. B., 1881, VI, с. 646–685.

Разбор книги Шарля Летурно. Социология и этнология. Париж, 1880.

41. H. З. (Зибер). Экономические эскизы. О. З., 1881, V, с. 1–24.

Изложение содержания книги Ф. Гита «Жизнь крестьян в Западной Англии». Лондон, 1880.

42. H. З. (Зибер). Экономические эскизы. О. З., 1881, VI, с. 163–185.

Изложение отчетов швейцарских фабричных инспекторов за 1880 г.

43. H. З. (Зибер). Экономические эскизы. О. З., 1881, IX, с. 1–22.

Статья посвящена жилищному вопросу в больших городах. Среди других материалов, на основании которых написана статья, использована также брошюра Энгельса «Жилищный вопрос», 1872.

44. H. З. (Зибер). История Швейцарской альменды. В. Е., 1881. X, с. 601–632.

В основу статьи положены две работы базельского проф. А. Мясковского, посвященные Швейцарской альменде и ее истории, вышедшие в Лейпциге и Базеле в 1879 г.

45. Н. З. (Зибер). Экономические эскизы. О. З., 1881, XI, с. 1–24.

Критический разбор книги Леруа Больё, вышедшей в Париже в 1881 г.

46. Зибер Н. Жизнь и научно-литературная деятельность Рикардо. См.: Рикардо. Сочинения. Перевод Н. Зибера (С. П. Б., 1882, изд. Л. Ф. Пантелеева), с. I—XX.

47. Н. З. (Зибер). Экономические эскизы. О. З., 1882, IV, с. 151–180.

Положение землевладения и земледелия в Голландии на основании исследования Дженкинса, члена английской земледельческой комиссии, назначенной парламентом в 1879 г.

48. Виолле Поль. Первоначальная недвижимая собственность. Ю. B., 1882, V, с. 3–55.

Статье Виолле предпослано несколько строк, озаглавленных «O коллективном характере недвижимой собственности», подписанных Н. Зибером, в которых он сообщает краткие сведения о статье Виолле.

49. Н. З. (Зибер). Экономические эскизы. О. З., 1882, VI, с. 173–201.

Статья посвящена изложению поземельных порядков в Бельгии на основании данных, собранных членом английской парламентской комиссии Дженкинсом. Зибер приходит к следующим выводам: «Вся совокупность фактов, изложенных на предшествующих страницах, ведет к одному общему заключению, что мелкое хозяйство, подобно мелкому ремеслу, должно быть сочтено достоянием прошлого». «Не следует только забывать, что сладкие плоды процесса обобществления труда в европейском обществе достанутся одним лишь будущим поколениям, на долю же нынешнего выпадают одни лишь муки родов и болезни детского возраста».

50. H. З. (Зибер). Ход всемирного хозяйства в последнее десятилетие. Р. М., 1882, VII, с. 65–98.

Статья написана на основании третьего выпуска ежедневно выходивших в свет «Uebersicht der Weltwirtschaft» проф. Неймана Спалларта. Зибер отмечает, что в своих воззрениях на ход всемирного хозяйства «автор лишь незначительно отступает от господствующей экономической теории, известной своими классовыми предрассудками», и слишком оптимистически оценивает периоды подъема промышленности, «упуская из виду, что всякое подобное повышение хозяйственного уровня столь же тесно связано с последующим его упадком, как связаны между собой прилив и отлив океана». Кратко очерчены падение всех внутринациональных перегородок на пути создания национального хозяйства, а затем развитие экономических и правовых предпосылок мирового хозяйства. «Автор сильно ошибается, что подобная роль во всемирном хозяйственном движении достается всем народам одинаковой ценой, оставляя за каждым из них прежнюю самостоятельноеть. До сих пор история торговли учит нас совершенно другому, a именно тому, что в борьбе международных интересов, точно так же, как в борьбе интересов отдельного народа, одерживает победу все сильное, богатое, более образованное над слабым, бедным и невежественным. Трудно, напр., сказать без натяжки, что Китай, покупая индийский опий, сохраняет свою самостоятельность и что страны, ведущие преимущественно торговлю сырыми произведениями, развивают свою цивилизацию и занимают высшее место». З. указывает, что только в будущем торговые сношения будут иметь для всех народов благотворное значение. «Для этого нужно, чтобы международные сношения вступили в состояние действительно-объективных функций и чтобы совокупные интересы отдельных общежитий действительно образовали единое целое». Описание способов возникновения новейших капиталов, данное автором, З. считает поверхностным. «Совершенно справедливо, что капитал возрастает, но только неверно то, что он увеличивается собственной силой, а не силой человеческого труда».

51. Зибер H. Судьба общинного владения в Швейцарии. B. E., 1882, VII, с. 41–73.

Очерчена юридическая основа швейцарской общины и показано, в силу каких условий она должна была мало-помалу превратиться частью в личную собственностъ, частью в публичное имущество.

52. H. З. (Зибер). Новый труд о первобытных учреждениях. О. З., 1882, VII, с. 151–202.

Статья знакомит с содержанием социологического очерка голландского писателя Д. А. Вилькена «O первобытных формах брака и о происхождении семьи», помещенного в журнале Die Indische gild 1880–1881 гг.

53. Зибер H. Аграрный вопрос в Ирландии. Ю. В., 1882, IX, с. 2–62, X, с. 210–242.

54. Зибер H. Очерки первобытной экономической культуры. М., 1883. Изд. К. Т. Солдатенкова, 505 + IV с. Авторское предисловие датировано 1881 г.

55. H. З. (Зибер). Распределение поземельной собственности в Германии. Р. М., 1883, I, с. 268–317, II, 167–209.

Изложение книги проф. А. Миасковского «Наследственноe право и распределение поземельной собственности в Германии». Лейпциг, 1882.

Зибер излагает только ту часть книги, где говорится о распределении поземельной собственности; части, посвященной наследственному праву, Зибер не касается.

56. Зибер H. Общественная экономия и право. Ю. В., 1883, V, с. 3–41, IX, с. 3–27.

Зибер рассматривает хозяйство и право, исходя из формулированного им положения, что «мы познаем область общественной экономии и связанных с ней отношений лишь в той мере, насколько мы знакомимся с законами развития общественно-экономического строя». Зибер возражает против взгляда, что исследование ближайших условий процессa потребления богатств не входит в сферу политической экономии. «Отдел потребления хотя и существует, но разрабатывался только с одной чисто формальной стороны, без всякого проникновения в его внутреннюю природу». «Гражданское правоведение постоянно имеет дело с актом общественного потребления, в этом не может быть для нас ни малейшего сомнения». «Вся экономическая история служит нам ясным доказательством, что экономический прогресс, если не всегда в действительности, то, по меньшей мере, в идее совпадает с увеличенным количеством предметов свободного, индивидуального потребления, которое есть вместе с тем и общественное». «Если взглянуть на дело с общественно-экономической точки зрения, то, прежде чем решать вопрос о различии между вещным правом и требованием, необходимо составить себе отчетливое понятие о том, что такое «вещь» и какая взаимная связь существует между различными требованиями. Материалом для составления этих понятий должна послужить нам сама экономическая действительность, а не одни только абстрактные соображения общей логики». «При свете этого объяснения не трудно, полагаем, видеть, что право на вещь, получаемую из других рук, – а таковы в нынешнем обществе более или менее все хозяйственные вещи, – представляет не только право на самую вещь как на произведение силы природы, сколько право на определенное количество социально-полезного труда других лиц, материализованного в этой вещи или, говоря юридическим языком, право на действие людей, осуществляющееся в их продукте».

57. Зибер Н. О влиянии прогресса на бедность. Р. М., 1883, IX, с. 235–293; XI, с. 330–374; XII, с. 107–136.

Очень подробное изложение книги Генри Джорджа «Прогресс и бедность». В тех, правда немногочисленных, критических замечаниях, какие Зибер делает, он характеризует теоретические построения Г. Джорджа как труд не серьезного исследования, а «фантазера, никогда не вникавшего во внутренний характер общественно-экономических явлений». Заслуживает быть отмеченным, что оценка книги Джорджа, сделанная Зибером, полностью совпадает с оценкой, какую дал ей П. Аксельрод в статье, напечатанной в 9-й и 10-й книгах журнала «Дело» зa 1883 г.

58. Зибер Н. Сравнительное изучение первобытного права (по исследованиям Поста). Ю. В., 1884, V, с. 3–73, XI, с. 385–411; 1885, V, с. 9–26, VIII, с. 569–611.

Разбор соответствующих трудов Альберта Поста.

59. Зибер Н. Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях. Опыт критико-экономического исследования. С. П. Б., 1885, VII, 598 с.

Настоящее второе издание книги Зибера сравнительно с первым, вышедшим в 1871 г., значительно дополнено; для последней цели автор использовал серию своих статей, напечатанных в журналах «Знание» и «Слово» в 1874–1878 гг.

60. Зибер Н. Квартирный вопрос в больших городах. Ю. В., 1886, I, с. 27–49, II, с. 269–290.

Статья посвящена рабочим жилищам Берлина, Парижа, Лондона. Автор на основании литературных материалов описывает жилищные условия городов, главным образом Парижа. Приведена, между прочим, большая цитата из первого т. «Капитала», имеющая отношение к теме статьи. Настоящая статья является последним произведением Зибера, вышедшим из-под его пера и напечатанным при его жизни.

61. Зибер Н. Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях. Изд. 3-е. С. П. Б., 1897, Изд. т-ва Сытина, отдел Н. А. Рубакина. 546 с. (Политико-экономическая библиотека).

Настоящее издание вышло после смерти автора, скончавшегося в 1888 г., и представляет собой перепечатку текста 2-го изд. книги, вышедшего при жизни автора в 1885 г.

62. Зибер H. Собрание сочинений, т. I. Вопросы землевладения и промышленности. С. П. Б., 1900. Изд. СПБ-го акционерного о-ва печатного дела «Издатель», с. 707.

В настоящий том вошли следующие работы Зибера:

1. O коллективном характере первоначальной собственности. 2. Община и государство в Нидерландской Индии. 3. Общинно-поземельные отношения владельческих крестьян Эльзаса в Средние века. 4. История Швейцарской альменды. 5. Судьбы общинного владения в Швейцарии. 6. Аграрный вопрос в Ирландии. 7. Экономические эскизы. 8. Из истории фабричного законодательства Великобритании. 9. Берлинские грюндеры.

63. Зибер H. Очерки первобытной экономической культуры. Изд. 2-е. СПБ., 1899. Изд. Акц. о-ва печатного дела «Издатель».

64. Зибер Н. Собрание сочинений. С портретом автора, т. II. Право и политическая экономия. С. П. Б., 1900. Изд. Акционерного общества печатного дела «Издатель», 788 с.

Содержание настоящего тома составляют следующие работы: 1. Сравнительное изучение первобытного права. 2. Одна из попыток в области социологии (о книге Летурно «Социология и этнография»). 3. Первобытные учреждения (о книге Вилькена «Первобытные формы брака и происхождение семьи»). 4. Общественная экономия и право. 5. Мысли об отношении между общественной экономией и правом. 6. К вопросу о братствах (по поводу статьи А. Ефименко «Южно-русские братства»). 7. Возражение на экономическое учение Джона Стюарта Милля. 8. Карл Родбертус-Ягецов и его экономические исследования. 9. Немецкие экономисты сквозь очки Б. Чичерина (ответ на статьи Б. Чичерина о Лассале и Марксе). 10. К характеристике Дюринга (перевод в извлечении «Анти-Дюринга» Энгельса). Собрание сочинений Зибера в редакционно-издательском отношении представляет собой образец редкой неряшливости; в нем, по совершенно справедливому замечанию Клейнборта, «нe чувствуется ни опытной редакторской руки, которая познакомила бы нас с программой издания, нет указаний ни на то, к какому году относится та или другая статья, где они были напечатаны, почему статьи располагаются в том порядке, в каком расположены первые два тома». Насколько это издание неряшливо, видно хотя бы из того, что в первый том включена статья Поля Виолле как статья Зибера; в действительности же Зиберу принадлежит в этой статье одна страница, в которой он характеризует работу Виолле.

65. Зибер Н. И. Очерки первобытной экономической культуры. Со вступительной статьей проф. М. E. Слабченко. Одесса, 1923, Г. И., с. XXVIII + 411.

66. Зибер H. Письмо к П. Аксельроду. См.: Из архива П. Б. Аксельрода, т. II. Письмо посвящено критике Г. Джорджа.

67. Зибер Н. Критика теории стоимости Милля. См.: Рубин И. И. Классики политической экономии, с. 495–500, где приведен отрывок из книги «Рикардо и Маркс».

68. Зібер М. Діялектика в II застосуванні до науки. См.: Войовничий Матеріяліст, 1929.

69. Зібер М. Діялектика в II застосуванні до науки. З вступною статею П. Демчука: «Зібер та Анти-Дюринг» Энгельса. Харків, 1929, Д. В. У., 91 с. (Украінський інститут марксизму-ленінизму. Украінське філософьско-наукове т-во «Войовничий Матеріяліст»).

К биографии Зибера

Биография Зибера не написана. Те сведения биографического характера, какими располагает литература о Зибере, относятся почти исключительно к тому времени, когда Зибер был уже вполне сложившимся ученым. Но и материалы, относящиеся к этому периоду, следует признать далекими от полноты. Почти полностью нам неизвестны детские и студенческие годы Зибера. До сих пор еще точно не установлено происхождение Зибера со стороны матери: Клейнборт считает мать Зибера полуфранцуженкой, полурусской, Слабченко относит ее к украинской национальности, Яворский не только считает мать Зибера украинкой, но утверждает, что она с детства воспитывала в нем интерес и любовь ко всему украинскому. О школьных годах Зибера до студенчества мы также ничего не знаем, кроме того интересного факта, на который указывает В. Н. Фигнер, что Зибер учился в Симферопольской гимназии одновременно с известным впоследствии народовольцем Тригони; при этом В. Н. Фигнер замечает, что лучшие ученики старших классов, среди которых был и Зибер, усердно читали передовые журналы того времени (В. Фигнер. Сочинения, т. IV. M., 1929, с. 86).

Несколько лучше обстоит дело со студенческими годами Зибера. Здесь мы имеем кое-какие материалы, характеризующие Зибера как студента, его научные интересы и т. п.

Особенно скудны материалы, касающиеся времени пребывания Зибера за границей. Вместе с тем этот период в жизни Зибера представляет для нас едва ли не наибольший интерес. Припомним, что, живя за границей, Зибер встречался с Марксом, Энгельсом, Плехановым, Аксельродом, Драгомановым, Кропоткиным, Овсянико-Куликовским и многими другими выдающимися учеными и деятелями русского и украинского революционного движения.

В первую свою поездку за границу, по командировке Киевского университета (1871–1873), Зибер жил и работал в Гейдельберге, Лейпциге, Цюрихе, в Бельгии, во Франции, в Англии. Живя в Цюрихе, Зибер принимал деятельное участие в жизни русской колонии того времени, имевшей в своем составе немало выдающихся деятелей революционного движения (Лавров и др.).

Ниже мы даем список литературы, которая содержит сведения биографического характера о Зибере. Литература расположена в хронологическом порядке появления ее в свет.

1. Владимирский-Буданов. 50-летие Киевского университета Св. Владимира. Речь, произнесенная на юбилейном акте университета. Киев, 1884.

В списке преподавателей университета указан год вступления Зибера в число преподавателей и год его ухода. Научные труды Зибера не указаны.

2. (……). Николай Иванович Зибер. «Северный Вестник». 1888, VIII, с. 152–153.

Некролог, в котором Зибер характеризуется как один из самых выдающихся русских экономистов, обладавший замечательной ясностью мысли, силой доводов и громадной эрудицией, как человек могучей интеллектуальной силы.

3. (……). Н. И. Зибер. Ю. В., 1888, VI–VII.

На первых двух страницах помещен некролог о Зибере, в котором сказано, что Зибер – автор «чрезвычайно выдающейся диссертации о Рикардо и автор превосходного перевода (сочинений) Рикардо». Далее, что «Зибер был едва ли не лучший у нас знаток классической экономии, ее предшественников и продолжателей».

4. Биографический словарь профессоров и преподавателей Импер. унив. Св. Владимира 1834–1884. Cоставлен и изд. под ред. ордин. проф. B. C. Иконникова. Киев, 1884.

Краткие биографические сведения (с. 204, 205, 206) и неполный список трудов, с рядом неточностей.

5. В. Я. – Н. И. Зибер (1844–1888). Энциклопедия Брокгауза, 1894, т. 24, с. 581.

Автор считает, что Маркс нашел в лице Зибера лучшего истолкователя и популяризатора в русской литературе. «Благодаря главным образом трудам Зибера, трудовая теория ценности Рикардо – Маркса и Марксова схема экономического развития получили в русской науке твердую и прочную постановку».

6. (…). H. И. Зибер (1844–1888). Новая энциклопедия Брокгауза, т. XVIII, с. 709–710.

Маленькая заметка, сравнительно с выше отмеченным ничего нового не дающая. Ошибочно датирован год издания сочинения Зибера – 1904 г. вместо 1900.

7. (…). Н. И. Зибер. Энциклопедия Граната, т. XXI, с. 267–268.

Автор характеризует Зибера как первого марксиста в русской литературе, как первого истолкователя и популяризатора Марксова учения. Автор считает, что все труды Зиберa отличаются необыкновенной логической стройностью, глубиной теоретического анализа, исключительно богатой эрудицией, и ставит Зибера в ряд самых выдающихся русских экономистов-теоретиков.

8. Романович-Славатинский А. В. Н. И. Зибер и А. Е. Назимов. P. в., 1902, № 320.

9. Романович-Славатинский А. Голос старого профессора. По поводу университетских вопросов. Вып. II, приложение Н. И. Зибер и А. Е. Назимов. (Из воспоминаний старого профессора) (Элегия в прозе), с. 36–42. Киев, 1903. Перепечатка из «Русск. ведомостей», 1902, № 320.

«Он (Зибер) был швейцарцем по отцу и сам числился всегда швейцарским подданным. Родился он в Судаке, а молодость проходила в живописной Ялте». «Это была натура нервозная, глубоко впечатлительная, с которой не всегда мог справиться его уравновешенный, довольно положительный ум. Он как-то трепетно и лихорадочно относился к явлениям жизни и вопросам науки». «Чистокровный идеалист, он не способен был ни к какой сделке и компромиссу; брезгливо и нетерпимо он относился ко всему, что не подходило под его чисто пуританские требования». Дальше автор указывает, что Бунге и Цехановецкий, преподававшие в то время политическую экономию в Киевском университете, были чужды научного догматизма «и новые веяния не считали еретичеством, достойным кары». Дальше дано такое описание магистерского экзамена Зибера: «Припоминаю блестящие ответы Зибера. Экзаменатор предложил ему изложить теорию Маркса, которая была тогда большой новинкой. Я помню, как разгорелись щеки Зибера, когда он стал излагать теорию, которой он сделался горячим последователем». Уход Зибера из Киевского университета автор объясняет следующим образом: «Зибер не мог оставаться в той университетской среде, которая сложилась в половине семидесятых годов, когда стали господствовать совместительство и нажива, когда достаток предпочитали таланту, когда научные интересы побледнели и самым ценным качеством человека признавалась хитрость и практическая изворотливость. Завелась даже газета в Киеве, ратовавшая за эту практичность и деловитость. Зибер с некоторыми своими единомышленниками замыслил создать противовес этой газете, которой и явился „Киевский телеграф“, приобретенный супругой проф. Гогоцкого у фон Юнка. Я помню, с каким страстным увлечением относился к этому делу Зибер, но дело не выгорело: не боец с ударами жизни, Зибер не выдержал и бросил свой университет».

10. (…). Зибер Николай Иванович. Большая энциклопедия т-ва «Просвещение», т. 9, С. П. Б., 1902, с. 659.

Очень краткие сведения из биографии Зибера, дан далеко не полный список изданий, в которых Зибер сотрудничал. «Главной заслугой Зибера следует признать систематическую разработку вопроса о ценности, не имеющую себе почти ничего равного в русской литературе, затем популяризацию и истолкование Маркса, вопроса о первобытных формах земельного хозяйства и общины в особенности».

11. (…). К биографии Н. И. Зибера. Научное Обозрение, 1903, I, с. 298–300.

Полное воспроизведение воспоминаний о Зибере проф. А. Романовича-Славатинского, напечатанных в «Русск. вед.».

12. Клейнборт Л. М. Николай Иванович Зибер. По поводу 15-летия со дня смерти. Мир Божий, 1904, I, с. 15–20.

Краткая биография Зибера и следующая его характеристика: «Зибер – оригинальная фигура в истории нашей экономической мысли. Первый по времени русский марксист». Ясность мысли, сила доводов, европейская эрудиция – благодаря всему этому Зибер не только защищал основные принципы классической экономии, но поистине приобщил русскую экономическую науку к европейской.

13. Языков Д. Д. Обзор жизни и трудов покойных русских писателей и писательниц. Вып. VIII и вып. XII, 1912.

Зиберу посвящены с. 45–46 и 259. Краткие биографические сведения и неполный список трудов.

14. Воровский В. Н. И. Зибер. Одесское обозрение, 1908, № от 24 и 25 апр.

15. Мих-в. Зибер Н. Русский биографический словарь, издаваемый Русским историческим обществом. Пг., 1916, том на букву Ж-З, с. 369–371.

B отношении биографии Зибера – ничего нового. Дан неплохой перечень трудов Зибера.

16. Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания. Пг., 1923. Изд. «Время», 188 с.

Мемуары Овсянико-Куликовского в литературе о Зибере занимают исключительно важное место. Это, пожалуй, самый интересный и многосторонний документ, от которого к тому же веет большой любовью к Зиберу. «У Зибера я научился разбираться в вопросах социализма вообще, марксизма в частности. Зибер – превосходный экономист с умом обширным и глубоким. Зибер – последовательный правоверный марксист и по праву должен быть признан родоначальником „русских учеников Маркса“. Зибер писал сухим и тяжелым слогом и не умел или не хотел популяризировать. Устное изложение Зибера отличалось редкой ясностью, отчетливостью и даже художественностью. Зибер был человек глубокой и прекрасной души, великой искренности и правдивости. Зибер, на вид суровый и строгий, был наделен душою нежной и болезненно-чувствительной ко всему злу человеческого существования и к тяжелым ударам жизни».

17. Клейнборт П. Николай Иванович Зибер. Колос, Пг., 1923.

Клейнборт для своей работы широко использовал «Воспоминания» Овсянико-Куликовского, Михайловского, Романовича-Славатинского, по сравнению с которыми (с фактической стороны) его брошюра ничего нового не дает. Не свободна она и от некоторых ошибок; напр., Клейнборт считает, что последняя работа Зибера напечатана в 1884 г., в действительности же в 1886 г., после чего имя Зибера сходит со страниц журналов; Клейнборт датирует издание сочинений Зибера 1899 г., в действительности же они вышли в 1900 г.; далее статья «Фиаско национального либерализма» была напечатана не в «Знании», а в «Слове». Неправильно, будто Михайловский убеждал Плеханова напечатать для «Отеч. зап.» статью о Зибере. В журнале «Дела и дни» (кн. II, с. 87), на который в подтверждение своего сообщения ссылается Клейнборт, сказано, что Михайловский предлагал Плеханову написать статью о Родбертусе, что, как мы знаем, Плеханов и сделал в свое время. В целом работу Клейнборта нужно признать, как это уже отмечено в литературе, «не исследованием по неизданным материалам, a толковой сводкой данных, имеющихся в литературе».

18. Материалист, Клейнборт Л. М. – Н. Зибер. Пг., 1923. П. З. М., 1923, X, с. 265–268.

Рецензия на брошюру Клейнборта, в которой автор следующим образом характеризует Зибера: «Зибер – примечательная фигура 70–80-х годов. Его трудами зачитываласъ молодежь. В истории марксизма в России Зибер занимает исключительно важное положение. З. чрезвычайно интересный представитель раннего российского марксизма». Попутно автор делает несколько замечаний по поводу вводной статьи Слабченко к «Очеркам первобытной экономической культуры».

19. Слабченко М. Е. Проф. Н. И. Зибер. См.: Зибер. «Очерки первобытной экономической культуры». Со вступительной статьей проф. М. Е. Слабченко (Одесса, 1923. ГИУ, XXVIII, 411), с. V–XXVIII.

Вначале автор кратко рисует ту общественно-экономическую обстановку, в какой «пришлось жить и работать одному из самых замечательных русско-украинских деятелей Н. Зиберу». В дальнейшем он дает краткую биографию Зибера, сообщая при этом кое-какие сведения о его общественной деятельности. Автор ошибочно датирует появление сочинений Рикардо в переводе Зибера 1882 г. Слабченко считает, что Зибер принимал учение Маркса полностью. Главное значение работ Зибера сводится к популяризации марксизма. Оценку Зибера, данную Орловским, автор считает неверной. «Когда Зибера называют популяризатором марксизма, то в это понятие вкладывается двоякое содержание: во-первых, отмечается его комментаторская работа над „Капиталом“, выразившаяся в разъяснении основных проблем политической экономии; во-вторых, в применении принципов марксизма к иным областям знания. Деятельность Зибера шла по обоим направлениям». В первом отношении русская экономическая наука в лице Зибера имеет выдающегося экономиста, во втором – одного из самых выдающихся ученых не только Восточной, но и Западной Европы.

20. Пажитнов К. А. Развитие социалистических идей в России от Пестеля до «Группы Освобождения Труда». Изд. 2-е, доп. Л., 1925, изд. «Былое», 319 с. (Зиберу посвящены с. 290–291).

21. Ткаченко Микола. М. I. Зибер у Киіві (1864–1876). Юбілейный збірник на пошану акад. Грушевського. У Киіві, 1928, с. 349–358.

Краткий очерк жизни, научной и общественной деятельности Зибера в период его пребывания в Киеве. По мнению автора, научная и общественная деятельность Зибера этих лет дает достаточное основание считать его основоположником украинского марксизма.

Зибер-экономист

Зибером-экономистом открылась новая страница в истории экономической мысли. Его роль в истории русской экономической мысли можно, не боясь преувеличения, сравнить с Чернышевским; его сочинения имели такое же значение для русской экономической науки, как «Примечания» к Миллю. Собственно, с этих примечаний и начинается в России научная история политической экономии. B этом отношении Зибер является прямым преемником Чернышевского. Начиная с Зибера, давшего русской экономической литературе Рикардо и Маркса, идеи этих двух мыслителей прочно овладевают русской экономической мыслью, питавшейся до них идеями Сэя, Бастиа и их последователей. Так что нельзя не посочувствовать Слонимскому, который в свое время жаловался, что первый том «Капитала», вышедшего в русском переводе почти одновременно с диссертацией Зибера, превратился вместе с сочинениями Рикардо в экономическое евангелие, подлежащее усвоению, но не критике. (Слонимский. Маркс в русской литературе. Вестник Европы, 1897, VIII.)

При оценке основной работы Зибера в области теоретической экономии «Рикардо и Маркс», поставившей его в ряду наиболее выдающихся русских экономистов, необходимо помнить, что она им была написана до появления II и III томов «Капитала», «Теорий прибавочной стоимости» и до опубликования переписки Рикардо. Все эти труды, которых не было в его распоряжении, очень много дали бы ему в понимании как Рикардо, так и Маркса.

При современном состоянии изучения Рикардо и Маркса не составляет большого труда отметить основной порок работы Зибера. Он состоит в том, что Зибер не видел принципиальных расхождений в постановке и решении проблемы стоимости у Рикардо и Маркса. О Зибере можно в данном случае сказать то, что писал Ш. Двойлацкий по адресу И. Розенберга, автора книги «Теория стоимости Рикардо и Маркса», что он склонен, с одной стороны, «марксизировать» Рикардо и, с другой строны, «рикардизировать» Маркса.

В заключение не можем не отметить, что книга Зибера «Рикардо и Маркс», сыгравшая столь большую и плодотворную роль в истории марксистской мысли, до настоящего времени, к сожалению, не подверглась серьезному критическому анализу co стороны марксистов. Ниже мы даем перечень литературы о Зибере-экономисте, расположенный в алфавитном порядке.

1. Аксельрод-Ортодокс Л. Теория стоимости и диалектический материализм (К 40-летию «Капитала». 1867–1907). Современный Мир, 1908, I. Перепечатано в брошюре «Маркс, как философ» (Харьков, 1924. Изд. «Путь просвещения») и в книге «Против идеализма» (М., 1922 и 2-е изд.: М., 1924).

Автор считает, что анализ вопроса об отношении Маркса к классической экономии сделан обстоятельно и серьезно Зибером в его работе «Рикардо и Маркс».

2. Беленко B. Рикардо и Маркс как теоретики стоимости. Харьков, 1926. Изд. «Пролетарий», 78 с.

Автор возражает против точки зрения Зибера, который в своей работе «Рикардо и Маркс» не усмотрел разницы между Марксом и Рикардо в построении теории стоимости.

3. Берлин П. Рецензия. Джон Ст. Милль. Основания политической экономии с некоторыми применениями к общественной философии. Перев. с последнего английского изд. Е. И. Остроградской. Киев, Харьков, 1899, с. 866. Жизнь, 1899, VIII, 342 с.

«Представители классической политической экономии, как известно, уже очень близко подходили к теории трудовой ценности, настолько близко, что, напр., Зибер, впадая, быть может, в некоторое преувеличение, утверждал, что в этой области Марксу лишь оставалось сказать „Б“ после того, как классики сказали „A“».

4. Бованенко Д. До історії політичної економії на Україні. Ювілейний збірник на пошану академика Д. И. Багалія. Киів, 1927. I. A. H., с. 1080–1096.

Вся статья посвящена Зиберу. Отмечая большую ценность работы Зибера «Рикардо и Маркс», автор указывает, что Зибер обнаружил в этой работе огромную эрудицию, силу абстрактного анализа, способность к обобщениям и умению разбираться в сложных и запутанных проблемах, что он сыграл крупнейшую роль в истории экономической мысли Украины и России; в то же время автор не обходит молчанием и уязвимые с точки зрения революционного марксизма места в работе Зибера. Наиболее слабым пунктом в работе Зибера автор считает то, что Зибер, анализируя логическое развитие Марксовой системы, не останавливается на его социальной теории, которая отличает Маркса от всех его предшественников. Анализ логического развития Марксовой схемы часто закрывает для Зибера ее социологическое содержание. Помимо этого, З. склонен к физиологической трактовке абстрактного труда, что лишает его возможности провести четкую границу между Марксовым учением о стоимости и прибавочной стоимостью и трактовкой этой проблемы у классиков.

5. Бованенко Д. Микола Iванович Зібер (До сорокаліття смерти). Наукові Записки Київського Інституту Народного Господарства, 1928, т. IX, с. 1–19.

«Зибер не уяснил себе полностью социальной подосновы классической школы и Марксовой теории и потому не понял разницы в подходе к решению ряда экономических проблем у классиков и у Mapкca. Зибер не показал различия между экономическими системами классиков и Маркса и обошел Маркса как основателя новой школы. Великой заслугой Зибера является то, что он первый в мировой литературе показал, что Маркс использовал все достижения экономической науки от Петти и Франклина до Смита и Рикардо. Самое слабое место Зибера в области методологии: часто заметно, что он не понимает связи метода М. с его экономической системой в целом. Есть места в произведениях Зибера, где он недооценивает революционного значения диалектики и даже упрекает М. в злоупотреблении диалектическими конструкциями».

6. В. В. Очерки теоретической экономии. С. П. Б., 1895.

Отметив противоречия в теории ценности Милля, автор пишет: «Противоречие явилось оттого, что Милль не ставит прямо вопроса о необходимости различать процесс установления ценности от процесса ее образования… при изложении безразлично употребляет выражения: „управляет“, „определяет“, „устанавливает“ ценность и т. д. Такое же замечание применимо и к воззрениям русского экономиста Зибера». «В других местах, где Зибер говорит о случаях ценности, вполне подчиняющихся закону спроса и предложения, он употребляет форму выражения, способную укрепить уверенность, что он признает всеобщее влияние этого механизма… Тем страннее встретить у рассматриваемого автора мысль, совершенно противоположную указанному воззрению». Критикуя теорию Шторха, автор отмечает, что критику этой теории он заимствует у Зибера (с. 53–54).

7. Клейнборт Л. М. Н. И. Зибер. Пг., 1923. Изд. «Kолос» (Биографическая библиотека).

Зиберу-экономисту уделено в брошюре Клейнборта значительное место. В критической части автор широко использовал статью Филиппова в «Научном обозрении». Автор считает, что Зибер первый приобщил русскую экономическую науку к общеевропейским традициям. Зибер как теоретик – правоверный последователь Маркса. Эрудицию Зибера и как теоретика, и как историка первобытной экономической культуры вряд ли превзошел кто-нибудь из марксистов последующей эпохи. Главная заслуга Зибера, по мнению автора, в разработке проблемы ценности, разработке, которая не имеет себе равной в русской литературе, a в то время, когда появилось первое издание «Теории ценности и капитала Рикардо и т. д.», – и в западноевропейской. Зa Зибером остается честь первого истолкователя в русской литературе учения Маркса и его значения в связи с теориями английской экономической школы.

8. Лященко Н. И. История русского народного хозяйства. М., 1927. ГИЗ.

Автор бегло отмечает Зибера как одного из наиболее ранних представителей легального марксизма, впервые популяризовавшего Маркса. В отношении судеб капитализма в России «Зибер отрицал возможность „самобытного некапиталистического пути нашего хозяйственного развития“ и считал, что „нашему мужику предстоит вывариться в фабричном котле“». 295 с.

9. Маркс К. Предисловие ко 2-му изд. 1-го т. «Капитала», в котором дает свою известную характеристику работе Зибера, мы приводим ее в отд. «Маркс и Зибер».

10. Мануйлов А. А. Политическая экономия. Курс лекций. 2-е изд., значительно дополненное. М., 1918. Изд. Унив. им. Шанявского.

Нужно сказать, что в курсах политической экономии, в главах, посвященных истории экономической мысли, Зибер, как правило, не находит своего места. Даже такой экономист, как покойный Туган-Барановский, прошедший в свое время марксистскую школу, в статье «Экономическая наука в России» (Энциклопедия Брокгауза) нашел возможным уделить Зиберу буквально две следующие строчки: «Зибер – даровитый экономист 70–80-х годов, предшественник направления в политической экономии последовательных марксистов». Правда, этой странной сдержанности буржуазных экономистов не приходится удивляться, если даже Мартынов в статье:

11. «Главнейшие моменты в истории русского марксизма» нашел возможным не упомянуть даже имени Зибера. У него история марксизма начинается группой «Освобождения труда». Мануйлов уделил Зиберу не много места, но сказанное им заслуживает всяческого внимания. Он отмечает, что мысль о внутренней преемственности классической школы и учений социализма и коммунизма была развита Зибером и получила широкое признание в нашей экономической литературе. До него по этому пути исследования, пути соединения социализма и политической экономии, шел Чернышевский. Критическое направление Чернышевского подготовило у нас умы к восприятию идей Маркса, горячим сторонником и популяризатором которых был Зибер (45–46 с.).

12. Миклашевский А. Н. История политической экономии. Юрьев, 1909.

Миклашевский считает, что Зибер был самым талантливым родоначальником русской социал-демократии и истолкователем учения Рикардо, Маркса и Родбертуса. «A. И. Чупров говорил мне, – замечает автор, – что научился понимать Маркса только благодаря Зиберу».

13. Наумов Д. М. I. Зибер як марксист. Пр. Марксист, 1929, № 5, с. 75–100.

Считая Зибера самым ярким и интересным представителем марксизма 70-х гг., автор отмечает, что, вопреки распространенному мнению, Зибер не первый выступил в русской печати с изложением взглядов Маркса; еще до появления диссертации З. в № 3 за 1870 г. была напечатана статья B. B. «Что такое рабочий день» с подзаголовком («По Марксу»). По мнению автора, Зибер все категории и законы политической экономии рассматривал как исторические. Зибер один из первых в мировой литературе поставил вопрос о количественной измеримости полезности благ и разрешил его в полном соответствии с Марксовым пониманием места и значения потребительской стоимости в меновом процессе. Понимая исторический характер общественных формаций, Зибер представлял себе смену одной формации другой исключительно эволюционным путем, в силу одних только имманентных законов общественного развития. Основные положения Марксовой теории ценности и денег в пределах 1-го т. «Капитала» Зибер понимал правильно, но недостаточно ясно представлял себе значение Марксовой диалектики в «Капитале». Зибер правильно связывал категорию абстрактного труда с развитием форм стоимости и знал, что, не понявши двоякого характера труда, нельзя понять возникновения денег и их социальную сущность; он был решительным противником количественной теории денег. Автор отмечает, что Зибер переоценивал Рикардо и приписывал ему такие положения, какие были у него в лучшем случае в зародышевой форме. Зибер преуменьшает роль Маркса в выработке теории капитала и прибавочной стоимости, сводя эту роль только к более точным формулировкам; он не отмечает категорию органического строения капитала, впервые выведенную Марксом. Ошибочным является взгляд Зибера, согласно которому при чистом капитализме невозможно накопление капитала; он не ясно понимал причины экономических кризисов.

13а. Руэльф А. Проблемы методологии политической экономии у Н. И. Зибера. Ha боевом посту: сборник к шестидесятилетию Д. Б. Рязанова. Гиз, 1930, с. 300–321.

«Зибер, подобно Ланге, противопоставляет метод изучения выводам, добытым этим учением». «Под диалектикой Зибер склонен понимать своеобразный способ изложения». «Черты различения между Марксом и Зибером очевидны: Маркс говорит о законе развития явлений, Зибер говорит о равновесии; для Маркса исходный пункт исследования – движение, для Зибера – равновесие. Зибер в своей трактовке о „законах“ близок к механистическому материализму, который превращает равновесие, являющееся моментом движения, в исходный пункт действительности и теоретического ее анализа». «Зибер не понял объективной стороны товарного фетишизма, он говорил об иллюзорной форме мышления хозяйствующих субъектов – и только». С одной стороны, мы видим, что Зибер характеризует товарный фетишизм как своеобразную мистифицированную идеологию определенной общественной формации, c другой – он склонен рассматривать категории политической экономии как фикции, как нереальности. «Зибер правильно связывает теорию стоимости с теорией общества». Зибер правильно рассматривает абстрактный труд как труд социально-уравненный. Но если у Маркса этот процесс социального уравнения конкретных видов труда носит объективный характер, Зибер склонен его трактовать как процесс, происходящий исключительно в сознании хозяйствующих субъектов. «B истории русского марксизма почетное место принадлежит Зиберу как одному из пионеров теоретической разработки марксистской политической экономии».

14. Розенберг И. Теория стоимости у Рикардо и у Маркса. М., 1924. Моск. Раб.

Ha с. 65–66, 111 и 113 автор говорит о Зибере, o его оценке Рикардо, считая последнюю в некоторых случаях преувеличенной.

15. Слонимский. Карл Маркс в русской литературе. B. E., 1897; VIII, с. 765–779; IX, с. 288–307; X, с. 743–763.

B первой статье говорится о Зибере, о его книге «Рикардо и Маркс». «Первым представителем учения Маркса в русской литературе явился З., напечатавший в 1871 г. диссертацию о «теории ценности Рикардо» и т. д. Зибер добросовестно изложил новую в то время теорию, целые главы «Капитала» дословно приведены в его книге с присоединением громких похвал и обстоятельных комментариев». В заключение автор заявляет, что Зибер, по мере возможности, доказывает превосходство Маркса над всеми другими экономистами, принимает на веру каждое его слово и не допускает с своей стороны никакого подобия критики.

16. Филиппов М. Современные русские экономисты. H. Зибер – популяризатор Маркса. Методология и критика теорий ценности. Научное Обозрение, 1899, VIII, с. 1540–1563.

Статью Филиппова нужно признать самым обстоятельным критическим разбором книги Зибера «Рикардо и Маркс». Автор признает за Зибером честь первого указания в русской литературе на огромное значение теории Маркса, он же является первым по времени популяризатором Маркса, не лишенным и некоторой доли самостоятельности. Зибер высказал несколько собственных методологических соображений и полемизировал с противниками трудовой теории. Филиппов отмечает некоторые отклонения Зибера от Маркса, считая при этом, что, за редким исключением, у Зибера нельзя найти существенного искажения и непонимания руководящих идей 1-го т. «Капитала».

17. Чупров А. И. Н. И. Зибер. Некролог. См. его речи и статьи, т. I. М., 1909, с. 514–547.

Чупров, который, по собственному признанию, научился понимать Маркса у Зибера, посвятил ему несколько прочувствованных страниц. Чупров считает сочинение Зибера («Теория ценности и капитала» Рикардо, 1871) «замечательным по учености и по обилию оригинальных мыслей, важным еще в том отношении, что оно в первый раз познакомило русскую читающую публику с теоретическим учением Маркса и выяснило тесную связь его доктрин со взглядами классических экономистов». Автор считает Зибера одним из лучших специалистов по политической экономии. По мнению Чупрова, Зибер представлял собою чистейший тип ученого с глубоким аналитическим умом, детски чистым сердцем, безукоризненной честностью не только поступков, но и cокровеннейших помышлений.

18. Цехановецкий Г. Теория ценности и капитала Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями. Диссертация на степень магистра политической экономии. У. И. К., 1871, XII, с. 1–4.

Цехановецкий – один из учителей Зибера по Киевскому университету; его заметка – первый по времени разбор труда Зибера.

Библиография и индекс процитированных источников в книге Н. И. Зибера «Очерки первобытной экономической культуры» (1883)[327]

Аллом (Allom) Томас (1804–1872), английский художник, иллюстратор, топографический архитектор.

The Chinese Empire illustrated. 1858. II, 21 (C. 52). Книга написана совместно с Дж. Н. Райтом.

Ангэс (Angas) Джордж Френч (1822–1886), английский исследователь, натуралист и художник.

Savage life in Australia etc. 1847. 88 (C. 228) (Полное название: Savage life and scenes in Australia and New Zealand: being an artist’s impressions of countries and people at the Antipodes).

Андерссон (Andersson) Карл Юхан (1827–1867), шведский путешественник.

Lake Ngami. South-West Africa. Lond., 1856, 114–115 (C. 191).

Аристотель (384 до н. э. – 322 до н. э.), древнегреческий философ.

Polit. (C. 483).

Арсеньев Флегонт Арсеньевич (1832–1889), автор охотничьих рассказов, этнограф, краевед Русского Севера.

Рыбная ловля у зырян // Сборник в память первого русского статистического съезда 1870 года.

Африканский (l’Africain) Лев Иоанн (ок. 1488 – ок. 1554), арабский географ и путешественник.

De L’Afrique et des choses mémorables qui y sont contenues. 365–369 (C. 378).

Бандельер (у Зибера: Банделье) (Bandelier) Адольф Френсис Альфонс (1840–1914), американский археолог швейцарского происхождения.

Историческое развитие Мексики (Das Ausland, 1882, № 33)* отсутствует подстрочная ссылка (C. 251, 433).

Банкрофт (Bancroft) Губерт Хау (1832–1918), американский историк, специалист по истории Северо-Западной Америки.

The Native Races of the Pacific. States, Lond., 1875, I, 76, 77, 232, 759, 538–539, 89, 169, 211, 241, 259, 534–535, 191, 217, 240, 63, 123, 183, 298, 238, 652, 242, 168, 65 (C. 20, 23, 43, 115, 118, 147, 149, 208, 239, 273, 290, 311, 313, 380, 387, 429, 490).

Барроу (Barrow) Джон, 1-й баронет (1764–1848), английский политик, один из основателей и вице-президент Королевского географического общества.

Reise durch China etc. Weimar, 1804. Собрание путешествий Sprengel’я, XIV, 184, 186 (C. 48, 86–87 (в сноске), 169) (Полное название: Reise durch China von Peking nach Canton im Gefolge der Großbritannischen Gesandtschaft in den Jahren 1793 und 1794 (Weimar, F. S. pr. Landes-Industrie-Comptoir, 1804).

Travels into interior of South Africa. 1806. 102 (C. 165).

Барт (Barth) Генрих (1821–1865), немецкий исследователь Африканского континента.

Travels and Discoveries in Nortn and Central Africa. Lond., 1858. II, 310–11, 377 (C. 391, 452) (Полное название: Travels and Discoveries in North and Central Africa: being a Journal of an Expedition undertaken under the Auspices of H. B. M.’s Government, in the Years 1849–1855).

Бартлетт (Bartlett) Джон Рассел (1805–1886), американский историк и лингвист.

Personal Narrative (C. 120) (Полное название: Personal Narrative of Explorations & Incidents in Texas, New Mexico, California, Sonora, and Chihuahua: Connected with the United States and Mexican Boundary Commission, During the Years 1850, ’51, ’52, and ’53).

Бастиан (Bastian) Адольф (1826–1905), немецкий этнограф, путешественник и философ.

Die deutsche Expedition an der Loango-Küste. Lena, 1874, I, 133, 165 (C. 282, 339) (Полное название: Die deutsche Expedition an der Loango-Küste: nebst älteren Nachrichten über die zu erforschenden Länder).

Die Völker des östlichen Asien Leipz. 1866. 248, 199 (C. 383, 480).

Rechtsverhältnisse XIX (C. 324) (Полное название: Die Rechtsverhältnisse bei verschiedenen Völkern der Erde: Ein Beitrag zur vergleichenden Ethnologie).

Ein Besuch in S-t Salvador. 1859, 57 (C. 457).

Бауринг (Bowring) Джон (1792–1872), британский колониальный чиновник и экономист, путешественник, лингвист, губернатор Гонконга.

A visit to the Phillippine Islands. Lond., 1859, 144–145 (C. 280)

The Kingdom and People of Siam. Lond., 1857, I, 123 (C. 492)

Бахофен (Bachofen), Иоганн Якоб (1815–1887), швейцарский ученый, этнограф, юрист, антиковед, религиовед.

Das Mutterrecht 27, 103 (C. 294, 313, 352, 428).

Бейкер (у Зибера: Беккер) (Baker) Сэмюэл Уайт (1821–1893), английский исследователь бассейна Нила.

Путешествие по верховьям Нила, 186–187 (С. 453) (Название на русском: Путешествие к верховьям Нила и исследование его истоков. В оригинале, вероятно, The Albert Nyanza, great basin of the Nile and explorations of the Nile sources).

Бейли (Bailey) Джон.

Wild Tribes of the Veddahs of Ceylon, II, 281 (C. 38, 170) (Полное название: An Account of the Wild Tribes of the Veddahs of Ceylon: Their Habits, Customs, and Superstitions. 1863).

Бехтерев Владимир Михайлович (1857–1927), русский психиатр, невропатолог, физиолог, психолог, основоположник рефлексологии и патопсихологического направления в России, академик.

Вотяки // Вестник Европы. 1880, 637, 643 (С. 114, 316) (Полное название: Вотяки, их история и современное состояние: Быт и этнографические очерки).

Бёртон (Burton) сэр Ричард Фрэнсис (1821–1890), британский путешественник, писатель, поэт, переводчик, этнограф, лингвист, гипнотизер, фехтовальщик и дипломат.

Voyage aus grands Lacs de l’Afrique Orientale. 1862, 593, 102 (C. 165, 458) (Полное название: Voyage aux grands lacs de l’Afrique orientale. Ouvrage traduit de l’anglais avec l’autorisation de l’auteur par Mme H. Loreau et illustré de 37 vignettes).

Abeokuta and the Cameroon Mountains. Lond., 1863 (C. 223, 486).

Zanzibar. Lond., 1872, II, 94 (C. 457) (Полное название: Zanzibar; City, Island, and Coast).

On M. du Chaillu Equator // Africa Transact of the Ethnolog. Society (C. 452) (Полное название: Ethnological Notes on M. du Chaillu’s Explorations and Adventures in Equatorial Africa).

Бёрчелл (Burchell) Уильям Джон (1782 – 3 марта 1863), британский ботаник, натуралист (естествоиспытатель).

Voyage dans l’intérieur de l’Afrique méridionale (A. Montemont Voyage, 1855).

Бикмор (Bickmore) Алберт Смит (1839–1914), американский естествоиспытатель и путешественник.

Travels in the East Indian archipelago. Lond., 1868, 186 (C. 161).

Бичи (Beechey) Фредерик Уильям (1796–1856), британский морской офицер, путешественник, полярный исследователь.

Voyage to the Pacific and Beering’s Strait. Philad. 1832, 263 (C. 371) (Полное название: Narrative of a Voyage to the Pacific and Beering’s Strait, to Co-operate with the Polar Expeditions: Performed in His Majesty’s Ship Blossom, Under the Command of Captain F. W. Beechey).

Бонвало (Bonvalot) Эдуар Теодор (1825–1901), французский историк права.

Coutumes de la Haute-Alsace dites de Ferrette, Colmar. Paris, 1870, 211 (С. 93).

Бонвик (Bonwick) Джеймс (1817–1906), австралийский историк, писатель.

The last of the Tasmanians, Lond., 1870, 325 (C. 218) (Полное название: The Last of the Tasmanians or The Black War of Van Diemen’s Land).

Боннемер (Bonnemere) Жозе Эжен (1813–1893), французский историк и писатель.

Histoire de l’association agricole. Paris, 1850, 22 и след. (С. 94).

Histoire des paysans. Paris. II, 449 и след. (С. 99).

Брассёр де Бурбур (Brasseur de Bourbourg) Шарль-Этьен (1814–1874), французский историк, лингвист, этнограф.

Histoire des nations du Mexique et de l’Amérique Centrale. Paris, 1858, I, 634, 56, 603, 632, 627 (Полное название: Histoire des nations civilisées du Mexique et de l’Amérique centrale, durant les siècles antérieurs à Christophe Colomb) (C. 78, 248–249, 387).

Бретт (Brett) Уильям Генри (1818–1886), английский миссионер в Британской Гвиане.

The Indian Tribes of Guiana, New York, 1852, 76 (С. 138).

Брук (Brooke) Артур де Капелль (1791–1858), британский баронет, писатель, путешественник.

Bibl. Universelle des voyages. XLX, 178, 244–245 (C. 191).

Брюс (Bruce) Джеймс (1730–1794), шотландский путешественник и писатель.

Voyage aux sources du Nil, en Nubie et en Abyssinie (1768–72) (C. 344).

Бурмейстер (Burmeister) Карл Герман Конрад (1807–1892), немецкий естествоиспытатель.

Reise nach Brasilien. Berl, 1853, 126 (C. 37).

Бэджет (у Зибера: Беджгот) (Bagehot) Уолтер (1826–1877), британский экономист, политический философ.

Physics and Politics. 1872 (C. 346).

Бюттнер (Buttner) Карл Готтлиб (1848–1893), миссионер, первый немецкий профессор, занимавшийся изучением суахили.

Aus Natur-und Völkerleben Südwest Afrikas (C. 400, 459).

Вагнер (Wagner) Мориц Фридрих (1813–1887), немецкий путешественник, биолог, географ, естествоиспытатель.

Reise nach Persien und dem Lande der Kurden. Leipz., 1852, II, 229, 349 (C. 152, 485).

Вайц (Waitz) Теодор (1821–1864), немецкий психолог и антрополог, профессор Марбургского университета.

Antropologie der Naturvölker, 2 Aufl. Leipz., 1877, 128, 84, 154–155, 100, 105, 130, 129, 391, 126, 327 (C. 23, 83, 77, 240, 276, 290, 311, 314, 323, 380, 390, 451, 455, 463, 490).

Валькенер (Walckenaer) Шарль (1771–1852), французский барон, ученый, биолог, энтомолог.

Compagnon Voyage au Bambouk (Histoire des Voyages. Edit. Walckenaer. 1826, III, 120) (C. 383, 459).

Atkins, Voyage a Sierra-Leone, 223, 74, 152, 117, 76 (Histoire gen. des voyage. Edit. Walckenaer Paris, 1826, IV. (C. 38, 160, 194, 213, 268).

де Вариньи (de Varigny) Чарльз Виктор Кроснье (1829–1899), французский путешественник, дипломат, переводчик и писатель.

Quatorze ans aux îles sandwich. Paris, 1874, 295 (C. 314, 417).

Ватсон (Watson) Джон Форбс (1827–1892), шотландский врач, писатель, директор Музея Индии в Лондоне.

The people of India. Lond., 1868, I (C. 125). Книга написана совместно с Дж. В. Кайе.

Вейк (Wake) Чарльз Станиленд (1835–1910), британский антрополог, член Бруклинского этического общества.

The Journ. of the Anthrop. Instit. 1871, 77 (C. 324).

фон Вернер (von Werner) Рейнхольд (1825–1909), немецкий морской офицер.

Die preußische Expedition nach China, Japan und Siam. Leipz. 1863, III, 277–8, 272, 75, 71–99 (C. 51, 85, 277, 328).

Верон-Ревиль (Veron-Reville) Антуан-Арманд.

Le régime colonger en Alsace. Metz., 1866 (Полное название: Le régime colonger en Alsace d’après les derniers documents) (С. 92).

Вид-Нойвид (zu Wied-Neuwied) Александр Филипп Максимилиан (1782–1867), путешественник и натуралист из княжеского рода Видов, почетный член Императорской Санкт-Петербургской Академии наук.

Reise nach Brasilien in den Jahren 1815 bis 1817, I, 19, 17, 34 (C. 122, 156, 342).

Вильер де Лиль Адам Владимир (1844–1898), российский дворянин, этнограф, действительный член Императорского Русского географического общества, служащий Министерства иностранных дел.

Деревня Княжая Гора и ее окрестности // Зап. РГО по отд-нию этнографии. 1871. Т. 4 (С. 88).

Вилькен (Wilken) Джордж Александр (1847–1891), голландский этнолог.

Över de primitieve vormen van het huwelijk en den oorsprong van het gezin. De Indische Gids. 1880, October and December (C. 296, 338, 342, 345).

Виолле (Viollet) Поль Мари (1840–1914), французский историк, профессор гражданского и канонического права в Национальной школе хартий.

Caractère collectif des premières propriétés immobilières. Bibliothèque de l’école des Chartes. Paris, 1872, 467 (С. 94).

граф де Вольней (de Volney) Константин Франсуа де Шассбёф (1757–1820), французский просветитель, философ, ученый-ориенталист, политический деятель.

Voyage en Egypte et en Syrie. 1823, III. 129–130, 134–135, 117, 112–116 (C. 161, 168, 190, 441).

фон Врангель (von Wrangel) Фёдор Петрович (Ferdinand Friedrich Georg Ludwig) (1796–1870), российский военный и государственный деятель, мореплаватель и полярный исследователь, адмирал, управляющий Морским министерством.

Reise längs der Nordküste von Sibirien etc. Berl., 1839, 202, 273 (C. 13–15, 375) (Полное название: Reise längs der Nordküste von Sibirien und auf dem Eismeere in den Jahren 1820 bis 1824).

Вуттке (Wuttke) Карл Фридрих Адольф (1819–1870), немецкий протестантский богослов.

Die ersten Stufen der Geschichte der Menschheit. 1852, 178 (C. 337) (Полное название: Die ersten Stufen der Geschichte der Menschheit: Entwickelungsgeschichte der wilden Völker, so wie der Hunnen, der Mongolen des Mittelalters, der Mexikaner und der Peruaner).

Geschichte der Schrift, I, 152–153 (C. 389).

фон Гакстгаузен-Аббенбург (von Haxthausen-Abbenburg) Август Франц Людвиг Мария (1792–1866), прусский чиновник, экономист, писатель по аграрным вопросам, исследователь России и Кавказа.

Transkaukasia. 1-r Theil. 1856, 52 и сл., 77, 163, 200 (C. 65, 267, 316) (Полное название: Transkaukasia: Reiseerinnerungen u. ges. Notizen).

Die ländliche Verfassung in den Provinzen Ost- und Westpreußen, 1839, 273 (С. 92).

Гаффарель (Gaffarel) Поль Луи Жак (1843–1920), французский историк.

Les Colonies françaises. 1880, 387–388 (C. 223, 325).

Гейне (Heine) Петер Бернгард Вильгельм (1827–1885), немецкий живописец-ландшафтист и писатель.

Die Expedition in die Seen von China, Japan and Ochotsk. Leipz., 1858, 211 (C. 51).

Japan und seine Bewohner. Leipz. 1860, 141 (C. 327).

Гийен (Guillain) Шарль (1808–1875), французский мореплаватель.

Documents sur l’histoire de l’Afrique orientale. Paris, 1856, II, 453–455 (С. 396) (Полное название: Documents sur l’histoire, la géographie et le commerce de l’Afrique Orientale).

Ле Гобьен (Le Gobien) Чарльз (у Зибера: Ле Гобiен) (1653 – 5 March 1708), французский писатель-иезуит.

Histoire des Isles Marianes. Paris, 1700, 61, 53, 60 (C. 206, 279, 286, 314).

Гомм (Gomme) Сэр Джордж Лоренс (1853–1916), государственный служащий и ведущий британский фольклорист.

Archaic Land Customs in Scotland. 1881 (C. 356).

Гордон-Камминг (Gordon-Cumming) Констанс Фредерика (1837–1924), писатель, художник, путешественница.

At home in Fiji. Lond., 1881 (C. 153).

Грандидьер (Grandidier) Мария Луи Эрнест (1833–1912), французский промышленник, натуралист и коллекционер произведений искусства.

Voyage dans l’Amérique du Sud. 1861, 83. (C. 143) (Полное название: Voyage dans l’Amérique du Sud; Perou et Bolivie).

де Гранпрэ (de Grandpre) Луи Мари Жозеф Ойер (1761–1846), французский военный офицер, бывший работорговец.

Voyage à la côte occidentale d’Afrique. Paris, 1801, I, 163 (C. 458) (Полное название: Voyage à la côte occidentale d’Afrique, fait dans les années 1786 et 1787; contenant la description des moeurs, usages, lois, gouvernement et commerce des Etats du Congo, fréquentés par les Européens, et un précis de la traite des noirs, ainsiqu’elle avait lieu avant la Révolution française; suivi d’un voyage fait au cap de Bonne-Espérance, contenant la description militaire de cette colonie).

Граут (Grout) Льюис (1815–1905), выпусник Йельского университета, миссионер, который провел 15 лет в стране зулусов в Южной Африке.

Zulu. Lond etc. Philadelphia. 1864, 116 (C. 188) (Полное название: Zululand; or, life among the Zulu-Kafirs of Natal and Zulu-land, South Africa. With map, and illustrations, largely from original photographs).

Грей (Grey) сэр Джордж (1812–1898), военный и колониальный деятель Великобритании. Губернатор Южной Австралии, дважды губернатор Новой Зеландии, губернатор Капской колонии (Южная Африка), 11-й премьер-министр Новой Зеландии.

Two Expeditions to Australia. Boone, London, 1841, II, 270 etc., 276–277, 236, 289, 233 (С. 8–9, 166, 227, 272, 367) (Полное название: Journals of Two Expeditions of Discovery in North-West and Western Australia).

Гугет (Goguet) Антуан Ив (1716–1758), французский правовед и историк.

De l’origine des lois, des arts et des sciences. Paris, 1820 (1758), I, 47 (C. 216) (Полное название: De l’origine des lois, des arts et des sciences, et de leurs progrès chez les anciens peuples).

Гумилла (Gumilla) Иосиф (1686–1750), иезуитский миссионер, описавший природу, общество и географию бассейна реки Ориноко.

Histoire de l’Orénoque. 1758, I, 265, 211 (C. 25, 278).

Histoire de l’Orénoque. 1758, II, 12, 14 (C. 166, 381).

Histoire de l’Orénoque. 1758, III, 168 (C. 37).

Гутчинсон (Hutschinson) Томас Иосиф (1820–1885), путешественник, английский консул в Африке (Биафра и Биоко) и Южной Америке (Росарио и Кальяо).

On the Traits of African Tribes (Transact. Of the Ethnol. Soc.) Lond. 1861, I, 329 (C. 406).

Гюк (Huc) Эварист Регис (1813–1860), французский синолог, тибетолог, монголист, путешественник, католический монах, миссионер ордена лазаристов.

Souvenirs d’un voyage dans la Tartarie, le Thibet et la Chine pendant les années. Paris, 1850, I, 273 (C. 491).

Далтон (Dalton) Эдвард Тьют, британский солдат, более двух десятилетий был администратором в Чхота-Нагпур (горное плато в центральной части Индии).

The “Kols” of Chota-Nagpore. 1866 (C. 314).

Даппер (Dapper) Олферт (1636? –1689), голландский врач, писатель и географ.

Description de l’Afrique. Amsterdam, 1686, 326–327, 466 (C. 39, 315, 344).

Денем (Denham) Диксон (1786–1828), английский военный и путешественник, исследователь Западной Африки.

Narrative of travels in Africa etc. Lond., 1826, 54 (C. 159, 212) (Полное название: Narrative of travels and discoveries in Northern and Central Africa, in the years 1822, 1823, and 1824). Книга написана совместно с Б. Х. Клаппертоном.

Джарвс (Jarves (у Зибера: Джервс)) (1818–1888) Джеймс Джексон, редактор американской газеты и искусствовед, коллекционер, почетный гавайский гражданин.

History of the Hawajian or Sandwich Islands, Boston, 1843, 33–34, 75, 26–27 (C. 42, 107, 205, 286) (Полное название: History of the Hawaiian or Sandwich Islands: Embracing Their Antiquities, Mythology, Legends, Discovery by Europeans in the Sixteenth Century, Re-Discovery by Cook, with Their Civil, Religious and Political History, from the Earliest Traditionary Period to the Present Time).

Джильоли (Giglioli) Энрико Хиллиер (1845–1909), итальянский зоолог и антрополог.

Viaggio intorno al globo della r. pirocorvetta italiana “Magenta” negli anni 1865–66–67–68 sotto il comando del capitano di fregata V. F. Arminjon, 1875, 790 (C. 228).

Джукс (Jukes) Джозеф Бит (1811–1869), геолог, натуралист, писатель.

Surveying voyage of H. M.S. Fly. Lond., 1847, I, 271 (C. 110) (Полное название: Narrative of the surveying voyage of H. M. S. Fly: commanded by Captain F. P. Blackwood, R. N., in Torres Strait, New Guinea, and other islands of the Eastern Archipelago, during the years 1842–1846: together with an excursion into the interior of the eastern part of Java).

Диффенбах (Dieffenbach) Иоганн Карл Эрнст (1811–1855), немецкий естествоиспытатель, профессор геологии в Гиссене.

New Zealand. 1841. 26–27 (C. 136, 207) (Полное название: New Zealand, and Its Native Population).

Добелл (Dobell (у Зибера: Dobbel) Питер (1772–1852), американец ирландского происхождения, торговец, предприниматель, неоднократно бывал и подолгу жил в Южном Китае, странах Индокитая, в островной Юго-Восточной Азии.

Travels in Kamchatka and Siberia. Lond., 1830, I, 82 (C. 139, 279).

Добрицхоффер (Dobrizhoffer (у Зибера: Dobrishoffer, Добрицгофер)) Мартин (1717–1791), австрийский католический миссионер и писатель.

Historia de Abiponius. Wienna, 1784, II, 148–149 (C. 490) (Полное название: Historia de Abiponibus, equestri bellicosaque Paraquariae natione: locupletata copiosis barbarorum gentium, urbium, fluminum, ferarum, amphibiorum, insectorum, serpentium praecipuorum, piscium, avium, arborum, plantarum, aliarumque ejusdem provinciae, proprietatum observationibus).

Дома (Daumas) Мельхиор Жозеф Эжен (1803–1871), французский военный деятель, генерал-майор и прозаик.

Les chevaux du Sahara et les moeurs du desert. Paris, 1855, 257 (C. 211).

Домене (Domenech) Эммануэль-Анри-Дьедонне (1826 – ок. 1903 или 1904), французский аббат, миссионер и писатель.

Seven Years’ Residence in the Great Deserts of North America. L., 1860, II, 231, 344, 262, 245, 337, 303, 254 (C. 21, 77, 117, 239, 273, 279, 313, 389, 431)

Дёне (Döhne) Якоб Людвиг (1811–1879), филолог Берлинского миссионерского общества, который отвечал за составление зулусско-кафирского словаря.

Das Kafferland etc. 1844, 32, 16–17, 33 (C. 141, 151, 315, 344) (Полное название: Das Kafferland und Seine Bewohner).

Дэви (Davy) Джон (1790–1868), доктор, химик, работал в качестве помощника в военном госпитале.

Ceylon. 1821, 286, 132 (C. 281, 470–471) (Полное название: An Account of the Interior of Ceylon and of Its Inhabitants: With Travels in that Island).

Дэвис (Davis) Джон Фрэнсис (1795–1890), 1-й баронет Дэвис, британский колониальный чиновник и дипломат, губернатор Гонконга, кавалер Ордена Бани, доктор юридических наук Оксфордского университета.

China. The General Description of that Empire. L., 1857, 344 (C. 131, 259) (Полное название: China: a general description of that empire and its inhabitants; with the history of foreign intercourse down to the events which produced the dissolution of 1857).

Дюбуа (Dubois) Жан Антуан (1765–1848), французский исследователь и католический миссионер, проповедовавший в Индии.

Mœurs etc. des peuples. Paris, 1825, II, 43–44, 476 (C. 193, 333) (Полное название: Mœurs, institutions et cérémonies des peuples de l’Inde).

Дюверье (Duveyrier) Анри (1840–1892), французский путешественник по Северной Африке.

Les touareg du Nord. Paris, 1864, 393 (C. 190, 286) (Полное название: Les touareg du Nord: exploration du Sahara).

Дюперре (Dupperey) Луи Исидор (1786–1865), французский путешественник, мореплаватель, океанограф, офицер военно-морского флота, ученый.

Bibl. Universelle des voyages. XVIII, 175, 157 (C. 109, 314).

Ефименко Александра Яковлевна (урожденная Ставровская, (1848–1918)), русский историк и этнограф, первая в России женщина – почетный доктор русской истории.

Юридические обычаи лопарей, корелов и самоедов Архангельской губернии (Записки Русского географического общества по отделу этнографии. 1877, т. 8) *сноска на с. 15–17 (у Зибера: Записки И. Р. Г. О. по отдел. этнографiи. Т. VIII ст. А. Я. Ефименко, Юрид. обычаи лопарей (С. 130). Ib. Юрид. обычаи кореловъ (C. 191). Ib. Юрид. обычаи самоедовъ (С. 151, 153, 154, 199, 204, 210–211, 246, 279, 292, 308, 367, 404, 438).

Жиро-Теулон (Giraud-Teulon (у Зибера: Жиро Тёлон)) Марк Антуан Эмиль Алексис (1839–1916), французский писатель.

La mère chez certains peuples de l’antiquité. 1867, 32 (C. 351) (Полное название: La mère chez certains peuples de l’antiquité: études sur les sociétés anciennes).

Захаров Иван Ильич (1816–1885), русский дипломат, доктор маньчжурской словесности, ординарный профессор Санкт-Петербургского университета.

Поземельная собственность в Китае. Труды членов российской духовной миссии в Пекине. СПб., 1853, II, 89 и след. (C. 47, 255).

Земан (Seemann) Бертольд Карл (1825–1871), немецкий ботаник, путешественник, писатель.

Narrative of the voyage of H. M. Herald, during the years 1845–51. Lond., 1853, II, 59 (C. 112, 124, 490) (Полное название: Narrative of the voyage of H. M. S. Herald during the years 1845–51, under the command of Captain Henry Kellett… being a circumnavigation of the globe, and three cruizes to the Arctic regions in search of Sir John Franklin).

Земпер (Semper) Карл Готфрид (1832–1893), германский зоолог и путешественник.

Die Palau-Inseln. Leipz., 1873, 84, 35, 36, 65, 79, 114, 164, 321, 318 (C. 12, 107,128, 146, 185, 285, 317, 388, 426) (Полное название: Palau-Inseln im Stillen Ocean).

Die Philippinnen und ihre Bewohner. Wurzburg. 1869, 60 (C. 36).

Зибер Николай Иванович (1844–1888), русский экономист.

Община и государство в Нидерландской Индии // Отечественные Записки, 1881, III, 93, 102, 103 (C. 53–54, 362, 451, 492).

Еще о братствах (Слово, 1881 г., № 1) (C. 303, 365).

де Зурита (Zurita) Алонсо (ок. 1512 – ок. 1585), испанский юрист и историк.

Raport sur les differentes classes de chefs. 1840. p. 50–60, 55, 61 (Полное название: Rapport sur les differentes classes de chefs des la Nouvelle Espagne) (C. 78, 253).

Иванов Прокофий Алексеевич, краевед, писарь.

Юридические знаки Арх. губ. вед. 1870, 34.

Йост (Joest) Вильгельм (1852–1897), немецкий путешественник.

Zeitschr. Für Ethnologie. 1882. (C. 324).

Кайе (Kaye) Джон Вильям (1814–1876), британский военный историк, офицер, государственный служащий.

The people of India. Lond., 1868, I (C. 125). Книга написана совместно с Дж. Ф. Ватсоном.

Калинон (Calinon P.).

Annales de la propagation de la foi. Sept. 1846 (C. 133).

Каллен (Cullen) Эдвард, ирландский врач и член Королевского географического общества.

The Darian Indians. 1861 (C. 386).

Камерон (Cameron) Верни Ловетт (1844–1894), английский путешественник.

Quer durch Afrika. Leipz., 1877, I, 211 (C. 387).

Каниц (Kanitz) Феликс Филипп (1829–1904), австрийский географ и этнограф, прозванный Балканским Колумбом.

Serbien. 1868, 79 (C. 102, 195) (Полное название: Serbien: historisch-ethnographische Reisestudien aus den Jahren, 1859–1868).

Касализ (Casalis) Жан-Эжен (1812–1891), французский протестантский миссионер и этнолог.

Les Bassoutos. Paris. 1859, 176, 161–162, 163, 167 (С. 123, 187, 221, 243, 458) (Полное название: Les Bassoutos ou Vingt-trois années de séjour et d’observations au sud de l’Afrique).

Кастрен (Castren) Матиас Александр (1813–1852), российско-финский филолог, исследователь финно-угорских и самодийских языков, финского и саамского фольклора.

Reiseerinnerungen aus den Jahren 1838–1844. St. Petersburg, 1853, 286 (С. 151, 438).

Кауфманн (Kaufmann) Антон, католический миссионер.

Schilderungen aus Centralafrika. Briten und Lienz. 1862, 100 (C. 188) (Полное название: Schilderungen aus Centralafrika oder Land und Leute im odern Nilgebiete am Weissen Flusse).

Кейн (Kane) Илайша Кент (1820–1857), американский полярный исследователь, врач.

Arctic Explorations. Philadelphis. 1856 (C. 164).

Кейн (Kane) Пол (1810–1871), ирландско-канадский художник, знаменитый своими картинами с изображением коренного населения канадского Запада и других коренных американцев.

Indians of North America, Lond., 1859, 75–76 (C. 21) (Полное название: Wanderings of an artist among the Indians of North America: from Canada to Vancouver’s Island and Oregon through the Hudson’s Bay Company’s territory and back again).

Кеннан (Kennan) Джордж (1845–1924), американский журналист, путешественник, писатель, автор книг о Сибири.

Tent life in Siberia. Lond. 1871, 150 (C. 210).

Кеппель (Keppel) Генри (1809–1904), британский офицер, адмирал Королевского флота.

The Expedition to Borneo. L., 1846, I, 51; II, 156 (C. 124, 161) (Полное название: The expedition to Borneo of H. M. S. Dido for the suppression of piracy: with extracts from the journal of James Brooke, Esq., of Sarawak (now agent for the British government in Borneo)).

Indian Archipelago. 1853, II, 156 (C. 166) (Полное название: A Visit to the Indian Archipelago, in H. M. Ship Mæander).

Кистяковский Александр Федорович (1833–1885), российский юрист, доктор уголовного права, ординарный профессор Университета Св. Владимира, общественный деятель.

К вопросу о цензуре нравов народа // Записки Русского императорского географического общества по отделению этнографии, 1878 (С. 340).

Клаппертон (Clapperton) Бейн Хью (1788–1827), шотландский морской офицер и исследователь Западной и Центральной Африки.

Narrative of travels in Africa etc. Lond. 1826, 54 (C. 159, 212) (Полное название: Narrative of travels and discoveries in Northern and Central Africa, in the years 1822, 1823, and 1824, extending across the Great Desert to the Tenth Degree of Northern Latitute, and from Kouka in Bornou, to Sackatoo, the Capital of the Felatah Empire). Книга написана совместно с Д. Денемом.

Кларк (Clarke) Эдвард Даниэль (1769–1822), английский путешественник и писатель.

Travels etc. Lond., 1813, I 584 (C.143) (Целая серия книг под общим названием: Travels in various countries of Europe, Asia and Africa (1810–1823)).

Клемм (Klemm) Фридрих Густав (1802–1867), немецкий историк, путешественник.

III, 3, 337, 294, 322, 56 (C.31–32, 209, 245, 373, 437, 441, 455, 492) (скорее всего: Allgemeine Kulturgeschichte der Menschheit; Лейпциг, 1843–1852).

Ковалевский Максим Максимович (1851–1916), русский ученый, историк, юрист, социолог, общественный деятель, один из руководителей русского масонства, член I Государственной думы и Государственного совета.

Общинное землевладение. М., 1879, 164, 38, 92, 101–102, 81, 33–34, 76 (C. 53, 78, 84, 125, 150, 267, 360–361) (Полное название: Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения).

Кондамин (Condamine) Шарль Мари де ла (1701–1774), французский астроном, геодезист и путешественник.

Voyage dans l’Amérique. 1745 (C. 166).

Констан де Ребек (Constant de Rebecque) Анри-Бенжамен (1767–1830), французско-швейцарский писатель, публицист, политический деятель.

Principes de Politique. 1815, II, 254–255 (С. 466) (Полное название: Principes de politique, applicables à tous les gouvernements représentatifs et particulièrement à la constitution actuelle de la France).

Костров Николай Алексеевич (1823–1881), российский историк и этнограф, член-сотрудник Сибирского отделения Русского императорского географического общества.

Очерки юридического быта якутов // Записки Русского императорского географического общества по отделению этнографии, 1878, т. 8, 285, 288, 261, 265, 285, 266, 288 (C. 40, 89, 115, 140, 154, 163, 211).

фон Коцебу (von Kotzebue) Отто Евстафьевич (1787–1846), российский мореплаватель.

(С. 375).

Кранц (Cranz) Дэвид (1723–1777), немецкий богослов и миссионер.

Historie von Grönland. 1765, II, 201 и 159, 222, 226 (C. 16, 130, 143, 374, 386) (Полное название: Historie von Grönland enthaltend die Beschreibung des Landes und der Einwohner etc. insbesondere die Geschichte der dortigen Mission der Evangelischen Brüder zu Neu Herrnhut und Lichtenfels).

Красовский Николай Иванович, русский офицер, подполковник.

Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Ч. 1. Область сибирских киргизов. 1865, 391–392, 396, 398 (С. 140, 153, 159, 246).

Крашенинников (Kracheninnikov) Степан Петрович (1711–1755), русский ботаник, этнограф, географ, путешественник, исследователь Сибири и Камчатки.

Histoire de Kamchatka. 1767, II. 99 (C. 129) (Полное название: Histoire de Kamtschatka, des Isles Kurilski, et des contrées voisines).

Кристман (Christmann) Фридрих.

Die Inseln der Ozeanien, Sud-See. Leipz., 1873, 166, 324–5, 159, 162, 361, 220, 324, 328, 165 (C. 11, 42, 146, 224, 286, 422, 470) (Полное название: Ozeanien, die Inseln der Südsee: Ältere und neuere Erforschungsreisen im Gebiete der Inselgruppen des Stillen Ozeans. Mit besonderer Rücksicht auf Leben, Sprache und Sitten der aussterbenden Naturvölker jener Eilande [Ozeanien I: Neu-Seeland, das Großbritannien der Südsee]). Книга издана совместно с Р. Оберлендером.

Кроуфорд (Crawfurd; у Зибера: Crawfurt) Джон (1783–1868), английский востоковед и этнограф, губернатор Сингапура и посланник в Бирме.

History of the Indian Archipelago. Edinburgh, 1820, III, 45, 52, 73, 79 (C. 38, 141, 287, 343, 463) (Полное название: History of the Indian Archipelago. Containing an account of the manners, arts, languages, religions, institutions, and commerce of its inhabitants. Vol. 1–3).

Крукшенк (Cruickshank) Броди (у Зибера: Круиксганк).

Eighteen Years on the Cold Coast of Africa. 1853, 291, 233–236, 311 (C. 266, 461, 494) (Полное название: Eighteen Years on the Gold Coast of Africa; Including an Account of the Native Tribes, and Their Intercourse with Europeans).

Ксенофонт (около 430 г. до н. э. – не ранее 356 до н. э.), древнегреческий писатель, историк афинского происхождения.

Oekomicon (C. 483).

Кук (Cook) Джеймс (1728–1779), английский военный моряк, исследователь, картограф и первооткрыватель, член Королевского общества и капитан Королевских ВМС.

Bibl. Universelle des voyages. Deuxième voyage, IX, 65, 322 (C. 108, 155, 370, 398).

Bibl. Universelle des voyages. Troisième voyage, XV, 392, 65 (C. 208, 424).

де Куланж (de Coulanges) Нюма Дени Фюстель (1830–1889), французский историк.

La Cité antique. 1864, 85 (C. 106).

Кулишер Михаил Игнатьевич (1847–1919), русский публицист, этнограф, исследователь истории первобытного права.

Ростовщики и ростовщичество. Слово, 1879 (С. 213, 405).

О происхождении и развитии торговли, 1878 (С. 377).

Кэй (Kay) Стефан.

Travels and Researches in Caffraria. 1833, 172, 149 (C. 188, 244) (Полное название: Travels and Researches in Caffraria: Describing the Character, Customs, and Moral Condition of the tribe).

Кэмпбелл (Campbell) Арчибальд (1787–1821), путешественник.

Bibl. Universelle des voyages, XXIX, 361 (C. 187).

Кэмпбелл (Campbell) Сэр Джордж (1824–1892), шотландский политический деятель.

Modern India. 1853 (C. 480) (Полное название: Modern India: a sketch of the system of civil government, with some account of the natives and native institutions).

Кэтлин (Catlin) Джордж (1796–1872), американский путешественник и живописец, специализировавшийся на портретах индейцев.

North American Indians. Lond., 1876, II, 10 (C. 207) (Полное название: Illustrations of the manners, customs and condition of the North American Indians).

Лаба (Labat) Жан Батист (1663–1738), миссионер и путешественник, монах-доминиканец.

Nouveau voyage aux îles de l’Amérique. 1722, II, 84, 328, 54 (C. 122, 278, 370).

де Лавелэ (de Laveleye) Эмиль Луи Виктор (1822–1892), бельгийский ученый, экономист, социолог и публицист.

De la proprieté. 1874, 53–58 (С. 274) (Полное название: De la propriété et de ses formes primitives).

Лаволле (Lavollée) Шарль Хуберт (1823–1913)

Voyage en China. Paris. 1852, 342–343 (C. 330).

Ламонт (Lamont) Эдвард Генри.

Wild Life among the Pacific Islanders. Lond. 1867, 217–218. (C. 10).

Ламп (Lamp) Карл.

Die mexikanishe Gesellschaft // Deutsche Rundschau, Januar, 1881, 90 (C. 253).

фон Лангсдорф (von Langsdorff) Георг Генрих (1774–1852), российский исследователь, натуралист и этнограф, иностранный член-корреспондент и экстраординарный академик Петербургской академии наук.

Bemerkungen auf einer Reise um die Welt. 1812, II, 38–41 (C. 18).

Bemerkungen auf einer Reise um die Welt. 1812, I, 110, 112 (C. 107, 267).

де Ланда Кальдерон (e Landa Calderon) Диего (1524–1579), второй епископ Юкатана.

Relation des choses de Yucatán de Diego de Landa. 1864, 130, 129, 111, 135 (С. 24, 77, 139, 150, 197, 249, 357, 388).

де Лаперуз (de La Perouse) Жан-Франсуа де Гало (1741–1788), офицер военно-морского флота.

Bibl. Universelle des voyages. Voyage autour du monde. 347 (С. 207) (Полное название: Voyage autour du monde sur l’Astrolabe et la Boussole).

Латам (Latham) Роберт Гордон (1812–1888), английский этнолог и филолог.

The natural History of the Varieties of Mankind. Lond., 1850, 390–391, 168 (C. 118, 124).

Лафито (Lafitau) Жозеф-Франсуа (1681–1746), французский иезуит, основатель сравнительной антропологии.

Moeurs des sauvages americains. 1724, II, 77–78, 8–9, 1–2, 556, 303–304, 332 (C. 75, 116, 138, 156, 281, 380, 384) (Полное название: Moeurs des sauvages ameriquains comparées aux moeurs des premiers temps).

Левальян (Levaillant) Франсуа (1753–1824), французский путешественник и орнитолог.

Premier voyage dans l’interieur de l’Afrique. Paris, 1819, II, 115, 72 (C. 130, 455) (Полное название: Voyage de M. Le Vaillant dans l’Intérieur de l’Afrique par Le Cap de Bonne Espérance, dans Les années 1783, 84–85).

Ленге (Linguet) Симон Никола Анри (1736–1794), французский журналист и адвокат.

Théorie des loix civiles, ou Principes fondamentaux de la société. Londres, 1767, t. I–II (у Зибера: Ленге. Теорiя гражданскихъ законовъ (С. 5).

Леопольд (Leopold) Юстус Людвиг Гюнтер.

System der Thüringishen Landwirtschaft (С. 91).

Лессон (Lesson) Рене Примевэр (1794–1849), французский врач и натуралист.

Voyage autour du monde. Paris, 1838, II, 497, 267, 421, 42, 100 (C. 126, 145, 205, 373, 389) (Полное название: Voyage autour du monde: exécuté par ordre du roi, sur la corvette de Sa Majesté, la Coquille, pendant les années 1822, 1823, 1824, et 1825: sous le Ministère et conformément aux instructions de S. E. M. le Marquis de Clermont-Tonnerre, ministre de la marine; et publié sous les auspices de son excellence mgr le cte de Chabrol, ministre de la marine et des colonies).

Летурно (Letourneau) Шарль (1831–1902), французский этнограф-социолог, антрополог.

La Sociologie d’après l’Ethnographie. Paris, 1880 (C. 2).

Лефевр (Lefebvre) Теофил (1811–1860), французский морской офицер и путешественник.

Voyage en Abyssinie. 1845, 66 (С. 444) (Полное название: Voyage en Abyssinie: exécuté pendant les années 1839, 1840, 1841, 1842, 1843).

Ливингстон (Livengstone) Давид (1813–1873), шотландский миссионер, исследователь Африки.

Missionary Travels and Researches in South Africa. Lond., 1857, 20, 110, 103 (C. 27, 82, 217).

Zambese. 1866, 37 (Полное название: Narrative of an expedition to the Zambesi and its tributaries: and of the discovery of the Lakes Shirwa and Nyassa, 1858–1864) (C. 150, 282). Книга написана совместно с Шарлем Ливингстоном.

Explorations du Zambese. 1866, 263–264 (C. 290).

Литке (von Lütke) Фёдор Петрович (Friedrich Benjamin) (1797–1882), русский мореплаватель, географ, исследователь Арктики, генерал-адъютант, адмирал, президент Академии Наук.

Voyage autour du monde. Paris, 1863, III (C. 74) (Полное название: Voyage autour du monde: exécuté par ordre de Sa Majesté l’empereur Nicolas 1-er, sur la corvette le Séniavine, dans les années 1826, 1827, 1828 et 1829).

Лихтенштейн (Lichtenstein) Мартин Генрих Карл (1780–1857), немецкий врач, исследователь и зоолог.

Reisen im südlichen Afrika in den Jahren. 1803, 1804, 1805 und 1806. Berl., 1811, I, 375, 430; II, 317, 85, 318 (C. 28, 155, 344).

Лэйрд (Laird) Макгрегор (1808–1861), шотландский кораблестроитель и торговец.

Expedition into the Interior of Africa. Lond., 1837, I, 167 (C. 189) (Полное название: Narrative of an expedition into the interior of Africa by the River Niger in the steam-vessels Quorra and Alburkah in 1832, 1833 and 1834).

Лэнг (Lang) Гидеон Скотт (1819–1880), австралийский скотовод шотландского происхождения.

The Aborigenes of Australia. 1865, 6, 5 (C. 9, 227, 272).

Люттке (Lüttke) Мориц.

Aegyptens Neue Zeit. Leipz., 1873, 1, 118, 115 (C. 71, 382, 484) (Полное название: Aegyptens neue Zeit: ein Beitrag zur Culturgeschichte des gegenwärtigen Jahrhunderts, sowie zur Charakteristik des Orients und des Islam).

Мадья’р (Magyar) Ладисла’ус (1818–1864), венгерский путешественник.

Reisen in Süd-Afrika in den Jahren 1849–57. Pest und Leipzig, 1859, I, 304–305, 299, 214–215, 270, 284, 292 (C. 26, 39, 123, 160, 187, 281, 315, 339, 392, 454, 495) (Reisen in Süd-Afrika in den Jahren 1849 bis 1857).

Майнов Владимир Николаевич (1845–1888), российский публицист-этнограф, антрополог.

Юридический быт болгар (по Богишичу) / Записки Русского императорского географического общества, 1871, IV, 600, 580 (C. 89, 140, 195, 340).

Макклейн (Maclean) Джон (1810–1874), главный комиссар (позже лейтенант-губернатор) Британской Каффрарии.

Kaffir Laws and customs. Mount Coke. 1858, 72, 27, 149 (C. 187, 398, 455) (Полное название: A compendium of Kafir Laws and customs, including genealogical tables of Kafir chiefs and various tribal census returns).

фон Мальтцан (von Maltzan) Генрих, барон Вартенбург и Пенцлин (1826–1874), немецкий исследователь, этнограф, лингвист, путешественник и писатель.

Reise nach Südarabien etc. 1873, 96, 182 (C. 315, 481) (Полное название: Reise nach Südarabien und geographische Forschungen im und über den südwestlichsten Theil Arabiens).

Drei Jahre im Nordwesten von Afrika. Leipz., 1863, III, 108, 109, 130–131 (C. 326, 382).

Маринер (Mariner) Уильям (1791–1853), англичанин, живший в Тонге с 1806 по 1810 г.

Tonga Islands, 1817, II, 296, 80, 93 (C. 285, 424, 468) (Полное название: An Account of the Natives of the Tonga Islands, in the South Pacific Ocean).

Марион-Дюфрен (Marion du Fresne) Марк-Жозеф (1724–1772), французский мореплаватель, состоявший на службе Французской Ост-Индской компании.

d’Urville III, pièces justificatives, 66–67 (C. 108).

Маркс (Marx) Карл Генрих (1818–1883), немецкий писатель, философ, экономист, социолог.

Das Kapital. Hamburg, 1867, 335–336 (C. 369).

Марсден (Marsden) Уильям (1754–1836), английский востоковед, лингвист, нумизмат, исследователь Индонезии.

The History of Sumatra. Lond., 1874, 203 (C. 268).

фон Марциус (von Martius) Карл Фридрих Филипп (1794–1868), немецкий натуралист, ботаник и этнограф.

Von dem Rechtszustande unter den Einwohnern Brasiliens, Münch, 1832, 18, 33, 40, 55, 53, 44, 45, 16, 23, 24–25 (Полное название: Von dem Rechtszustande unter den Ureinwohnern Brasiliens: eine Abhandlung) (C. 81, 121, 175, 240, 280, 343, 374, 381, 384, 435, 490).

Reise in Brasilien. Münch. 1823, I, 389 (C. 130) (Полное название: Reise in Brasilien: auf Befehl Sr. Majestät Maximilian Joseph I. Königs von Baiern in den Jahren 1817 bis 1820 gemacht und beschrieben). Книга написана совместно с И. Б. Р. фон Спиксом.

Маршан Этьен, капитан французского торгового флота.

Bibl. Universelle des voyages. Vol. XV, 407, 423, 419 (C. 108, 144, 156, 205, 341, 372).

Матвеев Павел Александрович (1844–?), исследователь обычного права, советник дирекции правосудия в Восточной Румелии.

Очерки народного юридического быта Самарской губернии // Записки Русского императорского географического общества по отделению этнографии. 1878, VIII, 16, 21 (С. 89, 197, 279).

Медоуз (Meadows) Джеймс Джозеф (1835–1914), протестантский миссионер в Китае.

Land Tenure in China (Trans of the Chin Branch…) (C. 272).

фон Мейендорф (von Meyendorff) Егор Казимирович (Georg Wolter Konrad) (1795–1863), русский ученый-натуралист и топограф, действительный тайный советник, лифляндский ландрат.

Voyage d’Orenburg à Boukhara etc. Paris, 1826, 46, 251 (C. 62, 439) (Полное название: Voyage d’Orenbourg à Boukhara fait en 1820, à travers les steppes qui s’étendent à l’est de la mer d’Aral et au-delà de l’ancien Jaxartes).

Мейер Лев Лаврентьевич (1831–1903), офицер Генерального штаба, топограф, этнограф, историк Казахстана.

Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Киргизская степь Оренбургского ведомства. СПб., 1865, 246–247, 253–257 (C. 63, 211).

Миклухо-Маклай Николай Николаевич (1846–1888), русский этнограф, антрополог, биолог и путешественник.

Ethnologische Excursionen // Natuurkundig tijdschrift voor Nederlandsch Indië. 1876, XXXVI, 298 (C. 341) (Полное название: Ethnologische Excursionen in der Malayischen Halbinsel).

Мишье (Michie) Александр (1833–1902), английский торговец, корреспондент газеты The Times в Китае.

The Siberian Overland route. Lond., 1864, 193, 177–183, 108–109 (C. 6, 33, 163). (Полное название: The Siberian overland route from Peking to Petersburg, through the deserts and steppes of Mongolia, Tartary, etc.).

Монрад (Monrad) Дитлев Готгард (1811–1887), датский политический деятель и публицист, епископ.

Das alte Neuseeland. 1871, 29, 31, 39 (C. 203, 213) (Подлинное название: Das alte Neuseeland).

Морган (Morgan) Льюис Генри (1818–1881), американский ученый, этнограф, социолог, историк.

Ancient Society. New York, 1877, 535, 343 (C. 81, 120, 282, 292, 353, 433 (в тексте)) (Полное название: Ancient Society; or, Researches in the Lines of Human Progress from Savagery through Barbarism to Civilization).

Моренхаут (Moerenhout) Жак-Антуан (1796–1879), бельгийский торговец, дипломат, путешественник, писатель.

Voyages aux îles du Grand Océan. 1837, II, 205, 69, 78, 11, 56, 4 (C. 10, 108, 174, 229, 340, 419).

Моффат (Moffat) Роберт (1795–1883), шотландский миссионер в Южной Африке, создатель письменности на языке сетсвана.

Книга не указана, 312–314 (C. 452).

Мунго (Mungo) Парк (1771–1806), шотландский исследователь Центральной Африки.

Voyage dans l’intérieur de l’Afrique, fait en 1795, 96 et 97. Paris, 1799, VIII, 5 (C. 143, 212, 244, 460, 493).

Мунцингер (Munzinger) Вернер (1832–1875), швейцарский лингвист, путешественник, колониальный чиновник на английской и французской службе.

Ostafrikanische Studien. Schaffhausen, 1864, 481–482, 483, 318 (c. 83, 189, 245, 272).

Муо (Mouhot) Анри (1826–1861), французский естествоиспытатель и путешественник.

Travels in the Central Parts of Indo-China. 1864, I, 263, 249 (C. 29, 166) (Полное название: Travels in the central parts of Indo-China (Siam), Cambodia, and Laos: during the years 1858, 1859, and 1860).

Мур (Moor) Джон Генри.

Notices of the Indian Archipelago. Singapoore, 1837, 2 (C.124) (Полное название: Notices of the Indian Archipelago, and adjacent countries: being a collection of papers relating to Borneo, Celebes, Bali, Java, Sumatra, Nias, the Philippine Islands, Sulus, Siam, Cochin China, Malayan Peninsula, etc).

Мустерс (Musters) Джордж Чаворт (1841–1879), британский путешественник, командующий Британским Королевским флотом.

At Home with the Patagonians. Lond., 1871, 71, 184 (C. 24, 174, 436) (Полное название: At Home with the Patagonians. A Year’s Wanderings over Untrodden Ground from the Straits of Magellan to the Rio Negro).

Мэйн (Maine) Генри Джеймс Самнер (1822–1888), известный английский юрист, антрополог, историк и социолог права.

The Decay of Feudal Property in France and England // Fortnightly Review, 1877, XXVII, 468–469 (С. 93).

Lectures on the early history of institutions, Lond., 1875, 6–7, 108, 113, 140, 208–209 (С. 97, 193, 355, 398, 425).

Мюллер (Müller) Фридрих Максимилиан (1823–1900), немецкий и английский филолог, специалист по общему языкознанию, индологии, мифологии.

Essais sur la mythologie comparéе. Paris, 1873 (C. 349 * Отсутствует подстрочная ссылка, 472) (Полное название: Essais sur la mythologie comparée: les traditions et les coutumes).

Мясковский (Miaskowski) Август (1838–1899), российский и немецкий экономист и статистик.

Die schweizerische Allmend. Leipz., 1879, 18–19.

Нахтигаль (Nachtigall) Густав (1834–1885), германский государственный деятель, ученый, путешественник, исследователь Центральной Африки.

Sahara und Sudan. Berl., 1879, I, 440 (C. 482) (Полное название: Sahărâ und Sûdân: Ergebnisse sechsjähriger Reisen in Afrika).

Оберлендер (Oberlander) Ричард.

Die Inseln der Ozeanien, Südsee. Leipz., 1873, 166, 324–325, 159, 162, 361, 220, 324, 328, 165 (C. 11, 42, 146, 224, 286, 422, 470) (Полное название: Ozeanien, die Inseln der Südsee: Ältere und neuere Erforschungsreisen im Gebiete der Inselgruppen des Stillen Ozeans: mit besonderer Rücksicht auf Leben, Sprache und Sitten der aussterbenden Naturvölker jener Еilande [Ozeanien II: Die Inselwelt des Stillen Ozeans in Melanesien, Polynesien und Mikronesien] 1873). Издана совместно с Ф. Кристманом.

Олдфилд (Oldfield) Август Фредерик (1820–1887), английский ботаник и зоолог.

The Aborigenes of Australia, 272, 271, 256 (C. 9, 127, 413) (Полное название: On the Aborigines of Australia. 1865).

д’Орбиньи’ (D’Orbigny) Альсид Шарль Виктор Мария Дессалин (1802–1857), французский натуралист, путешественник.

L’Homme américain. Paris, 1839, I, 190, 209, 226 (C. 122, 157, 311, 433) (Полное название: L’homme américain de l’Amérique Méridionale considéré sous ses rapports physiologiques et moraux).

Орлов Василий Иванович (1848–1885), российский статистик.

Сборник статистических сведений по Московской губернии (С. 270).

(Полное название: Сборник статистических сведений по Московской губернии. Отдел хозяйственной статистики. Т. 4, вып. 1: Крестьянское хозяйство. Формы крестьянского землевладения в Московской губернии).

Отт (Ott) М. (1814–1903), французский юрист, историк и журналист.

Traité d’économie sociale 1851, 211–213 (C. 132) (Полное название: Traité d’économie sociale: ou, L’économie politique, coordonnée au point de vue du progrès).

Паллас (Pallace) Петер Симон (1741–1811), немецкий ученый-энциклопедист, естествоиспытатель и путешественник на русской службе.

Voyage en différentes province de l’empire de Russie. 1788, I, 256 (C. 438) (Полное название: Voyage de M. P. S. Pallas, en différentes provinces de l’Empire de Russie, et dans l’Asie Septentrionale; Traduits de l’Allemand, Par M. Gauthier De La Peyronie, Commis des Affaires Etrangères).

Перри (Perry) Мэттью Кэлбрейт (1794–1858), военный и политический деятель.

The Expedition (american) to the China Seas and Japan. Washington, 1856, 311 (C. 50) (Полное название: Narrative of the Expedition of an American Squadron to the China Seas and Japan performed in the years 1852, 1853 and 1854, under the command of Commodore M. C. Perry). Книга написана Ф. Л. Хоксом по материалам писем и журналов М. К. Перри и под его редакцией.

Перро (Perrot) Николас (1644–1717), французский исследователь, торговец пушниной и дипломат.

Mémoire sur les moeurs des sauvages de l’Amérique septentrionale. Paris, 1864, 60–61, 70–71, 175, 73, 22–23 (C. 22, 129, 163, 207, 288).

Петерик (Petherick) Джон (1813–1882), валлийский натуралист и путешественник в Центральную и Восточную Африку, горный инженер.

Egypt, the Soudan and Central Africa. Lond., 1861, 167, 247, 395, 167 (С. 82, 160).

Петрусевич, Николай Григорьевич (? – 23 декабря 1880), русский генерал, участник Среднеазиатских походов.

Записки Кавказского отдела И. Р. геогр. общества. (C. 62) * статья и номер не указаны.

Пёппиг (Poeppig) Эдуард Фридрих (1798–1868), немецкий зоолог, ботаник, исследователь Южной Америки.

Reise in Chile, Peru und auf d. Amazonenstrom etc. 1835, I, 113. (C. 46) (Полное название: Reise in Chile, Peru und auf dem Amazonenstrom während der Jahre 1827–1832).

фон Пирх (von Pirch) Отто Фердинанд Дубислав (1799–1832), прусский капитан, писатель, путешественник.

Caragoli. Ungarn, Militärgrenze, Slawonien, Croatien. Berl., 1832, I, 222 (Ссылка дана без указания автора).

Плат (Plath) Иоганн Генрих (1802–1874), немецкий историк, синолог, филолог, библиотекарь.

Die Beschäftigungen der alten Chinesen. München, 1869, 7, 12, 17, 33 (C. 47, 84) (Полное название: Die Beschäftigungen der alten Chinesen: Ackerbau, Viehzucht, Jagd, Fischfang, Industrie, Handel).

Gesetz und Recht im alten China. Abhandl. Der Akademie der Wissenschaften (Bauer.) X Bd. III Abteilung, 704 (C. 47, 254).

Платон (428 или 427 до н. э. – 348 или 347 до н. э.), древнегреческий философ.

Respublica, liber V (C. 483).

Ле Пле (Le Play) Пьер Гийом Фредерик (1806–1882), французский мыслитель, социолог, политический деятель, экономист, горный инженер, профессор.

Les Ouvriers Européens, 1855 18–19, 49–50 (C. 192) (Полное название: Les ouvriers européens: études sur les travaux, la vie domestique et la condition morale des populations ouvrières de l’Europe, précédées d’un exposé de la méthode d’observation).

Полак (Polak) Джейкоб Эдуард (1818–1891), австрийский врач, преподаватель первого модернизированного учебного заведения в Иране.

Persien. Das Land und seiner Bewohner. 1865, II, 115, 123. (C. 59, 267) (Полное название: Persien. Das Land und seine Bewohner: Ethnographische Schilderungen).

Полак (Polack) Джоэль Самуэль (1807–1882), американский бизнесмен, писатель.

Manners and Customs of the New Zealanders. 1840, I, 201, 106, 23, 36, 52 (C. 10, 74, 415, 417, 489) (Полное название: Mannners and customs of the New Zealanders: with notes corroborative of their habits, usages, etc., and remarks to intending emigrants, with numerous cuts drawn on wood).

Полонский Александр Семёнович (XIX век), российский медик, историк.

Курилы // Записки Русского географического общества по отделу этнографии, 1878, VIII, 266 (С. 163).

де Пон (de Pons) Франсуа Раймонд Жозеф (1751–1812), французский путешественник.

Voyage à la partie orientale de la terre ferme. Paris, 1806, I, 294, 301 (C. 25, 157, 278) (Полное название: Voyage à la partie orientale de la Terre-Ferme, dans l’Amérique Méridionale: fait pendant les années 1801, 1802, 1803 et 1804: contenant la description de la capitainerie générale de Carácas, composée des provinces de Vénézuéla).

Прескотт (Prescott) Уильям Хиклинг (1796–1859), американский историк, автор фундаментальных работ по истории Испании XV–XVI вв. и испанского завоевания Мексики и Перу.

History of the Conquest of Mexico. Lond., 1878, 65, 18 (C. 45, 490).

History of the Conquest of Peru. Philad. 1874, 53–54, 50, 58 (C. 78, 246,?388, 485).

Пржевальский Николай Михайлович (1839–1888), русский путешественник и натуралист.

Монголия и страна тангутов. 1876, 264–265 (С. 158).

Пройар (Proyart) Льевен-Бонавентюр (1743–1808), французский католик, аббат, церковный историк.

Histoire de Loango, Kokongo et autres royaumes de l’afrique 1776.73, 119 (C. 142, 453) (Полное название: Histoire de Loango, Kakongo, et autres royaumes d’Afrique; rédigée d’après les mémoires des préfets apostoliques de la mission françoise).

Пуссельги (Poussielgue) Ахилл (1829–1869).

Voyage en Chine et en Mongolie. Paris, 1866, 243 (C. 488).

Райт (Wright) Джордж Невэнхем (ок. 1794–1877), ирландский писатель, священнослужитель англиканской церкви.

The Chinese Empire illustrated. 1858, II, 21. (C. 52) (Полное название: The Chinese empire, illustrated: being a series of views from original sketches, displaying the scenery, architecture, social habits, etc., of that ancient and exclusive nation). Книга написана совместно с Т. Алломом.

Ранке (Ranke) Иоганн (1836–1916), немецкий физиолог и антрополог, профессор Мюнхенского университета.

Grundzüge der Physiologie des Menschen. Leipz., 1872, 164–165 (C. 220) (Полное название: Grundzüge der Physiologie des Menschen mit Rücksicht auf die Gesundheitspflege: für das praktisce Bedürfniss der Ärzte und Studierenden zum Selbststudium).

Раффлз (Raffles) Томас Стэмфорд Бингли (1781–1826), британский колониальный администратор, основатель современного Сингапура.

The History of Java. 1817, 135 (C. 267).

Рид (Read) Уильям Уинвуд (1838–1875), британский философ и антрополог, исследователь Африки.

Savage Africa. Lond., 1863, 547 (C. 315).

Ринк (Rink) Генрих Иоганн (1819–1893), датский путешественник.

Tales and Traditions of the Eskimo. 1875, 7–8, 29, 9 (C. 112, 129, 177, 385) (Полное название: Tales and traditions of the Eskimo, with a sketch of their habits, religion, language and other peculiarities).

Роджерс (Rodgers) Вудс (1671–1732), английский капитан, капер, а затем первый королевский губернатор Великобритании на Багамских островах.

Bibl. Universelle des voyages. II, 21 (C. 174).

Розен, Андрей Евгеньевич (1799–1884), декабрист.

Записки барона А. Е. Розена // Отеч. Записки, 1876, 17–18 (С. 89).

Рольфс (Rohlfs) Герхард (1831–1896), немецкий путешественник.

Land und Volk in Afrika. Bremen, 1870, 102 (C. 482) (Полное название: Land und Volk in Afrika: Berichte aus den Jahren 1865–1870).

Росс (Ross) Джеймс Кларк (1800–1862), британский военный моряк, исследователь полярных районов, член Королевского географического общества.

Bibl. Universelle des voyages. 133 (C. 209, 343).

де Роша (De Rochas) Виктор Анри (1830–1878), французский врач, принимавший участие в экспедициях в Новую Каледонию.

La Nouvelle Calédonie. Paris. 1882, 169, 252, 248–250, 259, 205, 248 (С. 35, 127, 144, 167, 203, 205, 276, 384).

де Рошфор (de Rochefort) Шарль (1605–1683), французский писатель и пастор.

Histoire naturelle des îles Antilles de l’Amérique. Rotterd. 1658, 403, 404, 454 (C. 158, 219, 370, 434) (Полное название: Histoire naturelle et morale des îles Antilles de l’Amérique).

Ружейрон (Rougeyron) Пьер (1817–1902), французский миссионер, марист.

Mission de la Nouvelle Calédonie (Annales de la Prop. de la Foi, XIII, 1846) 406 (C. 136, 206).

Рюппель (Rüppell) Вильгельм Петер Эдуард Симон (1794–1884), немецкий зоолог и ботаник.

Reisen in Nubien, Kordofan und petr. Arabien. Frankf., 1829, 146, 42 (C. 29, 160) (Полное название: Reisen in Nubien, Kordofan und dem petraischen Arabien vorzüglich in geographisch-statistischer Hinsicht).

Рябинин Александр Дмитриевич (1833–1879), подполковник Генерального штаба, писатель.

Уральское казачье войско Ч. 1, 1866 (Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба) *сноска на с. 15–17.

Сарычев Гавриил (Гаврила) Андреевич (1763–1831), русский полярный исследователь, гидрограф, государственный деятель, основоположник полярной археологии.

1-er Theil, 180, 181, 129, 125 (C. 139, 158, 164, 176) (Вероятно, речь идет о книге: Reise durch den Nordostteil Sibiriens, das Eismeer und den Östlichen Ozean).

де Сент-Илер (de Saint-Hilaire) Огюстен Франсуа Сезар Прувансаль (1779–1853), французский путешественник и ботаник.

Voyage au Brésil. Paris, 1830, III Partie, I, 1848. 16, 17.

Симпсон (Simpson) Томас (1808–1840), арктический исследователь.

Narrative of the Discoveries in the North Coast of America. Lond., 1843, 74 (C. 149, 162) (Полное название: Narrative of the discoveries on the north coast of America: effected by the officers of the Hudson’s Bay Company during the years 1836–39).

Скуайер (Squier) Эфраим Джордж (1821–1888, американский археолог, дипломат, исследователь доколумбовых культур Нового Света.

The States of Сentral America. New York, 1858, Ch. XII, 226 и след. (C. 120).

Der Centralamerik. Staat Nicaragua. Leipz., 1854, 497, 504 (C. 312, 408).

Скулкрафт (Scoolcraft) Генри Роу (1793–1864), американский географ, геолог и этнограф, исследователь культуры американских индейцев.

Part II. 63, 193 (C. 116, 174) * Вероятно: The Indian Tribes of the United States: Their History, Antiquities, Customs, Religion, Arts, Language, Traditions, Oral Legends, and Myths (2 volumes). 1884.

Сноу (Snow) Уильям Паркер (1817–1895), моряк, писатель, исследователь Арктики.

A two Year’s cruise off Tierra del Fuego. Lond., 1857, I, 347 (C. 371) (Полное название: A Two Year’s Cruise off Tierra del Fuego, the Falkland Islands, Patagonia and in the River Plate. A Narrative of Life in the Southern Seas).

Советов Александр Васильевич (1826–1901), русский ученый-агроном, почвовед, профессор.

О системах земледелия. 1867 (C. 39).

Соколовский Павел Александрович (1847–1906), экономист, историк, библиограф.

Экономическiй бытъ, СПб., 1872. Ссылка на статью Щапова. 104–110; там же, с. 101–103, 87, 92, 90, 86, 213 (С. 16, 113, 130, 139б, 152, 245, 274, 405, 443) (Полное название: Экономический быт земледельческого населения России и колонизация юговосточных степей пред крепостным правом).

Спенсер (Spencer) Герберт (1820–1903), английский философ и социолог.

Descriptive Sociology etc. Tabl. XLI (C. 125, 444).

Спик (Speke) Джон Хеннинг (1827–1864), офицер британской индийской армии, исследователь Африки.

Les Sources du Nil. Paris, 1865, 14–16, 331, 344, 10–11 (C. 159, 169, 343, 380, 458) (Полное название: Les sources du Nil: journal de voyage du capitaine John Hanning Speke).

фон Спикс (von Spix) Иоганн Баптист Риттер (1781–1826), немецкий естествоиспытатель, путешественник.

Reise in Brasilien. Münch., 1823, I, 389 (C. 130) (Полное название: Reise in Brasilien auf Befehl Sr. Majestät Maximilian Joseph I. König von Baiern in den Jahren 1817–1820 gemacht und beschrieben). Книга написана совместно с К. Ф. Ф. фон Марциусом.

Спрот (Sproat) Гилберт Малколм (1834–1913), канадский бизнесмен, писатель.

Scenes and Studies of savage life. Lond., 1868, III, 79–80 (C. 148, 184, 238).

Спрэй (Spry) Уильям Джеймс Джозеф (?–1906).

Die Expedition des Challenger. Leipz., 1877, 170, 230 (C. 372, 463). (Полное название: Die Expedition des Challenger. Eine wissenschaftliche Reise um die Welt, die erste in großartigem Maßstabe ausgeführte Erforschung der Tiefen der Oceane in populärer Darstellung).

фон Стефан (von Stephan) Генрих (1831–1897), генеральный директор почты Северогерманского союза, статс-секретарь Имперского почтового управления Германии.

Das heutige Aegypten. Leipz., 1872, 19 и сл., 15, 130 (C. 67, 69, 260) (Полное название: Das heutige Aegypten: Ein Abriss seiner physischen, politischen, wirtschaftlichen und Kultur-Zustände, etc.).

Сурей (Soury) Жюль Август (1842–1915), исследователь нейропсихологии, профессор. Известен своими антисемитскими идеями.

La Bible et l’archéologie. Revue des deux Mondes. 1872, 599–602 (C. 335) (Полное название: La Bible d’après les dernières découvertes archéologiques en Orient).

Тайлор (Tylor) Эдвард Бёрнетт (1832–1917), английский этнолог, культуролог, исследователь религиозных обрядов и церемоний.

Anahuac or Mexico and the Mexicans, ancient and modern. Lond., 156 и след. (C. 43).

Die Anfange der Cultur. 1873, II, 334–338 (C. 409).

Теннер (Tanner) Джон (1780–1847), американский мемуарист, похищенный индейцами в детском возрасте и воспитанный ими.

Memoires de John Tanner: Ou Trente Annees Dans Les Deserts de L’Amérique Du Nord. Paris, 1835, I, 62, 160, 28, 40, 56 (C. 129, 139, 288).

Теннент (Tennent) Джеймс Эмерсон (1804–1869), британский политик и путешественник.

Ceylon. Lond., 1859, I, 421 (C. 54).

Тернер (Turner) Джордж (1817–1891), британский миссионер и антрополог, который провел девятнадцать лет в Полинезии.

Nineteen years in Polynesia. Lond., 1861, 256, 262, 258, 280, 284 (C. 109, 137, 145, 237).

Тертре (du Tertre) Жан-Батист (1610–1687), французский ботаник, миссионер.

Histoire générale des Antilles. Paris, 1667, II, 382, 383, 380 (C. 122, 150, 157, 370) (Полное название: Histoire générale des Antilles habitées par les François (4 volumes)).

Тиле (Tiele) Корнелис Петер (1830–1902), голландский ученый-теолог, историк религии, священник, ориенталист.

Vergelijkende geschiedenis van de egyptische en mesopotamische Godsdiensten. Amster., 1872, Eerste Deel. 466–467 (C. 335).

Томпсон (Thompson) Джордж, торговец, путешественник.

Voyage dans l’Afrique meridionale etc. (1823–4).

Bibl. Universelle des voyages. XXIX. 178 (C. 165).

Томсон (Thomson) Артур Сондерс (1816–1860), военный врач.

The story of New Zealand. Lond., 1859, I, 94, 96, 104 (C. 168, 184, 202, 416).

Тютрюмов Игорь Матвеевич (1855–1943), русский юрист-цивилист, сенатор, член Государственного совета, профессор Тартуского университета.

Крестьянское наследственное право // Слово, 1881, № 1 и 2 (С. 199, 292).

Уилкинсон (Wilkinson) Джон Гарднер (1797–1875), британский археолог, египтолог.

Manners and Customs of Ancient Egyptians. Lond., 1878, II, 363, 331, 178 (C. 68, 262, 381).

Уилсон (Wilson).

Indian tribes 286–287 (C. 116).

Уильямс (Williams) Томас (1815–1891), английский миссионер.

Fiji and the Fijians. Lond., 1870, 73, 33 (C. 109, 145).

Уимпер (Whymper) Фредерик (1838–1901), британский художник, путешественник, исследователь.

Voyages et aventures dans l’Alaska. Paris, 1871. 346, 83–84 (C. 152, 158) (Полное название: Voyages et Aventures dans l’Alaska (Ancienne Amérique Russe): Ouvrage traduit de l’anglais avec l’autorisation de l’auteur).

Уинтерботтом (Winterbottom) Томас Мастерман (1766–1859), английский врач, филантроп и аболиционист.

Native Africans of Sierra-Leone; нем. изд. 1803, 66, 76, 117, 275, 170, 75, 230, 165 (C. 38, 83, 123, 141, 194, 223, 376, 456). (Полное название: An account of the native Africans in the neighbourhood of Sierra Leone, to which is added an account of the present state of medicine among them).

Уоллес (Wallace) Альфред Рассел (1823–1913), британский натуралист, путешественник, географ, биолог и антрополог.

Малайский архипелаг. 1872, 488 (C. 166) (Полное название: Малайский архипелаг: страна орангутана и райской птицы).

Уэдделл (Weddell) Джеймс (1787–1834), британский мореплаватель, промысловик, один из первых исследователей Антарктики.

Bibl. Universelle des voyages. XXI, 277 (C. 150).

Уэст (West) Томас.

Ten Years in South-Central Polinesia. Lond., 1865, 119, 269, 262 (C. 11, 146, 235) (Полное название: Ten years in South-central Polynesia: being reminiscences of a personal mission to the Friendly Islands and their dependencies).

Ферриер (Ferrier) Джозеф Пьер (1811–1886), французский солдат, картограф, писатель и путешественник.

Voyage en Perse. 1860, 110 (C. 61) (Полное название: Voyages en Perse dans l’Afghanistan le Beloutchistan et le Turkestan. T. 1–2).

Филип (Philip) Джон (1775–1851), миссионер в Южной Африке.

Researches in South Africa, Lond., 1827, I, 6–7, 17, 131, 132 (C. 123, 130, 186, 222, 394, 456) (Полное название: Researches in South Africa, illustrating the civil, moral and religious condition of the Native Tribes (2 vols)).

Финш (Finsch) Отто (1839–1917), немецкий этнолог, орнитолог и путешественник-исследователь.

Ueber die Bewohner von Ponapé (C. 323).

Флеминг (Fleming) Францис.

Kaffraria, and its Inhabitants. 1854, 94 (C. 187).

Форстер (Forster) Георг (1754–1794), немецкий писатель и политический деятель.

A voyage round the world. 1877, I, 344–345, 365 (C. 205, 414).

Форчун (или Фортьюн (Fortune) Роберт (1812–1880), англо-шотландский ботаник, садовник и писатель.

The Tea districts of China and India. 1853, I, 229 (C. 49) (Полное название: Two visits to the tea countries of China and the British tea plantations in the Himalaya).

Хаггенмахер (Haggenmacher).

Reise im Somali-Lande. Gotha, 1876, 31 (C. 483* отсутствует подстрочная сноска).

Хантер (Hunter (у Зибера: Гёнтеръ) Сэр Уильям Уилсон (1840–1900), шотландский историк, статистик, компилятор и член Индийской гражданской службы, который позднее стал вице-президентом Королевского азиатского общества.

Annals of rural Bengal. Orissa. Vol. II. Lond., 1872, 181, 202 (C. 52, 476).

Relation des Iles Pelew. 1788, 303 (C. 237).

Хелмс (Helms) Хенрик.

Island und die Isländer. Leipz., 1869, 11, 90–91 (С. 140, 176) (Полное название: Island und die Isländer: eine Skizze aus dem Lande der Wunder und Sagen).

Хокин (Hockin (у Зибера: Hodkin) Джон.

Bericht von den Neuesten Reisen nach den Pelew-Inseln. 1805, Sprengel’s Biblioth. XXIII, 31, 208 (C. 107, 206) (Полное название: Bericht von den neuesten Reisen nach den Pelew-Inseln, besonders des Kapt. M’Cluers und seiner Gefährten: als Nachtrag zu Keate’s Nachricht von den Pelew-Inseln).

Хокс (Hawks) Фрэнсис Листер (1798–1866), американский священник епископальной церкви и политический деятель в Северной Каролине.

The Expedition (american) to the China Seas and Japan. Washington, 1856, 311 (C.50) (Полное название: Narrative of the Expedition of an American Squadron to the China Seas and Japan performed in the years 1852, 1853 and 1854, under the command of Commodore M. C. Perry). Книга написана Ф. Л. Хоксом по материалам писем и журналов М. К. Перри и под его редакцией.

Холландер (Hollander) Ян Якоб.

Handleiding bij de beoefening der Land- en Volkenkunde van Nederl. Oost-Indië. Breda. 1874, 685, 147 (C. 267, 281, 358, 382, 406).

фон Хохштеттер (von Hochstetter (у Зибера: Гохштеттеръ)) Кристиан Готлиб Фердинанд (1829–1884), австрийский географ и геолог, составивший первую геологическую карту Новой Зеландии.

Neu-Seeland etc. Statg., 1867, 212, 486 (C. 72, 232).

Цицерон Марк Туллий (106 до н. э. – 43 до н. э.), древнеримский политический деятель, оратор и философ

(C. 483).

Чубинский Павел Платонович (1839–1884), украинский этнограф, историк, географ, полярный исследователь Русского Севера.

Очерк народных юридических обычаев и понятий в Малороссии // Записки Императорского Русского географического общества по отделению этнографии. 1869, 681, 701 (С. 89, 196, 271, 279).

фон Чуди (Tschudi) Иоганн Якоб (1818–1889), швейцарский натуралист, исследователь и дипломат.

Reisen durch Südamerika. Leipz., 1866, II, 284 (C. 156, 434).

дю Шайю (Chaillu) Поль Беллони (1831 или 1835–1903), американский путешественник, исследователь Африки, этнограф, зоолог и писатель французского происхождения.

Voyages et aventures dans l’Afrique équatoriale. Paris, 1863, 11–12 (C. 268, 394).

де Шарлевуа (de Charlevoix) Пьер Франсуа Ксавье (1682–1761), французский священник-иезуит, путешественник и историк.

History etc. of New France. 1856, I, 126 (C. 324) (Полное название: History and General Description of New France).

Швейнфурт (Schweinfurth) Георг Август (1836–1925), балтийский немец, путешественник и первооткрыватель, исследователь новых земель на африканском континенте.

Im Herzen von Afrika. Leipz., 1872, 64, 105, 238, 95 (C. 170, 391, 458, 493).

фон Шерцер (von Scherzer) Карл (1821–1903), австрийский дипломат и путешественник.

Aus Dem Natur- Und Völkerleben Im Tropischen Amerika. Leipz., 1864, 368 (C. 499).

Шлегель (Schlegel) Густав (1840–1903), голландский синолог и натуралист.

Roman Chinois, traduit par Schlegel, Preface X–XII (C. 331).

Шомбургк (Schomburgk) Мориц Ричард (1811–1891), немецкий путешественник, ботаник, куратор Ботанического сада Аделаиды.

Reisen in British Guiana. Leipz., 1847, II, 237 (С. 81).

Reisen in British Guiana. Leipz., 1843, I, 424 (C. 157).

Шортт (Shortt) Джон, английский врач.

On the Wild Tribes of Southern India // Transactions of the Ethnological Society of London, 1869, Vol. 7. 194 (C. 281).

Шоу (Shaw) Роберт Баркли (1839–1879), британский исследователь, дипломат.

Visits to high Tartary etc. Lond., 1871, 156 (C. 61) (Полное название: Visits to High Tartary, Yârkand, and Kâshgar (Formerly Chinese Tartary): And Return Journey Over the Karakoram Pass).

Эйр (Eyre) Эдвард Джон (1815–1901), английский исследователь Австралии, губернатор Ямайки.

Journals of Expeditions of Discovery into Central-Australia etc. Lond., 1845, II, 254, 266, 385, 296, 320 (C. 7–8, 143, 225, 315, 340, 412) (Полное название: Journals of Expeditions of Discovery into Central Australia, and overland from Adelaide to King George’s Sound, in the years 1840–1).

Journals of Expeditions of Discovery into Central-Australia etc. Lond., 1845, I, 300–301, 218, 385 (C. 41, 126, 143).

Экардт (Eckardt).

Religiöse Anschauungen und soziale Einrichtungen auf den Banks-Inseln (C. 427).

Эллис (Ellis) Уильям (1794–1872), английский миссионер, путешественник, писатель.

History of Madagascar. 1838, I, 290, 365–366 (C. 5, 146, 399).

Polynesian Researches, 1837, III, 116 (C. 230).

Эльфинстон (Elphinstone) Маунтстюарт (1779–1859), шотландский государственный чиновник и историк, взаимодействовавший с правительством Британской Индии.

An Account of the Kingdom of Caubul etc. Lond., 1839, II, 304–310, 237, 211, 217, 29 (C. 30, 143, 362–363, 442, 481) (Полное название: An account of the kingdom of Caubul, and its dependencies in Persia, Tartary, and India: comprising a view of the Afghaun nation, and a history of the Dooraunee monarchy).

Cabul. Etc. Lond. 1839, I, 396 (C.57).

History of India. Lond., 1865, 72, 68 (C. 84, 446–447).

Эрл (Earl) Джордж Виндзор (1813–1865), английский мореплаватель и автор работ об Индийском архипелаге.

The Native Races of the Indian Archipelago. Papuans. Lond., 1853 (C. 12).

Эрскин (Erskine) Джон Эльфинстон (1806–1887), офицер Королевского флота и либеральный политик, который заседал в палате общин с 1868 по 1874 г.

Journal of the Western Pacific. Lond., 1853, 158 (C. 489) (Полное название: Journal of a cruise among the islands of the western Pacific).

Этцель (Etzel) Антон фон (1821–1870), немецкий географ.

Grönland. Stuttgart, 1860, 339 (C. 209) (Полное название: Grönland: geographisch und statistisch beschrieben).

д’Юрвиль (d’Urville) Жюль Себастьен Сезар Дюмон (1790–1842), французский путешественник, мореплаватель, океанограф, офицер военного флота, ученый.

Voyage d’Astrolabe. Paris, 1830, I, 469 (C. 155) (Полное название: Voyage de la corvette l’Astrolabe éxécuté par ordre du roi, pendant les années 1826–1827–1828–1829).

Ягор (Jagor) Андреас Федор (1816–1900), немецкий этнолог, естествоиспытатель и исследователь.

Reisen in den Philippinen. Berl., 1873, 125, 129, 233 (C. 272, 280, 313, 405).

Ядринцев Николай Михайлович (1842–1894), сибирский публицист, писатель и общественный деятель, исследователь Сибири и Центральной Азии.

Нужды и условия жизни рабочего населения Сибири // Отечественные записки. 217 (С. 397) (Полное описание: Нужды и условия жизни рабочего населения Сибири: (исследование о сибирской кабале, монополии и мироедстве) // Отечественные записки, 1876, т. 229, № 12. От. II. С. 210–247).

Список литературы

Автономов В. С. (2015). Самая значительная перемена в истории экономической науки: возвращаясь к осмыслению маржиналистской революции // Истоки: качественные сдвиги в экономической реальности и экономической науке / под ред. В. С. Автономова, О. И. Ананьина, Д. И. Мельника и др. М.: Изд. дом Высшей школы экономики.

Агамбен Дж. (2011). Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь. М.: Изд-во «Европа».

Агамбен Дж. (2011). Homo sacer. Чрезвычайное положение. М.: Изд-во «Европа».

Агамбен Дж. (2012). Что такое диспозитив? // Агамбен Дж. Что современно? Киев: Дух i лiтера.

Агамбен Дж. (2015). Средства без цели. Заметки о политике. М.: Гилея.

Агамбен Дж. (2018). Царство и слава. К теологической генеалогии экономики и управления. М.; СПб.: Изд-во института Гайдара; Факультет свободных искусств и наук СПбГУ.

Аллиссон Ф. (2016). Н. И. Зибер – влиятельный ученый-одиночка // Terra Economicus. Т. 14. № 4. С. 84–91.

Аристотель (1997). Никомахова этика // Философы Греции / пер. с греч. М.: ЭКСМО-Пресс.

Афанасьев В. С. (1988). Давид Рикардо. М.: Экономика.

Ахутин А. В., Филиппов А. Ф. (2013). Переписка о Шмитте и политическом // Социологическое обозрение. Т. 12. № 1. С. 34–47.

Бём-Баверк Е. (1929). Основы теории ценности хозяйственных благ. Л.: Прибой.

Бём-Баверк О. (2002). Критика теории Маркса. М.; Челябинск: Социум.

Благих И. А., Дубянский А. Н. (2014). История экономических учений: учебник для академического бакалавриата. М.: Издательство «Юрайт».

Блауг М. (1994) Экономическая мысль в ретроспективе / пер. с англ. 4-е изд. М.: Дело Лтд.

Бодрийяр Ж. (2000). Символический обмен и смерть. М.: Добросвет.

Бодрийяр Ж. (2006). Общество потребления. Его мифы и структуры. М.: Республика.

Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. (1914). Новый энциклопедический словарь: в 29 т. Т. 18. СПб.: Изд-во Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон.

Бунге Н. Х. (1895). Очерки политико-экономической литературы. СПб.: Тип. Киршбаума.

Ваганян В. (1924). Г. В. Плеханов. Опыт характеристики социально-политических воззрений. М.: Государственное издательство.

Владимирский-Буданов М. (1874). Государство и народное образование в России XVIII века. Ч. 1. Ярославль: типография Г. В. Фальк.

Воровский В. В. (1933). Сочинения, Т. I. М.: Партиздат.

Воронцов В. П. (2008). Судьбы капитализма в России // Воронцов В. П. Экономика и капитализм. М.: Астрель. С. 51–336.

Вощинин А. И. (1882). Изложение и критический разбор важнейших экономических теорий ренты. Харьков: Университетская типография.

Гершенкрон А. (2015). Экономическая отсталость в исторической перспективе. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС.

Гильфердинг Р. (2011). Финансовый капитал. Новейшая фаза в развитии капитализма / пер. с нем. М.: Либроком.

Гордеев Г. С. (1924). Теория земельной ренты Рикардо. Введение в изучение теории земельной ренты Карла Маркса. Ростов-на-Дону, Краснодар: Буревестник.

Горц А. (2010). Нематериальное. Знание, стоимость и капитал. М.: Изд. дом Высшей школы экономики.

Грэбер Д. (2015). Долг: первые 5000 лет истории. М.: Ад Маргинем Пресс.

Делёз Ж., Гваттари Ф. (2007). Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория.

Дементьев А. Г. (ред.) (1959). Русская периодическая печать (1702–1894). Справочник. М.: Госполитиздат.

Джеймисон Ф. (2019). Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Изд-во Института Гайдара.

Дин Д. (2019). Коммунизм или неофеодализм? // Логос. Т. 29. № 6.

Дмитриев В. К. (1908). Теория ценности (обзор литературы на русском языке) // Критическое обозрение. № 8. С. 12–26.

Дубянский А. Н. (2011). Русские экономисты конца XIX – начала XX в. о влиянии Крестьянской реформы 1861 г. на развитие сельского хозяйства России // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 5. Экономика. № 2. С. 18–27.

Дубянский А. Н. (2016). Зибер и Воронцов о капиталистическом развитии России // Terra Economicus. № 4. С. 107–118.

Дубянский А. Н. (2018). Теория денег в марксизме в трактовке Н. И. Зибера // Финансы и бизнес. № 1. С. 132–142.

Евзлин З. П. (1923–1924). Деньги (Бумажные деньги в теории и в жизни): в 2 ч. Л.

Жуковский Ю. Г. (1864). Смитовское направление и позитивизм в экономической науке // Современник. Кн. IX–XII.

Жуковский Ю. Г. (1877). Карл Маркс и его книга о капитале // Вестник Европы. № 9. С. 64–105.

Запольская В. В. (1955). Экономические взгляды Н. И. Зибера и его место в истории русской экономической мысли / Автореф. дис. … канд. экон. наук: 08.00.01. М.

Заславский Д. (1924). М. П. Драгоманов и «Вольное слово» (По неизданным материалам) // Былое. № 27–28. С. 90–122.

Зибер Н. И. (1869). Потребительные общества. Киев: Тип. Федорова.

Зибер Н. И. (1870). К учению о ренте // Университетские известия (Киев). № 5–6.

Зибер Н. И. (1871). Теория ценности и капитала Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями. Киев: Университетская типография.

Зибер Н. И. (1873). Отчет магистра политической экономии Николая Зибера о пребывании за границей с января по октябрь 1872 года // Университетские известия (Киев). № 8 (август).

Зибер Н. И. (ред.) (1873a). Начала политической экономии, соч. Д. Рикардо, перевод первой части // Университетские известия (Киев). № 1–10.

Зибер Н. И. (1873б). Жизнь и труды Давида Рикардо // Университетские известия (Киев). № 9.

Зибер Н. И. (1874). Что такое статистика? // Знание. № 8. С. 1–31.

Зибер Н. И. (1874). Экономическая теория Маркса // Знание. № 1. С. 43–90.

Зибер Н. И. (1875а). Цена труда // Университетские известия (Киев). № 2.

Зибер Н. И. (1875б). Опыт программы для собирания статистическо-экономических сведений. Киев: тип. М. П. Фрица.

Зибер Н. И. (1876а). Берлинские грюндеры и их мошенничества // Знание. № 9. С. 33–88.

Зибер Н. И. (1876б). Материалы для наблюдения над общественно-экономической жизнью русского города // Знание. № 3–4.

Зибер Н. И. (1876–8). Экономическая теория Карла Маркса // Знание (1876). № 10, 12; Знание (1877). № 2; Слово (1878). № 1, 3, 9, 12.

Зибер Н. И. (1877a). Новейшее фабричное законодательство Великобритании // Отечественные записки. № 1, 4, 5.

Зибер Н. И. (1877б). Несколько замечаний по поводу статьи Ю. Жуковского «К. Маркс и его книга о капитале» // Отечественные записки. № 11.

Зибер Н. И. (1878а). Общинно-поземельные отношения владельческих крестьян Эльзаса в Средние века // Отечественные записки. № 1, № 4–5.

Зибер Н. И. (1878). Лассаль сквозь очки Г. Б. Чичерина // Слово. № 4. С. 65–120.

Зибер Н. И. (1879а). Фиаско национального либерализма // Слово. № 9.

Зибер Н. И. (1879б). Б. Чичерин contra Карл Маркс (Критика критики) // Слово. № 2. С. 63–103.

Зибер Н. И. (1879в). Диалектика в ее применении к науке // Слово. № 11.

Зибер Н. И. (1879–80). Мысли об отношении между общественной экономикой и правом // Слово (1879). № 2; Слово (1880). № 6.

Зибер Н. И. (1880). Рецензия книгу на М. Ковалевского «Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения» // Юридический вестник, август. С. 673–692.

Зибер Н. И. (1880). Земледелие в Соединенных Штатах Северной Америки // Отечественные записки. № 11. С. 1–22.

Зибер Н. И. (1881a). Община и государство в Нидерландской Индии // Отечественные записки. № 3.

Зибер Н. И. (1881б). История швейцарской альменды // Вестник Европы. № 10.

Зибер Н. И. (1882a). Судьба общинного владения в Швейцарии // Вестник Европы. № 7. С. 41–73.

Зибер Н. И. (1882б). Ход всемирного хозяйства в последнее 10-летие // Русская мысль. № 6.

Зибер Н. И. (1882в). Новый труд о первобытных учреждениях // Отечественные записки. № 7. С. 151–202.

Зибер Н. И. (1882 г). Фабричный закон в России // Вольное слово. № 42.

Зибер Н. И. (ред.) (1882 г). Сочинения Давида Рикардо, с приложениями переводчика. СПб.: изд. Л. Ф. Пантелеева.

Зибер Н. И. (1883а). О влиянии прогресса на бедность // Русская мысль. № 6 (№ 9, 11, 12).

Зибер Н. И. (1883б). Распределение поземельной собственности в Германии // Русская мысль. № 1–2.

Зибер Н. И. (1883в). Общественная экономия и право // Юридический вестник. № 5, 9, 10.

Зибер Н. И. (1883). Очерки первобытной экономической культуры. М.: изд. К. Т. Солдатенкова.

Зибер Н. И. (1885). Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях. СПб.: М. М. Стасюлевич.

Зибер Н. И. (1900). Собрание сочинений: в 2 т. СПб.: Издатель.

Зибер Н. И. (1923). Очерки первобытной экономической культуры / Вступ. статья М. Е. Слабченко. Одесса: Гос. из-во Украины.

Зибер Н. И. (1937a). Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях. Опыт критико-экономического исследования / Вступ. статья А. Л. Реуэля. М.: Соцэкгиз.

Зибер Н. И. (1937б). Очерки первобытной экономической культуры / С пред. П. Кушнера. М.: ГСЭИ.

Зибер Н. И. (1959). Избранные экономические произведения: в 2 т. / Пред. проф. Н. А. Цаголова. М.: Соцэкгиз.

Зибер Н. И. (2012a). К истории русской общины // Возражение на экономическое учение Джона Стюарта Милля; Капитализм в России. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ». С. 209–223.

Зибер Н. И. (2012b). Капитализм в России // Возражение на экономическое учение Джона Стюарта Милля; Капитализм в России. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ».

Зибер Н. И. (2012с). Несколько замечаний по поводу статьи г. Ю. Жуковского «Карл Маркс и его книга о капитале» // Зибер Н. И. Карл Родбертус-Ягецов и его экономические исследования: Теория государственного социализма. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ». С. 102–132.

Зуев Г. (1898). Памяти Н. И. Зибера // Одесские новости. 29 апреля. № 4269.

Ильенков Э. В. (1960) Диалектика абстрактного и конкретного в «Капитале» Маркса. М.: Издательство АН СССР.

Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М.: Политиздат, 1969.

Институт марксизма-ленинизма. Русские книги в библиотеках К. Маркса и Ф. Энгельса. М.: Политиздат, 1979.

Интервью с Йозефом Фоглем. (2019) // Экономическая социология. Т. 20. № 5.

Камнева А. В., Куприянов В. А., Шиповалова Л. В. (2019). Научное лидерство в контексте академического капитализма (российская перспектива) // Социология науки и технологий. Т. 10. № 4.

Каратаев Н. К. (1956). Экономические науки в Московском университете (1755–1955). М.: Изд. Моск. ун-та.

Кенэ Ф. (2008). Анализ экономической таблицы // Кенэ Ф., Тюрго А. Р. Ж., Дюпон де Немур П. С. Физиократы. Избранные экономические произведения. М.: Эксмо.

Клейнборт Л. М. (1923). Николай Иванович Зибер. Пг.: Колос.

Ковалевский М. М. (1879). Общинное землевладение: причины, ход и последствия его разорения. М.: Тип. Б. Миллера.

Ковалевский М. М. (1909). Две жизни // Вестник Европы. № 7. С. 6–23.

Кравченко А. И. (2008). Трагический путь русского капитализма // Воронцов В. П. Экономика и капитализм. Избранные сочинения. М.: Астрель. С. 30–50.

Кривенко С. Н. (1891). М. Е. Салтыков-Щедрин. Его жизнь и литературная деятельность. СПб.: Общественная польза.

Кулишер И. М. (1904). Исторические основы учения Рикардо о ренте // Русское богатство. № 7. С. 113–144.

Кулябко-Корецкий Н. Г. (1931). Из давних лет. Воспоминания лавриста / под ред. Б. П. Козьмина, М. М. Константиновой. М.: Изд-во всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев.

Кэри Г. Ч. (1869). Руководство к социальной науке. СПб.: изд. кн. Шаховского.

Лавров П. Л. (1974). Годы эмиграции. Архивные материалы. От «Вперед» к группе старых народовольцев / под ред. Б. Сапира. Dordrecht; Boston: Reidel.

Левитский В. Ф. (1907). К решению аграрного вопроса // Аграрный вопрос: сб. ст. М.: Беседа. С. 237–258.

Ленин В. И. (1967). К характеристике экономического романтизма // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд.: в 55 т. Т. 2. М.: Изд-во политической литературы. С. 119–262.

Ленин В. И. (1979). Полное собрание сочинений. 5-е изд.: в 55 т. Т. 4: Указатель имен. М.: Политиздат.

Лукач Г. (2008). Овеществление и сознание пролетариата // Лукач Г. Ленин и классовая война. М.: Алгоритм.

Любимов Л. (1925). Учение о ренте. М.; Л.: Гос. изд-во.

Малиновский Б. (2004). Избранное: Аргонавты западной части Тихого океана. М.: РОССПЭН.

Мальтус Т. (1908). Исследование о природе и развитии ренты, а также о началах, ее регулирующих // Трактаты Мальтуса и Рикардо о ренте. Юрьев: Типография К. Маттисена.

Маркс К. (1927). Из черновой тетради К. Маркса // Летописи марксизма. № 4. С. 56–62.

Маркс К. (1960). Послесловие ко второму издания «Капитала» // К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. 2-е изд.: в 50 т. Т. 23. М.: Политиздат. С. 12–22.

Маркс К. (1960a). Капитал. Т. I. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. 2-е изд.: в 50 т. Т. 23. М.: Политиздат.

Маркс К., Энгельс Ф. (1960). Сочинения. 2-е изд.: в 50 т. М.: Политиздат.

Маркс К., Энгельс Ф. (1964). Сочинения. 2-е изд.: в 50 т. Т. 35. М.: Политиздат.

Мигулин П. П. (1908). Кафедра политической экономии и статистики // Юридический факультет Харьковского университета за первые сто лет его существования (1805–1905). Харьков: Тип. «Печатное дело».

Милль Дж. Ст. (1980). Основы политической экономии: в 3 т. Т. II. М.: Прогресс.

Милль Дж. С. (2007). Основы политической экономии с некоторыми приложениями к социальной философии. М.: Эксмо.

Мих-въ. (1995). Зибер Николай Иванович // Русский биографический словарь: в 25 т. Т. 7. Жабокритский – Зяловский. М.: Аспект Пресс. С. 369–371.

Михайловский Н. К. (1883). Новые книги: Зибер Н. И. Очерки первобытной экономической культуры // Отечественные записки. № 12 (декабрь). С. 241–245.

Михайловский Н. К. (1896). Из литературных и журнальных заметок 1872 и 1873 гг. // Михайловский Н. К. Сочинения: в 6 т. Т. 1. СПб.: Типо-Литография Б. М. Вольфа. С. 811–970.

Михайловский Н. К. (1897). Сочинения: в 6 т. Т. 4. СПб.: Типо-Литография Б. М. Вольфа.

Михайловский Н. К. (1909). Полное собрание сочинений. 4-е изд. Т. 7. Разд. IX. СПб.: [б. и.]. С. 297–338.

Мосс М. (1996). Очерк о даре // Общества. Обмен. Личность. М.: Восточная литература.

Наумов Д. Б. (1930). Зибер Николай Иванович. Из истории марксистской экономической мысли на Украине и в России. Харьков: Пролетарий.

Овсянико-Куликовский Д. Н. (1923). Воспоминания. Пг.: Время.

Орловский П. (1919). К истории марксизма в России. М.: Госиздат.

Очкина А. (2018). Образование как фиктивный капитал: кризис социальной значимости знания // Логос. Т. 28. № 6.

Пайпс Р. (1993). Русская революция // США: экономика, политика, идеология. № 6.

Плеханов Г. В. (1902). Русский рабочий в революционном движении (по личным воспоминаниям). 2-е изд. [Б. м. ]: Типография «Искры».

Плеханов Г. В. (1924). Задачи экономического развития общества и задачи социализма в России // Плеханов Г. В. Сочинения: в 24 т. Т. I. М.: Государственное изд-во. С. 56–74.

Плеханов Г. В. (1925a). Предисловие // Плеханов Г. В. Сочинения: в 24 т. Т. V: Н. Г. Чернышевский. М.: Государственное изд-во. С. 125–135.

Плеханов Г. В. (1925b). Предисловие к переводу «Развитие научного социализма» Ф. Энгельса // Плеханов Г. В. Сочинения: в 24 т. Т. XI. М.: Государственное изд-во. С. 66–92.

Плеханов Г. В. (1925c). Статьи против П. Струве. Статья третья // Плеханов Г. В. Сочинения: в 24 т. Т. XI. М.: Государственное изд-во. С. 240–272.

Плеханов Г. В. (1925d). О книге С. Франка // Плеханов Г. В. Сочинения: в 24 т. Т. XI. М.: Государственное изд-во. С. 349–357.

Плеханов Г. В. (1925е). Предисловие к первому тому первого издания Собрания сочинений // Плеханов Г. В. Сочинения. 3-е изд.: в 24 т. Т. 1. М.: Государственное изд-во. С. 19–28.

Плеханов Г. В. (1956). Несколько слов нашим противникам // Плеханов Г. В. Избранные философские произведения: в 5 т. Т. I. М.: Госполитиздат. С. 738–774.

Подоль Р. Я. (2010). Историко-экономические взгляды русских марксистов конца XIX – начала XX века // Вестник Московского областного государственного университета. № 1. С. 72–81.

П. С. [Н. И. Зибер] (1882). Капитализм в России // Вольное слово. 15 июля.

Расков Д. Е. (1997). В. П. Воронцов об экономическом развитии России // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 5. Экономика. № 3. С. 108–115.

Расков Д. Е. (2016). Н. И. Зибер как кабинетный экономист-антрополог // Terra Economicus. Т. 14. № 4. C. 92–106.

Расков Д. Е. (2018). Кем был Н. И. Зибер? Контекст интеллектуальной биографии // Вопросы экономики. № 4. С. 111–128.

Расков Д. Е. (2020). «Экономия и право первобытного общества»: разбор эпистолярного наследия Н. И. Зибера // Terra Economicus. 18 (3). С. 87–107.

Резуль Я. Г. (1931). Н. И. Зибер (Библиография) // Каторга и ссылка. № 7. С. 142–174.

Реуэль, А. Л. (1939). «Капитал» Карла Маркса в России 1870-х гг. М.: Соцэкгиз.

Реуэль А. (1956). Русская экономическая мысль 60–70-х годов XIX века и марксизм. М.: Госполитиздат. С. 287–341.

Рикардо Д. (1882). Сочинения Давида Рикардо / пер. Н. Зибер; с прил. переводчика. СПб.: Л. Ф. Пантелеев.

Рикардо Д. (1908). Опыт о влиянии низкой цены хлеба на прибыль с капитала, показывающий нецелесообразность ограничений ввоза, а также замечания по поводу двух последних сочинений г-на Мальтуса: «Исследования о природе и развитии ренты» и «Основы взгляда на политику ограничения ввоза иностранного хлеба» // Трактаты Мальтуса и Рикардо о ренте. Юрьев: Типография К. Маттисена.

Рикардо Д. (1955). Начала политической экономии и налогового обложения: в 5 т. Т. I. М.: Государственное издательство политической литературы.

Рикардо Д. (2008). Начала политической экономии и налогового обложения. Избранное / Д. Рикардо; [пер. с англ.; предисл. П. Н. Клюкина]. М.: Эксмо.

Роббинс Л. (2013). История экономической мысли: лекции в Лондонской школе экономики / пер. с англ. М.: Издательство Института Гайдара.

Роджерс Дж. (1899). История труда и заработной платы в Англии с XIII по XIX век / пер. с англ. [и предисл. ] В. Д. Каткова, магистранта полит. экономии. СПб.: тип. Спб. АО «Издатель».

Розенберг И. Х. (1924). Теория стоимости у Рикардо и у Маркса: Критич. этюд. М.: Московский рабочий.

Романович-Славатинский А. В. (1903). Голос старого профессора по поводу университетских вопросов. Вып. II. Киев.

Ронкалья А. (2018). Богатство идей: история экономической мысли / пер. с англ.; под науч. ред. В. С. Автономова. М.: Изд. дом Высшей школы экономики.

Рубин И. И. (1928). Очерки по теории стоимости Маркса. 3-е изд. М.; Л.: Государственное издательство.

Рубин И. И. (2011). Очерки по теории денег Маркса // Истоки: социокультурная среда экономической деятельности и экономического познания. М.: Изд. дом Высшей школы экономики. С. 501–625.

Руда Ф. (2019). Маркс в пещере // С. Жижек, Ф. Руда, А. Хамза. Читать Маркса. М.: Изд. дом Высшей школы экономики. С. 74–125.

Русов А. А., Волков Ф. К. (1907). Комментарий к своду указаний, данных некоторыми из арестованных по делам о государственных преступлениях (май 1880) // Былое. № 6. С. 153–162.

Русские книги в библиотеках К. Маркса и Ф. Энгельса. (1979). М.: Из-во политической литературы.

Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. (1969). М.: Из-во политической литературы.

Русский биографический словарь: в 25 т. Т. 7. СПб.: Тип. Гл. упр. уделов, 1897.

Русский патриот [Б. Н. Чичерин] (1900). Россия накануне двадцатого столетия. Берлин: издание Г. Щтейниц.

Рязанов Д. (1924). В. Засулич и К. Маркс // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса: в 16 т. Т. 1. С. 265–286.

Рязанов В. Т. (2015). Хозяйственная модель русских народников и российский путь в экономике // Христианское чтение. № 1. С. 162–180.

Сажин М. П. (1925). Воспоминания. М.: Всесоюзное общество политических каторжан и ссыльно-поселенцев.

Сажин М. П. (1932). Русские в Цюрихе (1870–1873 гг.) // Каторга и ссылка. Кн. 10. С. 25–78.

Салинз М. (1999). Экономика каменного века. М.: ОГИ.

Самуэльсон П. (1964). Экономика / пер. с англ. М.: Экономика.

Святловский В. В. (2010). Происхождение денег и денежных знаков. 2-е изд. М.: URSS: КРАСАНД.

Слюсарский А. Г. и др. (ред.) (1955). Харьковский государственный университет имени А. М. Горького за 150 лет: 1805–1955. Харьков: Изд-во Харьковского университета.

Смит А. (1962). Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Издательство социально-экономической литературы.

Соколовский П. А. (1878). Экономический быт земледельческого населения России и колонизация юго-восточных степей перед крепостным правом. СПб.: Тип. Ф. С. Сущинского.

Степанов В. Л. (1998). Н. Х. Бунге: Судьба реформатора. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН).

Струве П. Б. (1894). Критические заметки об экономическом развитии России. Вып. 1. СПб.: Тип. Скороходова.

Струве П. Б. (2015). Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России. М.: ЛЕНАНД.

Ткаченко М. (1928). М. I. Зiбер у Київi (1864–1876) // Ювiлейный збiрник. На пошану М. С. Грушевського. Київ: Всеукраїнська Академія Наук. С. 349–358.

Тойнби А. (1898). Промышленный переворот в Англии в 18-м столетии / Арн. Тойнби; пер. с англ. с предисл. проф. А. И. Чупрова. М.: тип. А. Г. Кольчугина.

Туган-Барановский М. И. (1898). Экономическая наука // Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. Россия. Энциклопедический словарь. СПб.: Эфрон. С. 851–854.

Туган-Барановский М. И. (1903). Очерки из новейшей истории политической экономии. СПб.: Типография И. Н. Скороходова. С. I–VI, 1–434.

Туган-Барановский М. М. (1907). Русская фабрика в прошлом и настоящем. 3-е изд. Т. 1. Историческое развитие русской фабрики в XIX веке. СПб.: кн. маг. «Наша жизнь».

Туган-Барановский М. И. (1910). Социальная теория распределения // Русская мысль. Январь. С. 100–114.

Туган-Барановский М. И. (1998). Бумажные деньги и металл // Туган-Барановский М. И. Экономические очерки. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН).

Фоули Д. (2011). К теории денег Маркса // Истоки: социокультурная среда экономической деятельности и экономического познания. М.: Издательский дом Высш. шк. экономики.

Франк С. (1900). Теория ценности Маркса и ее значение. СПб.: Изд. М. И. Водовозовой.

Фукс В. А. (1871). Исследование теории поземельной ренты. М.: Типография Грачёва и K°.

Хардт М., Негри А. (2004). Империя. М.: Праксис.

Хардт М., Негри А. (2016). Множество: война и демократия в эпоху империи. М.: Культурная революция.

Хиршман А. (2012). Страсти и интересы. Политические аргументы в пользу капитализма до его триумфа. М.: Изд-во Института Гайдара.

Цаголов Н. А. (1953). К характеристике экономических взглядов Н. И. Зибера // Вопросы экономики. № 9. С. 78–91.

Цвайнерт Й. (2008). История экономической мысли в России. 1805–1905. М.: Изд. дом ГУ-ВШЭ.

Чеважевский В. (1994). Из прошлого Киевского университета и студенческой жизни (1870–1875) // З іменем Святого Володимира: Київський університет у документах, матеріалах та спогадах сучасників: у 2 кн. Кн. 2 / Упоряд. В. Короткий. Київ: Заповіт. С. 193–215.

Чернышев В. Р. (1925). Рикардо и Маркс: опыт параллельного исследования их экономических систем. Л.: Прибой.

Чичерин Б. Н. (1878). Немецкие социалисты. Ч. 2. Карл Маркс / [Соч. ] Б. Н. Чичерина. СПб.: Тип. В. Безобразова. Отд. отт. из «Сборника государственных знаний». Т. 6.

Чичерин Б. Н. (1882–1883). Собственность и государство: в 2 т. М.: Тип. Мартынова.

Чичерин Б. Н. (1890). Из моих воспоминаний (по поводу дневника Н. И. Кривцова) // Русский архив. Кн. 1. № 4. С. 501–525.

Чичерин Б. Н. (1897). Политические мыслители древнего и нового мира. Выпуск второй. М.: Тип. изд-ва И. Д. Сытина.

Чупров А. И. (2009). Николай Иванович Зибер // Россия вчера и завтра. Статьи. Речи. Воспоминания. М.: Русский мир.

Широкорад Л. Д. (2018). Н. Зибер и К. Маркс в истории дореволюционной российской экономической мысли // Вопросы экономики. № 4. С. 95–110.

Шмитт К. (2000). Политическая теология. М.: Канон-Пресс-Ц.

Шрадер Х. (1999). Экономическая антропология. СПб.: Петербургское востоковедение.

Штрик В. (2019). Купленное время. Отсроченный кризис демократического капитализма. Цикл лекций в рамках Франкфуртского чтения памяти Адорно. М.: Изд. дом Высшей школы экономики.

Энгельс Ф. (1989). Происхождение семьи, частной собственности и государства. М.: Изд-во политической литературы.

Эриксен Т. Х. (2014). Что такое антропология? М.: ИД ВШЭ.

Юхт А. И. (1994) Русские деньги от Петра Великого до Александра I. М.: Финансы и статистика.

Янжул И. И. (1894). Зибер // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. Т. XIIA (24). СПб.: Семеновская Типолитография (И. А. Ефрона). С. 581.

Янжул И. И. (1910). Воспоминания И. И. Янжула о пережитом и виденном в 1864–1909 гг. Вып. 1. СПб.: Тип. Стойковой.

Янсон Ю. Э. (1864). Значение теории ренты Рикардо в науке политической экономии: Рассуждение на степ. магистра полит. экономии и статистики адъюнкт-проф. Горыгорец. земледел. ин-та. Ю. Янсона. СПб: Тип. М. Хана.

Allisson, Fr. (2015). Value and prices in Russian economic thought: A Journey Inside the Russian Synthesis, 1890–1920. London: Routledge.

Allisson F., D’Onofrio F., Raskov D. E., Shirokorad L. D. (2020). Marxism before Marxism: Nikolaj Sieber and the birth of Russian social-democracy // The European Journal of the History of Economic Thought. Vol. 27. No. 2.

Anderson, J. (1777). An Enquiry into the Nature of the Corn Laws, with a view to the new Corn Bill proposed for Scotland, Edinburgh: Mundell.

Bancroft, H. (1874–1875). The Native Races of the Pacific States. Vols. 1–5. London.

Bankowski-Züllig, M. (1991). Die erste ‘Russische Bibliothek in Zürich’ (1870–1873) / In: V. Stadler-Lahart (ed.). Der Parnass liegt nicht in den Schweizer Alpen. Aspekte der Zurcher Universitatsgeschichte. Zürich: Rohr. S. 229–259.

Baron, S. H. (1963). Plekhanov: The Father of Russian Marxism. Stanford: Stanford University Press.

Bastiat, F. (1850). Harmonies economiques. Bruxelles: Meline, Cans et Cie.

Baumstark, E. (1838). Volkswirthschaftliche Erläuterungen vorzüglich über David Ricardo's System. Leipzig: W. Engelmann.

Bourdieu, P. (1990). Homo Academicus. Cambridge: Polity. (French original ed. 1984.)

Buchanan, D. (1814). Observations on the Subjects Treated of in Dr. Smith’s Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. London: John Murray, reprinted New York: A. M. Kelley, 1966.

Burmeister, H. (1853). Reise nach Brasilien. Berlin: G. Reimer.

Carrier, G. J. (ed.) (2005). A Handbook of Economic Anthropology. Cheltenham: Edward Elgar.

Chicherin, B. N. and Hamburg. Gary, M. (1998). Liberty, Equality, and the Market: Essays. Edited and translated by Gary M. Hamburg. New Haven and London: Yale University Press.

Cossa, L. (1895). La teoria del valore. Saggio bibliografico // Giornale degli economisti. 2nd series. Vol. X. January. P. 117–224.

Creese, M. (1998). Early women chemist in Russia: Anna Volkova, Iuliia Lermontova, and Nadezhda Ziber-Shumova // Bulletin for the History of Chemistry. No. 21. P. 19–24.

De Hilaire, A. (1830). Voyage au Brésil. Partie I. Paris.

De Rochas, V. (1882). La Nouvelle Calédonie. Paris.

Dmitriev, V. K. (1974). Economic Essays on Value, Competition and Utility [1904] / ed. D. M. Nuti. Cambridge: Cambridge University Press.

Drobisch, M. W. (1867). Die Moralische Statistik und die menschliche willensfreiheit. Leipzig: L. Voss.

Eaton, H. (1980). Marx and the Russians // Journal of the History of Ideas. Vol. 41. No. 1. P. 89–112.

Fourcade, M. (2009). Economists and societies. Discipline and profession in the United States, Britain, and France, 1890s to 1990s. Princeton: Princeton University Press.

Friedlander, E. (1852). Die Theorie des Werths, in Zur Jubelfeier der Kaiserlichen Universität Dor pat am 12. und 13. December 1852; Festschrift der historisch-philologischen Facultät. Tartu: Druck von H. Laakmann.

Guelfat, I. (1970). Aux sources de la marxologie authentique: N. I. Sieber // L’homme et la soci ét é. Vol. 17. No. 1. P. 141–148.

Gumilla, J. (1758). Histoire de l’Orénoque. Avignon.

Harstick, Hans-Peter, (1977). Karl Marx, and M. M. Kovalevskii. Karl Marx über Formen vorkapitalistischer Produktion vergleichende Studien zur Geschichte d. Grundeigentums 1879–1880. Quellen und Studien zur Sozialgeschichte. Frankfurt/Main, New York: Campus-Verlag.

Herskovits, M. (1952). Economic Anthropology. A study in Comparative Economics. N. Y.: Alfred Knopf.

Hildebrand, B. (1848). Die Nationalökonomie der Gegenwart und Zukunft. Erster band. Frankfurt a.M.: J. Rütten.

Hillis, F. (2012). Ukrainophile activism and imperial governance in Russia’s Southwestern borderlands // Kritika. Vol. 13. No. 2. P. 301–326.

Jones, R. (1831). An Essay on the Distribution of Wealth and on the Sources of Taxation. Reprint New York: A. M. Kelley, 1967.

Kapeller, A. (1989). Н. И. Зибер – Микола Зiбер – Niclaus Sieber. Ein Schweizer als Wegbereiter des Marximus in Russland // C. Goehrke, R. Kemball, D. Weiss (eds.). Slavitische und slavenkundliche Beiträge für Peter Brang zum 65 Geburtstag. Bern: Peter Lang. P. 671–684.

Komorzynski, J. von (1869). Ist auf Grundlage der bisherigen wissenschaftlicher Forschung die Bestimmung der natϋrlichen Höhe der Gϋterpreise möglich? // Zeitschrift für die gesamte Staatswissenschaft. Vol. XXV. P. 189–238.

Lenin, V. I. (1961). Philosophical Notebooks. Vol. 38 of Collected Works. Moscow: Foreign Languages Publishing House.

Locke, J. (1824). Some Considerations of the Consequences the Lowering of Interest and Raising the Value of Money. In a Letter sent to a member of Parliament 1691 // The Works of John Locke in Nine Volumes. 12th ed. London. Vol. 4. URL: http://oll.libertyfund.org/titles/763#Locke_0128-04_32 (дата обращения: 19.08.2017).

Loria, A. (1882). La teoria del valore negli economisti italiani // Archivio Giuridico. Vol. XXVIII. No. 1. P. 3–66.

Loria, A. (1889). Analisi della proprietà capitalista. Torino: Bocca.

Loria, A. (1925). Davide Ricardo // Annali di economia. Vol. II. No. 1, November. P. 43–63.

Maine, H. S. (1874). Lectures on early history of institutions. London: John Murray.

Malthus, T. R. (1815a). An Inquiry into the Nature and Progress of Rent and the Principles by Which it is Regulated. London: John Murray; reprinted in The Works of Thomas Robert Malthus, o. c. Vol. 7.

Malthus, T. R. (1815b). The Grounds of an Opinion on the Policy of Restricting the Importations of Foreign Corn. London: John Murray, 1815, réimpression in The Works of Thomas Robert Malthus, o. c. Vol. 7.

Marx, K. (1962). Karl Marx Friedrich Engels Werke. Vol. 19. Berlin: Dietz Verlag.

Marx, K. ([1873] 1976). Postface to the second German edition of Capital / In: Capital. Vol. 1. London: Penguin and New Left Review.

Marx, K. (1978). Capital a Critique of Political Economy. Translated by David Fernbach. Pelican Marx Library. Harmondsworth: Penguin New Left Review.

Marx, K. (1983). Karl Marx Friedrich Engels Werke. Vol. 42. Berlin: Dietz Verlag.

Marx, K. (1984). Das Kapital // Karl Marx Friedrich Engels Werke. Vol. 23. Berlin: Dietz Verlag.

Marx, K., Engels, F. (1991). Collected Works. Vol. 45. London: Lawrence & Wishart.

Marx, K., Engels, F. (1992). Collected Works. Vol. 46. London: Lawrence & Wishart.

Masoero, A. (1995). Paysages sociaux et itinéraires de formation. Les voyages d’études des économists russes а l’étranger. Annees 1860 et 1870 // Cahiers du Monde russe. Vol. 36. No. 1–2. P. 7–35.

Molska, A. (1962) (ed.). Pierwsze pokolenie marksistów polskich. Wybór pism i materiałów żródłowych z lat 1878–1886. Vol. 2. Warsaw: Książka i Wiedza.

Pasinetti, L. L. (1973). The notion of vertical integration in economic analysis // Metroeconomica. Vol. 25. P. 1–29.

Plekhanov, G. V. (1961). Selected Philosophical Works. Vol. 1. Moscow: Foreign Languages Publishing House.

Quadrio-Curzio, A. and Scazzieri, R. (1984). Sui momenti costitutivi dell’economia politica // Giornale degli Economisti e Annali di Economia. Vol. XLIII (n.s.). Nos 1–2. January-February.

Quadrio-Curzio, A. and Scazzieri, R. (1986). The exchange-production duality and the dynamics of economic knowledge / in: M. Baranzini and R. Scazzieri (ed.) Foundations of Economics. Structures of Inquiry and Economic Theory. Oxford: Basil Blackwell. P. 377–407.

Quételet, L. A. (1835). Sur l’homme et le développement de ses facultés, ou essai de physique sociale. Paris: Bachelier.

Raskov D. (2018). Networks, Fields, and Political Economy in fin-de-siècle Russia: the Life and Work of Nikolai Sieber // Re-examining the History of the Russian Economy: A New Analytic Tool from Field Theory, ed. by J. Hass. Palgrave. P. 97–125.

Rossi, P. (1840). Cours d’economie politique. Bruxelles: Societe Belge de Librairie.

Scazzieri, R. (1987). Ziber on Ricardo // Contributions to Political Economy. Vol. 6. No. 1. P. 25–44.

Semper, K. (1869). Die Philippinnen und ihre Bewhner. Würzburg: A. Stuber.

Sieber, N. I. (2011). Marx’s economic theory // Research in the History of Economic Thought and Methodology. No. 27. P. 155–190. Transl. by J. D. White.

Simpson, Th. (1843). Narrative on the discoveries on the North coast of America. London: R. Bentley.

Smith, D. N. (2001). The spectral reality of value: Sieber, Marx, and commodity fetishism // Research in Political Economy. Vol. 19. P. 47–66.

Sproat, G. M. (1868). Scenes and Studies of savage life. London: Smith, Elder and Company.

Sraffa, P. (1951). Introduction, in D. Ricardo, On the Principles of Political Economy and Taxation, Vol. I of Works and Correspondence of David Ricardo / ed. by Piero Sraffa with the collaboration of M. H. Dobb. Cambridge: Cambridge University Press. P. xiii—lxii.

Stigler, G. (1958). Ricardo and the 93 % labor theory of value // The American Economic Review. Vol. XLVIII. No. 3. P. 357–367.

Storch, H. (1823). Cours d’économie politique, ou exposition des principes qui déterminent la prosperité des nations [1815]. Paris: J. P. Aillaud, Bossange père, Rey et Gravier.

Struve, P. B. (1934). My Contacts and Conflicts with Lenin (I) // The Slavonic and East European Review. Vol. 12. No. 36. P. 573–595.

Thünen, J.-H. von (1857). Le salaire naturel et son rapport au taux de l’intérêt [1850]. Paris: Guillaumin et Cie.

Torrens, R. (1815). An Essay on the External Corn Trade. London: J. Hatchard; reprint New York: A. M. Kelley, 1972.

Valeriani, L. (1817). Discorso apologetico […], Bologna: Jacopo Marsigli.

Walicki, A. (1969). The Controversy over Capitalism: Studies in the Social Philosophy of the Russian Populists. Oxford: Clarendon Press.

West, E. (1815). Essay on the Application of Capital to Land. London: T. Underwood; reprint Baltimore: The Lord Baltimore Press, 1903. URL: http://phare.univ-paris1.fr/.

White, J. D. (1996). Karl Marx and the Intellectual Origins of Dialectical Materialism. New York: St. Martin’s.

White, J. (2001). Nikolai Sieber and Karl Marx / in: Marx’s Capital and Capitalism: Markets in a Socialist Alternative, Research in Political Economy. Vol. 19. P. 3–16.

White, J. D. (2009). Nikolai Sieber: The first Russian Marxist // Revolutionary Russia. Vol. 22. No. 1. P. 1–20.

White, J. D. (2011). Nikolai Sieber: An introduction to a political economist approved by Marx // Research in the History of Economic Thought and Methodology. Vol. 27. P. 151–154.

Ziber, N. I. (2001). Marx's Theory of Value and Money. Zarembka, P. (ed.) Marx's Capital and Capitalism; Markets in a Socialist Alternative (Research in Political Economy. Vol. 19). Emerald Group Publishing Limited, Bingley. P. 17–45.

Приложения

Н. И. Зибер

Несколько замечаний по поводу статьи г. Ю. Жуковского «Карл Маркс и его книга о капитале»[328]

Сочинению «Капитал» до сих пор как-то не особенно счастливилось в той области заграничной экономической литературы, которая справедливо или нет имеет притязания на широту научной мысли и глубину научной критики. Правда, рецензий на эту книгу, особенно в последнее время, появилось немалое число: Зибель, Ресслер, Егер, Заммтер, Кальберла и многие другие попеременно пытали свои силы, желая дать оценку труда Маркса. Правда также, в большей части этих рецензий говорится, что автор «Капитала» отличается необыкновенной талантливостью, ученостью, глубокомыслием и некоторыми другими, не менее вескими и лестными качествами, которые не только вместе, но и порознь встречаются довольно редко, чтобы оставлять их без внимания. Но дело в том, что спустя лишь несколько строк после подобных восхвалений гг. рецензенты спешат обыкновенно как бы сгладить произведенное ими впечатление и заявляют не без сожаления, что в книге Маркса господствует диалектический, метафизический, априористический, гипотетический метод, который, как всем известно, достоин порицания и неверен и потому, естественно, приводит к неверным положениям и выводам. Никто, конечно, не станет сомневаться, что «на всякого мудреца довольно простоты» и что вручение автору диплома на глубокомыслие и ученость еще не составляет гарантии, что труд его есть воплощение одной лишь безупречной истины. Но странно, что высказывающие означенное суждение лица как будто забывают, что если автор «Капитала» действительно настолько учен и даровит, как утверждают они сами, и при всем том он только и делает, что погрешает против истины, то совершенно ясно, что они сами, рецензенты, сумевшие уразуметь всю ложность тех путей, которыми ведет нас Маркс, и всю ту бездну лжи, куда он нас ввергает, должны быть по меньшей мере вдвое более, чем он, глубокомысленны, начитанны и гениальны. А если это так, если действительно означенные господа желали дать понять нечто подобное своим читателям, то очевидно также, что им совсем не подобало бы являться в публику без багажа, а предстояло дать прочувствовать свои права на гениальность путем серьезной и научной критики исследований Маркса. Но, к сожалению, по той или другой причине случилось нечто совершенно противоположное. Громадное большинство наличных отзывов о «Капитале» бесспорно представляет не что иное, как разнохарактерную смесь отрывочных цитат, бездоказательных укоров и более или менее решительных скачков через расставленные на пути препятствия. О серьезном разборе положений этой книги нет даже и помину. Преисполняясь в других случаях сладчайшего и изобильнейшего красноречия, представители так называемой научной критики при обсуждении теории Маркса оказываются почему-то необычайно краткими и молчаливыми. Их недомолвки, их невнятный голос, их недосужный вид невольно производят такое впечатление, что они просто-напросто боятся взять быка прямо за рога и вряд ли могут в самом деле представить те ресурсы, на которые с таинственностью намекают. Понятно, что благодаря такому странному их поведению недоразумение насчет их собственной учености и гениальности так и остается нерешенным, и читатель справедливо начинает сомневаться: уж точно ли так ложны методы и положения Маркса, как в том клянутся рецензенты честным словом?

Недавно мы с удовольствием узнали, что в сентябрьской книге «Вестника Европы» помещена статья г. Ю. Жуковского «Карл Маркс и его книга о капитале». Итак, на этот раз нам обещалась не только целая статья о сочинении Маркса, но к тому же статья, написанная отнюдь не дюжинным пером. Не скроем, что мы заинтересовались ею гораздо больше, чем целой кучей рецензий, выходящих на эту книгу за границей: до такой степени внушительным и важным нам представлялось мнение ее автора. Мы знали г. Жуковского как писателя, который в прежнее время всегда отдавал должное так называемой классической политической экономии в лице особенно Адама Смита и Давида Рикардо и относился с заслуженным презрением к экономистам барыша и лавки в лице Бастиа, Маклеода и прочих мастеров того же цеха. Г. Жуковский без недомолвок заявил, что у Адама Смита и у Давида Рикардо он больше всего ценит здоровое теоретическое отношение к экономическим явлениям, которое одинаково предохраняло их от увлечения как одним только наружным видом фактов, эмпирическим значением последних, так и духом партийных интересов. Имея твердую уверенность, основанную на несомненных доказательствах, что книга К. Маркса является не чем иным, как продолжением и развитием начал, лежащих в основании учений Рикардо и Смита, мы, естественно, рассчитывали найти в статье г. Жуковского поддержку и одобрение именно этой стороны учения Маркса.

Вот, полагали мы, писатель, который может нам сказать веское слово о подлинном значении «Капитала», может солидно оценить его достоинства и недостатки, может способствовать ближайшему уяснению некоторых темных мест в этом сочинении, и все это с полнейшим научным беспристрастием, с той самой верностью здравой научной критике, которою он отличался прежде. Насколько наши ожидания оправдались, это покажут нижеследующие замечания.

I

Г. Жуковский указывает не без укоризны на то чисто условное в известном смысле раздвоение, которое издавна существовало и до сих пор продолжает еще существовать между двумя областями общественной науки – политической экономией и наукой права, из которых вторая никогда не хотела идти дальше формы, не обращая внимания на то, что юридические формы имеют материальное, экономическое содержание, а первая, представляя вначале одно лишь скромное изучение материальных условий человеческого существования, впоследствии в лице известных своих представителей неосторожно и без надлежащей подготовки вмешалась в формальные вопросы общежития с экономической точки зрения, говоря иначе – полезла в воду, не спросясь броду. Сколько можно понять, соображая различные места статьи г. Жуковского, автор желает этим выразить ту мысль, что известная группа экономических писателей вообразила, будто вопрос распределения имущества может быть решен на основании одного лишь произвола, «не принимая во внимание ни внешних материальных условий, ни природы и степени развития человеческой личности». Такая группа авторов действительно существовала, но, во-первых, следует заметить, что предлагаемые ею меры к уравнению имущественных прав нисколько не носили характера вторжения в область юридической науки, а просто-напросто являлись практическими мерами из области искусства, а во-вторых, указанное направление наряду с этим признаком характеризовалось и многими другими, которые относились к теоретическому пониманию наличного общественно-экономического строя. Читатель сейчас увидит, почему это неважное само по себе замечание не лишено в данном случае значения. Определивши таким неполным образом характеристику упомянутого направления, г. Жуковский непосредственно вслед за этим заявляет, что Маркс – один из представителей этого направления в новейшей германской литературе, и хотя по существу своих воззрений он выделяется из ряда более ранних и радикальных писателей последнего, но «разделяет общие недостатки школы в том отношении, что ограничивает свое исследование точно так же одной формальной стороной, а другая, материальная сторона оставляется им точно так же без серьезного рассмотрения». Тут не одно, а несколько недоразумений вдруг. Прежде всего, оказывается, что Маркс есть представитель школы, о которой нами было сказано, что она «все слабые стороны материального положения относит к недостаткам в формах и потому устранение их ставит в прямую зависимость от этих форм». Но мы уже имели случай видеть, что научного направления подобным признаком определить нельзя, потому что тут речь идет о мерах общественной политики, тогда как научные положения всегда имеют дело с одной фактической действительностью. С другой стороны, на протяжении всего «Капитала» мы нигде решительно не встретили ни одного даже намека на необходимость какой бы то ни было переделки имущественных форм в надежде, что за подобной переделкой само собой последует и изменение в материальном положении. Напротив, в предисловии к «Капиталу» мы находим следующую нисколько не двусмысленную фразу: «Когда какое-нибудь общество попало на след естественного закона своего развития – конечная же цель этого сочинения показать экономический закон развития новейшего общества, – то оно не может ни переступить через естественные фазы своего развития, ни устранить их путем декретов; но оно может сократить и облегчить мучения родов». Мало этого: у Маркса нигде или почти нигде не говорится о пользе или надобности каких бы то ни было практических преобразований, и в этом смысле мы считаем просто невозможным привязывать его к известной группе экономических писателей. Но что нас удивило всего более, так это то, что в глазах г. Жуковского Маркс оказался представителем какого-то формального учения и что он будто бы оставляет без серьезного рассмотрения материальную сторону дела. Как? – немедленно спросили мы себя. Значит, по мнению г. Жуковского, изложить фактический генезис капиталистического производства, историю новейшего развития общественно-экономического строя, все это – чисто формальные задачи? Пусть бы нам после этого г. Жуковский хорошенько разъяснил, что представляет не формальную научную задачу, и указал хотя одно экономическое сочинение, которое отличалось бы более реальным и материальным содержанием, чем сочинение Маркса.

Но послушаем, что говорит г. Жуковский далее. Процитировав то место из первого труда Маркса, в котором последний выражает свое научно-философское profession de foi, г. Жуковский нежданно-негаданно называет его формальным приемом или обходом, который Маркс употребляет с той целью, чтобы избавить себя от труда заняться изучением материальных условий общежития. Говорим «нежданно-негаданно», потому что именно на этих страницах Маркс с полнейшей наглядностью и ясностью излагает свое мнение, что юридические, политические и духовные явления представляют не более как надстройку на здании отношений материальных или экономических, а потому совсем не произвольны для человека и не создаются человеком из недр своего духа. Каким же образом именно из этой цитаты мог г. Жуковский вывести, что Маркс обходит изучение дела одним только формальным приемом или способом? Все дело, видите ли, в том, что в полном соответствии с изложенной теорией Маркс утверждает, что общественные задачи возникают только тогда и там, когда и где более или менее подготовлены материальные условия их осуществления, и что потому человечество ставит себе только разрешимые задачи. Вот на это-то мнение Маркса и обрушивается г. Жуковский, замечая, что «в сознании человека могут возникать не только такие формы, для осуществления которых есть готовые материальные средства». Тут происходит полнейшая перестановка точек зрения. Укоряя за минуту перед этим представителей известного направления, что они слишком увеличивают значение человеческого произвола, г. Жуковский совсем уже непоследовательно вступает теперь за права человеческого духа и говорит ни больше ни меньше, как вот что: «Следует ли отсюда (из преобладания материальных условий над идеальными), что сознание человечества составляло не более как лишний придаток чисто прозябательного процесса развития человечества?» Нет, продолжает г. Жуковский, за человеческим сознанием остается, кажется, полная свобода не только сознавать возможное, но и предъявлять требования, невозможные, ложные, фальшивые, неестественные или хотя и осуществимые, но предъявлять ранее, чем для них выработались материальные основания. Если Маркс утверждает, что борьба в Европе новой формы со старыми есть признак зрелости экономических условий для новых форм, то он забывает историю, ибо протест низших классов длится в Европе с крестьянских войн того же XVI столетия, к которому он относит начало капиталистического производства. Он забывает историю политической литературы, которая в качестве сознания новых порядков явилась также очень рано. Я не знаю, говорит г. Жуковский, того естественного закона, в силу которого присутствие известного болезненного ощущения, его сознание и выражение могло бы служить доказательством готовых или назревающих средств противоядия. Я утверждаю, что в данном случае исследование материальных условий вопроса должно было предшествовать всякому рассуждению о формах. Но это исследование обходили социалисты, его обходит и Маркс; по крайней мере, мы теперь знаем, на каком основании он это делает.

Нет, г. Жуковский, мы этого не знаем, и он этого не делает. Мы остаемся при том убеждении, что исследование задачи материальной повсюду предшествует у Маркса формальной стороне его работы. Мы полагаем, что если бы г. Жуковский прочел книгу Маркса внимательнее и беспристрастнее, то он сам согласился бы с нами в этом. Тогда он, несомненно, увидал бы, что именно исследованием материальных-то условий того периода экономического развития, который мы переживаем, автор «Капитала» и доказывает, что человечество ставит себе одни лишь разрешимые задачи. Маркс шаг за шагом ведет своих читателей по лабиринту капиталистического производства и, анализируя все составные его элементы, дает понять нам временный его характер. Остановимся ли на общественном сложении труда, и мы увидим, что на место ремесла является мануфактура, мануфактуру заменяет фабрика, и, таким образом, каждая из этих форм продукции имеет свой, более или менее ограниченный период действия. Люди совсем не слепо, а более или менее сознательно переходили с одной хозяйственной ступени на другую, а между тем все это представляло одни лишь разрешимые задачи. Перейдем ли мы к деталям, обусловливающим возникновение и движение всех этих форм в экономической истории, мы снова видим, что каждый шаг их опирался на подготовленные раньше материальные условия. Так, открытие Америки совершается не в III или IV веке по Р. X., а в XV, когда потребности накопления торгового капитала стремятся уже разорвать ту узкую оболочку, какая окружает их среди условий старосветских рынков. Станки прядильные, ткацкие, паровая машина с ее приспособлениями, десятки и сотни тысяч более мелких изобретений и в высшей степени могучая наука являются на свет не раньше, как тогда, когда материальные условия уже более или менее подготовляются к их восприятию и применению. Так, например, не будь мануфактурной формы производства, доведшей разделение труда до элементарной простоты чисто механических операций, и великое множество самого хитрого устройства машин никогда не увидело бы света или, явясь на свет, погибло бы бесплодно, потому что именно подготовленная этой формой производства новая комбинация труда сделала возможным употребление в дело машин. А все изобретения и открытия – разве это не акты духовной жизни человечества? Или возьмем опять фабричную промышленность с ее беспрерывной переменой рук при каждой операции, с ее лихорадочным движением, бросающим рабочих чуть не ежедневно из одной фабрики в другую, – разве не являются ее материальные условия подготовительной средой для новых форм общественного склада, общественной кооперации? Разве не в том же направлении идет и действие периодически повторяющихся экономических кризисов? Разве не к той же цели стремится сокращение рынков, уменьшение продолжительности рабочего дня, соперничество разных стран на общем рынке, победа большого капитала над капиталом незначительных размеров, поднятие уровня потребностей рабочего в связи с досугом для образования, который дается ему бездной свободного времени в эпоху безработицы? На какие гигантские преобразования в общественном сложении, частью уже совершившиеся, частью еще имеющие совершиться, указывает, например, один тот факт, что в течение 75 лет, с 1772 по 1847 г., английский вывоз увеличился на 340 %, а в течение только 25 лет, с 1847 по 1872 г., – на 360 %. Или все это не материальные, а чисто формальные преобразования? Или можно хотя одну минуту сомневаться в том, что все эти колоссальные движения в самых недрах экономического склада не представляли из себя той материальной почвы, на которой зародились соответствующие преобразования во мнениях и идеалах новоевропейских обществ и новые более или менее осуществимые задачи? «Никогда и нигде, – совершенно основательно говорит А. Ланге, – с самого начала истории не совершалось под слабой оболочкой существующих форм такого великого внутреннего преобразования во всей совокупности духовных и материальных условий народной жизни, как в течение последних ста лет; не подлежит сомнению, что раньше или позже это преобразование умов осуществит свои права и в самой жизни».

Вся беда, нам кажется, возникла из того, что г. Ж. считает время днями, а людей единицами и десятками в тех случаях, когда у Маркса речь идет о целых столетиях и о человечестве. Не подлежит сомнению, что у отдельных личностей и групп рождаются во множестве идеи неосуществимые, фальшивые и неестественные. Но когда речь идет о человечестве или по меньшей мере о всей Европе, тут просчитаться трудно, если не вовсе невозможно. Ошибки будут в форме дела, в подробностях и мелочах, а не в ядре самой задачи. И это совершенно понятно, так как масса держится в своих задачах гораздо ближе находящейся под ее ногами почвы, чем поставленные в исключительные условия индивидуумы. Таким же образом понятно, что у отдельных лиц сознание грядущих изменений является гораздо раньше, чем у массы, и, следовательно, не может опираться на подготовленные для общего решения вопросов материальные условия. Но и тут, во-первых, есть границы: не возникает же, например, новейшая политическая литература до Рождества Христова и в Китае, а появляется в XV и в XVI столетиях в Италии и в Англии. Во-вторых, не о сознании отдельных лиц ведется речь у Маркса, а следовательно, и вопрос о том, явилось ли оно столетием раньше или позже, не может представлять значения. Довольно и того, что в среднем выводе или im Ganzen und Grossen, люди ставят себе только такие общественно-практические задачи, которые имеют под собою почву. И это положение может быть названо каким угодно именем, но только нельзя его назвать обходом, могущим послужить для избавления от исследования материально-экономических условий.

«Итак, – продолжает г. Жуковский, – тот анализ общественного вопроса, который представляет Маркс, ограничивается чисто формальными юридическими и политическими его основаниями». Вот уж этого мы совсем не понимаем. Откуда взялось это «итак», когда все эти вещи не только не доказаны, но даже и не обсуждались еще толком? Довольно бросить взгляд на 800 страниц сочинения «Капитал», чтобы сейчас уразуметь, что его на двух страницах не проглотишь. Притом же совсем не это и следует из той аргументации, какую мы находим здесь у г. Жуковского, а разве только то, что г. Ю. Жуковский не согласен с мнением Маркса насчет осуществимости задач, которые ставит себе человечество. Но отсюда еще далеко не видно, что и как будет впоследствии подвергать своему исследованию Маркс на протяжении «Капитала». Интересно бы знать, на чьей тут стороне обход и формалистика решения вопросов?

II

Приступая к изложению самой теории Маркса, г. Жуковский не без иронии замечает, что Марксу, как ученику Гегеля, недостаточно было доказать присутствие противоречий в практических отношениях, а нужно было еще доказать диалектический корень, природу и происхождение их. Для этого нужно было разложить процесс производства на диалектические категории, представить его как игру таких категорий и затем отыскать в игре между ними такое слабое место, которое можно было бы выдать за таинственный источник нового Нила. Далее г. Жуковский обещает пройти по возможности кратко при изложении теории ценности Маркса диалектические его доказательства как не имеющие сами по себе никакого интереса. Но, переходя затем к самому рассмотрению этой теории, г. Жуковский ни слова не упоминает о генетическом развитии денег, которое именно и опирается у Маркса главным образом на диалектические доказательства и, таким образом, не сдерживает своего обещания хотя и кратко, но все-таки поговорить об этой стороне исследования Маркса. Но это не мешает г. Жуковскому по-прежнему бросать от времени до времени легкие иронические замечания, вроде, например, следующего: «Диалектическое противоречие, переходя в действительность (?), будет служить источником бесконечных противоречий, на которых, по Марксу, и строятся все права капитала».

Мы заметили выше, что метод Маркса давно уже представляет из себя козлище отпущения за все те неудачи, которые несет непосредственная атака рецензентов на отдельные положения его экономической теории. Мы готовы согласиться, что известная, впрочем, очень незначительная доля чисто внешней истины имеется в подобных обвинениях и что диалектическую сторону своего изложения Маркс, кажется, мог бы действительно немножко сократить, не нанося тем ни малейшего ущерба делу. Но для беспристрастного вопроса необходимо обратить внимание на некоторые обстоятельства, которые обыкновенно обходятся противниками Маркса весьма удобным для них, но не удобным для самого существа дела молчанием. Прежде всего, никогда не следует упускать из виду, что какого бы различия мы ни проводили между отдельными методами, но в действительности в последнем счете имеется только один метод, а именно ведущий к истине; все же прочие – совсем не методы, а заблуждения. Противники того или другого метода обыкновенно как будто забывают, что, опровергнувши его значение, им предстоит еще считаться с самыми положениями и выводами, полученными при его пособии. Если же эти положения не тронуты, то весь их штурм на метод оказывается детской игрой и всецело приобретает тот же вид, как если бы кто-нибудь решился утверждать, что тот или другой дом не прочен по той причине, что лестницы, служившие строителям его для носки материала, сделаны из гнилого дерева. Обращаясь, в частности, к методу Маркса, мы должны прежде всего заметить, что согласно утверждению самого автора его метод есть не что иное, как вывернутый наизнанку метод Гегеля, так как у последнего весь внешний мир является лишь отражением сознания; у самого же автора сознание является не чем иным, как отражением внешнего мира. Помимо этого у Маркса мы читаем, что исследования его носят априористический характер лишь настолько, насколько речь идет об одном лишь способе изложения (Darstellung); что же касается до самого их содержания, то оно строго ограничивается предметами фактической действительности. Но допустим, что автор «Капитала» имеет слишком льготный взгляд на собственные приемы изучения, и обратим внимание на то, насколько Маркс имеет в своей книге дело с воображаемыми, вербальными противоречиями и насколько – с фактическими. Разве, например, не фактическое противоречие капиталистической продукции – то обстоятельство, что она заваливает периодически товарами всемирный рынок и заставляет голодать миллионы именно в то время, когда предметов потребления слишком много? В какую другую эпоху экономической истории можно было указать на что-либо подобное? Разве, далее, это не фактическое противоречие капитализма, в котором, мимоходом будь замечено, охотно сознаются сами же владельцы капитала, что он в одно и то же время освобождает от работы множество народа и жалуется на недостаток рабочих рук? Разве это не фактическое его противоречие, что средства к уменьшению работы, каковы механические и другие улучшения и усовершенствования, он превращает в средства к удлинению рабочего дня? Разве это не фактическое противоречие, что, ратуя за неприкосновенность собственности, капитализм лишает большинство крестьян земли и держит на одной задельной плате громадное большинство народонаселения? Разве все это и многое другое – одна лишь метафизика и ничего этого нет на деле? Но достаточно взять в руки любой номер английского Economist’a, чтобы немедленно убедиться в противном. Итак, исследователю наличного общественно-экономического быта нет вовсе надобности в искусственном подведении капиталистического производства под заранее придуманные, формальные, диалектические противоречия: на его век с избытком хватит и одних действительных противоречий.

Но г. Жуковский утверждает, что Марксу нужно было еще доказать диалектический корень, природу и происхождение действительных или практических противоречий. Без сомнения, он разумеет в этом случае теорию ценности и денег Маркса. Но странное дело, что г. Жуковский не взял в соображение, что свое учение о ценности Маркс излагает совсем не от себя, а с точки зрения тех представлений, которые сложились в обществе об этом феномене. Мы полагаем, что сам г. Жуковский имеет во всех своих статьях то самое метафизическое понятие о ценности, на которое указывает Маркс. Заслуга Маркса в этом случае в том именно и заключается, что он вскрыл ножом научной критики генезис тех понятий, которые необходимо слагаются о ценности на почве существующих капиталистических хозяйственных явлений. В основании диалектических или метафизических противоречий между ценностью и ценностью потребления, между трудом, материализованным в товарах, и трудом, взятым отдельно от такого воплощения, лежит один бесспорный факт, которого отрицать, мы думаем, никто не станет. Факт этот заключается в том, что труд людей, ведущих капиталистическое хозяйство или хозяйство с разделенным общественно трудом и сопровождающим это деление сбытом на сторону продуктов, действительно, фактически, реально носит дуалистический характер. Причиной этого явления служит то обстоятельство, что, во-первых, все люди похожи друг на друга и поэтому одинаково расходуют свои мускулы и нервы на всякую свою работу, а во-вторых, каждый из них является или сапожником, или портным, или ткачом, или банкиром и в такой мере отличен по своей работе от другого. Вот этот-то дуалистический характер нашего труда и служит почвой для развития в обществе той метафизической теории ценности, которую старается исследовать наш автор. Отсюда вытекает, между прочим, то последствие, что члены капиталистического общества сравнивают при обмене не самый труд, а материализацию этого труда – те вещи, в которых он содержится. Но так как между этими вещами самими по себе не оказалось непосредственного сходства, то сделалось необходимым прибегнуть для сравнения к третьей вещи, которой и стало придаваться воображаемое метафизическое свойство товара-объединителя, всеобщего товара, мерила ценности и пр. Вот в этом-то чисто умственном процессе и заключается то «примирение» противоречий, тот синтез, который выразился в роли денег; прибегнуть к их пособию в обмене было прямым и непосредственным последствием того факта, что, разделивши меж собою труд, люди в известной степени теряли друг друга из виду и, так как, несмотря на это, они не переставали быть людьми, то и должны были подумать о поддержании общения при помощи особого товара, которому было придано значение материализации безразличного человеческого труда. Всем этим автор «Капитала» старается показать нам, какими ближайшими путями происходило в экономической истории движение и развитие тех понятий, в которые укладывались у людей явления их собственной общественной организации. Он только ищет реальных оснований для того способа экономического созерцания, который возникает у самих членов общества на свои взаимные экономические отношения. Как будто Маркс придумал такие метафизические выражения, как «ценность» или «цена вещи», «вещь стоит столько-то», «возвышение и понижение ценности» и пр. Его ли в том вина, что, проанализировав те основания, которыми порождены подобные выражения, он не находит ничего другого, кроме двоякого характера труда? Таким образом, кому угодно не соглашаться с его способом формулировки учения о ценности, тот должен доказать, что двойственность труда есть вымысел, а не действительность. Но г. Жуковский не только этого не сделал, но, должно быть, считая различие труда, указанное Марксом, не имеющим серьезного значения, не упомянул о нем ни одним словом. Неудивительно поэтому, что он во всем учении автора ничего больше не заметил, кроме формальной диалектики, на которой будто бы, по Марксу, основываются все права капитала.

III

Переходя затем к теории добавочной ценности автора «Капитала», г. Жуковский делает следующие возражения: «Замечу, однако, что Маркс напрасно ограничивает источник прибавочной стоимости одним трудом. Ряд рассуждений, которым мы только что привели читателя к открытию источника прибавочной стоимости, а следовательно, и капитала, может быть всякий товар, дающий приплод, способный увеличиваться независимо от влияния на него труда человека: таким источником может быть дерево, земля, скот – словом все, что способно само собой порождать сумму новых полезных потребительных стоимостей, могущих обратиться в меновые». И далее: «Если содержание лошади окупается тремя часами ее работы, а она работает целый день, то она образует прибавочную стоимость; если расходы по обработке земли покрываются только частью ее плодов, то вся остальная часть плодов образует прибавочную ее стоимость».

Сознаемся откровенно, изумление наше при чтении этих строк положительно не имело предела. Как, сказали мы себе, это пишет человек, который лучшие свои литературные лавры пожал в своих статьях о теории ренты Рикардо, ни разу не отступив от нее ни в чем существенном? Это говорит писатель, который сам неоднократно[329] заявлял, что труд есть единственный источник ценности и что самый капитал есть только прошлый труд? Это утверждает тот экономист, который сам же называл когда-то учение физиократов о чистом доходе, доставляемом земледелием, устаревшей и опровергнутой теорией? Да разве это не та же самая физиократия[330], только выраженная еще более абстрактно и формально?

Все дело в том, что ни земля, ни дерево, ни лошадь не могут порождать сами собой сумму новых потребительных стоимостей, могущих обратиться в меновые. Если это и кажется иначе с точки зрения того сырого, эмпирического факта, на поклонение которому когда-то с полной справедливостью негодовал сам г. Жуковский, то тем не менее это оказывается одним из величайших заблуждений, притом давно уже отвергнутым теорией ренты Рикардо. И вот почему взгляд этот является ошибочным. Представим себе на минуту изолированного земледельца, чтобы отбросить в сторону то усложнение дела, которое прибавляется обменом. Предположим, как это и действительно бывает в странах тропического пояса, что, будучи поставлен в благоприятные условия природы, наш земледелец при помощи трех часов в день возделывает такое количество земли, которое способно удовлетворить всей совокупности его потребностей, доставить ему все средства существования. Очевидно, что при таких условиях наш земледелец имеет значительный досуг. Он может им распорядиться как сам желает. Если он станет в свободное время предаваться прогулкам, или читать книги, или доставлять себе какие-нибудь другие ничего не стоящие эстетические наслаждения, то досуг его не принесет ему прибыли, а следовательно, и земля не даст излишка. Таким образом, мы видим, что необходимого излишка органические произведения земли, способные сами собой к увеличению, не приносят. Если же наш Робинзон, не желая предаваться лени, будет продолжать работать и в течение часов досуга, то он получит прибыль[331]. Но для этого необходимо прибавить к прежнему количеству земли еще известное пространство и обработать последнее добавочным количеством труда или же израсходовать добавочное количество труда на улучшение обработки первоначальной площади земли. Правда, в богатой природными условиями стране каждое дерево дает плоды почти без приложения труда; каждая курица, овца, лошадь и пр. растут и множатся, питаясь свободной и даровой пищей. Вот потому-то, заметит, может быть, читатель, наш земледелец без всякого труда приобретал бы с каждым годом все больше кур, яиц, овец, плодов и проч., а следовательно, земля сама давала бы ему добавочную ценность. Нет, это только форма дела, которой так не любит автор рецензии на «Капитал». Во-первых, увеличение «плодов земных» требует неизбежно и увеличения ухода, а следовательно, и труда: так, например, уход за сотней лошадей может, положим, поглощать не больше 10 дней в год, тогда как за двумястами лошадей при прочих равных условиях потребовалось бы не менее 20 дней в год ухода. А во-вторых, если бы для приобретения всех этих продуктов наш Робинзон и трудился только первоначально, а впоследствии сидел бы сложа руки, то все же эти средства существования он доставлял бы себе не даром, хотя и очень дешево. То обстоятельство, что он работал раньше, а потреблял потом, доказывает нам не то, что он впоследствии получал добавочную ценность от щедрот земли, а только то, что богатые условия донельзя уменьшают труд и оставляют человеку громаднейший досуг. Притом наш земледелец потребляет лишь незначительную часть того прироста органических произведений, какой дает земля, а потому нельзя сказать, что возрастает даром его прибавочная ценность.

Итак, мы теперь видим, что даже при самых льготных для предположения г. Жуковского условиях, а именно при условии отсутствия общественной организации, следовательно, при условии непосредственного отношения между человеком и природой, а также при условии полнейшего изобилия плодов земных сама природа прибыли человеку не приносит, а дает ему только досуг или возможность прибыли. Если же от изолированного земледельца мы обратимся к обществу с системой разделенного общественного труда и производства на сторону, то здесь мы встретим еще более блестящее и еще более рельефное подтверждение нашей точки зрения. Так, земледелец меняется с ремесленником произведениями своего труда – таков простейший случай общественной организации. Если одна лишь десятина дает земледельцу пищу в непосредственном ее виде, то, чтобы иметь излишек для обмена на произведение ремесленника, наш земледелец должен возделать еще одну добавочную десятину. Таким же образом и ремесленник, обработавши трехмесячным трудом такое количество пряжи или ткани, которого достаточно для доставления одежды ему самому, должен сидеть еще три месяца над новой пряжей или тканью, чтобы выменять себе на них тот хлеб, который возделывается земледельцем на второй десятине. До сих пор ни тот ни другой не получают прибыли или добавочной ценности, как бы ни были благоприятны условия природы, среди которых они обитают. Хотя бы каждый из них трудился для обмена не месяцы, а дни, но как ремесленник за второй, четвертый и десятый кусок ткани не получит от земледельца больше овец, яиц, пшеницы, чем за первый, так точно и земледелец не станет уступать ему прироста от своих овец, коров и кур дешевле, чем первоначальные их экземпляры. Таким образом, все проданные земледельцем продукты органического царства принесут ему назад такое лишь количество труда под видом ткани или пряжи, какое он сам истратил на все это, хотя бы вся эта трата приходилась на один лишь первый день ведения хозяйства. Откуда же тут прибыль или добавочная ценность? Ведь ни один из них не съест и не сносит больше, чем требуют условия желудка и состояние атмосферы. Вот эти-то меновые условия дела г. Жуковский совершенно упускает из виду, а между тем еще от Рикардо он знает, что на лучших и худших участках, взятых вместе, никто не станет производить хлеба больше, чем требуется рынком, а потому в числе участков будут и такие, которые только возвращают издержки производства и тем самым регулируют цену на весь хлеб. Если же за всем тем у наших двух хозяев окажется еще досуг, то они могут им воспользоваться, для того чтобы доставить себе прибыль; но для этого им нужно будет не сидеть попусту, а вновь работать.

Особенно курьезен пример работы (?) лошади, который мы встречаем у г. Жуковского. Содержание лошади в течение целого дня службы не может окупаться тремя часами ее службы по той простой причине, что в обществе людей, которым, как известно, только и занимается общественная экономия, лошадь есть то же самое, что и какая-нибудь сила пара или ветра или иная даровая сила внешней природы, и ценится в ней только труд ухода и труд на производство и доставление ей корму. В примере, предложенном г. Жуковским, оценивается не работа лошади – это не более как фигуральное выражение, насколько речь идет об общественной организации людей, – а работа погонщика, извозчика, конюшего, работа на прокормление лошади и работа на погашение той, которая расходуется употреблением экипажа. Вот первые два вида именно этой-то работы и могут принести добавочную ценность, когда все это вместе обходится дешевле, чем сколько доставляет предприятие. Но что для этого необходимо? Опять-таки продление работы за известные пределы. В противном же случае можно было бы подумать, как это почти и утверждает г. Жуковский, что силы природы сами имеют ценность или даже меновую, отплачиваемую в обмен, – ценность не только в виде ренты, но также и как труд (?) природы. Но эта точка зрения не стоит упоминания.

Мы видели еще, что, по мнению г. Жуковского, если расход по обработке земли покрывается только частью ее плодов, то вся остальная часть плодов образует прибавочную ее стоимость. Читатель теперь знает, что все достоинство этого аргумента покоится единственно на неопределенности такого выражения, как «земля». Что такое «земля»? – «Земля» – и десятина, «земля» – и шар земной, а мы полагаем, никто не станет спорить, что это делает маленькую разницу. «Сколько» земли? – вот в чем вопрос. Если в обработке состоит такое лишь количество земли, которого только что хватает для прямого и косвенного (то есть путем обмена) удовлетворения потребностям земледельца, то откуда ж тут возьмется еще какая-то прибавочная стоимость? Если же увеличится площадь обрабатываемой земли[332], а вместе с нею при прочих равных условиях и количество человеческой работы, то прибыль, конечно, будет, но только в смысле результата прибавочной работы.

Самое выражение «стоимость» в применении к земле, дереву, лошади и другим даровым силам природы звучит донельзя странно из уст писателя, который, как мы видели, считал когда-то труд «единственным элементом стоимости производства». Чтобы понять всю эту неловкость, которую мы при этом ощущаем, довольно привести в пример тот всем у нас известный случай, когда богатый урожай за недостатком рабочих рук гниет весь на корню или сбывается дешевле незначительного и, следовательно, вместо прибыли, как подобало бы по новой физиократической теории, дает один только убыток. А между тем никто не скажет, что в урожайный год «расходы по обработке земли не покрываются сравнительно большей (при обыкновенных обстоятельствах) частью ее плодов», чем в неурожайный. Пример этот, хотя и исключительный, прекрасно иллюстрирует нам то значение общественной организации для получения добавочной ценности в форме обмена, которое в данном случае (да, как увидим ниже, и в других) совершенно упускает почему-то из виду г. Жуковский. По отношению к обществу с системой разделения труда представляется с полнейшей наглядностью то обстоятельство, что не то важно, сколько известное хозяйство имеет вообще продукта, а то, сколько его требуется рынком и сколько за него дадут других продуктов, – дадут же, наверное, не больше, чем сколько заключается в нем труда, или, что то же, издержек производства[333]. Итак, резюмируем нашу аргументацию тем положением, что источником прибавочной стоимости по самому смыслу этого выражения не может быть ни земля, ни дерево, ни лошадь, ни вол, ничто на свете, за исключением одного только человеческого труда.

Г. Жуковский продолжает: «С другой стороны, очевидно также, что ни одно из условий, перечисляемых Марксом, – ни свобода распоряжения трудом, ни вынужденность продавать его в форме труда – не составляет условий, какие были бы нужны для начала капитала вообще. Они нужны только (?) для монополизации капитала и потому составляют условие не образования капитала, а его монополизации, не образования или возникновения капитала в обществе вообще, а возникновения его путем обмена».

Будь мы на месте Маркса, мы просто бы обиделись, что нас считают почему-то такими межеумками, каким является в глазах г. Жуковского автор «Капитала». И в самом деле, неужто ж человек, потратив много лет на труд, которому сам же г. Жуковский не может отказать в некоторых классических заслугах, вдруг сделал бы такой элементарный промах, как тот, в котором упрекают его здесь? Но мы имеем даже непосредственные доказательства, что это далеко не так. Все дело, видите ли, в том, что г. Маркс и г. Жуковский разумеют под капиталом своим не одинаковые вещи. Маркс, например, подсмеивается над теми экономистами, которые называют капиталом лук дикаря-охотника, а г. Жуковский, по-видимому, не прочь от этого. Из всей совокупности исследований Маркса со всей очевидностью следует, что он под капиталом разумеет совсем не ту или другую вещь, а только «общественное отношение между лицами, выражаемое посредством вещей» (652 с.). В противном случае он не стал бы цитировать нам Уэкфильда, который догадался, что переселением денег и орудий в колонию еще нельзя создать там капитала, если не будет налицо условий общественно-капиталистической организации. Это прекрасно доказал плачевный пример некоего Пиля, который взял с собой в Новую Голландию орудий и материалов на 50 тыс. ф. ст. и сверх того 3 тыс. рабочих, которые немедленно по достижении места назначения оставили своего хозяина. А ведь орудия и материалы были вещи и, следовательно, в глазах г. Жуковского должны считаться капиталом. Таким образом, ясно, что не только для монополизации, но и для возникновения капитала в смысле Маркса вся совокупность приведенных им условий является абсолютной необходимостью.

IV

Но еще более любопытен дальнейший ход аргументации г. Жуковского. Маркс, как известно, утверждает, что вся добавочная стоимость приносится единственно текущей добавочной работой; что же касается той работы, которая заключается в орудиях и в материалах, то она только переносится на окончательный продукт. Взгляд этот не только отличается полнейшей ясностью, но он в то же время представляет естественное логическое последствие теории труда как регулятора меновых пропорций. Еще Рикардо учил, и г. Жуковский с ним в этом соглашался, что в состав ценности чулок входит не только труд, непосредственно на них потраченный, не только труд, заключающийся в пряже, но также и тот труд, который содержался в орудиях прядения, в орудиях перевозки хлопка и пр. и пр.

Одним словом, такая именно роль орудий и материалов в производстве есть только особый способ выражения всем известной и всеми более или менее принятой теории издержек производства. Но г. Жуковский не только берется доказать, что Маркс в данном случае жестоко ошибается, но сверх того еще иронизирует над ним, что «такой прием его весьма удобен для того, чтобы выставить в ярком свете выгоды капиталиста и невыгоды работника». Об иронии мы упоминаем здесь только для счету, нисколько не желая делать возражений насчет ее уместности, так как нас интересуют не насмешки, а доказательства, на которые эти насмешки опираются. Посмотрим же, с каким оружием пытается г. Жуковский взять этот поистине важнейший форт всей крепости его противника.

Он, прежде всего, замечает, что расчет, сделанный Марксом и ведущий к заключению, что добавочная ценность есть результат текущего добавочного труда, сам по себе ровно ничего не доказывает. Он повторяет затем этот расчет в том комментированном виде, в каком повторяет его Маркс. «Один фунт пряжи стоит 1 ш. 6 п., а заключенная в нем хлопчатая бумага 1 ш. или 2/3 того, что стоит пряжа. На этом основании 20 ф. хлопка, будучи равны 13 1/3 ф. пряжи, покрывают собою стоимость всего сырого материала или хлопка, заключающегося в количестве пряжи, равном 20 ф., и дело представляется таким образом, как будто на производство первых 13 1/3 ф. пряжи не было употреблено никакого труда, орудий и пр., а на производство 6 2/3 остальных фунтов пряжи не было употреблено никакого сырого материала. На том же основании из остающихся 6 2/3 ф. пряжи 2 2/3 можно рассматривать как представляющие только стоимость потраченных орудий, и, наконец, последние 4 фунта пряжи – как воплощающие собою исключительно труд, составляющие собой продукт исключительно одного труда (текущего), и притом таким образом, что 2 ф. из этого воплощения труда обращаются в пользу работника, другие же два – в пользу капиталиста». Таков в сокращенном виде расчет Маркса. Почему же находит его неудовлетворительным г. Жуковский? «Маркс начал здесь расчет с сырого материала и кончил его трудом, – говорит г. Жуковский. – Посмотрим, что выйдет, если начать его с другого члена, то есть с труда. Тогда мы должны будем рассуждать так: 2 ф. пряжи представляют собою стоимость текущего труда. Дело представляется так, как будто в первых двух фунтах пряжи не заключается ни одного атома материала и орудий, а в остальных 18 ф. пряжи ни одного атома труда. Следующие затем 13 1/3 фунта пряжи представляют собою истраченный сырой материал. Остаются 20 – 2 – 13 1/3 = 4 2/3 ф. пряжи, которые могут представлять собою только работу орудий. Дело представляется таким образом, как будто орудия выпряли эти 4 2/3 фунта пряжи из воздуха и без всякого содействия труда. Наконец, из этих 4 2/3 ф. пряжи 2 2/3, или стоимость орудий, представляют необходимую работу орудий для покрытия своего содержания; остальные же 2 фунта пряжи – прибавочную и совершенно даровую работу орудий, которая достается совершенно даром, без всякой затраты на нее хотя одного атома сырого материала, так как стоимость того и другого уже вполне оплачена первыми 13 1/3 ф. пряжи. Остающиеся 4 2/3 ф. составляют, следовательно, чистый продукт работы орудий, которая, вместо того чтобы продолжаться 6 часов, продолжалась 12. Но орудия принадлежат капиталисту, следовательно, нет ничего удивительного, что ему достаются все 6 2/3 ф. пряжи». Таким образом, чисто случайный и произвольный характер подобных выводов не подлежит в глазах г. Жуковского ни малейшему сомнению. «Маркс, – говорит он, – кончил текущим трудом и начал сырым материалом, и у него услуга чистой прибыли достается на долю текущего труда. Мы начали с текущего труда и кончили орудиями, и у нас чистая прибыль вышла заслугой орудий».

Мы со своей стороны могли бы, пожалуй, найти, что такой прием со стороны г. Жуковского весьма удобен для того, чтобы обойти трудности исследования Маркса, но станем думать, что г. Жуковский совершенно искренно понимал дело таким образом, как он его описывает. Но в таком случае он не менее жестоко заблуждается. В приведенном расчете Маркса нет ни одной цифры, основанной на произволе, как полагает г. Жуковский, а следовательно, и заменять его любым другим расчетом не приходится. Весь расчет Маркса покоится на том признаваемом в других случаях и самим г. Жуковским соображении, что ни машина, ни сырой материал не могут создать в производстве ни одного атома оплачиваемой рынком стоимости или того, что называется меновой стоимостью, все равно, идет ли речь о необходимой или о добавочной ценности. От чего это ближайшим образом зависит, мы скажем подробнее несколько ниже, теперь же заметим, что справедливость этого положения сознает каждый фабрикант, который согласится подумать хоть с минуту над тем фактом, что всякое улучшение, вводимое на фабриках, не только не увеличивает меновой ценности его произведений, как выходило бы, если бы расчет г. Жуковского был верен, а, напротив, уменьшает. На каком основании это происходит? Да просто на таком, что всякое без исключения улучшение увеличивает количество даровой силы природы в производстве и уменьшает относительную долю труда в отдельных экземплярах окончательного продукта. Отсюда ясно, что если при всем том прибавочная ценность фабрикантом все же получается, то она составляет результат продления текущего труда за предел времени, необходимого для доставления содержания рабочему и соответствующего этому продлению увеличения общей массы ценности подешевевшего товара. Яснее этого положения трудно что-нибудь себе представить, и все-таки г. Жуковский убежден, что он в состоянии переделывать приводимый Марксом расчет как сам захочет, тогда как этот последний оказывается в данном случае единственным возможным из расчетов. По соображениям г. Жуковского выходит, что остальные два фунта пряжи составляют совершенно даровую работу орудий и потому, естественно, принадлежат капиталисту. Кому они принадлежат – это для нас в настоящую минуту все равно, это вопрос феноменальный; но мы спросили бы г. Жуковского: на что будут фабриканту эти 2 фунта пряжи, если ему не дадут за них на рынке ни гроша? Ведь надо думать, что фабрикант готовит пряжу не для своего личного потребления, а на продажу. А что не дадут ни гроша, так это совершенно верно, потому что если сделаны они совершенно даровой работой, если машина выпряла их из воздуха, то покупатель не станет за нее платить. В противном случае, так как ведь покупатель – и сам производитель, то и он захотел бы получить с нашего фабриканта пряжи плату за даровую работу своих машин, и вышел бы решительный non sens. Далее г. Жуковский утверждает, что стоимость текущего труда уже вполне оплачена 2 фунтами пряжи, и в то же время он соглашается, что текущий труд был прилагаем вместо 6 часов – 12. Одно из двух: или текущий труд длится 6 часов, и тогда он вполне оплачен 2 фунтами, или же он длится 12 часов, и тогда он не вполне оплачен этой суммой. Другого выбора тут нет.

В течение 6 часов, продолжает г. Жуковский, рабочий может отработать свое содержание только при помощи машин, и если бы он сделал сам эти машины, то, конечно, мог бы утверждать, что работает остальные 6 часов бесплатно. Но ведь если даже он и участвовал в производстве машин, то ему за это давно уже заплачено. Без содействия же машин рабочий отрабатывает свое содержание только в качестве последнего приставленного к делу работника, который держится хозяином «только благодаря прибыли от прочих рабочих». «Итак, вообще мерой ценности труда как труда, – продолжает г. Жуковский, – служит выработка, которую даст рабочий, работая без капитала», и тут рабочий может не отрабатывать своего содержания не только в течение 6, но также и в течение 12 часов: «Иначе что бы заставляло его идти на фабрику, если бы его труд на самом деле был производительнее его рабочей платы?» Итак, Маркс совсем не прав, когда он относит прибавочную стоимость на счет добавочного текущего труда работника.

Не касаясь по существу вопроса, затронутого в этой цитате, к которому мы обратимся ниже, мы спросим только: где это встретил г. Жуковский такого благотворительного фабриканта, который употреблял бы хоть одного рабочего только благодаря прибыли, получаемой от прочих рабочих? На что ему он нужен? Всякий видавший фабрику или мануфактуру знает, что хотя число рабочих и представляет здесь строго определенную величину, но нет тут ни последне-, ни первоприставленных рабочих по той простой причине, что все функции носят специфический характер и общее их число – наперечет. Г. Жуковский, вероятно, полагает, что вместо последнеупотребленного в дело участка, о котором говорится у Рикардо, можно поставить последнеупотребленного рабочего. Но это опять не более как гипербола, потому что на последнеупотребленном в дело участке труд все-таки приносит еще прибыль, хотя и не приносит ренты, а следовательно, благотворительности тут никакой нет места. Затем на вопрос г. Жуковского, что заставило бы рабочего идти на фабрику, если бы труд его был производительнее, мы ответим, что первоначально – отсутствие земли и работы в ремесле, а впоследствии – сосредоточение на фабрике соответствующих промыслу орудий страны, так как известно всем достаточно, что фабрика убивает мануфактуру, а мануфактура – ремесло. И еще г. Жуковский упоминает о рабочем, трудящемся без капитала. Найти в настоящее время в Западной Европе такого рабочего немногим разве легче, чем найти жар-птицу или живую воду.

V

Откуда же берется чистая прибыль, спрашивает, наконец, г. Жуковский и отвечает: из способа употребления труда, из направления или организации труда, которым предшествует приобретение знания, труд умственный, психический и нравственный (!). «Когда вы сделаете лопату, – говорит г. Жуковский, – истратив на нее, положим, 5 дней труда, и при посредстве этой лопаты вспашете в течение 5 дней ваш огород, тогда как прежде, работая просто крючковатым суком, вспахивали его в 20 дней, то ваша лопата возвратит вам не только 5 дней, истраченных на ее производство, но сверх того еще 10 дней вашего труда в виде чистой прибыли. Итак, эта-то крупная величина психической работы всех изобретателей, тружеников знания, организаторов, администраторов и пр. составляла тот член или фактор производства, который оставался скрытым (?) для политической экономии[334]… эта-то работа должна была в свою очередь сохраняться в общей выработке, и она имела свой соответствующий член в выработке, и этот член составляла прибыль». Правда, прибыль эта была не эквивалентна потраченной умственной работе, так как она давалась еще участием направленных при помощи этой работы сил природы. «Если на направление сил природы истрачивается человеком столько же труда, сколько его (?) возвращают в продукт силы природы, то прибыль равна нулю, и она вообще тем больше, чем меньше трата труда в сравнении с выработкой. Поэтому чистая прибыль – не что иное, как разность живой силы, капитализированной в продукт из природы, и живой силы, истраченной человеком на устройство процесса такой капитализации». «Между количеством прибыли и количеством истраченного на производстве труда не существует никакого эквивалентного отношения (?), но такое отношение должно существовать между величиной прибыли и степенью искусства человека в пользовании силами природы или степенью совершенства организации труда». «В окончательном счете прием, допущенный Марксом… как прием для апологии прав рабочего… ничего не доказывает ровно. Между тем в этом-то смысле, как, оказывается, употребляет его Маркс». «Та часть рабочего дня, которую Маркс называет прибавочной, только по внешнему виду его составляет часть рабочего… Платье, которое я вешаю на гвоздь, составляет точно так же принадлежность этого гвоздя; между тем оно остается моим платьем, и никто не станет утверждать, чтобы оно было не мое. Работник в деле сокращения работы – чистый гвоздь, к которому знание и организация труда пристегивают лишний итог силы, но в создании которого работник совершенно неповинен. Он не создает той прибыли, в которой хозяин хочет его (?) сделать участником, и эта прибыль не может быть измеряема по существу длиной рабочего дня, как это допускает Маркс, и только вяжется с ним чисто внешним формальным образом». «Измерять прибыль длиной рабочего дня Маркс мог, конечно, в смысле схематическом (?), внешнем, как можно измерять аршином рост человека; но он пошел далее, он допустил, что между аршином и ростом человека заключается органическая связь. Он спутал вещи (ого!), и вся его защита рабочего вопроса лишена прочного основания. Работник остался в книге Маркса таким же голым и беззащитным, каким и вошел в нее. Маркс рассказал нам пока только его историю… правда, классически превосходно… но выше этого мы не можем оценить его заслуг… Не в этом, однако, одном состояла его задача, как он ее ставит сам. Процесс труда, пишет он, был нами исследован сперва абстрактно, независимо от его исторических форм, как процесс, происходящий между природой и человеком. Но Маркс заблуждается: именно в этом последнем смысле процесс этот не был исследован Марксом, а только как процесс, происходящий между капиталистом и работником. Иначе Маркс должен был бы прийти к совершенно другим выводам, чем пришел».

На эту «новую» теорию прибыли мы имеем такой громадный ворох возражений, что, право, не знаем даже, с которого из них начать. Но и то попросим у читателя извинение за краткость, так как, собственно говоря, теория г. Жуковского не оставляет ни одного живого места во всей общественной экономии, не говоря уже о бедном «Капитале», который с этой минуты окончательно теряет всякое значение.

Во-первых, мы заметим, что, когда употреблением лопаты вместо сука мы сохраняем 10 дней труда, то мы отнюдь еще не получим прибыли, как полагает г. Жуковский, а только 10 дней досуга. Если мы это время прогуляем, то в итоге мы получим нуль, хотя, следуя словам г. Жуковского, здесь также существует «разность живой силы, капитализированной (?) в продукт из природы, и живой силы, потраченной человеком на устройство процесса такой капитализации». Если же, напротив, мы это время проработаем, то в результате новой работы получим добавочную ценность, которую и отдадим при нынешних условиях владельцу употребляемой нами лопаты. Досуг и прибыль уже потому не одно и то же, что за прибыль в обществе с системой разделенного труда даются деньги и продукты, а за досуг не только ничего не платят, но еще в течение досуга расходуется то, что приобретено предыдущей работой. Если г. Жуковский нам не верит, пусть спросит хоть рабочих или даже фабрикантов: считают ли они досуг во время кризиса доходом или же, наоборот, убытком? Различие это имеет самое существенное значение при решении вопроса о происхождении чистого дохода, и потому да простит нам читатель, что мы его еще раз повторяем. Им, и только им одним, объясняется хозяйственная роль всякой машины, всякого улучшения в организации труда, всякого акта знания, всякого умственного труда в производстве. Назначение всего этого – не производить прибыли, как полагает г. Жуковский, а уменьшать работу человека и подставлять на ее место действие даровых сил природы. Ни в какой общественной организации, за исключением капиталистической, изобретения и улучшения не влекут за собой систематического увеличения труда, а, напротив того, сопровождаются его уменьшением, если только прежнего его количества было достаточно для доставления средств существования трудящимся. В этом смысле смотрели на изобретения древние, в этом же смысле рассматривают их и первобытные народы. Даже в капиталистическом общественном хозяйстве, несмотря на непрерывное расширение всемирного рынка, действительная природа улучшений дает себя знать посредством периодического излишка производства, и чем далее, тем все сильнее и грознее. И это совершенно понятно, так как потребности громаднейшего большинства людей ограничены размерами их необходимой заработной платы, а между тем эти-то люди и являются главными покупщиками тех продуктов, известная часть которых – прибавочная ценность – все возрастает под влиянием улучшений.

Во-вторых, всякое улучшение и усовершенствование совершенно согласно своему естественному назначению – уменьшать количество труда – не удорожает, а удешевляет производство. А так как при нынешней хозяйственной системе каждый товар должен быть продан, то спрашивается: откуда же берется та прибавочная ценность, которую г. Жуковский относит почему-то на счет одного умственного труда, как настоящего, так и прошедшего? Ведь орудия и материалы только передают окончательному продукту ту стоимость, которая заключается в них самих, а новой стоимости, которая могла бы оплачиваться рынком, создавать они не могут? Ответ все тот же: прибавочная стоимость есть результат продления текущего, физического и умственного, труда за известные пределы, которые должно необходимо сопровождаться расширением рынка. Вот на эту-то меновую сторону дела, дающую характеристическую окраску капиталистическому общественному хозяйству, г. Жуковский опять не обратил внимания, отдавшись через меру взаимодействию между человеком и природой, которым, по его словам, неправильно пренебрегает Маркс.

В-третьих, одно дело – участвовать в сокращении труда, а другое дело – получать за это прибыль. Если бы умственный труд получил в вознаграждение добавочную ценность в смысле г. Жуковского, то потребители, то есть все общество, немедленно отказались бы от всяких улучшений. Стоит подумать, например, что было бы в том случае, если бы семья Уатта или Фултона наложила свое embargo на все то сокращение общественной работы, какое получилось от изобретения паровой машины и парохода. Можно, наверное, сказать, что все и каждый предпочли бы по-прежнему остаться при силах ветра и воды и охотно отреклись бы от пользования столь дорогими улучшениями транспорта и производства. А если бы подобная претензия была заявлена на одну тысячную долю наличной прибавочной ценности, доставлению которой способствовало это изобретение, то все акционеры немедленно бы отказались от своего участия в фабричных и пароходных предприятиях. «Силы природы, например пар, вода и т. д., прилагаемые к производительным процессам, ничего не стоят капиталу… Относительно науки можно сказать то же, что и относительно сил природы. Закон отклонения магнитной стрелки от действия электрического тока или намагничивание железа от действия тока, коль скоро раз открыты, не стоят уже ни гроша»[335]. Даже будучи куплено капиталистом, то или другое улучшение или изобретение лишь временно приносит ему непосредственную пользу; впоследствии же, став общим достоянием всех хозяев, оно утилизируется ими путем удешевления ценности труда и увеличения добавочной части дня на счет необходимой.

В-четвертых, г. Жуковский как будто полагает, что герои и труженики знания, подобно Минерве из головы Юпитера, сошли во всеоружии с небес на землю и, найдя здесь мускульного рабочего в бедности и глупости, махнули на него рукой, а сами для собственного удовольствия и наслаждения стали заниматься изобретениями, открытиями и организацией. Но если даже помнить, что принимать участие в производстве прибавочной стоимости и получать в вознаграждение последнюю далеко не одно и то же, то все-таки до столь высокого аристократизма не доходил бы сам даже Бастиа со своей теорией «услуг», которой так не любил когда-то г. Жуковский. Даже Наполеон, не требовавший от массы никакого развития ума, pourvu qu’ils payent et marchent, все-таки признавал за нею хоть эти два достоинства и, сколько нам известно, не прибегал к сравнению ее с гвоздем или с аршином. У г. Жуковского выходит так, что умственный труд вполне обходится без мускульного, вследствие чего первый из них плавает в богатстве, а последний пребывает в бедности, или, как говорит г. Жуковский, «труд физический в состоянии собрать только столько сил природы, сколько нужно для его прокормления, а труд психический в состоянии собрать больше». В действительности, однако, дела идут совсем иначе. Всякое улучшение, всякая административная работа находится в органической связи с работой физической и нуждается в последней для своего существования и оплодотворения по меньшей мере столько же, сколько и сами ей нужны. Представители умственного труда и знания выработались постепенным и медленным органическим процессом деления труда из недр той самой темной массы, которой г. Жуковский дает почетное название гвоздя. Происходило это таким образом, что в общей политической и экономической системе отдельные личности стали постепенно выделяться в класс представителей общей или объединительной функции, предоставляя выполнение частных функций всему остальному населению. Наследственность, стоящая в связи с увеличением сложности тех операций, которые были необходимы для военного объединения массы, и с дороговизной подготовки к ним, пришла на помощь этому делению и закрепила его в виде сословий или каст. Таким образом, возник такой порядок, что, когда мускульные рабочие давали пищу, одежду и жилище рабочим головам, последние снабжали первых благами организации и улучшений. Такая взаимность отношений первоначально представлялась вполне наглядной и ясной для всех и каждого, как это и доселе сохранилось у первобытных народов: так, между прочим, Баккер рассказывает в своем путешествии к верховьям Нила, что одно негрское племя не доставляет своему королю съестных припасов, если тот долго не дает дождя. Впоследствии это мало-помалу забывается, и уже при мануфактурном делении труда «духовные стороны материального процесса производства выступают по отношению к работникам как чужая собственность, как господствующая над ними сила, и процесс этот достигает окончательного развития в крупной промышленности, которая отделяет науку от труда как самостоятельную производительную потенцию и делает ее слугой капитала»[336]. Вот эту-то сторону дела г. Жуковский совершенно оставляет без внимания, а потому неудивительно, что он относит добавочную ценность на счет одного только знания и, между прочим, утверждает, что если рабочий и принимал участие в сооружении машины, то давно уже он получил за это плату. Тут мы можем видеть ясно, что, обвиняя Маркса в формальном отношении к делу, сам г. Жуковский грешил в этом отношении гораздо более, чем Маркс. В данном случае г. Жуковский никак не может упустить из виду отношений собственности, разделяющих рабочего и владельца машины. Но ведь есть под всем этим отношения более общие и коренные. Ведь плата рабочему за сооружение машины хотя и производится деньгами в действительности, однако же в последнем счете должна бы производиться теми улучшениями, которые осуществились в машине или, говоря иначе, должна бы состоять хотя отчасти в уменьшении его рабочего дня. Ведь изобретатель машины и ее строители-техники в то время, когда готовились к исполнению своих функций, питались не воздухом, а тем, что производилось им мускульными рабочими. А взамен этого и очень многого другого что же получил рабочий? Прежние 12 часов труда, отвечает нам г. Жуковский.

В-пятых, ни для кого не составляет тайны, что умственный труд имеет всюду свою необходимую задельную плату под видом ли жалованья или привилегии за изобретение и в этом смысле одинаково с мускульным трудом входит в состав каждого атома рабочего времени. Да и странно было бы предполагать иначе, так как отделить в каком-либо деле умственные операции от физических не представляется возможности. Правда, в области вознаграждения за умственный труд случай и произвол играют более значительную роль; но этому способствует уже особый элемент, а именно та власть, имеющая историческим источником деление военного труда, какую имеют вообще люди, исполняющие специально умственные функции, над людьми физического труда. Что при всем том задельная плата, получаемая умственным трудом во всех решительно его видах, в сравнении с общей массой добавочной ценности представляет не более как каплю в море, это может быть доказано не одной только статистикой жалованья служащих государству, промышленности, обществу. Это доказывают, несомненно, во-первых, громаднейшие дивиденды, получаемые без всякого труда владельцами бумаг различных акционерных предприятий, которых, надеемся, сам г. Жуковский не назовет и тружениками знания. Это доказывает, во-вторых, то обстоятельство, что по меньшей мере 75 % ежегодной прибавочной стоимости при условии непрерывного накопления капитала по системе сложных процентов, какую видим мы вокруг себя, снова присоединяется к капиталу и превращается значительной долей в добавочные орудия, материалы и т. п., которые, не составляя ни пищи, ни одежды, ни жилья, не могут служить вознаграждением за труд не только умственных рабочих, но и вообще какого-либо человеческого существа. А между тем это накопление капитала с сопутствующим ему расширением рынка представляет conditio sine qua non существования самой капиталистической продукции, и нам в высшей степени странно, что г. Жуковский этого не заметил.

В-шестых, существование не внешней и формальной, а внутренней и органической связи между продлением рабочего дня за известные пределы и добавочной ценностью доказывается тем соображением, что если бы текущий труд на фабриках был ограничен одной только необходимой нормой времени, то это положило бы немедленный конец капиталистическому производству, а вместе с тем и накоплению капитала и сосредоточению его в одних руках. Каждый рабочий, не медля ни минуты, мог бы поэтому сказать г. Жуковскому, что измерять добавочную ценность длиной рабочего дня не все равно что мерять рост человека при помощи аршина – и что не все равно, работать ли 12 часов в день или же только 6. Что и сами фабриканты прекрасно понимают, что между их доходом и продолжительностью рабочего дня существует именно теснейшая органическая связь, – это прекрасно видно из того, с какой энергией они кричат: «Горим!», как только почуют в воздухе вопрос о сокращении дня путем ли стачки или же законодательным порядком[337].

После всего сказанного читатель может видеть, что сравнение рабочего с гвоздем по меньшей мере не удовлетворительно, что прием, допущенный Марксом, доказывает очень много, а не «ровно ничего», как выражается г. Жуковский; что не Маркс «спутал вещи», а г. Жуковский; что Маркс исследовал процесс труда тогда и там, где это надлежало, и что обвинение в формализме относится гораздо больше к г. Жуковскому, – который «капитализирует» силы природы, считает прибылью досуг, смешивает работу лошади и вообще внешней природы с работой человека, и это в области хозяйства, где отделение дарового элемента от стоящего человеческих усилий представляет элементарную необходимость, – чем к Марксу.

VI

Нам остается досказать немного. Увлекшись более чем следует своей новой теорией прибавочной стоимости, в которой главнейшую роль играет даровая сила природы, г. Жуковский находит, что весь процесс капитала в том виде, как он объяснен у Маркса, представляет неверный вывод из неверного основания. Тут, между прочим, он заявляет нам свое недоумение, почему Маркс не соглашается с учением Смита – Рикардо, что часть дохода, присоединяемая к капиталу, потребляется производительными рабочими? Маркс объясняет свое возражение тем, что в таком случае все продукты страны, о которых говорится, что они присоединяются к капиталу, пошли бы на одну только задельную плату, тогда как в действительности весьма многие из них, проходя однажды через организм рабочего, окостеневают под видом машин, зданий и другого постоянного капитала и тем самым раз навсегда выходят из фонда задельной платы или переменного капитала. Кажется, возражение это явно и совершенно основательно. Но г. Жуковский спрашивает: почему же пойдут эти продукты, если согласиться с мнением Смита, в один только переменный капитал? И прибавляет, что если даже понимать слова Адама Смита в буквальном смысле (а то еще в каком же: ведь Адам Смит не сравнивал работы лошади с работой человека), то и тогда возражение Маркса неверно, потому что «сырой материал и орудия растут также не из ничего (а ведь сам г. Жуковский прежде заявлял, что дерево, скот и проч. могут произрастать и независимо от труда?), а выражают сумму текущего производительного труда, истраченного на их производство, иначе должны быть выражены известным числом (?) рабочих, содержание которых составляет стоимость сырья и орудий». Вот в том-то все и дело, что пища, одежда и жилье, раз потребленные производителями орудий и сырья, уже не возвращаются назад под прежним видом, а принимают вид предметов, негодных для прямого потребления рабочих. Понятно также, что чем больше масса постоянного капитала, тем больше (относительно) количества той пищи и других предметов существования рабочих, которые ежегодно превращаются в орудия и в материалы производства, и тем меньше (относительно) количество таких предметов существования, которые воспроизводятся в своем собственном виде. И это явление составляет одно из множества фактических противоречий капиталистической продукции и вместе – неизбежное последствие процесса накопления капитала, который есть conditio sine qua non капитализма и объяснение которого у Маркса г. Жуковский находит неудовлетворительным. Явления этого нельзя понять, если иметь в виду один только оборот капитала, как это делали Адам Смит и Рикардо и как делает это г. Жуковский. Неудивительно поэтому, что и в наиболее блистательном отделе сочинения Маркса о капиталистическом законе населения, который представляет, бесспорно, лучшее произведение по этому предмету во всей экономической литературе, г. Жуковский не мог заметить ничего, кроме того, что «оно преисполнено бесконечных тавтологий, бесконечной игры отвлеченными категориями, отягощающими без всякой нужды чтение».

Из остального, что говорит нам г. Жуковский, мы остановимся на объяснении им значения того понятия, которое, по его мнению, имеет Маркс о происхождении капиталистического процесса. Происхождение это Маркс сводит, по мнению г. Жуковского, подобно другим представителям того же направления, которые почему-то полагают, что в один прекрасный день все на земле пошло не так и не туда, куда следует, на одни только совершенно случайные причины, каковы, например, сначала закрепощение, а впоследствии обезземеление работника, то есть на экспроприацию громадного большинства народонаселения меньшинством. «По мнению Маркса, – говорит г. Жуковский, – в Европе произошло безземельное освобождение и вышел капиталистический порядок; в другом месте могло быть не безземельное освобождение и капиталистического порядка не должно выйти. Но Маркс не спрашивает себя даже: не есть ли обезземеление рабочих лишь один из моментов этого самого капиталистического производства и результат более глубокой и существенной причины, которая обусловила и экспроприацию, и капиталистический порядок заодно».

До какой последней степени все возражения Жуковского имеют несчастье бить мимо цели, доказывают следующие слова Маркса: «Мелкий (средневековый) способ производства предполагает раздробление земли и других орудий производства. Вместе с сосредоточением последних оно исключает и кооперацию труда в данном процессе производства, общественное господство над природой и управление ею, одним словом, исключает развитие общественной производительной силы. Он возможен только при узких первобытных условиях производства и общества. На известной ступени развития он сам доставляет материальные средства внутри общества страсти и силы, которые чувствуют себя скованными им. Он должен быть уничтожен, и он уничтожается. Уничтожение его, обращение индивидуальных и раздробленных средств производства в общественно-сосредоточенные, то есть обращение мелкой собственности многих в громадную собственность немногих… образует первоначальную историю капитала»[338]. Отсюда следует, во-первых, что процесс капиталистического производства Маркс считает не случайным, пошедшим не туда и не так, куда следует, а представляющим необходимое последствие развития общественной кооперации. Во-вторых, по мнению Маркса, процесс капиталистической продукции, несмотря на всю ту ломку, которую он сделал в обществе, представляет, взятый в целом, не реакционное, а прогрессивное общественное явление и совпадает с развитием общественной силы. В-третьих, Маркс утверждает, что экспроприация большинства и обращение раздробленных средств производства или капиталистическое производство и социализация рабочих представляют одно и то же явление, а следовательно, нельзя искать такой причины, которая обусловила капиталистический порядок и экспроприацию заодно, так как экспроприация есть то же, что и капиталистический порядок, а этот последний совпадает с развитием общественной кооперации. Отсюда, между прочим, видно, как понял г. Жуковский Маркса, когда он говорит, что будто, по мнению Маркса, экспроприация была причиной капиталистического производства, и если бы не было экспроприации, то не было бы и капитализма. Тут верно только то, что всякая вещь в мире сама с собою неразлучна и что история не знала другого средства к социализации труда разбросанных землевладельцев, как обезземеление, в котором громаднейшую роль играли власть и сила.

В заключение г. Жуковский заявляет: «Как просты кажутся формалистам причины капиталистического процесса, столь же просты кажутся им и средства к его изменению. Для Маркса, по-видимому, все дело может ограничиться одним закреплением за рабочими права на прибыль». Оставляя в стороне новый упрек Марксу в формализме, удельный вес которого мы уже оценили, мы опросили бы г. Жуковского, где, в каком именно месте своей описи Маркс выразил ту мысль, что все дело может ограничиться одним закреплением за рабочими права на прибыль? Сказать по правде, мы такого места не встречали, а, принимая в соображение весь труд Маркса, считаем даже просто невозможным, чтобы он думал разрешить вопрос так «просто». Довольно вспомнить, что он говорит о том влиянии, какое производит машинная работа даже в своей нынешней оболочке на образ сложения труда, на кооперацию людей в обществе, чтобы сейчас же увидать, что Маркс предвидит в будущем существеннейшие изменения именно на этой почве, которая и является в его глазах тем материальным базисом, на котором воздвигается тот или иной отдельный способ производства. Но г. Жуковский почему-то оставил это без внимания.

Нам остается лишь заметить, что г. Жуковский совершенно напрасно выставляет своим читателям исследования Маркса под видом одной лишь апологии прав рабочих классов, давая тем понять, что автор «Капитала» поставил средства выше цели и подгоняет факты под заранее составленные положения. Совсем напротив: сочинение Маркса дает чисто научную картину процесса капиталистической продукции, и если из рассмотрения ее выносятся те выводы, на которые указывает г. Жуковский и которые делает во многих случаях сам автор «Капитала», то на то есть пословица: «На зеркало нечего пенять…» Что это справедливо, в том может убедиться каждый, взяв в руки карандаш и зачеркнув у Маркса все то, что носит характер более или менее личных и субъективных выводов и заключений. Тогда остаток изобразит ту чистую теорию, в которой не будет уже места ни симпатиям, ни антипатиям, и будет видно без труда, что сама теория от этой операции ничуть не пострадала.

Пусть же теперь решает сам читатель: кто больше формалист – Маркс или г. Жуковский?

О потребительных товариществах[339]

Прошло уже более месяца, как здешнее общество потребителей, в лице избранного им из среды своей совета, приступило к приготовительным действиям по устройству торгового заведения. Хотя по первоначальным сведениям торговля и должна была начаться только при 7000 р., но так как до сих пор поступило в кассу лишь 752 р. (от 203 членов) и нельзя рассчитывать, чтоб подписка скоро увеличилась, то совет, вероятно, с этой суммой и возьмется за дело. Судя по примеру других русских товариществ, наприм. одесского и харьковского, число пайщиков должно значительно возрасти по открытии торговли. Только очевидные выгоды производят на публику осязательное впечатление. Это можно приписать различным причинам. Казалось бы, что на первом плане в данном случае должна стоять та или другая степень доверия к учредителям. Но и независимо от доверия или недоверия весьма многие из киевских жителей по недостатку ли интереса к подобного рода целям, по другим ли неизвестным причинам обнаруживают или совершенное незнакомство с ходом дела и устройством потребительных обществ, или же довольно смутные об этом предмете понятия. Обстоятельство это навело членов учредителей общества на мысль, в видах ближайшего ознакомления публики с началами устройства таких ассоциаций, издать брошюру, которая бы заключала между прочим очерк возникновения и развития главнейших потребительных товариществ в России и за границей. Мысль эта должна осуществиться в самом непродолжительном времени. Теперь же считаем не лишним изложить в общих чертах несколько основных понятий об этом предмете.

Товарищества потребителей устраиваются обыкновенно на средства пайщиков или вкладчиков, которые получают на свой капитал определенный процент или дивиденды из выручки и, сверх того, пользуются некоторыми особыми выгодами. Эти-то выгоды – мы перечисляем их ниже – и имеют главным образом в виду учредители.

Основная мысль потребительных товариществ заключается в устранении посредничества между производителями и оптовыми торговцами, с одной стороны, и потребителями – с другой. Посредничество обыкновенно берут на себя розничные торговцы, за что и получают от покупщиков или потребителей известный процент в цене товаров и, сверх того, часто выигрывают на продаже товаров худого качества и неполного веса. Желая устранить эти невыгоды, товарищества покупают товар из первых рук или у оптовых торговцев, и притом по возможности доброкачественный. Затем продажные цены назначаются или рыночные, или те, по которым достался товар самому заведению[340], иногда избирается средняя цена. Так как товарищество состоит в одно и то же время из продавцов и покупателей, то, какая бы ни была назначена цена, участники, очевидно, сохраняют всю ту прибыль, которая, как объяснено выше, при обыкновенном порядке вещей идет в руки розничным торговцам. В первом случае, то есть при рыночной цене, касса товарищества превращается в сберегательную кассу, сохраняющую всю выручку на оптовой цене, с тем чтобы потом в определенный срок возвратить ее участнику в виде прибыли по капиталу или по потреблению. Выгоды такой торговли состоят, во-первых, в сбережении мелких сумм, во-вторых, в увеличении оборотного капитала товарищества, в-третьих, в том, что товарищество не возбуждает против себя ненависти других торговцев. Во втором случае, при назначении оптовых цен, вся прибыль удерживается участником при самой покупке. Выгоды здесь более заметны, хотя, очевидно, менее значительны. Наконец, при назначении средней цены достигаются те и другие выгоды, но зато каждая в меньшей степени.

Большинство английских товариществ придерживается рыночных цен, чему главным образом приписывают успешность результатов, достигнутых этими товариществами. Наоборот, германские ведут торговлю по средним ценам и вследствие того, по словам наблюдателей, значительно отстали от английских.

Продажа товаров доброкачественных и нормального веса ведется товариществами, так сказать, по необходимости, потому что иначе членам их пришлось бы обмеривать и обвешивать самих себя.

В каком бы виде ни получалась прибыль, ей обыкновенно пользуются как члены-пайщики, так и члены-потребители. Это главным образом вытекает из принципа, принятого в основание устройства Рочдельского товарищества «частных пионеров»: не капиталист, а покупатель приносит товариществу пользу; чем больше кто-нибудь делает в заведении закупок, тем больше он приносит выгоды последнему, а след., тем больше имеет право на вознаграждение. Небольшой пример разъяснит это. Из отчета Харьковского товарищества видно, что за 1867 год всех взносов от членов основателей поступило около 7000 р.; товара продано в этом году на сумму 50 000 р., в том числе членам-основателям на 35 000, не членам – на 15 000 р.; таким образом, около  1/3 доставили товариществу лица посторонние. Нет причин сомневаться, что таким же путем может поступить в кассу товарищества и большая часть выручки. Неуспех многих германских обществ потребления нередко относят именно к тому, что лица посторонние не только не пользуются в них дивидендом, но не имеют и права покупки.

К числу выгод, бесспорно приносимых товариществами при условии их распространения не одним только участникам, но и всему обществу, относятся следующие: во-первых, то же устранение посредников между производителями и потребителями, во-вторых, сбережения на содержании довольного числа лавок и магазинов, печатании реклам, объявлений и проч. Положим, например, говорит Пфейффер («об ассоциации»), «что в маленьком городе вместо 20 фруктовых лавок устроен 1 общий магазин; в таком случае он потребовал бы гораздо меньше издержек, чем сколько требовалось на содержание 20 маленьких лавок. В каждой из 20 маленьких лавок должно находиться целый день по крайней мере по одному человеку, чтобы в случае прихода покупателей предложить свои услуги; тогда как в одном общем магазине достаточно 4–5 человек», чтобы успешно вести торговлю. Вместо 20 маленьких бухгалтерий можно завести одну большую, которая уже никак не потребует времени в 20 раз большего. Поставка, приискание образчиков, закупка – все это требует никак не более труда в общем большом магазине, чем в одной менее значительной лавке; убытки, происходящие от пропадающих даром остатков, порча долго лежащих товаров и т. п. в таком торговом заведении возрастают не в такой пропорции, с какой увеличиваются ее торговые обороты, и то, что в большой торговле теряется и пропадает даром, будет гораздо ниже суммы убытков в 20 мелких торговлях. Наконец, становятся излишними весьма многие издержки; торговцам не нужно делать объявлений, кричать о себе и так много рассчитывать на явный обмен, а вместе с этим будут достигнуты немаловажные сбережения времени и материала».

Считаем нелишним указать на некоторые факты из истории иностранных и русских товариществ, которые как нельзя лучше свидетельствуют в пользу этого рода учреждений. Одно из первых потребит. обществ устроено было в 1843 году в Рочделе – промышленном городке близ Манчестера – несколькими бедными ткачами. Каждый участник (а их первоначально было только 12) обязан был еженедельно вносить в общественную кассу 2 зильбергроша (около 5 к. сер.), следовательно, все вместе в неделю 24 зильбергроша (около 60 к. сер.). На все это дело смотрели как на затеи маленьких детей, которые с деревянными саблями в руках мечтали о завоевании всего света. К 21 декабря 1844 года рочдельские пионеры, числом 28, владели уже капиталом в 28 ф. стерл. (около 175 р.), с которым и приступили к делу. Открыта была маленькая лавка; все товары ее первоначально состояли из муки, масла и сахара. Для продажи пионеры приняли обыкновенные рыночные цены, чтобы не подрывать других магазинов. Какой блистательный успех ожидал товарищество, показывают следующие данные: в начале шестидесятых годов в распоряжении товарищества находились: лавка с колониальными товарами, лавка с мелочными товарами, три башмачные лавки, магазин платья, пять мясных лавок, большая мукомольная мельница и пр.: в промежуток времени от 1844 до 1861 года число членов увеличилось от 29 до 3900, имущество возросло от 28 фунтов стерл. до 42 961, прибыль – от 32 до 71 294 ф., оборот товарищества в 1861 году простирался на сумму 176 200 фунт. ст. (более 1 000 000 р.). Не менее крупных заманчивы и мелкие цифры: 1 ноября 1850 года какой-то рабочий внес в кассу Рочдельского товарищества 1 ф. ст. (около 6 1/2 р.); в июле 1861 года капитал этот с процентами и прибылями (из которых рабочий взял в течение этого времени только 8 ф.) составил уже 98 ф., то есть около 640 р. сер.[341] Теперь укажем на блистательный пример осуществления потребительного общества у нас в России, именно в Харькове. Общество это устроено в конце 1866 года. Из отчета его за 1867 год видно, что к концу этого года при капитале в 7000 р., образовавшемся из членских взносов, чистой прибыли находилось в кассе 3080 р. Цифра эта говорит сама за себя и, надеемся, достаточно показывает, что дело стоит внимания киевской публики.

Обращаясь затем к обсуждению устава Киевского общества потребителей, следует заметить, что некоторые из его §§ совершенно не ясны, другие, очевидно, принесут делу более вреда, нежели пользы. К числу первых относится § 25, определяющий вознаграждение тех двух членов совета, на которых возлагается ближайшее заведование делами товарищества: каждый из них получает 1 % с суммы, вырученной за проданные товары. Это можно понять, пожалуй, так: на 5 р. куплено товару; товар этот продан за 6 р., след., в пользу распорядителей поступает 12 к.; за остальные 5 р. 88 к. вновь покупается товар и продается, положим, за 7 р.; в пользу распорядителей вновь поступает 14 к., и т. д.: очевидно, каждый рубль облагается 1 % налогом не один, а множество раз. Устранение этой неясности, конечно, будет зависеть от практики, но не мешает заметить, что за границей распорядители обыкновенно получают процент не с валовой, а с чистой выручки.

Невыгоды, которые мог бы повлечь за собой § 25, об избрании членов совета на 6 лет, парализируется из § 13, где сказано, что к ведомству общего собрания относится не только избрание, но и смена членов совета в случае замеченных злоупотреблений или небрежного ведения дел. Из §§, по нашему мнению, вредных для дела, остановимся пока исключительно на двух. В примечании к § 11 сказано, что члены-основатели могут пользоваться кредитом на сумму, не превышающую  1/2 полного пая. Опыт всех потребительных обществ, о которых нам случалось читать или слышать, согласно свидетельствует, что нет ничего вреднее в подобном случае, как кредит кому бы то ни было. И не то чтобы в принципе кредит подрывал основание устройства обществ; напротив, взаимное, со стороны членов, предоставление друг другу кредита должно бы вести только к упрочению взаимного же доверия и связей между участниками. Но практика представляет почти непреодолимые трудности: предоставление кредита как само по себе, так, в особенности, при неаккуратных уплатах затягивает дела товарищества, мешает распорядителям производить покупки в наиболее выгодное время и в наиболее выгодном месте и пр. и пр. Далее, по § 31, прибыль, остающаяся за отчислением 20 % в имущественный и запасной капитал, делится на две равные части, из коих одна разделяется между всеми членами товарищества сообразно стоимости сделанных каждым из них покупок (прибыль по потреблению), а другая – между членами-основателями сообразно капиталу каждого из них (прибыль по капиталу). Спрашивается, на каком основании члены-потребители, которые, легко может случиться, доставят товариществу большую часть выручки, должны ограничиться только незначительной частью общего дивиденда и отказаться от большей его части в пользу членов-основателей? На этот § следовало бы обратить самое серьезное внимание и ходатайствовать об изменении его в таком смысле: по капиталу выдается определенный процент (напр., 5); остальная затем прибыль разделяется между всеми членами (как основателями, так и потребителями) сообразно стоимости закупок. Иначе членам-основателям совершенно незаслуженно достанется львиная часть.

Железнодорожное хозяйство[342]

Петербургские газеты уже успели сообщить своим читателям подробности интересного диспута магистранта Московского университета А. И. Чупрова и отозваться с похвалою о сочинении, заглавие которого мы только что выписали. Зная ту спешность, с какой у нас обыкновенно пишутся газетные рецензии, и не желая полагаться на отзывы, быть может не основанные на точном знакомстве с предметом, мы запаслись самой книгой Г. Чупрова и сознаемся, что она вполне заслуживает своей репутации. Не одно, а целый ряд достоинств отличает труд г. Чупрова от многих русских и иностранных академических и не академических сочинений по разным экономическим предметам. Первая самая очевидная, хотя далеко не самая важная особенность «Железнодорожного хозяйства» – это превосходный – ясный, плавный и легкий язык, чуждый всяких риторических украшений и выражающий ровно столько мыслей и положений, сколько нужно автору, не более и не менее. Метод исследования г. Чупрова поражает читателя своей простотой и целесообразностью: автор всюду сумел заметить главные, выдающиеся пункты и, не тратя слов на вопросы второстепенные, сосредоточил все свое внимание на разработке одних основных задач исследования. Количество и качество материала, относящегося к истории и к современному положению железнодорожного дела в России, Зап. Европе и Сев. Америке, способны удовлетворить самого взыскательного критика. К этому следует еще прибавить, что, располагая очевидно громадным запасом относящихся к предмету исследования фактов, автор сумел ограничиться приведением одних только наиболее веских и ценных и, таким образом, избавить свой труд от загромождения неудобочитаемой массой не переработанных статистических данных. Мысли автора, относящиеся к характеристике железнодорожного хозяйства, отличаются во многих случаях новизной и оригинальностью. В целом читатель найдет в труде г. Чупрова превосходную пропорцию между здоровой теоретической мыслью и прекрасно избранными и еще лучше классифицированными данными опыта, чем одновременно достигаются две весьма существенные в наш век цели: найдя в «Железнодорожном хозяйстве» целую серию ярких и животрепещущих фактов в явной дружбе с абстрактной теорией, никакой практик не решится бросить грязью в «теоретические кабинетные измышления» автора; с другой же стороны, и теоретику не придет в голову отвращать свои взоры от труда г. Чупрова под предлогом его «ненаучности». Высказавшись по вопросу об общих достоинствах сочинения, обратимся теперь к его содержанию, с которым и постараемся в самых общих чертах познакомить читателей «Киев. тел.».

Перевозочная промышленность прошла в своем развитии много стадий, говорит г. Чупров. Первые пути – река, море, природная тропинка; двигатели – мускульная сила человека, животных, естественное течение воды. Дальнейшее развитие состояло в постоянном улучшении естественных путей, в замене вьючной перевозки упряжной, в применении пара к судоходству. Наконец, железная дорога представляет собой сплошной организм, в котором работы передвижения производятся мертвой силой природы, человек же является только руководителем. Рельсовые пути значительно превосходят предыдущие сообщения со стороны быстроты, уменьшения стоимости и увеличения регулярности перевозки. Мы опускаем ряд интересных фактов, подтверждающих это положение. Раз пройдя через страну, железная дорога производит массу самых разносторонних влияний и видоизменений в народном хозяйстве. Удешевление перевозки влечет за собой расширение района сбыта прежних товаров и одновременно с этим в обращение вводится масса новых товаров, которые прежде оставались вне пределов всемирного рынка. Так, напр., во Франции в 1866 году только тремя компаниями было перевезено из Парижа 646,000 тонн земледельческих удобрений, которые превратили в цветущие поля песчаные долины между Орлеаном и Буржем и болота Шампани. Бельгийский камень не только распространяется по Франции, Германии, Англии, но доходит до пределов Бразилии и Кубы. Итальянским шифером кроют дома Нью-Йорка и Константинополя и т. д. С другой стороны, во всемирный обмен входят новые местности, не принимавшие в нем участия прежде. Глухие местности Венгрии и черноземной полосы России сделались житницами Лондона и Брюселя, на венской выставке занимают видное место в ряду торговых стран Сандвичевы острова, колонии Тихого океана. Громадное развитие внешней торговли есть дальнейшее следствие проведения рельсовых путей – в нашем отечестве особенно увеличение вывоза сырых произведений в течение последних десятилетий. По пятам этих изменений идут уравнение цен на разных рынках, уменьшение пределов их колебаний, развитие отраслей промышленности, производящих громоздкие предметы, которые по установлении рельсовых сообщений получают возможность вывозиться на сторону (таково, напр., поднятие железной и каменноугольной промышленности в Германии и Франции). Но одно из наиболее важных изменений, сопровождающих устройство железных дорог, есть перемена в направлении производства, или развитие международного деления труда: каждая страна останавливается всего более на таком производстве на сбыт, которое особенно поощряется местными условиями. Так, напр., страны, располагающие большим запасом свободных земель, – Россия, Австро-Венгрия, Северная Америка – значительно увеличивают свой вывоз хлеба (из России в 1844–53 гг. вывозилось не более 5 милл. четв., в 1873 же году – 21 1/2 милл.; из Австро-Венгрии с 1851–1860 г. вывезено не более 1 милл. центн. пшеницы и муки, в 1868 г. уже 30 милл. центн.; Северная Америка еще в 1869 г. вывозила 13 милл. гектолитров, в 1871 г. уже 25 1/2 милл.). Одновременно с этим в густонаселенных странах вырастает ввоз зерновых хлебов, поля же вместо пшеницы и овса покрываются корнеплодными, кормовыми и торговыми растениями. Это явление замечено в Бадене и Вюртемберге, еще яснее обнаруживается оно уже в Англии, где в 1831–35 гг. на человека приходилось всего 46 кварт. вывезенного хлеба, а в 1866 году уже 0,540 кварт., и излишек ввоза над вывозом вместо 871 тысячи составлял 16 241 тысячу квартеров. То же обстоятельство обращает на себя внимание и относительно скотоводства: производство грубой шерсти начинает сосредотачиваться в Австралии, мясом Европа начинает снабжаться из Венгрии, России, Америки, Австралии. Не в меньшем масштабе подобные перераспределения промышленности происходят и внутри той или другой страны. Так, напр., в России черноземные губернии уменьшают свои запашки под лен и пеньку и увеличивают запашки под хлеб; западные поступают наоборот. Общая формула, которой можно бы обнять все указанные автором преобразования, вызванные проведением рельсовых путей (только ли одними последними?), может быть выражена так: железные дороги могущественно способствуют замене натурального хозяйства меновым, производства для удовлетворения определенным собственным потребностям – производством для покрытия малоизвестных и колеблющихся чужих потребностей. Последующий ряд глав автор посвящает чрезвычайно интересному и важному вопросу, а именно вычислению меновой стоимости железнодорожного провоза. Железные дороги автор уподобляет фабричным предприятиям по той громадной затрате постоянного капитала, которая неизбежно ими требуется, а равно по той особенности их, в силу которой они работают исключительно на сбыт. Но если благодаря главным образом первому из этих условий каждая фабрика при определении своих издержек производства поставлена в чрезвычайно сильную зависимость от внешних условий, от размера и направления спроса и т. под., то относительно железной дороги все это справедливо еще в более значительной степени. Не говоря о том, что большая часть капитала и труда, расходуемого на железные дороги, закрепляется чрезвычайно прочно, а потому и не может приспособляться по произволу предпринимателя к размерам спроса, рельсовые пути представляют ту характеристическую черту, что потребление их услуг совпадает по времени с самим производством последних. В то время как продукты той или другой фабрики могут перемещаться с места на место и, не найдя сбыта в одной местности, искать и находить его в другой, железные дороги волей-неволей должны довольствоваться теми грузами и пассажирами, которых пошлет им судьба, и при перемене в направлении спроса на их услуги оставаться совершенно без дела. Сам способ вычисления железнодорожных издержек автором мы оставляем в стороне вследствие того, что этот вопрос отличается сравнительно более специальным характером. Автор весьма правильно с теоретической точки зрения разделяет железнодорожные издержки на две главные категории: издержки, вытекающие из предварительной затраты труда и капитала на содержание дороги, и текущие издержки железнодорожного производства. Процентное отношение строительного капитала на дорогах средней стоимости в различных странах было таково:

Мы не упоминаем также о подробной и в высшей степени веской в фактическом и теоретическом отношениях характеристик отдельных условий, под влиянием которых слагается каждая из упомянутых затрат постоянного капитала, а также текущих издержек. Общие текущие расходы эксплуатации, по словам автора, составляют:

Дальнейшие положения и выводы автора мы пройдем по возможности бегло, оставаясь в убеждении, что и без того уже удалось возбудить в читателе достаточный интерес к исследованию московского преподавателя политической экономии. Автор высказывается против оптовых подрядов, как наиболее дорогого и убыточного способа сооружения железных дорог, признает крайне нецелесообразным выпуск железнодорожных акций по пониженному курсу, считает биржевую игру, которую сильно поощряет неопределенность ожиданий от всякой вновь строящейся дороги, одной из главных причин дороговизны капитала на постройку рельсовых путей. К числу лучших глав сочинения принадлежат те, в которых автор анализирует специальные условия сооружения и функционирования железных дорог, препятствующие конкуренции приносить в этой области такую же долю относительно выгодных результатов, какой сопровождается применение ее в других отраслях промышленности. Из самого существа перевозочной промышленности, говорит г. Чупров, неизбежно следует, что соперничество как общий закон может иметь место лишь в тех отраслях ее, в которых по техническим условиям возможна перемещаемость орудий перевозки. Корабль может искать себе грузов во всех портах океана, извозчик с лошадью и экипажем может являться всюду, где есть потребители его услуг; поэтому каждый корабль есть естественный конкурент другого корабля, каждый извозчик – такой же конкурент другого извозчика. Но железные дороги и даже каналы находятся в ином положении: они навеки прикреплены к данному пространству. Риск затраты излишнего капитала на постройку двух дорог там, где достаточно одной, настолько велик, что конкуренция рельсовых путей не есть общий закон, а представляет собой исключительное явление. Хотя издержки производства, а следовательно, и меновая стоимость провоза на железных дорогах имеют естественное стремление понижаться, но стремление это обыкновенно парализуется тем монопольным характером железнодорожного предприятия, которым отличается последнее по самой своей природе – от всех других промышленных предприятий. Отсюда само собой объясняется то странное явление, что продажные цены железнодорожных услуг большею частью не находятся ни в какой связи с действительными издержками производства. В заключение автор высказывается в пользу государственных железных дорог и желает выкупа тех из них, которые находятся в настоящее время в руках компаний, не только не на основании капитализации чистого дохода, как это постановляется в настоящее время, а по действительной стоимости дорог.

Заканчивая этим беглый обзор диссертации г. Чупрова и от всего сердца желая ей возможно широкого распространения, решаемся обратиться к автору со следующим скромным вопросом: зачем он остановился исключительно на одной только стороне железнодорожного хозяйства, именно на издержках, то есть на производстве, и оставил без внимания другую основоположную сторону дела, потребление железнодорожных орудий и услуг? А между тем даже те данные, которые содержатся в труде г. Чупрова, дают возможность вычислить в некоторых случаях сроки службы тех или других принадлежностей железной дороги, количество, сорты и направление грузов, классы пассажиров и т. п. и т. д. – словом, совокупность явлений, приведение которых в ясность для данной единицы времени или для целого ряда подобных единиц послужило бы превосходным довершением систематической обработки вопроса об «издержках производства» рельсовых путей. Впрочем, предлагая г. Чупрову настоящий вопрос, мы наперед знаем, что недостаток времени, по всей вероятности, был главной, если не единственной, причиной указанной нами неполноты в его исследовании.

Наука и публицистика[343]

Н. Х. Бунге в упомянутой уже нами статье «Монополия железнодорожного царства» касается, между прочим, двух весьма важных вопросов: о способе решения практических задач вообще и возможности применять здесь общие теоретические принципы, а во-вторых, о различии между наукой и публицистикой. Прежде чем изложим несколько замечаний по этому поводу, укажем главнейшие фактические выводы, к каким пришли исследователь железнодорожного хозяйства г. Чупров и его почтенный критик. Выводы эти, основанные преимущественно на опыте западноевропейских государств и Североамериканских Штатов, вполне подтверждаемые и нашей действительностью, представляются крайне неутешительными. Железнодорожные предприятия по своему монопольному характеру и могущественному влиянию на экономическую жизнь страны становятся все более и более видным деятелем общественного строя, захватывая в свои руки и политическое господство над государством. «Дело идет в настоящем случае, говорит г. Бунге, не об администрации, втянутой в интересы железнодорожных концессий и акционерных обществ; дело идет о представительных собраниях, о парламентах, которые заключают в себе огромное число членов из лиц, заинтересованных в железнодорожных предприятиях, – директоров, акционеров, строителей и проч., имеющих решающий голос при рассмотрении столкновений интересов компаний с интересами государства или общества. И это переполнение законодательных собраний агентами железнодорожного дела не есть следствие избирательных законов, а простой результат давления железнодорожного персонала на избирателей». Понятны поэтому слова немецкого исследователя Кона (Cohn) об Англии: «Влияние железнодорожных компаний подвергает вопросу самое существование английского государства, которое основывается на том, что общественные силы служат государству, а не упраздняют его. Настоящее английское государство не только не имеет органов для господства над новою общественною силою, но ему, при обыкновенном ходе вещей, самому недостает силы для создания подобных органов. Такая тенденция железнодорожного дела, присущая самым коренным особенностям его характера, не могла не возбудить самых серьезных опасений, и в некоторых государствах „общий голос требует ограждения общества от железнодорожных монополий“». Для этого предлагаются два средства: регламентация деятельности железных дорог и взимаемой ими платы или же приобретение этих дорог казною. Г. Чупров, находя, что регулирование железнодорожных прибылей нормальными тарифами и вообще устранение гнета дорожных компаний на всех имеющих с ними дело этим путем невозможно, склоняется в пользу выкупа по действительной стоимости «как единственной меры для установления соответствия между прибылью и издержками производства» в этом деле. Г. Бунге находит такое решение вопроса произвольным и указывает его практические недостатки, не уступающие по силе недостаткам системы нормальных тарифов. Не касаясь сущности спора, представляющего много данных за и против и требующего еще многих специальных исследований, остановимся на заключении статьи г. Бунге, где он, наметив двоякий путь решения практических задач – применение голого теоретического принципа или проектирование мер сообразно условиям действительности, – указывает близость выводов г. Чупрова к первому приему, так как предлагаемое им средство хотя правильно в принципе, но не принимает в расчет существующих условий. Если, кончает профессор, девиз: «да водворится правда, и пусть погибнет мир» – fiat justitia, pereat mundus – имеет за собою право давности, то не правильнее ли придерживаться взгляда, высказанного одним даровитым экономистом 40-х гг. Цешковским: «да водворится правда, и да воспользуется ею мир» – que la justice se fasse, et que le monde en profite!

Чтобы точнее понять значение этих слов, направленных не против одного г. Чупрова, которому критик говорит комплименты и не отказывает его труду в учености, – необходимо обратиться к началу статьи г. Бунге, где он указывает на пагубность стремления к популяризации передовых доктрин, наповал убивающего всякое научное творчество. К г. Чупрову это относится только потому, что он высказывает взгляд на ценность согласно Смиту, обстоятельное развитие теории которого принадлежит новейшей критике Маркса, с которою г. Бунге не согласен; но слова его имеют весьма широкое применение к так называемой публицистике вообще. К ней, очевидно, г. Бунге сильно не благоволит, так как эта, по его словам, работа по материалам второй руки «убивает способность к самостоятельным занятиям, силу самообладания и сдержанности, уменье высказывать многое в немногих словах», а если к этому присоединится еще популяризация, то писателю будто бы ничего не остается, как поклоняться, веровать и проповедовать, хотя бы с примесью некоторой ереси. Едва ли можно найти более строгое осуждение публицистики в принципе и едва ли можно считать его справедливым. Оно имело бы основания только тогда, когда бы шла речь о каком-то идеальном обществе, стоящем на одинаковом уровне развития не только со своими публицистами, – в которых не было бы тогда и нужды, – но даже и с просвещающими его учеными. Подобная аркадия может существовать только в тиши профессорского кабинета или, вернее говоря, воображения, а переносить понятие о ней даже хоть бы на университетскую аудиторию было бы ошибочно, как это, вероятно, известно почтенному профессору по собственному опыту. Как ни важны указываемые им необходимые качества для ученого, но для общества их мало: обществу нужно указание направления и цели тех исследований, на которые его приглашают обратить внимание. Труд г. Чупрова, при полной самостоятельности и беспристрастности научного исследования, не лишен подобного публицистического оттенка, что, по нашему мнению, составляет его достоинство, а не недостаток, как думает г. Бунге. И в самом деле, нам кажется неразрешимым с «ученой» точки зрения вопрос, кому же заниматься публицистикой, необходимость которой «при существующих условиях» едва ли можно оспаривать: дилетанты для этого не годятся, а ученым, дескать, неприлично – они должны пребывать в олимпийском спокойствии. Несостоятельность такого требования доказывается деятельностью самого г. Бунге, который по временам меняет строгий стиль исследования на перо публициста (как, например, недавно по вопросу о положении киевских кредитных учреждений) и тем, конечно, способствует развитию общественного понимания в отношении трактуемых им вопросов. Что касается предпочтения того или другого принципа в решении общественных задач, то мы совершенно согласны с провозглашаемым г. Бунге принципом Цешковского, но дело только в том, что собственно публицистике очень часто, особенно в «существующих условиях» нашего общества, приходится не столько заботиться о способе применения справедливости, сколько, по-видимому, предрешая этот вопрос, доказывать и разъяснять самый факт ее нарушения, далеко не для всех очевидный. Конечно, при этом могут проскальзывать иногда односторонние взгляды, так как здесь именно и важно чаще всего уяснение одной только стороны дела – другая у всех на виду; если и замечается излишнее увлечение, то оно есть только результат реакции против общественной спячки и апатии или еще хуже – против излишнего увлечения эгоистическими интересами. При свободе полемики и обмена мнений, при отсутствии искусственной поддержки некоторых доктрин, вызывающей прямо противоположные результаты, крайности сглаживаются сами собой, и обществу остается из разноречивых мнений тот же беспристрастный вывод, какой дало бы ему и чисто научное исследование, не всегда способное, однако, возбудить к себе в массе достаточный интерес. В этом-то возбуждении и весь смысл публицистики. Без нее даже сама наука потеряет значительную долю своей жизненности, свою энергию, и успехи ее неминуемо ослабеют.

Нам было бы очень приятно узнать, что мы впали на этот раз в ошибку, то есть что слова г. Бунге в «Железнодорожном царстве» относятся только к известному частному факту, не имея общего значения, хотя, к сожалению, мы только так и могли их понять и не можем с этим примириться ввиду важности публицистики для общественного сознания преимущественно в настоящее время. L’injustice est faite, est tout le monde en souffre – вот в чем прежде всего необходимо убедить наше читающее общество, а тогда уже предлагать ему лучший способ faire la justice; иначе оно и слушать о нем не захочет, а тем временем сила вещей, не подчиняющаяся даже самим ученым, но не воодушевленным жизнью исследованиям, может вызвать такие результаты, от которых mundus если и не pereat, то все же придет временно в состояние хаоса, избегнуть которого было бы крайне желательно для всех, а единственным предохранительным средством может служить здесь только нестесненная публицистика, и господа ученые обижают ее совершенно напрасно.

Некрологи

Николай Иванович Зибер[344] принадлежал к числу самых выдающихся и сведущих экономистов наших. Он получил высшее образование в Киевском университете, которое и окончил по юридическому факультету в 1867 или 1868 году, если не ошибаемся. Уже в университете он обратил на себя внимание серьезностью своей работы и талантливостью. Ему было предложено остаться при университете для подготовления к кафедре политической экономии и статистики. Не отклоняя этого предложения, он, однако, отложил его осуществление, увлеченный тогда общими всей киевской молодежи сочувствиями к крестьянскому делу в юго-западном крае. В это время практически осуществлялся закон о пересмотре наделов и платежей. Зибер принял место мирового посредника в Волынской губернии и деятельно работал над восстановлением народного права на земли, которыми владели его предки. Когда вследствие кончины генерал-губернатора Безака несколько изменилось отношение местной власти в крае к крестьянскому вопросу, Зибер оставил место посредника, вернулся в университет и принялся за научные труды. Выдержав магистерский экзамен, он защитил диссертацию под заглавием «Теория ценности Рикардо с некоторыми позднейшими дополнениями». Под этим скромным заглавием скрывался замечательный труд, обнаруживший в молодом авторе (Зиберу тогда, то есть в 1871 году, должно было быть около 25 лет) выдающуюся силу мысли и серьезную эрудицию. Недавно, лет шесть тому назад, диссертация Зибера была переиздана, и это является лучшим доказательством серьезного значения его труда, который и до сих пор является лучшим в русской литературе по вопросу о ценности, этому основному вопросу экономической науки.

Получив степень магистра, Зибер скоро получил и кафедру, но недолго ее занимал. Киевский университет в то время постоянно был раздираем профессорскими столкновениями и интригами. В одну из таких историй, хотя лично совершенно непричастный этим дрязгам, но не видя в них ни удовольствия, ни призвания, Зибер вышел в отставку и посвятил себя исключительно литературным занятиям. К этому времени относится ряд его статей в «Знании» о теории Карла Маркса, в то время мало известной в России. Затем началась его знаменитая в свое время полемика в защиту основных принципов классической экономии, полемика с г. Чичериным в одну сторону, г. Юлием Жуковским – в другую. Замечательная ясность мысли, сила доводов и громадная эрудиция дали ему полное торжество над его учеными оппонентами. После того как прекратилось «Знание», Зибер одно время сотрудничал в «Слове», где напечатал ряд весьма интересных очерков современного экономического состояния Западной Европы и, между прочим, замечательный теоретический этюд об отношениях между правом и экономией. Далее, после того как в 1879 г. прекратилось и «Слово», Зибер сотрудничал почти во всех прогрессивных журналах того времени, в «Отечеств. записках», «Деле», «Русской мысли», «Юридическом вестнике» и др. Статьи были и практические, касающиеся современной экономической злобы дня Западной Европы, и теоретические, заключавшиеся большей частью в анализе новых экономических учений и трактатов. Из статей первого рода выдается посвященная ирландскому аграрному движению и напечатанная в «Юридическом вестнике».

Как ни ценны сами по себе эти журнальные работы покойного экономиста, серьезный памятник в русской учебной литературе он себе воздвиг не ими, а обширным трактатом «Первобытная экономическая культура», изданным г. Солдатенковым в Москве в 1883 году. Сочинение Зибера в своем роде единственное не только в русской, но и во всемирной литературе и явилось плодом многолетних неутомимых трудов сведущего и талантливого исследователя. К сожалению, трактат этот можно считать последним словом Зибера. Некоторые статьи его, появившиеся после того, поразили неясностью и сбивчивостью изложения, качествами, которыми менее всего отличался Н. И. Недоумение, возбужденное этим, к сожалению, скоро разъяснилось самым неприятным образом. Пришло известие, что его привезли к родным в Ялту в состоянии психического расстройства. Не хотелось верить, что могла пошатнуться эта могучая интеллектуальная сила и что становится мертвым и бесполезным весь этот громадный капитал знания, образования и таланта, который скопился в голове этого вечного умственного труженика, жившего, казалось, исключительно умственною жизнью, ее интересами и задачами. Вскоре, однако, пришлось убедиться в печальной истине, что Н. И. Зибер, безвозвратно потерянный для литературы, скоро будет потерян и для жизни. Жестокий недуг его был признан лучшими психиатрами неизлечимым. Обнаружилась болезнь его летом 1884 года, когда ему было всего тридцать восемь лет; скончался же он сорока двух лет, в мае текущего года.

Отец Н. И Зибера был швейцарец, переселившийся в Россию и здесь женившийся на русской. От этого брака и родился покойный экономист и сестра его, состоящая, если не ошибаемся, в замужестве за земским деятелем Таврической губернии г. Щербиною. У нее-то и провел Зибер последние годы своей уже почти бессознательной жизни. В половине семидесятых годов он женился и жил за границею до самого своего помешательства с женой, доктором медицины и ассистентом при бернской клинике.

* * *

Русская политическая экономия понесла тяжелую утрату[345]. 28 апреля, после тяжкой и продолжительной болезни, скончался в Ялте, с небольшим 40 лет, Николай Иванович Зибер.

Деятельность Н. И. начинается в 1871 году чрезвычайно выдающейся диссертацией о теории ценности и капитала Рикардо – и обрывается в 1886 году статьей о жилищах рабочих, помещенной на страницах «Юридического вестника». Этот 15-летний период наполнен упорной научной работой, лежавшей преимущественно в области абстрактной теории: Зибер был едва ли не лучший у нас знаток классической английской экономии, ее предшественников и продолжателей, и кто внимательно вчитывался в его работы, особенно в большой его труд «Давид Рикардо и К. Маркс» (дополненное издание его диссертации), не может не заметить следов продолжительного и детального изучения, массы тонких замечаний, являющихся результатами долгого размышления. Кроме названных уже трудов, Н. И. Зибер обогатил русскую науку прекрасным переводом Рикардо и большим, мало до сих пор оцененным трудом «Очерки первобытной экономической культуры». Живя в продолжение многих лет за границей, после короткой преподавательской деятельности в Киевском университете, покойный ученый усердно знакомил русскую публику с новейшими произведениями экономической литературы и с условиями социально-политического быта западноевропейских народов на страницах «Слова», «Знания», «Отечественных записок», «Русской мысли» и «Юридического вестника».

В одной из ближайших книжек нашего журнала мы постараемся дать подробную оценку научной деятельности этого симпатичного и образованного деятеля русской экономической литературы.

* * *

<…> Не так смотрел на дело Зибер[346]. Мне неизвестна биография Зибера. Знаю только, что он был одно время доцентом политической экономии в Киевском университете, но скоро должен был оставить кафедру и долгое время жил в Швейцарии, в Берне. Он присылал время от времени статьи в «Отечественные записки», всегда чрезвычайно интересные, хотя и тяжеловатые по изложению. Впрочем, статья о критике г. Жуковского составляет исключение; она написана чрезвычайно живо и ясно. Лично познакомился я с Зибером, помнится, в начале 1878 года, когда он был временно в Петербурге; во всяком случае, это было вскоре после появления статьи г. Жуковского о Марксе и наших на нее возражений. Превосходный специалист по своей части, Зибер производил на меня впечатление настоящего неофита в философии, в которую был вовлечен Гегелем через посредство Маркса и Энгельса. Помню, так сказать, аппетит, с которым он развивал известные иллюстрации к трехчленной гегелевской формуле, обаятельность которой я на себе испытал в юношеские годы: «возьмите пшеничное зерно, посейте, – семя даст росток, который есть отрицание семени, так как разрушает его, но затем дальнейшее развитие этого отрицания ведет к его, в свою очередь, отрицанию, представляющему вместе с тем возвращение к первой стадии: стебель оканчивается колосом, скоплением, обществом семян». И тот же, дескать, процесс происходит во всем сущем, в том числе и в области людских отношений. Загадочная и увлекательная «игра ума» Гегеля по своей расплывающейся общности и отвлеченности, собственно говоря, не допускает возражений, но я пытался объяснить явления, о которых у нас шла речь, другими, не столь общими и абстрактными способами. В конце концов, дело было, впрочем, не в истории пшеничного зерна и не в мировых процессах. В статье «Карл Маркс перед судом г. Жуковского», вполне признавая огромную эрудицию, редкую логическую силу и научные заслуги Маркса, каковые достоинства г. Жуковский пытался умалить; вполне примыкая к основным положениям экономической доктрины Маркса, я с сомнением остановился перед философско-историческими его соображениями. Собственно говоря, даже не прямо перед ними (потому что и цель моя состояла не в критике «Капитала»), а перед тем, как они могут отразиться в умах русских читателей. На этом-то пункте мы и расходились с Зибером. Чтоб оценить характер этого разногласия, заглянем на минуту в «Рабочий вопрос» Ланге.

Мы найдем там, между прочим, следующие идеи:

«Если мы не можем отрешиться от мысли, что известное политико-экономическое учение, как и соответствующий ему капиталистический способ производства, имело свое относительное, историческое основание, а частью и теперь еще имеет его, и что всякое старание поддержать в настоящее время жалкие остатки средневековых форм труда было бы роковой ошибкой и бесполезным безумием, то нами при этом руководит, главным образом, одно простое соображение. Мы полагаем, что новые, более целесообразные и более соответствующие современной зрелости человеческого рода формы общественных отношений и труда не могли развиться без промежуточного момента – эпохи промышленного кулачного права» (с. 39).

«Противоречие, состоящее, по-видимому, в том, что мы, с одной стороны, признаем историческую необходимость принесения целых поколений в жертву не многим личностям, а с другой – называем это жертвоприношение проклятием и громадным несчастием для всего человечества, – это противоречие только кажущееся. Оно не заключает в себе ничего нелогического, напротив того, оно – верное отражение вечного контраста природы и духа, объективного сознания и нравственного хотения. Идеальное осмысливание выбивается наружу из неосмысленности унаследованного бытия, и никогда, пока мы хотим оставаться нравственными существами, мы не должны отказываться от своего права сделать нынешний день началом новой жизни как для отдельной личности, так и для всего человечества. Вникнув поглубже в прошедшее, мы не преминем открыть известную целесообразность (курсив подлинника) в этом страшном жертвоприношении; но это не та узко-расчетливая, близорукая предусмотрительность человеческого ума, с которой мы знакомы из ежедневного опыта, а колоссальный и беспощадный механизм природы, который, творя и вновь уничтожая, медленно приближается к своей тысячелетней цели, сопровождаемый стонами» (с. 44).

К общей философской физиономии Ланге вовсе не идет обнаруживающаяся в последних строках вера в целесообразность природы или истории, или, по крайней мере, вера эта подлежит известным оговоркам. Но нам теперь не до этого; мы можем оставить вопрос о стихийной целесообразности совсем в стороне. Хорошо Ланге, или Марксу, или иному европейцу того же склада убеждений говорить о безусловной необходимости «промежуточного момента – эпохи промышленного кулачного права», о «роковой ошибке и бесполезном безумии стараний поддержать в настоящее время жалкие остатки средневековых форм труда» и, в то же время, о «праве сделать нынешний день началом новой жизни». Тот полный ужасов процесс отлучения работника от условий производства, который, по Марксу, должен сам собою органически получить благодетельный оборот, уже сильно подвинулся вперед в старых промышленных странах Европы. И Ланге, и Маркс веруют и исповедуют, что эпоха промышленного кулачного права уже близка к своему концу, что страдания, ею вызванные и созданные, почти исчерпаны, а положительная ее сторона, обобществление труда, достаточно созрела. Я не думаю, чтобы так было в действительности и говоря с точки зрения верующих последователей Маркса. Несомненно, однако, что формулированный Марксом процесс действительно очень подвинулся вперед в некоторых европейских странах. Вполне положиться на его стихийное течение и сложить руки в безусловном доверии, конечно, нельзя ввиду двойственного, противоречивого характера процесса. Не говоря о том, что обобществление требует практики и пробы, сам Маркс указывает на опасности, проистекающие из «подкапывания под человеческую расу посредством чрезмерного труда, деления труда, подчинения его машинам, калечения незрелых и женских организмов, дурной жизни и т. п.». Факты этого рода, в изобилии приводимые Марксом, поистине ужасны. Не менее определенно выражается и Ланге, говоря о «возможности вырождения, под влиянием господства капитала, промышленных рабочих в низшую физически и психически расу». Поэтому, независимо от процесса обобществления труда и рядом с ним, остается еще много места мужественному противодействию многочисленных врачей, государственных деятелей и друзей человечества всякого звания. Но все это только поправки и дополнения, имеющие целью смягчать тернии основного и, в конце концов, благодетельного исторического процесса, большая часть которого уже пройдена, залегла мертвым историческим пластом. Перед этим мертвым пластом указываемое Ланге противоречие объективного сознания и нравственного хотения не хватает за сердце и не мешает действовать. Но в таком ли положении находимся мы, русские? «Средневековые формы труда» находятся у нас еще отнюдь не в виде «жалких остатков», и старание поддержать их есть, может быть, не такая уж «роковая ошибка и бесполезное безумие». Под средневековыми формами труда следует разуметь не только общинное землевладение, кустарную промышленность или артельную организацию. Все это, несомненно, средневековые формы, но к ним должны быть причислены все виды принадлежности земли или орудий производства работнику. С нарушения этой связи, с отлучения труда от условий труда начался, по Марксу, новый, капиталистический период истории, чреватый бедствиями, но затем сам себя отрицающий в пользу высшего порядка. Так как мы находимся еще в самом начале этого противоречивого процесса, то мы должны сознательно проделать то, что в Европе произошло стихийно. Поэтому положение русского ученика Маркса представляется мне крайне трудным и двусмысленным. Идеал его есть коллективная организация принадлежности рабочему земли и орудий производства, и, в то же время, он должен приветствовать разлучение труда и собственности, обезземеление крестьян, нарождение пролетариата и вообще расхождение связи между работником и условиями производства, потому что все это – отдельные акты необходимого и хотя болезненного, но в конце концов благодетельного процесса.

Возражения Маркса, изложенные им в вышеупомянутом «письме», состоят в следующем: он, Маркс, не выдает свою формулу капиталистического процесса за «passe par tout историко-философской теории»; он утверждает только, что, раз вступивши на этот путь, всякая страна, в том числе и Россия, должна будет подвергнуться формулированным им законам экономического развития; что затем дело в каждом отдельном случае определяется особенностями исторических условий и он вовсе не считает для России обязательным вступать на капиталистический путь; даже обезземеление народа, составляющее необходимое условие капиталистического процесса, не непременно, однако, ведет к нему и может, в зависимости от исторической обстановки, завершаться и как-нибудь иначе.

Письмо Карла Маркса было опубликовано только в 1888 году, и я не знаю, как отнесся бы к содержащимся в нем объяснениям покойный Зибер. Но тогда, в 1878 г., он твердо стоял на общеобязательности формулированного Марксом процесса. В качестве неофита гегельянства он был беспощаден, и история пшеничного зерна, отрицающего себя в стебле, чтобы вновь отринуть это отрицание в колосе, была для него прообразом русской, как и всякой другой истории. Добрый человек, наверное, никому в жизни не сделавший зла сознательно, он не смущался, однако, тем множеством скорбей и страданий, которыми сопровождается вторая ступень гегелевской триады, – они неизбежны и сторицей окупятся на заре новой жизни. «Пока мужик не выварится в фабричном котле, ничего у нас путного не будет», – говорит Зибер.

Отстаивая этот тезис, он употреблял всевозможные аргументы, но при малейшей опасности укрывался под сень непреложного и непререкаемого трехчленного диалектического развития. Так, например, опасности физического и духовного вырождения, которая и по Марксу грозит европейскому пролетарию, Зибер противопоставляет ничуть не меньшую опасность такого же вырождения нашего мужика-собственника при наличных условиях. А когда я возражал, что от дождя в воду нет резону бросаться, он говорил: все равно; другого пути нет. Беседуя с ним, я не раз вспоминал Белинского в период его увлечения «действительностью» по Гегелю. Зибер был, насколько я его мог узнать, человек спокойный, и бурнопламенность Белинского ему была вовсе не свойственна, но оба они были не скажу придавлены, а ослеплены красивой симметрией метафизического построения. Белинский, как известно, кончил бурным восстанием, характерно выразившимся в одном из писем к Боткину: «Благодарю покорно, Егор Федорович (Гегель), – кланяюсь вашему философскому колпаку; но, со всем подобающим вашему философскому филистерству уважением, честь имею донести вам, что, если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лестницы развития, я и там попросил бы вас отдать мне отчет во всех жертвах условий жизни и истории…».

* * *

Вчера исполнилось ровно десять лет со дня кончины одного из видных наших экономистов – Николая Ивановича Зибера, родившегося, воспитывавшегося и умершего на юге России[347].

Родился Н. И. 10 марта 1844 г. в местечке Судак (Феодос. уезда, Таврич. губ.). Отец его был швейцарский подданный, мать – обруселая француженка. По окончании Симферопольской гимназии Зибер поступил в 1863 году на юридический факультет Университета Св. Владимира; выбрать этот факультет его заставило уже тогда сказавшееся в нем влечение к изучению политической экономии. По окончании университета Зибер был в течение двух лет мировым посредником в Волынской губернии, а в 1871 г. за диссертацию «Теория ценности и капитала Д. Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями» он получил степень магистра политической экономии и был командирован за границу, где провел два года[348]). В 1873 г. Зибер был избран доцентом по кафедре политической экономии и статистики. В следующем году он женился, а в 1875 г. оставил университет, уехал в Швейцарию, в Берн, и всецело предался литературной и научной работе.

В течение каких-нибудь семи-восьми лет Зибер написал целый ряд выдающихся журнальных статей, помещая их в лучших журналах того времени (например, «Экономическая теория Карла Маркса» – «Знание» 1876–77 гг. и «Слово» 1878 г.; «Экономические эскизы» 1880–82 гг.; «Судьба общинного владения в Швейцарии» – «Вест. Евр.» 1882 г.; «О влиянии прогресса на бедность» – «Русск. мысль» 1883 г.; «Общественная экономия и право» – «Юрид. вестн.» 1883 г. и т. д.). В то же время он дал два таких почтенных труда, как «Очерки первобытной экономической культуры» 1883 г. и «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях» 1885 г. В первом из этих сочинений Зибер делает обобщение первобытных форм общественной жизни, уделяя наибольшее внимание явлениям экономическим, но не забывая и других сторон жизни общества. Красной нитью, проходящей через все сочинение, является та мысль, что универсальными формами экономической деятельности являются формы общинные. Во второй книге, считающейся главным его трудом, ярко изображена естественная эволюция теории Рикардо в учение Маркса. Главной заслугой Зибера, несомненно, является именно то обстоятельство, что он дал прочную постановку в русской экономической науке трудовой теории ценности и Марксовой схеме экономического развития. Кстати, отметим, что Зиберу же принадлежит издание, в переводе на русский язык, полного собрания сочинений Рикардо (1882 г.).

От периода усиленной деятельности покойного экономиста переходим к последующим годам. В 1884 г. Зибер выехал из Берна в Россию. Он хотел повидать своих друзей и устроить свои дела. Дорогою он внезапно занемог. В Берлине ему уже пришлось остановиться. Затем он поехал в Петербург, а оттуда в Ялту, согласно указаниям профессора Мержеевского. Следующие три года уже представляют собою страшно тяжелую картину постепенной гибели даровитого экономиста, гибели от прогрессивного паралича, явившегося следствием непомерной мозговой работы.

Наконец, 28 апреля 1888 г. в 6 часов утра Зибер скончался. Погребен он на ялтинском городском кладбище.

Биографические сведения, приводимые нами здесь, сообщены нам сестрой покойного, С. Н. Зибер, проживающей до сих пор в Ялте и готовящей ныне к печати биографию покойного экономиста. Зибер был в высшей степени гуманным и идейным человеком. Никогда он не замыкался в узенькую область «науки для науки», никогда не забывал того, что вокруг него кипит жизнь, идет борьба. Он принимал близко к сердцу все явления жизни и работал в избранной области во имя лучших идеалов человечества.

Энциклопедические статьи

Зибер Николай Иванович[349], магистр политической экономии, доцент по кафедре политической экономии и статистики, надворный советник, сын швейцарского подданного православного исповедания, родился в Таврической губернии в 1844 году. Первоначальное образование получил в Симферопольской гимназии, по окончании курса которой поступил в 1864 г. в Университете Св. Владимира на юридический факультет. Окончив в 1866 г. курс наук в этом последнем со степенью кандидата законоведения, был в течение восьми месяцев мировым посредником при Волынском по крестьянским делам присутствии, а затем с 1 ноября 1868 по 1 ноября 1871 г. состоял стипендиатом для приготовления к профессорскому званию. В 1871 г. удостоен степени магистра политической экономии и командирован на два года за границу с ученой целью. Здесь он занимался преимущественно в Гейдельберге, Лейпциге, Цюрихе, Бельгии, Франции и Англии. Кроме лекций он посещал и изучал фабрики, потребительные общества, социальные конгрессы и работы статистических бюро. В 1873 г. избран был доцентом Университета Св. Владимира по кафедре политической экономии и статистики, а в 1875 г., согласно прошению, уволен вовсе от службы при университете.

Н. И. Зибер читал студентам политическую экономию и статистику, посвящая на это по 3 часа в неделю.

Сочинения Н. И. Зибера: 1) Потребительные общества. Киев, 1869; 2) К учению о ренте (Унив. изв., 1870, № 5 и 6); 3) Теория ценности и капитала Д. Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями. Опыт критико-экономического исследования, диссертация на степень магистра (Унив. изв., 1871, № 1–2, 4–11); 4) Отчет о пребывании за границею (Унив. изв., 1873, № 8); 5) Начала политической экономии, соч. Д. Рикардо, перевод первой части (Унив. изв., 1873, № 1–10); 6) Жизнь и труды Давида Рикардо (Унив. изв., 1873, № 9); 7) Что такое статистика? (Знание, 1874, № 8); 8) Цена труда, разбор статей Энгеля “Der Preis der Arbeit” и “Der Preis der Arbeit bei den deutschen Eisenbahnen in den Jahren 1850, 1859 und 1869” (Унив. изв., 1875, № 2); 9) По поводу рецензии «Киевлянина» на перепись 2 марта 1874 г., соображения и заметки одного из принимавших участие в разработке переписи. Киев, 1875, 24 с.; 10) Опыт программы для собирания статистико-экономических сведений (брошюра, изд. Юго-Запад. отд. Импер. Рус. геогр. общ. Киев, 1875).

По выходе в отставку Н. И. Зибер поселился в Швейцарии, но постоянно участвовал своими статьями в русских журналах («Знание», «Слово», «Русская мысль», «Вестник Европы», «Юридический вестник» и «Отеч. записки»). Так, в них он, между прочим, поместил: 11) Материалы для наблюдения над общественно-экономической жизнью русского города (Знание, 1876, № 3 и 4); 12) Размещение по квартирам представителей различных профессий в составе петербургского населения (ibid. № 6); 13) Берлинские грюндеры и их мошенничества (ibid. № 9); 14) Новейшее фабричное законодательство Великобритании (Отеч. зап., 1877, № 1, 4, 5); 15) Несколько замечаний по поводу статьи Ю. Жуковского: К. Маркс и его книга о капитале (ibid. 1877, № 11); 16) Общинно-поземельные отношения владельческих крестьян Эльзаса в Средние века (Отеч. зап., 1878, № 9 и 12); 17) Экономическая теория Карла Маркса (Знание, 1876, № 10, 12; 1877, № 2; Слово, 1878, № 1, 3, 9, 12); 18) Ф. Лассаль сквозь очки г. Б. Чичерина (Слово, 1878, № 4); 19) Мысли об отношении между общественной экономией и правом (Слово, 1879, № 2; 1880, № 6); 20) Чичерин contra Маркс (ibid); 21) Фиаско национального либерализма (ibid. № 9); 22) Диалектика в ее применении к науке (ibid. 1879, № 11); 23) Земледелие в Соединенных Штатах Северной Америки (Отеч. зап., 1880, № 11); 24) Народные школы в кантоне Берг в гигиеническом отношении (ibid. 1881, № 9); 25) Еще о братствах (Слово, 1881, № 1); 26) Община и государство в Нидерландской Индии (Отеч. зап., 1881, № 3); 27) История Швейцарской альменды (Вест. Евр., 1881, № 10); 28) Экономические эскизы (Отеч. зап., 1880, № 12; 1881, № 3, 5, 6, 9, 11; 1882, № 4 и 6); 29) Судьба общинного владения в Швейцарии (Вест. Евр., 1882, № 7); 30) Новый труд о первобытных учреждениях (Отеч. зап., 1882, № 7); 31) Ход всемирного хозяйства в последнее десятилетие (Рус. мысль, 1882, № 6); 32) О влиянии прогресса на бедность (Рус. мысль, 1883, № 9, 11, 12); 33) Распределение поземельной собственности в Германии (Рус. мысль, 1883, № 1 и 2); 34) Общественная экономия и право (Юридич. вест., 1883, № 5, 9 и 10). В последнее же время напечатал: 35) Сочинения Давида Рикардо, с приложениями переводчика, СПб., 1882 и 36) Очерки первобытной экономической культуры, М., 1883; а также принимает участие в газете «Русские ведомости».

* * *

Зибер Николай Иванович[350],[351], сын швейцарского подданного, родился в Таврической губернии (1844 г.), воспитывался в Симферопольской гимназии и Университете Св. Владимира; по окончании курса со степенью кандидата права (1866 г.) состоял мировым посредником при Волынском по крестьянским делам присутствии и затем, с 1 ноября 1868 г. по 1 ноября 1871 г., стипендиатом при родном университете для приготовления к профессорскому званию; удостоенный степени магистра политической экономии (1871 г.), был командирован с ученой целью за границу и в течение двух лет занимался в Гейдельберге, Лейпциге, Цюрихе, Бельгии, Франции и Англии, а по возвращении избран в доценты Университета Св. Владимира по кафедре политической экономии и статистики (1873 г.); через два года, по собственному прошению, был уволен от службы (1875 г.) и поселился в Швейцарии; † в мае в Ялте. Им напечатаны следующие труды:

«Потребительные общества» (Киев, 1869, 105 с.).

«К учению о ренте» (Известия Университ. Св. Владимира, 1870, № 5 и 6).

«Теория ценности и капитала Д. Рикардо, в связи с позднейшими дополнениями и разъяснениями», опыт критико-экономического исследования (Там же, 1871, № 1–2, 4–11). Отдельное издание этого труда послужило автору магистерской диссертацией (Киев, 1871, III + 278 с.).

«Начала политической экономии», сочинение Д. Рикардо, перевод первой части (Известия Университета Св. Владимира, 1873, № 1–10).

«Отчет о пребывании за границею» (Там же, 1873, № 8).

«Жизнь и труды Давида Рикардо» (Там же, 1873, № 9).

«Что такое статистика?»(Знание, 1874, № 8).

«Цена труда» (Известия Университета Св. Владимира, 1875, № 2). Это разбор статей Энгеля: “Der Preis der Arbeit” и “Der Preis der Arbeit bei den deutschen Eisenbahnen in den Jahren 1850, 1859 und 1869”.

«По поводу рецензии „Киевлянина“ на перепись 2 марта 1874 года», соображения и заметки одного из принимавших участие в разработке переписи. Киев, 1875, 24 с.

«Опыт программы для собирания статистико-экономических сведений». Киев, 1875.

«Материалы для наблюдения над общественно-экономической жизнью русского города» (Знание, 1876, кн. 3 и 4).

«Размещение по квартирам представителей различных профессий в составе петербургского населения» (Там же, кн. 6).

«Берлинские грюндеры и их мошенничества» (кн. 9).

«Новейшее фабричное законодательство Великобритании» (Отечественные записки, 1877, кн. 1, 4–5).

«Несколько замечаний по поводу статьи Ю. Жуковского „Карл Маркс и его книга о капитале“» (Там же, 1877, кн. 11).

«Общинно-поземельные отношения владельческих крестьян Эльзаса в Средние века» (Отечественные записки, 1878, кн. 9 и 12).

«Экономическая теория Карла Маркса» (Знание, 1876, кн. 10 и 12; 1877, кн. 2; Слово, 1878, кн. 1, 3, 6, 11–12).

«Фердинанд Лассаль сквозь очки г. Б. Чичерина» (Слово, 1878, кн. 4).

«Б. Чичерин contra Маркс» (Слово, 1879, кн. 2).

«Мысли об отношении между общественной экономией и правом» (Там же, 1879, кн. 2; 1880, кн. 6).

«Фиаско национального либерализма» (Там же, 1879, кн. 9).

«Диалектика в ее применении к науке» (кн. 11).

«Земледелие в Соединенных Штатах Северной Америки» (Отечеств. записки, 1880, кн. 11).

«Народные школы в кантоне Берг в гигиеническом отношении» (1881, кн. 9).

«Еще о братствах» (Слово, 1881, кн. 1).

«Община и государство в Нидерландской Индии» (Отечеств. записки, 1881, кн. 3).

«История Швейцарской альменды» (Вестник Европы, 1881, кн. 10).

«Экономические эскизы» (Отечеств. записки, 1880, кн. 12; 1881, кн. 3, 5, 6, 9, 11; 1882, кн. 4 и 6).

«Сочинения Давида Рикардо», перевод с приложениями (СПб., 1882, III + XX + III + 659 с.).

«Судьба общинного владения в Швейцарии» (Вестник Европы, 1889, кн. 7).

«Новый труд о первобытных учреждениях» (Отечеств. записки, 1882, кн. 7).

«Ход всемирного хозяйства в последнее десятилетие» (Русская мысль, 1889, кн. 6).

«Распределение поземельной собственности в Германии» (Там же, 1883, кн. 1 и 2).

«Общественная экономия и право» (Юридический вестник, 1833, кн. 5, 9, 10).

«О влиянии прогресса на бедность» (Русская мысль, 1883, кн. 9, 11, 12).

«Очерки первобытной экономической культуры» (М., 1883, 1 + 505 + II + IV с.

«Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях», опыт критико-экономического исследования (СПб., 1885, VII + 1 + 598 с.).

«Квартирный вопрос в больших городах» (Юридический вестник, 1886, кн. 1–2).

Кроме того, мелкие статьи покойного Н. И. Зибера появлялись в «Русских ведомостях».

* * *

Зибер (Николай Иванович, 1844–1888)[352] – экономист, сын швейцарского подданного и малороссиянки, уроженец Таврической губ., воспитанник Симферопольской гимн. и Киевского унив., в котором кончил курс по юридическому фак., после чего недолго был мировым посредником в Волынской губ. В 1871 г. за диссертацию: «Теория ценности и капитала Д. Рикардо, в связи с позднейшими разъяснениями» (Киевск. Унив. Изв., 1871, № 1–2, 4–11) получил степень магистра политической экономии и командирован за границу. В 1873 г. Университет Св. Владимира избрал З. доцентом по кафедре политической экономии и статистики, но в 1875 г. он вышел в отставку и поселился в Швейцарии, откуда постоянно участвовал своими статьями в русских журналах, а также в газете «Русские ведомости». Из журнальных статей З. самые замечательные: «Экономическая теория Карла Маркса» (Знание, 1876, № 10, 12; 1877, № 2; Слово, 1878, № 1, 3, 9, 12); «История швейцарской альменды» (Вестн. Европы, 1881, № 10); «Экономические эскизы» (Отеч. записки, 1880, № 12; 1881, № 3, 5, 6, 9, 11; 1882, № 4 и 6); «Судьбы общинного владения в Швейцарии» (Вестник Европы, 1882, № 7); «О влиянии прогресса на бедность» (Русск. мысль, 1883, № 9, 11, 12); «Распределение поземельной собственности в Германии» (Русск. мысль, 1883, № 1 и 2); «Общественная экономия и право» (Юридич. вестн., 1883, № 5, 9 и 10).

Наибольшую известность доставило З. вышеупомянутое соч. о «Теории ценности», самое полное не только на русском языке, но и в иностранной литературе изложение различных теорий и определений ценности и капитала. Д. Рикардо, имя которого поставлено в заглавии этого сочинения, является только главным центром, около которого группируются другие экономисты. Чрезвычайно высоко ставя Рикардо (полное собрание сочинений которого, в переводе на русский язык, З. издал особою книгой в 1882 г.), З. в то же время старался доказать прямую преемственную связь между теориями ценности Рикардо и Карла Маркса. Последний нашел себе в З. лучшего истолкователя и популяризатора в русской литературе. Это выразилось в особенности в горячей защите главного сочинения К. Маркса: «Капитал» от его русских критиков, Герье, Чичерина и Ю. Жуковского, а также и в позднейшем главном сочинении З. «Рикардо и К. Маркс в их общественно-экономических исследованиях» (СПб., 1885). В этой книге, являющейся, до известной степени, переработкой «Теории ценности», З. еще полнее изобразил естественную эволюцию теории Рикардо в учение Маркса, осветив особенно ярко процесс развития капиталистического производства и переживания им трех основных фазисов: ремесло, мануфактура, фабрика. Благодаря, главным образом, трудам З. трудовая теория ценности Рикардо – Маркса и Марксова схема экономического развития получила и в русской экономической науке твердую и прочную постановку. Самый способ изложения и критики рассматриваемых теорий обнаруживает как обширную эрудицию З., так и выдающуюся его способность к теоретическому мышлению и творчеству. Большинство остальных трудов З. вращается около тех же теоретических вопросов. В «Очерках первобытной экономической культуры» (1883) З., пользуясь обширным литературным материалом по описанию быта разных некультурных народов и племен, а равно и историческими данными о первобытном состоянии ныне культурных европейских народов, делает попытки обобщения первобытных форм общественной жизни. Главное его внимание обращено на явления экономические, но рядом с ними освещаются формы брачных и семейных отношений и т. п. стороны жизни общества. Основная мысль сочинения заключается в том, что общинные формы хозяйства, в их различных стадиях, представляют универсальные формы экономической деятельности на ранних ступенях развития. Подтверждается это рассмотрением разных видов и моментов общинной хозяйственной деятельности – охоты, рыбной ловли, пастушества, земледелия, работ по выжиганию лесов, орошению, постройке жилищ. Первобытные виды и понятия собственности и различные формы обмена также находят у З. достаточно полное освещение, равно как и процесс развития общественно-должностной деятельности, общин, каст и корпораций. З. умер и погребен в Ялте.

* * *

Зибер Николай Иванович[353], известный экономист, род. в 1844 г. в Таврич. губ.; сын швейцарца и украинки. По окончании юридич. факультета в Киевск. универс. был недолго мировым посредником. В 1871 г. защитил магистерскую диссертацию «Теория ценности и капитала Д. Рикардо, в связи с позднейшими разъяснениями» и после командировки за границу в 1873 г. был избран доцентом Киевск. универс. по кафедре статистики и политич. экономии, а через два года переселился в Швейцарию: оттуда писал в русские журналы. Умер в 1888 г. в Ялте. Свое политико-экономич. credo З. изложил в своей диссертации, и позднейшие его теоретич. сочинения явились дополнением и разработкой положений, развитых в этой работе. З. был первым марксистом в русской литературе, первым истолкователем и популяризатором Марксова учения, кот. он защищал в полемике с русскими критиками его. Диссертация его, переизданная в 1881 г. в значительно дополненном виде под заглавием «Д. Рикардо и К. Маркс в их общественно-экономических исследованиях», посвящена исчерпывающему критическому обзору всех теорий ценности и капитала и обоснованию учений Рикардо и Маркса; при этом З. доказывает, что теория ценности и капитала была вполне разработана Рикардо, и Марксу оставалось лишь сделать логическое завершение этой теории своею теорией прибавочной ценности. Придерживаясь Марксовой теории экономич. развития, З. целый ряд своих работ посвятил исследованию отдельных фаз этого развития, устанавливая общность схемы его у разных народов. Сюда относятся его статьи о швейцарской земельн. общине (Вестн. Евр., 1882) и книга «Очерки первобытной экономической культуры» (1885, 2-е изд. 1905). Целый ряд журнальных статей З. посвятил популяризации «Экономической теории Маркса» (Знание, 1876/7 и Слово, 1878). Из других статей упомянем: «О влиянии прогресса на бедность» (Рус. мысль, 1883) и «Общ. экономия и право» (Юридич. вест., 1883). Все труды З. отличаются необыкновенной стройностью логических построений, глубиною теоретического анализа, говорят об исключительно богатой эрудиции З. и ставят его в ряду самых выдающихся русских экономистов-теоретиков. Помимо оригин. работ, Зиберу принадлежит первый перевод на рус. яз. сочинений Д. Рикардо.

* * *

Зибер Николай Иванович[354] – экономист (1844–1888). Окончил курс на юридич. факультете Киевского унив. Недолго служил мировым посредником в Волынской губ. В 1871 г. защитил магистерскую диссертацию «Теория ценности и капитала Д. Рикардо, в связи с позднейшими разъяснениями». «В солидном сочинении З. о Рикардо, – писал Маркс в предисловии ко 2-му изданию первого тома „Капитала“, – западноевропейского читателя поражает та последовательность, с которой он выдерживает свою чисто теоретическую точку зрения». В этой работе З. показал, что теория ценности Маркса является в основных чертах необходимым дальнейшим развитием учений Смита и Рикардо. В 1873 г. З. был избран Киевским унив. в доценты политической экономии. Проф. Романович-Славатинский так характеризовал З.: «З. как-то трепетно и лихорадочно относился к явлениям жизни и вопросам науки, представлявшейся ему царственной богиней… Чистокровный идеалист, он неспособен был ни к какой сделке и компромиссу». В 1875 г., вследствие увольнения профессора Драгоманова, З. вышел в отставку и поселился в Берне, сотрудничая в «Отечеств. записках», «Знании» и «Юридическом вестнике». В 1883 г. З. издал чрезвычайно ценные «Очерки первобытной экономической культуры»; в 1885 г. вышла в переработанном виде его магистерская диссертация под названием «Д. Рикардо и К. Маркс в их общественно-экономических исследованиях». З. был одним из первых русских марксистов. Он настаивал на общеобязательности формулированного Марксом процесса капиталистического развития. «Пока мужик не выварится в фабричном котле, ничего путного не будет» – так формулировал З., по словам Михайловского, свои воззрения на экономическое развитие России. Он много сделал для популяризации идей Маркса в России. «Опыт программы для собирания статистико-экономич. сведений», составленный З. по поручению Юго-Зап. отдела Имп. Русск. географ. о-ва, оказал влияние на программы исследования земскими статистиками юга России. Журнальные статьи З. в 1904 г. переизданы в Собрании сочинений: т. I. «Вопросы землевладения и промышленности»; т. II. «Право и политическая экономия». – См. А. В. Романович-Славатинский «З. и А. Назимов» (Русск. вед., 1902, № 320); Н. К. Михайловский «Соч.», т. VII; А. А. Русов «Оценочная статистика».

Архивные материалы

Документы

Личное дело Н. И. Зибера[355]

Г. Зибера

I. Чинъ, имя, отчество фамилiя, должность, лѣта отъ роду, вѣроисповѣданiе, знаки отличiя и получаемое содержанiе.

Надворный Совѣтникъ Коллежский Секретарь Магистр Политической экономiи Николай Ивановичъ Зиберъ. Доцентъ по кафедрѣ Политической экономiи и статистики в Университетѣ Св: (между строк мелким почерком: магистр политической экономiи) Владимира, 29 32 лѣтъ Родился 10 марта 1844 г. Православного исповѣданiя.

Получаетъ содержанiе

II. Изъ какого званiя происходитъ

Сынъ Швейцарского Подданного

III. Есть ли имѣнiе? У него самаго и у родителей. Родовое.

Нѣтъ

IV. Есть ли имѣнiе? У него самаго и у родителей. Благопрiобрѣтенное.

Таврической губернiи въ М. Судакѣ около 3 десятинъ Виноградника и въ Ялтѣ каменный домъ.

V. Есть ли имѣнiе? У жены, буде женатъ. Родовое.

Нѣтъ

VI. Есть ли имѣнiе? У жены, буде женатъ. Благопрiобрѣтенное.

Нѣтъ

VII. Гдѣ получилъ воспитанiе и окончилъ ли в заведенiи полный курсъ наукъ, когда въ службу вступилъ, какими чинами, въ какихъ должностяхъ и гдѣ проходил оную, не было ли какихъ особенныхъ по службѣ деянiй или отличiй; не былъ ли особенно, кроме чиновъ чѣм награждаемъ, и в какое время; сверхъ того, если находясь подъ судомъ или слѣдствiем, былъ оправданъ и признанъ невиннымъ, то когда и за что именно былъ преданъ суду и чѣмъ дѣло кончено?

Воспитывался въ Императорскомъ Университетѣ Св. Владимира, гдѣ по окончанiи полного курса наукъ удостоенъ 26 Января 1868 года степени Кандидата Законовѣдѣнiя.

Въ службу вступилъ на основанiи распорѣженiя Кiевскаго, Подольскаго и Волынскаго Генералъ-Губернатора отъ 9 Марта 1868 года, по предложенiю Г. Волынскаго Губернатора Мировымъ Посредникомъ, на усиленiе при Волынскомъ Губернскомъ по крестьянским

VIII. Годы

IX. Мѣсяцы и числа

X. Былъ ли в походахъ противъ непрiятеля и въ самыхъ сраженiяхъ и когда именно.

Небылъ

XI. Былъ ли в штрафахъ, подъ слѣдствiем и судомъ, когда и за что именно преданъ суду; когда и чѣмъ дѣло кончено?

Небылъ

XII. Былъ ли в отпускахъ, когда и на сколько именно времени; являлся ли на срокъ и если просрочилъ, то когда именно явился и была ли причина просрочки признана уважительною?

Былъ: въ 1868 году съ 21 Августа на 28 дней и въ срокъ явился.

XIII. Былъ ли в отставкѣ съ награжденiем чина или безъ онаго, когда и съ котораго по какое именно время.

Былъ Съ 15 Ноября 1868 года до 15 Сентября 1873 год.

XIV. Холостъ или женатъ, на комъ, имѣеть ли дѣтей, кого именно; годъ, мѣсяцъ и число рожденiя дѣтей, гдѣ они находятся и какого вѣроисповѣданiя.

Женатъ на дѣвицѣ Надеждѣ Осиповнѣ Шумовой православнаго исповѣданiя дѣтей неимѣетъ.

VII. дѣламъ Присутствiю Тысяча восемъ сотъ шестьдесятъ восьмаго года Марта шастнадцатаго дня. – (соответствует дате на листе 83: 1868 Марта 16)

Согласно прошенiю съ разрѣшенiя Г. Главнаго Начальника Юго западнаго края отъ 8 Ноября 1868 года за N 2864 уволенъ отъ занимаемой должности и вовсе отъ службы __. __ (соответствует дате на листе 83: 1868 Ноября 15)

Указомъ Правительствующего Сената отъ 19 Iюня 1869 г. за N 2118, утвержденъ въ чинѣ Коллежскаго Секретаря по званiю Кандидата законовѣдѣнiя со старшинствомъ

VIII. Годы

1868

IX. Мѣсяцы и числа

Марта 16

Ноября 15

VIII. Со дня опредѣленiя на службу, т. е. тысяча восемъ сотъ шестьдесятъ восьмаго года Марта шестнадцатаго дня. —

На основанiи положенiя о стипендiяхъ для окончившихъ курсы молодыхъ людей, оставляемыхъ при Университетѣ съ цѣлiю приготовленiя ко Профессорскому званiю, утвержденнаго 16 Августа 1868 года, и согласно избранiю Совета Университета Св: Владимiра состоялъ стипендiатом для приготовленiя ко Профессорскому званiю въ семъ Университетѣ

VIII. Годы

1868

IX. Мѣсяцы и числа

Март. 16

VII. по кафедре Политической экономiи съ ___ (соответствует дате на листе 85: 1868 Ноября) по ___ (соответствует дате на листе 85: 1871 Ноября)

По выдержанiи надлежащаго испытанiя и по удовлетворительномъ публичномъ защищенiи написаннаго имъ сочиненiя подъ заглавiемъ: “Теорiя цѣнности и капитала Д. Рикардо въ связи съ позднѣйшими дополненiями и разъясненiями.” Утвержденъ Совѣтомъ Университета Св: Владимiра 19 Ноября 1871 года согласно удостоенiю Юридическаго факультета и на основанiи 110§ общаго Устава Университетовъ, въ

VIII. Годы

1868

1871

IX. Мѣсяцы и числа

Ноября /

Ноября /

VII. Степени Магистра Политической экономiи __. __ (соответствует дате на листе 86: 1871 Ноября 19)

Высочайшимъ приказомъ по Министерству Народнаго Просвѣщенiя от 15 Сентября 1871 года за N 19 командированъ за границу съ ученою цѣлiю для приготовленiя ко Профессорскому званiю по предмету Политической экономiи и статистики на два года съ производствомъ ему содержанiя по 1500 р. сер: въ годъ __. __ (соответствует дате на листе 86: 1871 Сентября 15)

Согласно избранiю Совѣта Университета Св. Владимира предложенiемъ Г. Попечителя Кiевскаго Учебнаго Округа отъ

VIII. Годы

1871

1871

IX. Мѣсяцы и числа

Ноября 19

Сентября 15

VII. 25 Сентября 1873 за N 8680 утвержденъ доцентомъ сего Университета по кафедрѣ Политической экономiи и статистики со дня избранiя его въ эту должность т. е. съ __. __ (соответствует дате на листе 87: 1873 Сентября 15)

Высочайшимъ приказомъ по Министерству Народнаго Просвѣщенiя отъ 14 Октября 1873 г. за N 12 продолженъ срокъ командировки за границею съ ученою цѣлiю до 1 Января 1874 г.

Изъ командировки этой возвратился въ срокъ. – (соответствует дате на листе 87: 1873 Октября 14)

Согласно ходатайству Совета Университета Св. Владимiра Приказомъ г. Министра Народ

VIII. Годы

1873

1873

IX. Мѣсяцы и числа

Сентября 15

Октября 14

VII. наго просвѣщенiя отъ 30 Августа 1875 года за N 5, уволенъ въ отпускъ за границу на три месяца __. __. _ (соответствует дате на листе 88: 1875 Апреля 30)

Указомъ Правительствующаго Сената отъ 5 Августа 1875 года за N 101, утвержденъ въ чинѣ Надворнаго Совѣтника со старшинствомъ съ __. __ (соответствует дате на листе 88: 1873 Сентября 15)

Предложенiем г. Попечителя Кiевскаго Учебнаго округа отъ 19 Декабря 1875 года за N 13759, уволенъ отъ службы и должности доцента при Университетѣ Св. Владимира согласно прошенiю __. __ (соответствует дате на листе 88: 1875 Декабря 19)

VIII. Годы

1875

1873

1875

IX. Мѣсяцы и числа

Апреля 30

Сентября 15

Декабря 19

Об увольнении от службы при Университете доцента Николая Зибера, 1875 г.[356]

Его Превосходительству Господину Ректору Университета Св. Владимира

Доложено Совету 14 Декабря 1875 г. Определили: принять г. Попечитель Киев учеб. Округа об увольнении г. Зибера в отставку, согласно прошению.

«Доцента Университета Николая Зибера Прошение Имею честь покорнейше просить Ваше превосходительство ходатайствовать об увольнении меня в отставку. Доцент Николай Зибер. г. Киев 11 Декабря 1875 года»

«Сообщено» «12 Декабря 1875 г за № 1349»

(На фирменном бланке Ректора Императорского Университета св. Владимира)

«19 Декабря 1875 года № 1408 Свидетельство. Предьявитель сего бывший доцент Университета св. Владимира, Надворный Советник, Николай Иванович Зибер, аттестат которому о его службе будет выдан в субботу 20 текущего Декабря, а потому для исходатайствования заграничного паспорта г. Зиберу со стороны Университета препятствий не имеется. В удостоверение сего и выдано настоящее свидетельство г. Зиберу за надлежащею подписью и с приложением казенной печати. Свидетельство это должно быть возвращено обратно при получении аттестата. Ректор» Подпись

Круглая печать

«Секретарь Совета» Подпись

«Его Превосходительству Господину Ректору Университета св. Владимира Доцента Университета Николая Зибера

Прошение

Представляя при сем сорокакопеечную марку для изготовления аттестата о моей службе, покорнейше прошу Ваше Превосходительство выдать мне таковой, так как к тому нет препятствий, что видно из сделанных ниже подписей. Аттестат и документы прошу выслать на имя матери моей Анны Ивановны Зибер в гор. Ялту Таврич. Губ. Доцент Николай Зибер 16 Декабря 1875 года гор. Киев»

«Препятствий со стороны факультета нет. Декан Г. Сидоренко 16 дек. 1875»

«По Университетской бибилиотеке и студенческой книг не числится 16 Дек. 1875 Библиотекарь» Подпись

«Ректора 30 Декабря 1875 г № 1451 в Ялтинское полицейское управление Таврической губернии Вследствие прошения бывшего доцента Университета св. Владимира, Надворного Советника Н. И. Зибера, имею честь препроводить при сем документ его, а именно: аттестат о службе за № 1424, аттестат Симферопольской гимназии за № 1272, свидетельство о привитии оспы за № 48, диплом на степень кандидата за № 198, удостоверение о происхождении за № 923, метрическое свидетельство о рождении и крещении за № 59 и диплом на степень магистра»

«за № 2073, покорнейше прошу Ялтинское полицейское управление выдать эти документы родной матери г. Зибера, Анне Ивановне Зибер под ее расписку, которую прислать мне. Ректор Секретарь Совета»

«Аттестат. Предьявитель сего Надворный Советник Николай Иванович Зибер, как из формулярного о службе его списка видно: бывший Доцент по кафедре политической экономии и статистике в Императорском Университете Св. Владимира, магистр политической экономии, от роду имеет 32 года, вероисповедания православного, знаков отличия не имеет, получал по должности содержания в год жалования 900 р. столовых 150 р. квартирных 150 р., всего 1200 руб., происходит из иностранцев, сын швейцарского подданного, имеет благоприятный каменный дом Таврической губернии в г. Ялте. Воспитывался в Императорском Университете Св. Владимира, где по окончании полного курса наук удостоен 26 января 1868 года степени кандидата законоведения. В службу вступил на основании разрешения Киевского, Подольского и Волынского Генерал Губернатора от 9 марта 1868 года за № 666, по предложению Волынского Губернатора Мировым посредником, на усиление при Волынском Губернском, по крестьянским делам присутствии тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года Марта шестнадцатого дня. Согласно прошения с разрешения г. Главного Начальника Юго-западного края от 8 ноября / 1868 года за № 2844 уволен от занимаемой должности и вовсе от службы 1868 ноября 15-го. Указом Правительствующего Сената от 19 июня 1869 года за № 2118, утвержден в чине коллежского секретаря по званию кандидата законоведения со старшинством со дня определения на службе, т. е. тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года марта шестнадцатого дня. На основании положения о стипендиях для окончивших курс молодых людей, оставляемых при Университете с целью приготовления к профессорскому званию, утвержденного 16 августа 1868 года и согласно избранию Совета Университета св. Владимира состоял стипендиатом для приготовления к профессорскому званию в сем Университете по кафедре политической экономии с 1868 года 1-го ноября по 1871 год 1 ноября. По выдержании надлежащего испытания и по удовлетворительном публичном защищении написанного им сочинения под заглавием «Теория ценности и капитала Д. Рикардо в связи с позднейшими дополнениями и разьяснениями» утвержден Советом Университета / Св. Владимира 19 ноября 1871 года, согласно удостоверению Юридического факультета и на основании 100 значек параграфа, Общего устава Университетов в степени магистра политической экономии 1871 года ноября 19-го высочайшим приказом по министерству народного просвещения от 15-го сентября 1871 года за № 19, командирован за границу с ученой целью для приготовления к профессорскому званию по предмету политической экономии и статистике на два года с производством ему содержания по 1500 рублей в год. Согласно избранию Совета Университета Св. Владимира предложением г. Попечителя Киевского учебного округа от 25 сентября 1873 года за № 8680, утвержден доцентом сего Университета по кафедре политической экономии и статистике со дня избрания его в эту должность, т. е. с 1873 года сентября 15. Высочайшим приказом по Министерству Народного Просвещения от 14-го Октября 1873 года за № 12, продолжен срок командировки за границей с ученой целью до 1-го января 1874 года. Из командировки этой возвратился в срок. Согласно / ходатайству Совета Университета Св. Владимира приказом г. Министра Народного Просвещения от 30 апреля 1875 года за № 5 уволен в отпуск за границу на три месяца. Из означенного отпуска возвратился в срок. Указом Правительствующего Сената от 5 августа 1875 года за № 101 утвержден в чине Надворного Советника со старшинством с 1873 года сентября 15. Вследствие представления Совета Университета Св. Владимира предложением г. Попечителя Киевского учебного округа от 19 декабря 1875 года за № 13759 уволен, согласно прошению, от службы при Университете Св. Владимира. В походах против неприятеля, штрафах, под следствием и судом не был. В отпусках был с 21 августа 1868 на 28 дней и в срок явился. В отставке был с 15 ноября 1868 года по 15 сентября 1873 года. Женат на девице Надежде Олимпиевне Шумовой, жена вероисповедания православного. В удостоверении всего вышеизложенного и дан ему г. Зиберу сей аттестат от Совета Императорского Университета Св. Владимира, за надлежащею подписью и с приложением именной печати. Аттестат сей на основании 1465 ст. свод. зак. Т. III о службе изд. 1857 г., заменяет безсрочный паспорт для свободного проживания в пределах Российской Империи. 20 декабря 1875 года Киев

Р. Им. У. С. В.

Д. Ст. Советник и кавалер С. С.»

«В Ялтинском Уездном Полицейском Управлении Постановлено: Настоящую переписку с распиской Швейцарскоподданной Анны Зибер, в получении ею приложенных при сем документов на сына ее, препроводить г. Ректору Императорского Университета Св. Владимира января 15 дня 1876 года

И. д. помощника исправника» Подпись

«Секретарь» Подпись

Зибер – деятель социально-революционной партии, 1884[357]

Из «Списка лиц, подлежащих розыску, местопребывание которых по имеющимся в Департаменте сведениям, находятся за границею».

Справка на Зибера, составленная по материалам III отдела[358]

Зиберъ

бежал за границу вместе с профессором Драгомановым.

Зибер стоял во главе организации украинофилов социалистов в Киеве. На собраниях у Волкова в 1874 по 1876 г. Зибер читал курс социалистической политической экономии по Карлу Марксу, сочинение которого переведено с немецкого Зибером на русский язык.

Зиберъ, бывший профессор Киевского университета

В числе видных деятелей социально-революционной партии состоит проживающий за границей Зибер, который поддерживает постоянные отношения с Россией через своих родных, живущих в Киеве. На основании этих сведений … негласного наблюдения … обыскать, арестовать и препроводить в Петербург.

Письма

Н. И. Зибер – Р. Х. Идельсон, 1873[359]

München. 3 Marz 1873

Schetting-Strasse, 9, III rechts

Милостивая Государыня,

Розалия Христофоровна!

Обращаюсь к Вам с покорнейшею просьбою выслать мне с почтою следующие три книги из Цюрихской библиотеки (в том, разумеется, случае, если сия последняя по окончании дела о захвате и восстановлении нарушенного владения, вновь поступила в распоряжение тех лиц, чью законную собственность она составляет) мою диссертацию, посмертные сочинения Герцена (1ый выпуск) и Январскую книжку Отечественных Записок. Если Январская книжка на руках, то будете так добры, сделайте для меня выписку из «Литер. и Журнальных заметок» Михайловского, помещенных в ней, всего, что там говорится об моей диссертации. Книги будут возвращены очень скоро, а вместе с ними я пришлю Вам и месячный взнос за право пользования ими (5 фр., кажется?). Судя по тому, что Вы когда-то сами предлагали мне высылать книги, я думаю, что Вы исполните мою просьбу, если и не с удовольствием, то по крайней мере, без замедления. Если нельзя под Krenz-Band’ом, то потрудитесь запаковать в бумагу. Находясь в приятном ожидании, имею честь быть с совершенною пре / данностью Ваш покорнейший слуга

Николай Зибер

Мюнхен, 31 марта 1873

Уезжая завтра из Мюнхена в Италию, я поручаю своему знакомому Чупрову переслать Вам книги и деньги – месячный взнос в библиотеку – кажется, 2 франка? – и издержки пересылки из Цюриха до Мюнхена. «Отеч. Записок» уже не посылайте, тем более, что все интересное в них я с тех пор уже прочел. В конце апреля я вероятно буду в Цюрихе, хотел теперь съездить дня на 3–4, увлеченный рассказами Москалева, но сообразил, что на такое короткое время не стоит. Передайте от меня поклон Подольскому и скажите, чтобы, если хочет, писал мне – Firenze, poste restante – до 25 Апреля. До свидания, благодарю Вас от души за обязательное исполнение моей просьбы о высылке книг. Что касается лекций по полит. экономии, то у меня теперь нет с собою книг. Кажется, время еще терпит.

Весь Ваш Николай Зибер

Н. И. Зибер – П. Л. Лаврову, 1872, 1880[360],[361]

Лейпциг, 21 Декабря 1872

Прошу извинить меня, что я так долго не отвечал на ваше последнее письмо. Главная причина – жестокое расстройство нервов, зависящее частью от скверного состояния здоровья вообще, частью от неприязни общества. Сверх того я ждал письма из дому, чтобы иметь наконец возможность уведомить Вас о положении известного Вам дела. Оказывается, чего, впрочем, я и ожидал, что мои родные ничего не знают об Вашей дочери, даже не помнят, слыхали ли они ее фамилию или нет. Вам остаётся пожелать другого источника.

Вы напрасно обвиняете меня в том, что я считаю Вас приверженцом классификации Ланге[362] – как я выразился в точности не помню, но мысль моя состояла единственно в том, что главный недостаток (разумеется, не единственный) этой классификации – ее субъективность, с чем, по моему мнению, основанному на чтении Ваших «истор[ических] писем», Вы не должны бы были согласиться. Прибавлю теперь, что важнейшей в числе остальных причин, по коим я считаю упомянутую классификацию никуда не годной – это отсутствие в ней здравого смысла – наука и мораль или полит[ическая] экономия, или то и другое, хорошенько теперь не припомню, занимает в ней параллельные места, известное свойство китайской живописи – без теней и немецких классификаций всякого рода, где вещи потому только и стоят рядом, что обобщаются буквами азбуки.

Очень интересно было бы мне побеседовать с Вами о Вашей собственной классификации социального знания и постараться решить, наконец, вопрос о субъективности или объективности социологии. Вопрос этот был решен в Вашем смысле Михайловским и в ответе Вашем на его «Что такое прогресс», сколько я помню, и, как само собою, разумеется, выражалось / полнейшее одобрение именно этому пункту. Мы, наоборот, именно их и назовем ошибкой Михайловского, хотя не единственной. Вторая была – чисто частное решение вопроса о прогрессе, что помнится, и было Вами замечено. Это была совершенная противоположность Спенсеровской дифференциации, в которую вмещен весь мир, и еще останется довольно-предовольно места. Что касается субъективной социологии, то, быть может, главным предметом разногласия здесь служит не вопрос науки рациональной, а науки прикладной при искусстве, так, что противники говорят об различных вещах и не согласны лишь по-видимому? Может наконец быть и так, что защитники субъективности напирают на цели построения составной науки – общест[венную] пользу и отрицают науку бесполезную? В таком случае и есть несогласие только кажущееся, ибо кому же придет в голову утверждать, что наука может строиться из других видов и побуждений? Т. е. оно то и приходило кое-кому в голову, да и в таких противниках этого взгляда вопрос. Все эти утверждения и возражения относятся, однако ж, по самому существу дела, не к способу отражения предмета, и не к самому предмету, а суть дела вся в первом. Метод обработки должен быть объективен, общественные явления должны исследоваться так, как исследуются естественные или не исследоваться никак. В полит[ической] экономии – это кажется мне очевидным до последней степени возможного. Пока лавочник строит свою науку при том свете, какой попадал в его башню, мы имеем одностороннее метафизич[еское] исследование, а не науку. Метафизика заключалась в том, что, не узнавши предварительного размера явления, экономист считает его частью гораздо крупнее или мельче, чем оно было в действительности, – он имел дело не со всем явлением, а с частью его или же с фантомом, который казался ему гораздо значительнее существующего. И это совершенно независимо от другой особенности метафизики (быть может, верной, это одно и то же, я об этом не думал) хвататься обеими руками за конкретный факт с когтями и шкурой и от него уже подниматься к абстракциям. Хотите ли примеров? Вот Вам один или два. Теория, по которой капитал в обществе образуется путём сбережений – есть именно такие субъективные теории: экономист видит, как клали грош к грошу в единичном хозяйстве, и, не прикинув на счетах, так ли делается во всем общественном хозяйстве, объявляет, однако ж, что так. Он просто не знает в этом случае размера явления, приняв его более значительным, чем есть, и потому естественно не справляется о том, что стал бы делать капиталист, если бы не захотел «сберечь» капитала, при том не отдельный капиталист, а целый класс их? «Потребить на себя» всем не стало бы возможности, а если так, то в чем же процесс сбережения – такого процесса в обществ[енном] смысле, собственно говоря, не существует, а есть только производство машин, хлеба, орудий и потребление их, сообразное с их природою. Но какими средствами добыто это последнее положение? – чисто объективным исследованием природы обществ[енных] феноменов. Вы скажете, что экономист ошибался в самом предмете исследования – он брал в расчет частное, а не обществ[енное] хозяйство, а не в методе. С первой половиной этого возражения я отчасти согласен, но следует помнить, что субъективна ли, объективна ли социология, по самому словопроизводству всегда будет иметь дело с обществом. След[овательно], экономист даже и не был собственно социологом, а только называл себя так[363]. Другой пример, учение о ценности – теория полезности есть чисто субъективная теория, а между тем несет на себе все следы такой, в которой она идет от обществ[енной] пользы. Теория труда, напротив, и результаты сравнения их слишком известны, чтобы повторять их. Наконец, что, впрочем, отчасти, заключается в одном из моих прежних возражений, спор между субъективистами и объективистами, быть может, заключается в выборе предметов для исследования в том смысле, в каком коих отличает объективный синтезис от субъективного и отдает предпочтение второму. Но такой выбор опять-таки связывается методом, т. е. известным порядком наблюдения, нарушение которого опровергает всякий нужный результат. Насколько ж речь идет об удовлетворении потребностей дня случайными и несовершенными средствами недостроенной науки, опять-таки нельзя забывать, что дело здесь не в науке, а в ее суррогатах, а это смешивать нельзя ни в каком случае. Если ж свойства предмета и путей к нему даются безотносительно, безусловно и повелительно, то он и только он решает вопрос о нравственной вменяемости и годности занятий тех или других отдельных лиц в отдельную эпоху. Иными словами, есть возможность указать только один предмет и только один путь к точному знанию, то тем самым упраздняется и вопрос о законности или незаконности такого рода занятий… / Переходя к Вашему мнению о книге Маркса, я, вместе с тем, вхожу в вопрос о классификации социологии. Вы считаете вопросы, затронутые Марксом, слишком частными. Я сам нахожу, что экономия не исчерпывает собою всей социологии, но частностью я не считаю ее, потому что вижу, в какой степени весь строй миросозерцания (общественного, разумеется, т. е. воззрений общества на себя самое) обуславливает[cя] экономическою прокладкою, в какой степени религиозность и всякая иная нравственность, законодательство гражданское, уголовное и государственное и пр. и пр. зависит от порядков, регулирующих питание общества в целом и в частях. Отсюда следует, что при построении классификации общественной науки – я поставил бы первою в контовом ряду – именно полит[ическую] экономию, – но на этом я пока и остановился бы. Кто знает, толковым решением ее задач не выкинул ли бы я за борт и самую нравственность с законодательством в качестве самостоятельных ветвей общественности. Я не говорю, что это будет так, я сам сказал, что не считаю экономию тожественной с социологиею, но это потому, что мне не ясна еще как следует связь общности и частности между экономией и хоть бы нравственностью (я не говорю об теории и связанных с нею отраслях – более внимательный анализ, быть может, обнаружил бы в «нынешней» теории не более как особенный способ титуловать и подводить под рубрики явлений совсем других, нашедших уже свое место в классификации, – отчасти не нравятся мне также и Больневская или Дрэпер[ова]… истории – (отчасти Милевского[364]) – выдающийся элемент умственного развития – это слишком односторонне – человек не только думает, он пьет, ест, одевает, живет под крышей, и насколько справедливо сказать, что он прежде думает, а потом совершает все эти операции, настолько же верно и противоположное). Нравственные и безнравств[енные] явления, насколько они суть факты осуществившиеся, факты внешнего мира – непременно совпадают с такими действиями отдельных лиц и обществ, которые ведут к сохранению и развитию крепости целого, и наоборот, а куда отнести такие действия? Почему не к экономии, принимаемой в более обширном смысле, чем это бывает теперь? Насколько ж упомянутое явление остается в области не обнаруженных во внешнем действии феноменов духа – что, быть может, относят к явлениям ума, привычек и т. п. Все же сюда относящийся вопрос, быть может, правильнее было бы поместить в область методологии, которая в известных частях … и примыкает к соц[иоло]гии, но не тождественна с ней[365]. Самое понятие о нравственности возникло, быть может, чисто отрицательным путем – превращением в «сущность» или в «субстанцию» того, чего недоставало в том или в другом случае «нарушения» обычных условий для поддержания крепости целого. Таким же путем, вероятно и даже почти наверно, создалось и понятие о «праве», как об чем-то положительном. Боюсь, что заметки эти, по своей краткости, покажутся Вам или слишком изношенными или поверхностными, – а мне этого очень не хотелось бы. Весь Ваш Н. Зибер.

* * *

Берн 10 июля 80

Waisenhausplatz 19c III

Многоуважаемый Петр Лаврович!

Благодаря нашим прекрасным бернским порядкам только сегодня мог достать Jahrbuch и прочесть те две статьи, о которых мы говорили: на выписку книги из Цюриха понадобилось около полуторы недели, да и то еще не без понуканий и напоминаний через два дня в третий. Ядро спора между двумя означенными авторами заключается, по моему мнению, в следующем: Автор «Die Grundlage des wissenshaftl. Socialismus» основательно опровергает взгляд Шеффле (а косвенно и рецензию этого последнего), на основании которого ценность обмениваемых товаров бывает равна тогда, когда равна их ценность потребления (полезность). Автор справедливо говорит, что где полезности равны, там вовсе нет обмена, так как никто не станет менять сюртука на сюртук, а только в таком случае можно вести речь о равенстве полезностей. Правда, Шеффле, как и все прочие немецкие и большая часть французских экономистов, разумеет под полезностью не объективное свойство продуктов служить нашим потребностям одинаково в одном и том же объеме, всегда и во всякое время, когда они нам надобны, а лишь субъективное их отношение к степени направленности наших потребностей. С первой, т. е. правильной точки зрения, фунт хлеба всегда и везде заключает в себе столько ж питательного вещества, сколько и другой фунт хлеба того же сорта, и, след[овательно], одинаковую полезность. Между тем как со второй, субъективной, он ценится голодным человеком больше, нежели имеющим лишь легкий аппетит и т. п. Не говоря о том, что Шеффле и К° смешивают полезность с ценностью и хотят из направленности желания, потребности вывести закон повышения и образования ценностей и цен, они просто-напросто берут в рассмотрение исключительные, а не средние, обыкновенные случаи меновых пропорций. Если бы взгляд Шеффле был верен, то о каком бы то ни было постоянстве цен и ценностей не могло бы быть и речи, а между тем, с известными ограничениями, постоянство это все же представляет факт повседневной действительности. И это совершенно понятно, так как средним числом и при непрерывном удовлетворении потребностей полезность фунта хлеба остается для всех и каждого одинакова, независимо от того, что была она или нет. Отправляясь утром на рынок за хлебом, я могу умирать с голоду и все ж не заплачу за фунт хлеба дороже 10–15 сантимов! Не менее справедливо и то возражение автора первой статьи, что Шеффле игнорирует двойственную природу разделенного в обществе труда, а потому придерживается мнения, что труд производит исключительно потребительные ценности (Verbrauchswerte), между тем как тот же труд своею общечеловеческою стороною служит источником ценностей, а при посредстве обмена и меновых ценностей или отношений между трудом и ценностью потребления. Сверх того, как и замечает автор, не следует подобно Шеффле и другим писателям смешивать в одну кучу понятия о цене и ценности. Ценность неизменна даже и в обмене, меновая ценность изменяется, главным образом, от производительности труда, цена же или меновая ценность в деньгах изменяется, сверх того, и от многих случайных условий спроса и предложения. И в самом деле, если на 1 фунт хлеба затрачено 2 часа труда, то эта ценность его останется без изменения, хотя бы за него были в обмен лишь столько денег, сколько добывается в 1 час труда или в 3 часа труда. В первом случае налицо будет состоять совокупная ценность 3 часов труда, во втором 5-ти… Совсем другое дело цены: в этих случаях цена хлеба не будет соответствовать по ценности, в первом же она будет ниже, во втором выше. Словом, меновая ценность и цена могут изменяться, хотя бы ценность и оставалась без изменения. Дальнейшее возражение автора первой статьи относится к представлению рецензента Шеффле об обществ[енно] необходимом времени. Этот последний находит, что согласно объяснениям Маркса представление об общественно необходимом времени имеет двойственный смысл, который отнимает не только работу, необходимую на производство продукта при известных технических условиях, но также и ту работу, которая должна быть употреблена на покрытие общественной потребности. Взгляд этот автор основывает на том месте книги Маркса, где автор Капитала утверждает, что если какого-нибудь товара произведено слишком много, то это производит на его цену то воздействие, как если бы на производство этого товара было употреблено более общественно необходимого времени. Мне лично кажется, что рецензент в данном случае ошибается, что его ввел в заблуждение не столько двойственный характер понятия «общественно необходимого времени», сколько двойственный смысл слова «необходимое», которое, если оторваться от конкретного его значения у Маркса, действительно может казаться включающим идею о потребности общества. Но если бы автор рецензии дал себе труд хорошенько вникнуть в тот смысл, какой влагается Марксом в это слово раз навсегда и совершенно определенно, то он не стал бы делать подобных заключений. По Марксу, общественно необходимое время есть не то, которое заключается в потребных или необходимых обществу продуктах, а то, которое необходимо при средних общественных (а не частных, индивидуальных) технических условиях производства на изготовление каждой единицы продукта. Так, напр[имер], при господстве ремесла – общественно необходимое рабочее время на производство дюжины стальных перьев могло быть 10 часов, при господстве мануфактуры 1 час, при господстве фабрики 1 минута. Ясное дело, что в каждом из этих трех случаев общество ставит требование на различное число часов общественно необходимого времени и что поэтому оно столь же мало согласится заплатить при фабричном режиме 1 час труда (в деньгах) за дюжину стальных перьев, как и 1000 минут труда за 1000 дюжин стальных перьев, если его потребность в рабочем времени удовлетворяется 500 минут. Само собою разумеется, что последний случай исключительный и притом относящийся к ценам, а не к ценности, чего, разумеется, понять не может, говоря, что в настоящее время есть только исключения, а не правила (!?). При обыкновенном же течении дела потребность общества в известном количестве продукта совпадает с общественно необходимым временем, затраченным как на отдельную единицу, так и на все количество продукта. Именно по этой причине при обыкновенном течении дела не может быть и речи о том, что понятие общественно необходимого времени двойственно и как таковое может расходиться. Двойственность его может обнаружиться, во-первых, при исключительных обстоятельствах, во-вторых, в ценах, а не в ценностях. В «Русском курьере» я справки навести не мог, так как до сего дня не получил ни одного № и не знаю, что с ним делается. Хорошо было бы, если бы кто-нибудь, хоть Куликовский, зашел в мой отель и спросил бы там, не получался ли Курьер после моего выезда.

Преданный Вам Н. Зибер

Н. И. Зибер – П. Б. Аксельроду, 1881[366]

Bern

Inkerngasse, 168

5 Августа 1881

Извините, г. Штейнберг[367], что до сих пор не отвечал на Ваше письмо: причиною тому были, частью, усиленные занятия, частью, двухдневная поездка, из которой я только что возвратился. Признаться, трудновато разбирать с толком теоретическое изложение целей книги, занимающее две страницы. Впрочем, насколько мне кажется, автор доказывает своею новою теорией лишь то, что раз Америка открыта, ее нельзя открыть вновь даже и в самой Америке. Иными словами, раз Маркс развил и доказал учение о добавочной ценности, то новых важных сторон в этой отрасли общественной экономии открыть невозможно.

Другое дело, если бы кому-нибудь удалось доказать, что учение Маркса об этом предмете неверно; но, к сожалению или нет, подобных доказательств, по моему мнению, придется еще подождать довольно долго.

Но перейдем к деталям: что предпринимательская прибыль принадлежит к заработной плате и что только проценты есть доход на капитал – это результат недоразумения, не более: предпринимательская прибыль, процент, рента, налог и пр. одинаково входят в состав добавочной ценности, т. е. составляют результат неоплаченного труда. Таким образом, по отношению к этому самому важному признаку различия в доходах предпринимательских прибыль громаднейшею своею долею есть доход одного происхождения с процентом и рентою. Что процент возникает из ссуды – это есть величайшая дичь, какую только могли выдумать Бастиа и K°, ссуда есть только договор о разделе готовой добычи, полученной в мастерской в виде добавочной ценности; поэтому ссуды никогда не бывает между рабочим и капиталистом, а только между собственником капитала и его распорядителем. Сверх того, ссуда, рассматриваемая в своей сущности, совсем не есть заем капитала, а просто-напросто купля-продажа материалов и средств производства на наличные деньги, взятые у кого-либо в долг. Я этим подчеркиваю особенно то обстоятельство, что из всей суммы разнообразных сделок, порождаемых каждым займом для производства, только одна сделка есть собственно кредитная, все же прочие есть сделки на наличные, следовательно, окончательные, а не срочные. Это обстоятельство особенно важно с той стороны, что оно наглядно показывает всю несостоятельность воззрения, будто проценты приносит заем или ссуда: проценты приносит производство, ссуда же есть лишь род масла в колесах производственного механизма, она дает только возможность своевременного соединения наличных материалов и способов производства, доставляющего добавочную ценность и в том числе процент, ренту, предпринимательскую прибыль и все прочие подразделения так называемого чистого, т. е. дарового дохода. – Вывод из означенного положения автора о происхождении процента из ссуды, заключающейся владелец владельцам машин также уделяется часть прибыли, хотя эти последние лишены самовозрастания, есть не меньшая физиократическая дичь. Что физиократическое самовозрастание скота, хлеба и пр. может служить источником чистого дохода – это самая фальшивая сказка и ничего более. Это есть смешение двух совершенно различных и даже противоположных областей – естественной к общественной. Экономисту следует твердо помнить, что хотя скот, пшеница и пр. и размножаются сами собою, но что ни одна йота этих продуктов не происходит на свет без прибавочного труда, иными словами, если, например, стадо скота в 100 голов стоит 1000 дней труда, то стадо скота в 1000 голов, при равных условиях производительности, будет стоить 10000 дней труда; где же тут прибыль от самовозрастания?

Прибыль есть только даровой труд наемных рабочих и ничего более – и этого рода труд одинаково прилагается к разведению скота и к эксплуатации машин.

Столь же слаба и дальнейшая аргументация автора по вопросу о том, что в противоположность поземельной ренте доход с капитала есть именно результат того, что он вносит в производство и обмен (?), а следовательно, и его возрастание ничуть не влечет понижения заработной платы, идущей с движением процента параллельно. Что добавочная ценность возрастает в прямой ущерб заработной плате, это я считаю аксиоматическим положением, доказываемым каждою цифрою, относящеюся к возрастанию прибыли в Англии, во Франции, в Германии, везде. Только в этом обстоятельстве и заключается вся суть социального вопроса, а ни в чем другом. За доказательствами можно обратиться к Марксу, к Родбертусу. Возрастание поземельной ренты есть факт не всеобщий, а чисто исторический: городская рента возрастает и будет возрастать до тех пор, пока будет возрастать население городов. Поземельная рента в Италии начинает в последнее время видимо понижаться под давлением Америки и Австралии и столь же видимо перемещается из карманов европейских землевладельцев в карманы американских и австралийских. Вся поземельная рента, получаемая крупными землевладельцами на юге России, выплачивается им в ущерб поземельной ренте французских и английских землевладельцев. Чтобы всеобщие торгово-промышленные кризисы происходили вследствие спекуляции землей – это довольно ново, но не весьма остроумно. До сих пор все привыкли думать, что земледелие (и земледельческие страны) бывает всего более безопасно от ударов экономических кризисов, происходящих в промышленной сфере по преимуществу. Поземельные кризисы всегда носят частный характер именно потому, что землевладение до сих пор наиболее удалено от торгового оборота и спекуляции. Что рента получается от вещи количественно постоянной, в противоположность проценту, с этим я не могу согласиться. Что же такого постоянного в объекте поземельной ренты? Один и тот же участок земли? Не в нем тут сила. Рента повышается от чисто внешних обстоятельств – от числа жителей на квадратную милю и т. п., – которые все изменчивы, как ветер. Из превращения поземельной ренты в общественный доход не выйдет никакого толку: 1) потому, что здесь считают без хозяина, т. е. землевладелец, пока он экономическая сила, не согласится на то, чтобы его обстригли; 2) потому, что нельзя тронуть ренты, чтобы не тронуть всего экономического строя страны; обрезать ренту было бы столь же бесплодною попыткою, как, например, Прудоновское уничтожение наемной платы за дома.

Для положительного решения вопроса, что возросло больше – доход с капитала или поземельная рента, – не имеется никаких точных данных, тем более что ренту можно выделить только теоретически. Верно то, что обе эти отрасли дохода продолжали до последнего времени возрастать и относительно, и абсолютно. Действительно ли рента должна возрастать быстрее, чем доход на капитал, – этого Рикардо не доказал, потому что все его доказательства по этому предмету покоятся на ложном законе народонаселения. Несомненно, что земледельческие и транспортные улучшения стремятся к понижению ренты и что улучшения этого рода составляют не исключение, как думал Рикардо, а общее правило современного и будущего экономического строя.

По части материалов относительно фактического роста поземельной ренты сравнительно с другими видами доходов – не могу указать Вам ничего точного: рента нигде не определяется сама по себе, а только как поземельный доход, т. е. в смеси с прибылью на капитал. Таковы цифры английской поземельной статистики для поземельного налога, таковые же и французские валовые и очень подозрительные цифры. Факт только тот, что до самого последнего времени поземельный доход во Франции и Англии показывается громадно возрастающим. Несомненно, этому много содействуют и второстепенные причины, как то: упадок ценности денег, усиленные затраты на улучшения и пр. – О кризисах, кроме того, что есть у Маркса, да еще у Макса Вирта, нет ничего ценного. —

Конец моей статьи, мысли об отношении между общественною экономией и «правом» – послан мною в двух статьях в редакцию «Слова» еще около двух месяцев тому назад. Мне писали, что первая статья печатается в майской книжке, но выйдет ли эта последняя в свет, – неизвестно. – Долго ли останусь в Берне, не знаю, но осенью непременно уеду в Париж или в Лондон. – Насчет книги Генри Георга – поступите, как желаете или как найдете нужным.

Преданный Вам

Н. Зибер

* * *

28 дек.

Письмо Ваше, многоуважаемый г. Аксельрод, я получил и книгу Георга отдал подателю для пересылки Вам. Ковалевского я получил своевременно. Не у Вас ли

моя Zur Kritik К. Маркса? Печатание моей работы по неизвестной мне причине замедляется. Все было шло хорошо, скоро нашел издателя, но вот уже два месяца как ни слуху, ни духу, ни даже ответа на мои запросы. На днях, впрочем, надеюсь разрешить это чисто российское недоразумение и, в случае напечатания, пришлю Вам экземпляр.

Преданный Вам

Н. Зибер

Н. И. Зибер – А. И. Чупрову, 1882, 1883, 1885[368]

Доверенность

Милостивый Государь

Александр Иванович!

Желая передать принадлежащия мне в качестве автора сочинения «Очерки первобытной экономической культуры» права на первое издание и повсеместную продажу такового господину Солдатенкову на условиях, какия Вы признаете наиболее соответствующими моим интересам, сим уполномочиваю Вас по означенному предмету заключить договор с господином Солдатенковым и совершить его установленным порядком, при чем можете включить в договор и условие о неустойке и сделать разсчёт с господином Солдатенковым, получать от него деньги для доставления мне и вообще совершать все действия для окончания настоящаго моего поручения, по Вашему усмотрению. Во всем вышеописанном я Вам верю, и что Вы по сему учините, впредь спорить и прекословить не буду.

Бывший доцент Университета Св. Владимира

Николай Зибер (подпись)

* * *

Г. Берн

1882 г. 11 марта

27 февраля

Сия доверенность принадлежит профессору Московского Университета Александру Ивановичу Чупрову

№ 83. Пошлина 4 фр. —

Явлена в Императорской

Миссии в Швейцарии для Удостоверения подписи бывшего доцента Университета Св. Владимира

Николая Зибера. Берн 27 февраля 1882 г.

11 марта

Старший секретарь [подпись, К. Зыбина,

печать Росс. Импер. миссии в Швейцарии]

* * *

Москва 12 марта 1882 года

Милостивый Государь

Козьма Терентьевич!

В силу доверенности, полученной мною от бывшаго доцента Университета Св. Владимира Николая Ивановича Зибера, и на основании словеснаго с Вами соглашения, я имею честь передать Вам право литературной собственности на первое издание написанного г. Зибером сочинения «Очерки первобытной экономической культуры» на следующих условиях: 1. Сочинение печатается Вами в количестве 1200 экземпляров, причем выбор шрифта и бумаги, равно как назначение / продажной цены предоставляется вполне на Ваше усмотрение. 2. Наблюдение за печатанием и корректурами, равно как сношения с автором по этим предметам возлагается на мою обязанность. 3. Напечатанные экземпляры сочинения остаются в полном Вашем распоряжении; от Вас зависит назначение порядка их продажи и распространения. 4. В вознаграждение автора Вы благоволите, по отпечатании каждых пяти листов, выдавать мне, для пересылки г. Зиберу по семидесяти пяти рублей за печатный лист.

С совершенным почтением и искреннею преданностью имею честь быть Вашим покорным слугою А. Чупров, Профессор Московского Университета

… Верно Коммерции Советник

Козьма Солдатенков

14 марта 1882 г.

* * *

Bern[369]

Inkerngasse, 8

5 февраля 1883

24 января

Дорогой Александр Иванович!

Простите великодушно, что беспокою Вас частыми просьбами, зная в то же время, что у Вас нет ни минуты свободной. В настоящую минуту моя просьба к Вам состоит в том, чтобы Вы были так добры, уведомили меня, почему уже почти целый месяц прекратилась высылка корректур. И как нарочно до Нов. года присылали буквально в неделю раз, а тут вдруг почему-то ни разу. Вообще тяжко вести дела с нашими типографиями, журналами и т. под., которые отрицают за автором всякие человеческие права. Вот, напр., мой Рикардо печатался три года, год после того без всякой надобности лежал готовый, а теперь я от чужих людей узнаю, что он уже месяца три, как вышел в свет. После этого пишу Антоновичу, чтобы он прислал ко мне несколько экземпляров и сообщил мне, какой контроль находится в моих руках, чтобы следить за продажею книги. Получил ответ без всякаго содержания, кроме обещания выслать несколько экземпляров, исполнения которого я жду до сего дня. А между тем я несомненно имею право на десятка два экземпляров и давно уже жажду послать Вам, Янжулу, Каблукову, Михайловскому, Ковалевскому и другим, но решительно не имею способа сделать это, так как даже разговаривать с этими людьми все равно что бить горохом об стену, а не то что добиться от них исполнения какой-нибудь элементарной обязанности всякого порядочного человека. Словно какое-то полное разложение всяких нравственных понятий. Быть может, Вы, дорогой Александр Иванович, сами возьмете на себя труд потребовать моим именем известное число экземпляров и распределите их между собою. Знаю, что это не особенная любезность с моей стороны, но я совершенно беспомощен со всеми ими и даже, представьте, не знаю до сих, в каком книжном магазине находится склад сочинений Рикардо! То же самое и с журналами, куда посылаешь статью, и месяца через три получаешь известие, что, к крайнему сожалению, она напечатана быть не может, потому ли, что слишком специальна, или потому, что уже есть такая же статья другого автора. Потом начинается печальнейшее путешествие статьи из журнала в журнал, причем в каждом она рассматривается два-три месяца, и ни один из 22 редакторов не утомит себя вопросом: да что же в это время автор изволит кушать? Кажется, не было б характера и уверенности в собственных силах, так никогда бы не взялся за перо. Только и помогает что юмор, представляющий в комическом виде суждения людей весьма мало смыслящих в деле и в то же время имеющих силу судить и вершать дела. Поистине, положение у нас писателя, не лишенного известности и кое-каких знаний и способностей, хуже положения всякаго подельщика, который все-таки знает вперед, когда получит свою заработную плату. Такого жалкого невнимания к интересам сотрудников, такого полнейшего равнодушия к их судьбе, такого истребления их способностей, как в настоящее время господствует в русской литературе, нельзя представить себе даже и во сне. И еще смеют жаловаться на пустоту литературы, не доставляя литератору человеческого существования. Прости, дорогой Александр Иванович, что высказываю Вам столько жалоб, которые, быть может, Вам вовсе не интересны, но уже очень накипело на душе. – Переходя еще раз к корректурам, замечу, что дальнейшее откладывание их высылки тем скучнее, что теперь уже остались самые пустяки, – вероятно, не более каких-нибудь пяти-шести корректур.

Шлем Вам и Ольге Егоровне

искренний привет.

Ваш Н. Зибер

* * *

Ялта

28 февраля 1885

12 марта

четверг

Дорогой и милый Александр Иванович

Спешу Вас уведомить, что я еще с осени живу в Ялте у моих родных. Здоровье мое, сильно расстроенное, теперь восстановляется под влиянием благодатного климата южного края понемногу каждый день. Ближайшие причины этого моего нынешнего состояния состоят в непрерывном пользовании совершенно чистым воздухом, к которому я особенно прибегаю во время моих многочисленных прогулок и движений по всей ялтинской долине вокруг целого громадного села Графа Мордвинова. Затем хорошая пища и все, что требуется для собственной гигиены, соблюдаемой мною неуклонно. Так, я раз в неделю купаюсь в пенной ванне из морской воды. Потом упражняюсь в гимнастических движениях несколько раз в месяц.

Меня сильно обеспокоила ваша болезнь «писчего спазма», но должны же быть против нее какие-нибудь медицинские средства?

Посылаю Вам мой и всех моих родных теплый и искренний привет Вашей семье, а также дорогому Ивану Ивановичу Янжулу с его семьею. Искренно преданный Вам Николай Зибер

Н. И. Зибер – И. И. Янжулу, 1873–1885[370]

Берн, Innkerngasse 168

1 февраля 1882

Дорогой Иван Иванович!

Книжку Вашу я получил и приношу Вам за нее искреннюю благодарность. Прочел я ее с большим удовольствием и нашел весьма интересной. Особенно понравились главы II и VI, т. е. <…> и выводы из политики свободной торговли. <…> вообще книга первый и хороший вклад в историю экономических учений. Я, со своей стороны, менее счастлив. Моя книга до сих пор не удостоилась просмотра и решения г. Билибина (вот уже почти четыре месяца), так что, не будучи в состоянии ждать долго, я просил сестру жены взять ее обратно и хочу напечатать хоть отрывками в каком-нибудь журнале. Вообще в мою литературную деятельность пришла какая-то черная полоса, / никто ничего не хочет печатать. Стасюлевич не напечатал двух статей и второй статьи об «Альменде» в «Вестнике Евр.»[371]. «Слово» погибло с двумя статьями, Муромцев не печатает до сих пор статьи …, плохо. И что сего хуже, это то, что никто не отвечает на письма, словно умерли все. Послал, напр., Муромцеву статью об «Ирландском вопросе» уже более трех недель, но ответа до сих не имею. Извините, что наскучиваю Вам всеми этими подробностями, но что у кого болит, тот о том и говорит.

Что поделывает Ваш сын и где он в настоящее время? Я писал ему на днях в Лондон, но ответа не получил…

Получили ли Вы, Иван Иванович, то письмо, которое я Вам писал в «Hotel English»… вскоре после Вашего отъезда. Должно быть, нет.

Домашние мои новости также плохи: зять умирает, сестра, ухаживающая за ним, также смотрит в гроб, другая сестра тоже больна. Но что и жалить, коли / нечем помочь.

Надя просит передать свой искренний привет Екатерине Николаевне, к которому и присоединяю свой.

Глубоко преданный Вам

Н. Зибер

* * *

Bern

Inkerngasse, 168

21/9 февраля 1882

Отвечаю сразу на оба Ваши письма, дорогой Иван Иванович. Прежде всего позвольте поблагодарить Вас за дружбу и любезность, с какою Вы хлопочете о моих скучных делах. Неприятно беспокоить людей, да что поделаешь с гг. редакторами, которые, не видя Вас лично, забывают о самом Вашем существовании и даже не всегда удостаивают ответа на письмо. Предложение Юрьева я с удовольствием приму, если только окажусь ему угоден. В «Земстве» тоже постараюсь принять участие, как только вырвусь из проклятого Берна куда-нибудь на свет Божий и снова буду иметь под руками живую литературу. Свою работу я до сих не могу получить от Антоновича, вот уже полгода, как они ее все рассматривают. Я уже решил напечатать ее в журнале, в каком только не знаю, но в скором времени прибегну к хода / тайствам.

Мои домашние дела вот в каком положении: зять мой уже месяц, как умер, причем стали уже опасаться и за здоровье ухаживающей за ним жены, и моей сестры, которая сама была уже чуть ли не при смерти. Теперь, к счастью, ей лучше, только тоскует ужасно, бедная. И здоровый был человек, в свое время подковы ломал и четверку лошадей за гриву останавливал, а вот приключилась какая-то саркома и не справился. Что ни делали, ничто не помогало, страдал ужасно и заставлял других страдать.

Счастливый Ковалевский, вот кому я от души завидую, что может делать что хочет. Совершенно согласен с заключением Вашей книги, что без английского капитала не было бы и английской науки, и Британского музея. Только дело-то, мне кажется, не в самом капитале, а в том, что именно из него делают, а что рассмотрение этого вопроса… окажется, что науке достаются одни только крохи процесса накопления.

Ну, до свиданья, от Нади и от меня привет Екатерине Николаевне.

Ваш Н. Зибер

P. S. Вильсон было отозвался на мое письмо и снова пригласил меня переводить на английский, но теперь что-то уже с неделю молчит.

* * *

Bern

Inkerngasse, 168

25/13 февраля 1882

Дорогой Иван Иванович,

Извините великодушно, что повадился беспокоить Вас своими письмами. Но видите, в чем дело. У Антоновича родилась мысль: нельзя ли мою работу «Экономия и право первобытного общества» напечатать в «Приложении» к журналу «Русская мысль» Юрьева? Он взялся сам похлопотать об этом чрез Головачева, но я опасаюсь, что это опять затянется, а мне дольше ждать нельзя, нужно что-нибудь делать с работой. Если бы поэтому Юрьев выразил согласие вступить в переговоры о напечатании сей работы, то я мог бы ее доста / вить в самом скором времени, частью из Петербурга, частью отсюда, где в настоящее время находятся три главы для дополнения их новым материалом. Только одно было бы важно, чтобы Юрьев не задерживал меня своим решением, а то книга уже лежит два года без движения, и если пролежит еще столько же, то ни к чему не будет годна. Так вот в чем состоит моя просьба к Вам, дорогой Иван Иванович, спросить у Юрьева, имеются ли шансы на это. Я бы написал ему лично, но, во-первых, у нас, как известно, ничего не достигнешь личною перепискою, а во-вторых, не знаю его адреса, потому что во всем Берне нет ни одного экземпляра «Русской мысли».

Еще один вопрос насчет «Устоев». Что это будет за журнал, т. е. в каком приблизительно направлении? Антонович хотел справиться, напечатают ли они мои две статьи, оставшиеся в наследство от «Слова», так хотелось бы / знать, с кем будешь иметь дело.

Относительно соответственного сюжета моей работы с программою «Русской мысли» могу сказать, что трудно подобрать более подходящую тему. На днях выходит в свет мой Рикардо. Простите, что все пишу о себе и о своих делах, – что у кого болит, тот о том и говорит.

Прошу передать от нас обоих приветы Екатерине Николаевне, а от жены моей и Вам.

Ну, до свидания, Ваш Н. Зиберъ

* * *

Bern

Inkerngasse, 168

6 марта 1882

Опять отвечаю сразу на оба Ваши письма, дорогой Иван Иванович, – вчера получил одно, сегодня другое. Печально, что причиняю Вам столько хлопот, да что поделаешь… Разумеется, это было бы хорошо, если бы Солдатенков согласился издать мою книгу. Только устроится ли это? Сказать правду, мне что-то не верится нынче ни во что, слишком «укатали сивку крутые горки». Относительно же 5-й книжки «Слова» и того, что в ней была помещена моя статья, и особенно того, что мне за нее было заплачено, я положительно слышу в первый раз в жизни. Должно быть, какой-нибудь мазурик взял деньги да положил себе в карман, как это несколько раз случалось еще в «Слове». Конечно, я не имею претензии получать деньги за не вышедшие в свет статьи, но не дурно ли навести справку о том, кому пригодились эти деньги, если точно они были мне назначены. – Не возьмется ли Юрьев поместить у себя тоже несколько глав моей книги по собственному его выбору, все равно, устроится ли или нет / дело с Солдатёнковым. Относительно названия предоставляю свободный выбор и даже, кажется, так будет более подходить к содержанию, как Вы пишете, – «Очерки экономической культуры у первобытных народов» – или еще проще: «Очерки первобытной экономической культуры». Вот только и корректирую, чтобы не вышло затруднений. Корректуру Рикардо делал я сам и, кажется, не задерживал этим издания.

Иван Иванович, если увидите случайно Гольцева, то будьте добры напомните ему его обещание выслать мне в «скором времени» сколько-нибудь денег, так как сие скорое время уже прошло. Не могу … о деньгах, но что Вы поделаете с россиянами-редакторами, которые берут у Вас статьи и полтора года их не печатают. По-моему, лучше бросать их в воду или оклеивать ими окна. Пока у нас не будет заведено элементарной честности в обращении с сотрудниками, до тех пор не дождаться нам порядочной литературы.

Ну, до свидания, приветы от нас обоих Екатерине Николаевне.

Ваш Н. Зибер

* * *

Берн

18 11/III 82

Всего два часа, как получил Ваше последнее письмо, дорогой Иван Иванович, и уже добыл себе свидетельство на доверенности, каковую при сем и посылаю. Кроме того, отдельно посылаю под бандеролью последние три главы своей работы, исправленные и дополненные новым материалом. Относительно остальных глав сейчас же пишу Екатерине Олимповне, чтобы взяла их у Антоновича и выслала бы под бандеролью на Ваше имя. Можно бы и прямо самого Антоновича попросить, но в жизни бывает прямая линия не самая короткая.

Ну спасибо Вам, большое спасибо с Александром Ивановичем, что устроили сие предприятие. Теперь мне начинает уже вериться, что / моя двухлетняя работа увидит хоть кусочек света. Боюсь только, что причинил Вам немалые расходы, каковые с удовольствием уплачу, если Вы только не будете по-всегдашнему в претензии. Кроме того, и возню взвалил на Вас чрезвычайную, да что уже тут поделаешь!

Теперь вот еще два-три мелкие вопросы: не будет ли слишком высока цена, если ее назначит сам издатель? Впрочем, это касается его больше, чем меня. Далее, нельзя ли выговорить несколько экземпляров для рассылки от автора, или как там делается вообще?

Мне немножко…, что я не просмотрю еще раз первые семь глав, хотя в них я тогда ничего бы не мог бы прибавить. Но в последние три я вставил много нового и многое в них переделал. Заглавие пусть будет: «Очерки первобытной экономической культуры» – это не только уступка Солдатёнкову, но и мне самому подобное заглавие кажется более скромным и потому более верным.

Корректурою боюсь Вас беспокоить даже последнею, но важно иметь хорошего корректора, без которого далеко не уедешь.

В прошлом письме я просил Вас, Иван Иванович, напомнить обо мне Гольцеву, но, каюсь, в тот же день получил от него деньги, т. е. от редакции Юр. Вестника, так что устыдился, что просил Вас об этом.

Ну, до свиданья, наш привет Вам обоим и Александру Ивановичу,

Еще раз искренне благодарящий Вас

Н. Зиберъ

* * *

Bern 1882 27 / III

Inkerngasse, 168

Только сейчас получил ваше письмо, дорогой Иван Иванович, и не скрою, что это меня очень обрадовало. Даже Надины первые слова были: «Это очень, очень мило с их стороны!», каковые я и взялся Вам немедленно передать, несмотря на сопротивление жены. Да, действительно очень мило с Вашей стороны, дорогие Иван Иванович и Александр Иванович, и только меня мучит совесть, что я причиняю Вам обоим столько хлопот и расходов. Теперь к делу. Насчет оглавления мы уже сообщили Катерине Олимповне, и она нам отвечала, что уже выслала Вам его по почте. Что касается до корректур, то, конечно, можно их выслать без подлинника, так как текст мне известен, а в случае ошибок в именах, я могу навести справки в своем материале. По части корректуры еще Ольга Владимировна предлагала свои услуги, но если это будет затруднительно в каком-либо отношении для типо / графии, то можно и не отсылать ей. Плату за корректуру при типографии, разумеется, следует вычесть из моего гонорара сразу или по частям. Корректуру я буду возвращать в самый день получения, как это я делал и с Антоновичем, и нового списывать ничего не буду, кроме самых мелких мелочей. Заключать формальные условия действительно не стоит, да и нет в нем необходимости, так как с каждой стороны участвует добрая воля. Насчет того, что будет до 35 листов, я сомневаюсь на следующем основании: я сделал осенью подробное сравнение числа букв, строк и страниц своей рукописи и нового издания Рикардо, и оказалось около 22 листов; к тому я мог прибавить максимум три листа, итого 25. Конечно, все зависит от шрифта, и Рикардо напечатают шрифтом довольно убористым. Но все же столь большая сумма меня просто пугает, я никогда не имел таких денег в своих руках. Просто «embarrass der richesses» и только! Часть денег, если можно, пусть Солдатенков пришлет этак через месяц. Думаю на днях поехать в Париж, но это задержит первую корректуру всего на один день, а оттуда я вышлю свой адрес в типографию. Ехать нужно неизбежно, потому что я тут сов / сем без дела, прочитал все книжки, какие есть в Берне, а толку не вижу.

Да, вот еще вопрос довольно щекотливый: пишет мне Михайловский, не соглашусь ли я напечатать одну или две главы своего сочинения в «Отеч. Записках», так сказать, в виде рекламы. Я отвечал, когда еще не знал хода дела, что постараюсь сделать это, если будет возможно. Я думаю теперь, что это будет неловко, не правда ли? Как Вы находите, напишите.

Иван Иванович, вы сделаете очень хорошо, если представите мне счет расходов, сделанных Вами и Александром Ивановичем по моему делу. Я ведь знаю, как эти дела делаются в Москве, при одних тамошних расстояниях.

Наш общий привет Вам, Екатерине Ивановне и Александру Ивановичу с супругою Ольгою Егоровною.

Весь Ваш Н. Зибер

* * *

Bern 1882 30/18 Mar

Inkerngasse, 168

Дорогой Иван Иванович!

Извините великодушно, что снова беспокою Вас своими приставаниями. Но дело в том, что скоро наступает вакационное время, Вы все, конечно, разъедетесь из Москвы и некому будет сказать словечко. Видите ли, нельзя ли бы устроить так, чтобы типография почаще высылала мне корректуры, нежели в настоящее время, чтобы дело печатания не слишком затянулось? Так, например, сегодня четыре недели, как я получил вторую и последнюю корректуру, а первую за три до того. Не спорю, что типография может иметь свои хорошие основания не слишком спешить. Но для меня вопрос чисто литературного свойства состоит в том, что постоянно выходят новые книги с содержанием, близким к моей, и, что еще хуже, с некоторыми мыслями, к которым я пришел самостоятельно. Поэтому, если печатание протянется слишком продолжительно, то всякий вправе будет мне сказать, что я не воспользовался важными источниками, и потом, что я говорю… вещи, уже высказанные другими. Таковы, напр., сочинения Вилькена, / которыми я таки успел отчасти воспользоваться при пересмотре последних трех глав, а также новое сочинение Поста «Bausteine dr Allgemeiner Becktowersenschaft», еще очень недавно вышедшее. Эти последние так и пропадут для меня, если только мне не будет дозволено прибавить несколько страниц мелким шрифтом. Как Вы думаете об этом? Нечего и говорить, что постарался бы сократить эти приложения до минимальной величины? Так вот в чем заключается вопрос.

Не знаю, что делается с Вильсоном? Месяца назад мы уже с ним переписывались и пересылались взаимными работами, но последней он мне не выслал и больше ничего не писал. Недели полторы назад я опять ему написал, но ответа до сих пор не получил. Уж не болен ли он или, может быть, выехал куда-нибудь из Лондона?

У нас теперь лучшее время года, и как мне вообще ни скучен Берн, но я уверен, что теперь даже Вы нашли бы его окрестности прекрасными: все вокруг блестит весною и цветет на все лады.

Ну, до свидания, жена и я шлем свой привет Екатерине Николаевне и Чупровым.

Весь Ваш Н. Зибер

* * *

Bern

Inkerngasse, 57

22/10 июля 1882

Дорогой Иван Иванович!

Позвольте Вас озадачить следующею просьбою. На днях я послал Полю… несколько экземпляров присланной мне Редакциею Юрид. Вестника его статьи и получил от него любезный ответ, в котором он мне ставит несколько вопросов. Во-первых, не знаю ли я сочинений на немецком и французском языках, в которых бы сообщались какие-либо сведения о молотьбе пшеницы, о… хлебе и, быть может, о приготовлении сообща напитков русскими крестьянами. Во Франции, в Германии и в других местах существовали… печь, мельница, давильня, первоначально общинные, впоследствии же сделавшиеся… le four, le moulin banal. Автор полагает, что эти учреждения должны были иметь какие-нибудь параллели и сходства и в России. Во-вторых, автор интересуется вопросом о даровом пастбище (vaine pâture), полагая, что в России, после эмансипации крестьян, последние стали иметь менее скота, так как / право вольной пастьбы было сокращено помещиком, крестьянину отдали наделы, но остальная земля помещика стала более строже его собственностью, а потому он имел право не пускать пасти на ней скот. Как отвечал ему на эти вопросы как умел, и как был в состоянии, при отсутствии почти всяких средств. Я сказал ему, что встречал в русской литературе неоднократно заметки насчет варки пива и т. под. Что же касается до вольного пастбища, то я заметил, что вследствие сохранения трехпольной системы земли помещиков и крестьян во многих случаях еще не разделены окончательно и потому право вольной пастьбы продолжает… Потому-то, мол, и нельзя решить окончательно вопрос, точно ли уменьшение крестьянского скота обязано уменьшением помещичьего пастбища. Я писал как сам понимаю… не переврал ли чего? Поэтому я обещал ему навести более точные справки об этих предметах, присовокупив, что в этом всегда будет много… Не можете ли, Иван Иванович, указать мне что-либо по этой части, или, может быть, о том знает Александр Иванович? Он пишет большие сочинения, и как-то неловко было бы нам, русским отка / зать ему в этих сведениях. Нет ли чего у Прибылова в «Истории кабаков в России»? Известно ли что-нибудь об общих мельницах, пекарнях, об общей молотьбе хотя бы? Помнится, отрывочные заметки обо всем об этом я встречал, но ничего… ценного. Не легко, конечно, удовлетворить… да лучше хоть как-нибудь ответить, чем никак.

Типограф мне прислала еще одну корректуру, но с тех пор вот уже больше месяца опять ничего не присылает. Говорит, есть другие срочные заказы, и их к сентябрю готовится все-таки окончить.

На днях моя жена едет в Россию месяца на два и будет, между прочим, в Москве и, конечно, у Вас и у Александра Ивановича. Я же поеду тоже недели на две куда-нибудь в горы. У нас все лето льют дожди, за все время было всего дней пять-шесть хороших, нельзя ни купаться, ни гулять, ничего.

Привет от нас обоих Вашей супруге и Чупровым.

Жму Вашу руку Ник. Зибер

* * *

Берн

Gesellschaftsstrasse, 8

17/5 июля 1884

Дорогой Иван Иванович,

В настоящую минуту я покорнейше просил бы Вас передать мое письмо Александру Ивановичу, которого настоящего московского адреса я не знаю. Из этого письма Вы, между прочим, узнаете, что я скоро собираюсь ехать в Москву для устройства своих литературных дел. Что касается этих дел, то они в последнее время пришли в такой упадок, из которого я начинаю терять надежду выбраться хоть когда-нибудь. Фактически говоря, что я ни напишу, ничего не печатается в журналах, а прежде печаталось все. Какие всему этому причины, трудно разъяснить, но еще труднее сохранить какое-то ни было спокойствие и довольство жизнью при подобных невозможных условиях, в каких я мало-помалу начинаю находиться.

До скорого свидания,

дорогой Иван Иванович,

и прошу Вас передать от нас с женою искренний привет и поклон Вашей жене

* * *

Ялта

28 сентября/11 октября 1884 г.

Дорогие и милые мои друзья Иван Иванович и Александр Иванович,

Я считаю своим обязательным долгом упомянуть о том, что, будучи в Москве, возвращаясь из Петербурга, я пробыл один день, и, несмотря на все мое горячее желание видеться, не мог его удовлетворить ввиду того, что нами овладело семейство Ольги Владимировны Соколовой и удержало против нашей воли нас у себя целый день.

До свидания, весь Ваш Н. Зибер

Ялта

12 октября 1884

Дорогой и милый Иван Иванович!

Я прочел в «Русских Ведомостях», что вышли в свет Ваши новые очерки и исследования. Сборник статей по вопросам народного хозяйства, политики и законодательства. Том I. Новый тип английского радикализма. – Возрождение Мальтузианства. – Британские интересы на Востоке и пр. и пр. Том II. Детский и женский фабричный труд в Англии и России. Кто отвечает за несчастия с рабочими. Конгресс английских рабочих союзов. Промышленная статистика и фабричное законодательство и пр. и пр. Не соблаговолите ли, голубчик Иван Иванович, прислать по прилагаемому ниже адресу, пожертвовав в мою пользу одним экземпляром Ваших новых исследований, которыми я интересуюсь весьма сильно.

Весь Ваш, целую Вас большое число раз,

Николай Зибер

P. S. Я в свою очередь пришлю Вам мое новое издание прежнего сочинения о Рикардо, как только оно выйдет из печати, его уже напечатано 27 листов, остается около 2 или 3 листов. В новом издании я сделал множество изменений и нововведений и озаботился в особенности о правильности стиля.

Примечания

1

Печатается по: Аллиссон Ф. (2016). Н. И. Зибер – влиятельный ученый-одиночка // Terra economicus. Т. 14. № 4. С. 84–91.

2

Все эти характеристики собраны Клейнбортом (1923, с. 20–21).

3

См., например, «Собственность и государство» Чичерина (1882–1883. Кн. II. Гл. VII. Законы мены).

4

Письма К. Маркса к Н. Ф. Даниельсону, 28 ноября 1878.

5

Письма К. Маркса к Н. Ф. Даниельсону, 28 марта 1873.

6

Об отношениях Маркса и Зибера см. подробнее: White (1996, p. 229–234); Eaton (1980, p. 103–105). О защите идей Маркса Зибером против Жуковского см.: White (1996, p. 235–244).

7

Зибер уже противопоставлял Чичерина и Родбертуса (Зибер, 1878).

8

Печатается по: Расков Д. Е. (2018). Кем был Н. И. Зибер? Контекст интеллектуальной биографии // Вопросы экономики. № 4. С. 111–128.

9

Различия в институционализации и функционировании политической экономии с конца XIX в. в США, Великобритании и Франции показывает социолог науки М. Фуркад (Fourcade, 2009).

10

Например, см: Об увольнении от службы при университете доцента Николая Зибера (Государственный архив г. Киева (далее – ГАК). Ф. 16, оп. 314, д. 163); Личное дело Н. И. Зибера (ГАК. Ф. 16, оп. 465, д. 4759). Среди прочего также указывается, что «в исходатайствовании заграничного паспорта г. Зиберу со стороны университета препятствий не имеется» (ГАК. Ф. 16, оп. 314, д. 163, л. 20).

11

Российский государственный исторический архив (далее – РГИА). Ф. 733, оп. 141, д. 158. Дело о командировании Зибера за границу с научной целью, 1871–1873 гг.

12

Там же. Л. 22–22 об.

13

Упоминается встреча с сестрами Шумовыми в Гейдельберге, «одна из которых впоследствии вышла замуж за моего приятеля Зибера» (Янжул, 1910, с. 89).

14

Подолинский – сын помещика, окончил физико-математический факультет Киевского университета, в 1871 г. уехал за границу, поддерживал издание «Вперед!».

15

Кулябко-Корецкий (1931, с. 59) рассказывает о поездке Зибера с Подолинским в Мюльгаузен в немецком Эльзасе, где на текстильной фабрике «Дольфюс» рабочим выделили дома. Зибер и Подолинский сошлись в том, что это лишь поставило рабочих в еще более зависимое положение.

16

Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. 1737, оп. 1, ед. хр. 80. Три письма Н. И. Зибера Р. Х. Идельсон, 22 ноября 1872 г., 3 марта 1873 г., 31 марта 1873 г.

17

Там же.

18

Достаточно полный список публикаций Зибера см. в: (Резуль, 1931).

19

Впоследствии большая часть этого материала была включена Зибером в издание 1885 г.

20

Киевский телеграф. 1874. 18 декабря.

21

Там же.

22

Архив Международного института социальной истории в Амстердаме (International Institute of Social History). Aksel’rod. 45a. Ziber. Письмо Н. И. Зибера П. Б. Аксельроду от 5 августа 1881 г. (https://search.socialhistory.org).

23

Там же.

24

Центральный Государственный архив г. Москвы (далее – ЦГА). Ф. 2244 (А. И. Чупров), оп. 1, д. 3070.

25

М. Е. Салтыков-Щедрин как редактор «Отечественных записок» старался даже новым авторам платить 200 руб. за печатный лист (Кривенко, 1891).

26

ЦГА г. Москвы. Ф. 2244 (А. И. Чупров), оп. 1, д. 1551. Письмо Н. И. Зибера А. И. Чупрову от 24 января 1883 г.

27

Ф. Волков (1847–1918) – этнограф и археолог, в 1879 г. вынужденно покинул Россию и до 1905 г. жил и публиковался во Франции.

28

ГАРФ, «Справка на Зибера». Ф. 109, оп. 230, ед. хр. 1741, л. 1–3. Похожие лаконичные фразы о Зибере как «видном деятеле социально-революционной партии» повторены и в деле государственной полиции (ГАРФ. Ф. 102, д. 3, оп. 1881, ед. хр. 753), дело прекращено после того, как майор Дебил арестовал А. М. Смирнова.

29

Свод указаний, данных некоторыми из арестованных по делам о государственных преступлениях (май 1880) // Былое. 1907. № 6. С. 118–152.

30

Былое, 1907. № 6. С. 159.

31

РНБ, Отдел рукописей. Ф. 1000, оп. II, ед. хр. 996., л. 15.

32

Печатается по: Погребняк А. А. (2020). Исключение и правило. Политэкономические аргументы Н. И. Зибера против маржинализма до его триумфа // Terra Economicus. 18 (3). С. 108–124.

33

Этот уровень, вслед за Джорджо Агамбеном, может быть определен с помощью термина сигнатура: так называется эффект смещения и переноса понятий и знаков из одной сферы в другую (например, из сакральной в светскую), при которых не происходит их семантического переосмысления (см.: Агамбен, 2018, с. 19). Так, «редкость» в качестве экономического понятия, на котором строится концепция стоимости субъективной школы, самими экономистами обыкновенно рассматривается как естественное свойство хозяйственных благ, как некий факт природы. Но с точки зрения герменевтики редкость может быть рассмотрена в качестве «сигнатуры» в том смысле, что она отсылает к христианской политико-теологической парадигме экономики как доктрины личного спасения с акцентом на том, что в «предприятии» спасения значение имеет каждый момент как, возможно, последний («Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное» (Мф., 4:17)) – иными словами, «запас времени» имеет ограниченный характер. Дело, конечно, не в том, что редкости нет в природе вещей, но в том, что природные свойства культурно опосредованы, всегда уже определенным образом истолкованы, благодаря чему только и становится возможной универсализация того или иного представления.

34

С марксистской точки зрения идеология – не всего лишь видимость, которую нужно просто отбросить, но конститутивный момент самой реальности, ее форма. «…Нужно с предельным вниманием, – предупреждает нас сегодня С. Жижек, – относиться к разрыву, который отделяет Маркса от Рикардо и его левых последователей, которые уже совершили переход от видимости к сущности, то есть от зачарованности областью обмена к пространству производства как его тайному ядру; Маркс же движется в обратном направлении, назад к тайне самой формы. Основная ловушка состоит не в ослеплении формой, а в сведении формы к „просто форме“, то есть упущении того, что тайная сущность НУЖДАЕТСЯ в этой форме, что существенна сама форма» (Жижек, 2008, с. 417–418). Зиберу неоднократно ставили в упрек то, что он недооценивает различие концепций стоимости Рикардо и Маркса (Резуль, 1931, с. 167–174), видит между ними скорее переход, нежели наличие разрыва. Возможно, именно поэтому Зибер не столь отчетливо акцентирует тот момент (безусловно, осознавая его!), что труд в качестве «субстанции стоимости» всегда уже опосредован «формой проявления» в качестве того существенного отношения, которое характерно именно для капиталистического способа производства.

35

А. В. Ахутин в своей переписке с переводчиком и комментатором К. Шмитта А. Ф. Филипповым выражает это в форме тезиса о том, что если в логике обратимость импликации запрещается, то в политике этому ничто не мешает: «Если чрезвычайная ситуация всеобщей мобилизации для защиты бытия политического индивида (государство, народ) или конституционного строя (от внутренних врагов) требует экстраординарных полномочий Суверена, например ЧК, то эти полномочия очень удобны, чтобы сохранить свое сверхзаконное положение в частных (корпоративных) интересах, создавая или выдумывая чрезвычайное положение, врагов вне и внутри и т. д.» (Ахутин, Филиппов, 2013, с. 35).

36

Как отметил Г. Лукач, теория предельной полезности вовсе не преодолевает абстрактно-формалистический анализ, характерный для классической школы (но не для Маркса!), противопоставляя ему примат субъективного фактора, поскольку конкретная материя хозяйственной жизни все равно остается за границей метода, используемого в этой теории: «Акт обмена в его формальной всеобщности, который как раз и остается фундаментальным фактом для „теории предельной полезности“, также ликвидирует потребительную стоимость как потребительную стоимость, также создает то отношение абстрактного равенства конкретно не равных, даже несравнимых материй, откуда возникает указанная граница. Таким образом, субъект обмена столь же абстрактен, формален и овеществлен, как его объект»; эта формальная абстракция как первый и конечный пункт анализа, заключает Лукач, «исподволь превращает политическую экономию в замкнутую частичную систему, которая, с одной стороны, не способна ни объяснить свой субстрат, ни, исходя из него, найти путь к познанию тотальности общества, а с другой – рассматривает поэтому эту материю как неизменную, вечную „данность“» (Лукач, 2008, с. 267).

В дополнение к этому рассуждению Лукача здесь следует напомнить, что чисто формальным (идеальным) абстракциям соответствуют абстракции реальные: категория абстрактного труда прежде всего обнаруживает себя в реальности капиталистической экономики и лишь затем входит в объяснительный аппарат политической экономии. Поэтому нельзя не увидеть, что индивидуальное предпочтение той или иной «конкретной» потребительной стоимости точно так же обусловлено действующими моделями потребительского спроса, как «выбор» рода нашей деятельности – потребностями производства. Функция этих моделей – выделить в жизненной активности людей «чистую энергию потребления» и обеспечить ее эффективное задействование, без чего произведенный товар не способен совершить свое salto mortale (превращение в деньги). Очевидно также, что следует различать «потребление вообще» как чисто теоретическое обобщение от потребления как формы всеобщей практики в конкретно-исторических условиях «позднего капитализма». Так, Ж. Бодрийяр в «Обществе потребления» выделил четыре стадии генезиса современной экономической модели – если на первых трех происходит выделение таких реальных абстракций, как техническая система, капитал и рабочая сила (они абстрагированы, соответственно, от традиционного орудия, богатства и конкретного труда), то на четвертой создается «система потребностей, спрос», которые «производятся как элемент системы, а не как отношение индивида к объекту потребления (точно так же рабочая сила не имеет больше ничего общего с отношением рабочего к продукту его труда, а меновая стоимость не имеет больше ничего общего с конкретным и личным обменом, и товар – с реальными благами и т. д.)» (Бодрийяр, 2006, с. 104).

37

Ф. Руда продемонстрировал нам, что производство и воспроизводство пролетариата капиталистической системой представляет собой наиболее чистый пример производства «голой жизни», поскольку «рабочий индивид становится в итоге странным (животным-)дивидом, разделенным животным, хрупким конгломератом своих партикулязированных телесных функций. Рабочий представляется так, словно бы он был то желудком, то пенисом, то глоткой и т. д.» (Руда, 2019, с. 98).

38

На самом деле, как показали Ж. Делёз и Ф. Гваттари, понятие покупательной способности (силы) денег в современных условиях глубоко иронично, поскольку в реальности это лишь производная от платежной функции, то есть схем финансирования – следовательно, скорее неспособность, чем способность (слабость, а не сила) (Делёз, Гваттари, 2007, с. 361–364).

39

Так, Бодрийяр называет принцип, встроенный в саму модель потребления, или, если точнее, в потребление как в модель: потребитель стремится реализовать свою «уникальность» на основе тех дифференций, пролиферация которых запрограммирована в самой системе.

40

Нельзя не согласиться с тем, что сегодня «на примере образования мы можем наблюдать не просто очередной институциональный кризис, а кризис институционализации как принципа регулирования человеческой деятельности – по крайней мере, тех ее сфер, которые связаны с воспроизводством и развитием сущностных человеческих сил – жажды созидания, творчества, социально значимой активности» (Очкина, 2018, с. 126). Но тогда под вопросом оказывается и сам принцип суверенитета, на основе которого, как пишет автор, университет традиционно существовал как автономная корпорация, способная «предоставлять определенную свободу своим членам, контролируя и сдерживая их субъективизм системой коллективных оценок индивидуальной работы и этическими критериями, совместно вырабатываемыми внутри процесса» (там же, с. 111) – в той мере, в которой этот принцип сегодня трудно отделить от чрезвычайного положения как условия возможности его применимости.

41

О том, что перманентная проблематизация традиционных форм суверенной власти в современном мире означает не упразднение или хотя бы ослабление самого принципа суверенитета, но лишь перемещение его на другой уровень системы, говорит также Й. Фогль: «Капитализм финансовых рынков – это не экономическая система, а скорее формация глобального управления (governance), создающая собственные правила, законы и институты, отделяющаяся от территорий и национальных государств, преобразующая геополитический порядок в геоэкономический, обустраивающая центры накопления и зоны эксплуатации и вырабатывающая иммунитет против становящихся все более неуместными народных суверенитетов. Это новые линии конфликта и, следовательно, точки притяжения теории» (Фогль, 2019, с. 20–21). В свою очередь М. Хардт и А. Негри указывают, что формирование глобального суверенитета («Империи») опирается на механизмы полицейского управления в условиях перманентного чрезвычайного положения: «Даже наиболее сильные национальные государства не могут далее признаваться в качестве верховной и суверенной власти ни вне, ни даже в рамках собственных границ. Но тем не менее ослабление суверенитета национальных государств вовсе не означает, что суверенитет как таковой приходит в упадок» (Хардт, Негри, 2004, с. 11). И далее: «Функция чрезвычайного положения здесь очень важна. Чтобы контролировать подобную исключительно неустойчивую ситуацию, необходимо предоставить вмешивающейся инстанции власти: во-первых, возможность определять – всякий раз исключительным (чрезвычайным) образом – необходимость вмешательства; и, во-вторых, возможность приводить в движение силы и инструменты, применяемые различным способом ко множеству разнообразных кризисных ситуаций. Таким образом, здесь ради чрезвычайного характера вмешательства рождается форма права, в действительности являющаяся правом полиции. Формирование нового права вписывается в использование превентивных мер, репрессивных действий и силы убеждения, направленных на восстановление социального равновесия: все это характерно для деятельности полиции» (Хардт, Негри, 2004, с. 30–31).

42

Как показал в своей последней книге Андре Горц, современная экономика строится на постоянных инновационных метаморфозах продукта, цель которых – предотвратить угрозу изобилия с помощью изобретения новых форм дефицита; на эту экспансию экономики, считает Горц, необходимо ответить новым пониманием экологии не просто как охраны природы, но как «сопротивления частному присвоению и разрушению того общественного достояния, которое представляет собой мир жизненного обихода как таковой» (Горц, 2010, с. 112).

43

Здесь уместно еще раз провести параллель с эпохой барокко – эпохой, когда возникает политическая теория суверенитета и зарождается политическая экономия. Эстетика этой эпохи является своеобразным ключом к пониманию всего комплекса начинающихся процессов – здесь вслед за Жаном Бодрийяром нужно вспомнить о начавшемся активном применении лепнины, которая «позволяет свести невероятное смешение материалов к одной-единственной новой субстанции, своего рода всеобщему эквиваленту всех остальных, и она прекрасно подходит для создания всевозможных театральных чар, так что она сама является представительной субстанцией, зеркальным отражением всех остальных» (Бодрийяр, 2000, с. 116). Подобно тому как в экономике снимается запрет на ростовщичество, в искусстве перестает осуждаться обольщение, зачарованность; субстанция – как эстетическая, так и экономическая – теперь существует исключительно как производство эффектов.

44

Как показал Агамбен (Агамбен 2011, 2, с. 84–100), шмиттовская концепция суверенной власти возникала в процессе неявной полемики с В. Беньямином, который противопоставил определению суверена как того, кто способен принимать решение о чрезвычайном положении, фигуру барочного суверена как ни на какое решение не способного. Соответственно, чрезвычайное положение из чуда, с которым его сравнивал К. Шмитт в своей «Политической теологии», становится катастрофой – то есть в политическом плане революцией, а не реставрацией. Модель «экономического человека», принятая в «основном направлении» экономической науки, таким образом, это не только теоретическое допущение, но и политический проект, вменяющий каждому из нас «чудотворную» способность генерировать «чрезвычайные положения» как производные от собственных «рациональных решений», благодаря чему воспроизводство рыночных отношений происходит не только вопреки, но и благодаря всем «катастрофическим» сценариям радикальных преобразований.

45

Подробнее о концепции фетишизма у Маркса и Зибера см.: (Smith, 2001).

46

В качестве «кабинетного экономиста-антрополога» его можно считать предтечей М. Мосса (Расков, 2016).

47

Печатается по: Романович-Славатинский А. В. (1903). Голос старого профессора по поводу университетских вопросов. Вып. II. Киев.

48

Печатается по: Овсянико-Куликовский Д. Н. (1923). Воспоминания. Пг.: Время. С. 144–149 (РНБ. Ф. 1000, оп. II, ед. хр. 996, л. 12–18).

49

Печатается по: Клейнборт Л. М. (1923). Николай Иванович Зибер. Пг.: Колос. С. 11–27.

50

Н. И. Зибер и А. Е. Назимов. (1902). Русские ведомости. № 320.

51

Н. И. Зибер и А. Е. Назимов. Русские ведомости. 1902. № 320.

52

О личных сношениях Зибера с Марксом см.: «Письма Маркса и Энгельса к Николаю-ону». «В прошлом месяце у нас было несколько русских посетителей, – писал Маркс в 1881 г., – между прочим, профессор Зибер, поселившийся последнее время в Цюрихе».

53

Михайловский Н. К. Собрание сочинений. Т. VII.

54

Там же. Т. X.

55

Михайловский Н. К. Собрание сочинений. Т. VII.

56

Овсянико-Куликовский Д. Н. (1923). Воспоминания. Пг.

57

См. статью «Зибер-Шумова». Новый Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона.

58

Пер. с укр. с сокращениями по: Ткаченко Микола (1928). М. I. Зiбер у Киïвi // Ювiлейний збiрник на пошаду академика Михайла Сергiевича Грушевського. Киïв: Украiнська академiя наук. C. 349–358.

59

Зибер Н. И. (1900–1901). Собрание сочинений: в 2 т. Т. I. Вопросы землевладения и промышленности. Т. II. Право и политическая экономия. СПб.: Издатель.

60

Рябинин-Скляревський А. А. (1927). З революційного українського руху 1870-х pp. // Зa сто літ. Матерiали з громадського i лiтературного життя Украïны. Кн. 1. Kиïв: Держ. вид-во Украïны. С. 162.

61

Отец Н. И. Зибера работал сотрудником в «Таврическихъ губернскихъ вѣдомостяхъ», неизвестно на постоянной ли основе. В № 17 по 1850 г. за подписью «химикъ Иванъ Зиберъ Судакъ 3 апрѣля 1850 г.» помещена статья «Новое средство для истребления насѣкомыхъ на виноградныхъ лозахъ». За это указание искренне благодарю М. Е. Слабченко.

62

Его курс статистики был опубликован в 1865 г. (2-е изд. – 1876 г.). «Основания полит. экономии» в 1870 г.

63

«Кіевлянинъ». 1871. № 137. Т. 19. XI.

64

Голос старого профессора. Вып. 2. Киев, 1903.

65

Зибер Н. И. (1923). Очерки первобытной экономической культуры / пред. проф. М. Слабченка. Одесса: Государственное издательство Украины. С. VIII; Клейнборт Л. М. (1923). Николай Иванович Зибер. Пг.: Колос. С. 12–13.

66

Л. Клейнборт поясняет, что отношение к крестьянскому вопросу изменилось со смертью генерал-губернатора Безака (Там же, c. 13).

67

Ленин Н. (1925). Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов? (Ответ на статьи «Русского богатства» против марксистов). Л.: Прибой (Ленинская библиотечка. Вып. 13). Примечания. С. 219; Невский В. И. (1926). История РКП (б). Краткий очерк. Л.: Прибой. С. 81.

68

Драгоманов М. (1917). Автобіографія. Киïв. С. 211.

69

Грушевський М. (1922). Мих. Драгоманов і женевський соціялістичний гурток. Wien. С 14–15.

70

Напомним, что «Капитал» Маркса перевели на русский язык в 1872 г., Зиберу же он был знаком с 1870 г.

71

Голос стар. проф. Вып. II.

72

«Кіевлянинъ». 1871. № 137.

73

Рец. проф. Цехановецкого в «Унив. изв.», дек. 1871. Киев.

74

Послесловие ко 2-му изд. I тома «Капитала» Маркса (М., 1909. С. XXV).

75

Грушевський М. (1922). Мих. Драгоманов і жен. соц. гурток. Wien. С. 13.

76

Отчетъ о пребываніи за границей Николая Зибера // Унив. изв. 1873. № 8. С. 8, 17–21.

77

Там же. С. 23, 26–29.

78

Там же. С. 32–38.

79

Там же. С. 38.

80

Клейнборт Л. Указ. соч. С. 15.

81

Грушевський M. Указ. соч. С. 14.

82

Драгоманов М. (1917). Автобіографія. Киïв. С. 26–27; Заславский Д. (1924). М. П. Драгоманов. Киïв. C. 50–55.

83

Грушевський М. Указ. соч. С. 14.

84

М. Слабченко связывает с этим пребывание Зибера в Гейдельберге («Предисловие» к «Очеркам первобытн. эконом. культуры» Н. Зибера. С. VIII).

85

Владимирскій-Будановъ (1884). 50-лѣтіе Кіевскаго у-та. Киïв.

86

Драгоманов М. Автобіографія. С. 29; Заславский Д. С. 60.

87

Грушевський М. (1873). Унив. изв. № 8. С. 15.

88

Шамрай С. (1926). Київський одноденний перепис 1874 р. / Київ та його око лиця (збiрн.). Киïв. С. 357–359); Русов А. (1909). Краткій очеркъ развитія русской оцѣночной статистики. Кіевъ. С. 22.

89

Заславский Д. М. Драгоманов, ст. 61. Мысль проф. М. Слабченко о том, что Зибер вместе «с несколькими своими единомышленниками» основал эту газету, нужно отбросить, поскольку «Киевский телеграф» существовал уже в 1860 г. (под ред. Н. Чернышева и А. фон Юнка). (Предисловие к «Очеркам перв. экон. культ.» Н. Зибера. С. IX).

90

«Кіевлянинъ». 1875. № 29.

91

«Кіевлянинъ». 1875. № 35.

92

«Автобіографія». С. 25.

93

Слабченко М. Предисловие к «Очеркам». С. VIII–IX.

94

Протокол. С. 16.

95

«Кіевлянинъ». 1874. № 21.

96

Протокол от 3/Х–1875 г.

97

В тоне и характеристиках статьи Зибера проявляется большой полемический задор автора: «Брошюрка этого господина отличается от дельного возражения г. Новицкаго так же, как мишура от золота, и если мы решаемся отвечать на нее, то лишь из желания доказать Юго-Западному отделу Географического общества, что в другой раз ему следует стараться избавить себя от услуг подобных субъектов и получше помнить басню „Пустынник и медведь“». Такой защите автор посвящает свои строки.

98

Про Киевскую перепись 2 марта 1874 г. есть статья С. Шамрая (Зб. «Київ та його околиця». Киïв, 1926. С. 252–284), в которой автор собрал немало мелких сведений по проведению самой переписи и обратил также внимание на отдельные эпизоды переписи, но, к сожалению, в статье не использована вся литература по поводу переписи. Автор не знает очень важной работы Зибера («Знание». 1876. № 3–4), также мало известна ему позиция «Киевлянина»… Здесь скорее можно согласиться с мыслью В. Щербины, а не автора, что к труду необходимо внести коррективы.

99

«Знаніе». 1876, март. С. 30–82, апр., 1–78; работа имеет латинский девиз: «Non multum, sed multa».

100

«Знаніе». 1876, март. С. 31–32.

101

Грушевський М. Указ. соч. С. 14, сноска.

102

«Былое». 1907. VI.

103

«Н. И. Зибер». С. 15.

104

«М. П. Драгоманов». С. 71.

105

Слабченко М. Предисловие к «Очеркам перв. эконом. культуры» Зибера. С. IX.

106

Корниловъ А. (1914). Курсъ исторiи Россiи XIX вѣка. Ч. III. М.: изд-во М. и С. Сабашниковыхъ. С. 194.

107

Грушевський М. (1926). Ганебній пам'яті // Україна. № 4. С. 46–51; Яворський М. (1927). Емський акт 1876 р. // Прапор марксизму. № 1. X. С. 115–144; Драгоманов М. (1917). Автобіографія. Киïв. С. 37–38.

108

Печатается по: Широкорад Л. Д. (2018). Н. Зибер и К. Маркс в истории дореволюционной российской экономической мысли // Вопросы экономики. № 4. С. 95–110.

109

Мать Н. И. была по одним источникам полуфранцуженкой, по другим – украинкой.

110

Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский (1853–1920) – известный историк культуры, литературовед, лингвист, языковед, психолог, почетный член Петербургской (Российской) академии наук, один из редакторов журнала «Вестник Европы». С Зибером общался в 1877–1882 гг.

111

Хорошо знавший Зибера Романович-Славатинский, имея его в виду, уже на склоне лет вспоминал: «Я мало встречал людей, у которых мыслительная способность была бы так развита и функция мысли составляла бы такую правильную, органическую работу мозга» (Романович-Славатинский, 1903, с. 176).

112

П. С. – псевдоним Н. И. Зибера.

113

Подробное обсуждение попыток синтеза теории предельной полезности и марксистской теории стоимости в русской экономической мысли см.: (Allisson, 2015).

114

Печатается по: Наумов Д. Б. (1930). Зибер Николай Иванович. Из истории марксистской экономической мысли на Украине и в России. Харьков: Пролетарий.

115

Плеханов Г. В. (1925). Собрание сочинений: в XXIV т. Т. IX. М.: Гиз. С. 314.

116

Орловский П. (1918). К истории марксизма в России / Сб. памяти Карла Маркса. 2-е изд. М.: Отд. изд-ва и кн. торговли моск. сов. р. и к. д. С. 137.

117

Дейч Л. 1) Один из первых наших марксистов» // Вестник Европы. 1911. № 12. С. 84–111;

2) Из карийских тетрадей (1924?) / Сб. «Группа освобождения труда». № 2. С. 133–135;

3) За полвека (1922). М.: Задруга. С. 56–57.

118

Ваганян B. (1924). Г. В. Плеханов. М.: Гиз. С. 35; Товстуха. См.: прим. к Собр. соч. Ленина, 2-е изд. Т. I. С. 516.; Т. II. С. 652.

119

Клейнборт Л. (1904). Николай Иванович Зибер // Мир божий. № 1. С. 15–20.

120

Клейнборт Л. (1923). Николай Иванович Зибер. Пг.: Колос. С. 7.

121

Там же. С. 71, 72, 93.

122

Миклашевский А. Н. (1909). История политической экономии. Юрьев: тип. К. Маттисена. С. 253, прим. и с. 238, прим.

123

Овсянико-Куликовский Д. Н. (1923). Воспоминания. Пг.: Время. С. 144.

124

Грушевский М. (1922). З починiв украiнського соцiялiстичного руху. Вена: Б. и. С. 15.

125

См. Слабченко (1923). Предисловие к «Очеркам первоб. эконом. культуры» Зибера. С. XXVIII.

126

Сб. «Войовничий матеріяліст» (1929). Киев: ДВУ. С. 155.

127

Яворський М. (1928). Нариси з історіі революційноі боротьби на Украіні: в 2 т. Т. II. Ч. I. Киïв: ДВУ. С. 80.

128

Там же. С. 82.

129

Там же. С. 85.

130

Там же. С. 86.

131

Там же. С. 87.

132

Сб. «Войовничий матеріяліст» (1929). Киïв: ДВУ. С. 1.

133

Яворський М. Указ. соч. С. 83.

134

Яворський М. Указ. соч. С. 88.

135

Зибер H. И. (1900). Собр. сочинений: в 2 т. Т. II. СПб.: Издатель. С. 637–638.

136

Зибер H. И. (1923). Очерки первобытной экономической культуры / вступит. ст. проф. М. Е. Слабченко. Одесса: Государственное издательство Украины. С. VIII–IX.

137

Драгоманов М. П. (1896). Автобіографія; збірник склав і видав / М. Павлик. Львів: з друкарні В. Манєцкого, під управою В. Годака. С. 349–351.

138

Cм. записку, составленную департаментом полиции в мае 1880 г. «Свод показаний, данных некоторыми из арестованных по делам о государственных преступлениях» // Былое. 1907. № 6. С. 121.

139

Цит. по: Рябiнiн-Скляревський О. О. (1927). 3 революцiйного украінського руху 1870 рр. // За сто літ (збiрн.). Кн. I. Киïв: ДВУ. С. 62.

140

«Былое». 1907. № 6. С. 154.

141

Там же. С. 155.

142

См. рецензию проф. Оглоблина на книгу М. Яворского // Прапор марксизму. 1929. № 3. С. 147.

143

Яворский М. (1923). Революционное движение на Украине // Социально-экономический минимум (сб.). Вып. 1. Харьков: Путь просвещения. С. 131.

144

Слабченко М. Е. (1927). Матеріяли до економічно-соціяльноi історіі Украiни XIX століття. Т. II. Харків: Держвидав України. С. 94.

145

B задачу настоящей работы не входит критический разбор схемы Яворского и вскрытие социальной сути и корней его антимарксистской концепции. Интересующихся этим вопросом мы отсылаем к статьям авторов-историков, в которых дана критика схемы Яворского и в которых вскрыт антипролетарский характер его работ.

146

Дейч Л. (1911). Один из первых наших марксистов // Вестник Европы. 1911. № 12. С. 94–95; (1922). За полвека. Т. 1. Ч. 1. М.: Задруга. С. 56–57; Дейч Л. (1922). Г. В. Плеханов: Материалы для биографии. Вып. 1. М.: Новая Москва. С. 21.

147

Дейч Л. (1924). Из карийских тетрадей / Группа «Освобождение труда». Сб. № 2. М.: Гиз. С. 134.

148

Переписка Г. В. Плеханова и П. Б. Аксельрода. (1925). Т. II. М.: Плеханова. С. 197.

149

Овсянико-Куликовский Д. Н. (1923). Воспоминания. Пг.: Время. С. 148.

150

Цит. по: Заславский Д. М. (1925). П. Драгоманов и «Вольное слово» // Былое. № 27–28. С. 105–106.

151

Романович-Славатинский А. В. (1923). Голос старого профессора. Вып. 2. Киев. С. 36–42; Чупров А. И. (1909). Речи и статьи. Т. 1. М. С. 514–517 (некролог о Зибере).

152

Печатается по: Kapeller A. (1989). Н. И. Зибер – Микола Зiбер – Niclaus Sieber. Ein Schweizer als Wegbereiter des Marximus in Russland / C. Goehrke, R. Kemball, D. Weiss (eds.). Slavitische und slavenkundliche Beiträge für Peter Brang zum 65 Geburtstag. Bern: Peter Lang. Р. 671–684.

153

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского университета Св. Владимира (1834–1884). Киев, 1884. С. 204.

154

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб., 1894. Т. 12. С. 581. Ср. подробную статью в издании: Русский биографический словарь. Пг., 1916. Т. 7. С. 369–371.

155

Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь: в 5 т. Т. 2. Вып. 2. М.: Всесоюз. о-во полит. каторжан и ссыльно-поселенцев, 1930. С. 461.

156

Большая советская энциклопедия. 1-е изд.: в 65 т. Т. 27. М.: Сов. энциклопедия, 1933. С. 29; 2-е изд.: в 50 т. Т. 17. М.: Сов. энциклопедия, 1952. С. 76; 3-е изд.: в 30 т. Т. 9. М.: Сов. энциклопедия, 1972. С. 528. Ср. также более подробную и надежную статью о Зибере в: Советская историческая энциклопедия: в 16 т. Т. 5. М.: Сов. энциклопедия, 1964. С. 686.

157

Енциклопедiя украiнознавства. Словникова частина: у 10 т. Т. 3. Париж; Нью-Йорк, 1959. С. 830.

158

Ukraine: A Concise Encyclopaedia: in 2 vol. (1971). Toronto: University of Toronto Press, 1971. Vol. 2. P. 684.

159

Familienbuch Fluntern 1880–1892 (Stadtarchiv Zürich VIII, E 39). Я благодарю проф. К. Герке за присылку соответствующей выписки из архива. Ср. также: Bühler R.u.a. (1985). Schweizer im Zarenreich. Zur Geschichte der Auswanderung nach Russland. Zürich. S. 297.

160

Воровский В. В. (1933). Н. И. Зибер. По поводу 20-летия его смерти (1908) / Воровский В. В. Сочинения. Т. 1. М.: Партизд-во. С. 174; Зуев Г. Памяти Н. И. Зибера // Одесские новости. 29.04.1898. № 4269. С. 2; Клейнборт Л. М. (1923). Николай Иванович Зибер. Пг.: Колос. С. 11.

161

Романович-Славатинский А. В. Н. И. Зибер и А. Е. Назимов (из воспоминаний старого профессора) // Русские ведомомости. 19.11.1902. С. 3.

162

Киевские университетские известия (далее сокращенно: Киев. унив. изв.). 1873. № 11. Отд. 1. С. 7; Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского университета Св. Владимира (1834–1884). Киев: тип. Имп. ун-та Св. Владимира, 1884. С. 204.; Романович-Славатинский. Указ. соч. С. 3; Клейнборт. Указ. соч. С. 13.

163

Романович-Славатинский. Указ. соч. С. 3.

164

Биографический словарь профессоров… С. 204.

165

Зибер Н. И. (1871). Теория ценности и капитала Давида Рикардо, с некоторыми позднейшими дополнениями и разъяснениями // Киев. унив. изв. № 1–11; Реуэль А. Л. (1956). Русская экономическая мысль 60–70-х годов XIX века и марксизм. М.: Госполитздат. С. 327. Прим. 3; Архiв Михайла Драгоманова. (1938). Т. 1: Листування Київскої старої громади з М. Драгомановим (1870–1895 рр.). Варшава: НТШ. С. 121. То, что, несмотря на это, существовали определенные возражения против актуальной части «позднейших дополнений», показывает предостережение против «некоторых увлечений» Зибера рассматривать Рикардо «предвозвестником новейших учений о ценности», которое Бунге высказал два года спустя, когда он предложил Совету Университета кандидатуру Зибера для избрания доцентом. См.: Киев. унив. изв. 1873. № 11. Отд. 1. С. 8.

166

Романович-Славатинский. Указ. соч. С. 3.

167

Драгоманов М. П. (1970). Австро-руськi спомини (1867–1877) // Драгоманов М. П. Лiтературно-публiцистичнi працi: у 2 т. Т. 2. Киïв: Наук. думка. С. 203. Прим. 2; Драгоманов М. П. (1970). Автобиографическая заметка // Там же. Т. 1. С. 51; Рудько М. П. (1970). Видатний украiнський революцюнер-демократ i вчений (до 120-рiччя вiд дня народження С. А. Подолинського // Украiнський iсторичний журнал. № 7. С. 122; Волощенко А. К. (1974). Нариси з iсторii суспiльно-полого руху на Украiнi в 70-х – на початку 80-х рокiв XIX ст. Киïв: Наук. думка. С. 200.

168

Резуль Я. Г. (1931). Н. И. Зибер (Библиография) // Каторга и ссылка. № 8–9 (81–82). С. 243; Реуэль. Указ. соч. С. 328.

169

Отчет магистра политической экономии Николая Зибера о пребывании за границей с января по октябрь 1872 года // Киев. унив. изв. 1873. № 8. Отд. 2. С. 1–55. Ср. также: Архив Драгоманова. Т. 1. С. 355.

170

Об обоих ученых см.: Die Unversität Zürich 1833–1933 und ihre Vorläufer. Festschrift zur Jahrhundertfeier / Bearbeitet von E. Gagliardi u. a. Zürich, 1938. S. 643, 657, 700–702. О влиянии Ф. А. в России см.: Billington J. H. (1958). Mikhailovsky and Russian Populism. Oxford: Clarendon Press. P. 69, 190.

171

В целом, а также о последующем см.: Meijer J. M. (1955). Knowledge and Revolution: the Russian Colony in Zuerich (1870–1873); А сontribution to the Study of Russian Populism. Assen: Van Gorcum; Киперман А. Я. (1971). Главные центры русской революционной эмиграции 70–80-х годов // Исторические записки. Вып. 88. С. 265–267; Bankovski-Züllig M. (1986). Die erste "Russische Bibliothek in Zürich" (1870–1873) // Zürcher Taschenbuch auf das Jahr 1987. Zürich. S. 116–146. Я благодарю автора этой статьи за ряд ценных указаний.

172

Численность студентов указана по: Meijer. Op. cit. P. 212; Кулябко-Корецкий Н. Г. (1931). Из давних лет. Воспоминания лавриста. М.: Изд-во политкаторжан. С. 36; Романович-Славатинский. Указ. соч. С. 3.

173

Meijer. Op. cit. P. 212; Кулябко-Корецкий Н. Г. Указ. соч. С. 36; Романович-Славатинский. Указ. соч. С. 3; О Екатерине Шумовой см. также: Деятели революционного движения. Т. 2. Вып. 4. Стб. 2061.

174

Кулябко-Корецкий. Указ. соч. С. 36, 40, 58.

175

Кулябко-Корецкий. Указ. соч. С. 63; Котов К. (1925). Записки землевольца. Харьков: Гос. изд-во Украины. С. 35–40; см. в целом: Bankowski-Züllig. Op. cit. S. 134–140.

176

Драгоманов. Указ. соч. С. 182–187; Котов. Указ. соч. С. 24; Iванова Р. П. (1974). Михайло Драгоманов у суспiльно-полiтичном русi Росii та Украiни (II половина XIX ст). Киïв: Вид-во Київ. ун-ту. С. 67.

177

Совет Университета избрал Зибера доцентом на своем заседании 18 сентября большинством голосов (32 против 3). См.: Киев. унив. изв. 1873. № 10. Отд. 1. С. 25–26; № 11. Отд. 1. С. 7–9.

178

Там же. 1874. № 3. Ч. 1. С. 56; № 7. Ч. 1. С. 70; № 12. Ч. 1. С. 30; Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского университета Св. Владимира (1834–1884). С. 204; Драгоманов. Указ. соч. С. 216. Ср. также: Iсторiя Киiвського унiверситету. Киïв: Вид-во Киівського Університету, 1959. С. 54, 252.

179

Речь идет об И. Ф. Фесенко: Дейч Л. (1926). За полвека. М., Л.: Госиздат. С. 58.

180

См. об этом: Савченко Ф. (1930). Заборона українства 1876 р. Харків; Київ. С. 97–99, 272, 276.

181

Свод указаний, данных некоторым из арестованных по делам о государственных преступлениях // Былое. 1907. № 6. С. 118–160, см. с. 120. Ср. также: Архив Драгоманова. Т. 1. С. 57, 84, 121, 194, 197. О том, что Зибер уже в 1873 г. симпатизировал «украинскому делу», свидетельствует Котов: Указ. соч. С. 39.

182

П. Аксельрод, который тогда вращался в этих кружках, не называет Зибера в этой связи, но сообщает, что он с ним познакомился позднее. См.: Аксельрод П. (1923). Пережитое и передуманное. Т. 1. Берлин: Изд-во З. И. Гржебина. С. 82–125. Ср. также: Дейч. Указ. соч. С. 58–59.

183

Савченко. Указ. соч. С. 60, 153–155, 308, 335; Драгоманов. Указ. соч. С. 246; Реуэль. Указ. соч. С. 331.

184

Реуэль. Указ. соч. С. 330, прим. 4.

185

Драгоманов. Указ. соч. С. 215, прим. 1; Архив Драгоманова. Т. 1. С. 342; Сокуренко В. Е. (1966). Демократические учения о государстве и праве на Украине во второй половине XIX века (М. Драгоманов, С. Подолинский, О. Терлецкий). Львов: Изд-во Львовского ун-та. С. 25; Iванова. Указ. соч. С. 176.

186

Зибер в позднем письме назвал увольнение Драгоманова основной причиной отставки. Но он не имел возможности по цензурным соображениям указать на это в своем публичном заявлении об отставке (Архив Драгоманова. Т. 1. С. 342). Ср. также: Драгоманов. Указ. соч. С. 215; Свод указаний. С. 120; Кулябко-Корецкий. Указ. соч. С. 35; Реуэль. Указ. соч. С. 337, прим. 1 (письмо Драгоманова).

187

Романович-Славатинский. Указ. соч. С. 3.

188

Ср. упомянутую в прим. 7 метрическую книгу; о Екатерине Шумовой см: Деятели революционного движения. Т. 2. Вып. 4. Стб. 2061.

189

Архив Драгоманова. Т. 1. С. 342.

190

Аксельрод. Указ. соч. С. 353; Кулябко-Корецкий. Указ. соч. С. 186; Овсянико-Куликовский Д. Н. Николай Иванович Зибер // Овсянико-Куликовский Д. Н. (1923). Воспоминания. Пб.: Время. С. 145; К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия. М.: Политиздат. 1967. С. 350 (Лавров).

191

Marx K., Engels F. Werke: in 44 Bd. Bd. 35. Berlin (Ost): Karl Dietz Verlag, 1967. S. 157; Резуль. Указ. соч. С. 238; Реуэль. Указ. соч. С. 341, прим. 1.

192

Плеханов Г. В. Избранные философские произведения: в 5 т. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1956. С. 571, прим. 2.

193

Заславский Д. М. (1924). П. Драгоманов и «Вольное слово» (по неизданным материалам) // Былое. № 27–28. С. 106.

194

Деятели революционного движения. Т. 2. Вып. 2. Стб. 461.

195

Архив Драгоманова. Т. 1. С. 413; о «Вольном слове» см.: Заславский. Указ. соч.; Реуэль. Указ. соч. С. 330–333; Сокуренко. Указ. соч. С. 30–37.

196

Заславский. Указ. соч. С. 105–107.

197

Овсянико-Куликовский. Указ. соч. С. 148.

198

Кулябко-Корецкий. Указ. соч. С. 36; Новый энциклопедический словарь (Брокгауз – Ефрон). Т. 18. Стб. 710; О Ненцком см.: Feller R. (1935). Die Universität Bern 1834–1934. Bern; Leipzig. S. 262, 293, 403; Энциклопедический словарь. Т. 20. СПб., 1897. С. 876; Wielka Encyklopedia Powszechna PWN: w 12 t. T. 7. Warszawa: PWN, 1966. P. 677; Polski slownik Biograficzny: w 51 t. T. XXII.Wroclaw, 1977. P. 671–674.

199

Библиографию трудов Зибера см. в: Резуль. Указ. соч. С. 143–162; История русской экономической мысли: в 5 т. Т. 2. Ч. 2. М.: Госполитиздат, 1960. С. 634–636. В последней книге (с. 57–94) и у Реуэля (с. 287–341) имеются подробные разборы его научных публикаций, на которые я опираюсь в дальнейшем изложении.

200

Зибер Н. И. (1885). Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях. Опыт критико-экономического исследования. СПб.: тип. М. М. Стасюлевича; переиздано: Зибер Н. И. (1958). Избранные экономические произведения: в 2 т. Т. 1. М.: Соцэкгиз. С. 29–551.

201

К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия. С. 311; в целом об этом см.: Реуэль. Указ. соч. С. 252–328.

202

Marx K., Engels F. Werke. Bd. 33. S. 549, 559; Bd. 23. S. 22: «Еще в 1871 году г-н Н. Зибер, профессор политической экономии в Киевском университете… показал, что моя теория стоимости, денег и капитала в ее основных чертах является необходимым дальнейшим развитием учения Смита – Рикардо. При чтении этой ценной книги западноевропейского читателя особенно поражает последовательное проведение раз принятой теоретической точки зрения» (К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия. С. 279).

203

Marx K., Engels F. Werke. Bd. 34. S. 359; К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия. С. 311, 350 (Лавров). Даниельсон послал Марксу новое издание работ Зибера. Там же. С. 509.

204

См. об этом кроме трех работ, цитированных в прим. 47, также: Полевой Ю. З. (1959). Зарождение марксизма в России 1883–1894 гг. М.: Изд-во Академии наук СССР. С. 129, 191, 408, 476, 479, 485; Щетинина Г. И. (1984). Усвоение марксизма студентами-революционерами (1883–1886 гг.) // Группа «Освобождение труда» и общественно-политическая борьба в России. М.: Наука. С. 146, 155; Марахов П. И. (1984). Киевский университет в революционно-демократическом движении. Киев: Вища школа. С. 98; Плеханов. Указ. соч. Т. 1. С. 545, 695, 748; Аксельрод. Указ. соч. С. 531–354; Geyer D. (1962). Lenin in der russischen Sozialdemokratie. Die Arbeiterbewegung im Zarenreich als Organisationsproblem der revolutionären Intelligenz 1890–1903. Köln: Böhlau. S. 8 (Anm. 31), 26, 29; Воровский. Указ. соч. С. 175; Овсянико-Куликовский. Указ. соч. С. 144. О Благоеве и Федосееве см.: История русской экономической мысли: в 5 т. Т. 2. Ч. 2. М.: Госполитиздат, 1960. С. 59, 62; Ленин В. И. (1958; 1965). Полное собрание сочинений. 5-е изд.: в 55 т. Т. 2. С. 156, 168, 179, 181; Т. 55. С. 60. М.: Политиздат; Михайловский Н. К. (1906). Сочинения. 4-е изд.: в 5 т. Т. 1. СПб.: Б. и. Стб. 830.

205

Зибер Н. И. (1883). Очерки первобытной экономической культуры. М.: К. Т. Солдатенков; переиздано: Зибер Н. И. (1959). Избранные экономические произведения: в 2 т. Т. 2. М.: Соцэкгиз. С. 5–468.

206

См. об этом: Русов А. (1904). О статистико-экономической программе Н. И. Зибера. Доклад… в заседании Стат. комис. при III отд. Имп. Вольн. эконом. общ. 9 декабря 1903 г. СПб.: типо-лит. М. П. Фроловой; Резуль. Указ. соч. С. 241.

207

Цитируется, например, в письме Даниельсона Энгельсу. См: К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия. С. 619.

208

Плеханов. Указ соч. Т. 1. С. 695; Овсянико-Куликовский. Указ. соч. С. 147.

209

См. некролог: Юридический вестник. 1888. Т. XXVIII. Кн. 2–3. С. I–II.

210

Зибер Н. И. (1900). Собрание сочинений: в 2 т. СПб.: Издатель и Зибер Н. И. (1958–1959). Избранные произведения: в 2 т. М.: Соцэкгиз.

211

Романович-Славатинский. Указ. соч. С. 3.

212

Овсянико-Куликовский. Указ. соч. С. 145, 147.

213

Грушевский цит. по: Резуль. Указ. соч. С. 246.

214

Ср. Овсянико-Куликовский. Указ. соч. С. 144; Аксельрод. Указ. соч. С. 351, 353; Реуэль. Указ. соч. С. 335 (Струве); Клейнборт. Указ. соч. С. 30; Резуль. Указ. соч. С. 244–255.

215

Плеханов. Указ. соч. Т. 1. С. 746–751, 571.

216

Воровский. Указ. соч. С. 173, 177; Овсянико-Куликовский. Указ. соч. С. 146.

217

Об этом см.: Реуэль. Указ. соч. С. 244–255.

218

Реуэль. Указ. соч. С. 294, 322–324.

219

История рус. эконом. мысли. Т. II. Ч. 2. С. 81, 84–86, 88, 94.

220

Печатается по: White J. D. (2009). Nikolai Sieber: The first Russian marxist. Revolutionary Russia. Vol. 22. No. 1. P. 1–20.

221

Янжул И. И. (1894). Зибер. СПб. С. 581.

222

Клейнборт Л. М. (1923). Николай Иванович Зибер. Пг. С. 11.

223

Резуль Я. Г. (1931). Н. И. Зибер. С. 162.

224

Овсянико-Куликовский Д. Н. (1923). Воспоминания. Пг. С. 147.

225

Клейнборт Л. М. (1923). Николай Иванович Зибер. Пг. С. 12.

226

Резуль Я. Г. (1931). Н. И. Зибер. С. 143, 243, 165; Зибер Н. И. (1885). Давид Рикардо и Карл Маркс. СПб. С. xlviv—xlix.

227

Зибер Н. И. (1871). Теория ценности и капитала Д. Рикардо. Киев.

228

Овсянико-Куликовский Д. Н. (1923). Воспоминания. Пг. С. 145.

229

Резуль Я. Г. (1931). Н. И. Зибер. С. 164.

230

Аннотированную библиографию трудов Зибера см. в: Резуль Я. Г. (1931). Н. И. Зибер.

231

Русские книги в библиотеках К. Маркса и Ф. Энгельса (1979). С. 73.

232

Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе (1969). С. 78.

233

Маркс К. и Ф. Энгельс. (1964). Сочинения. 2-е изд. Т. 35. С. 130.

234

Овсянико-Куликовский Д. Н. (1923). Воспоминания. Пг. С. 146.

235

Там же.

236

Marx K. (1962). Karl Marx Friedrich Engels Werke. Berlin. Vol. 42. S. 321.

237

См.: Маркс К., Энгельс Ф. (1960). Сочинения. 2-е изд. Т. 23. С. 19.

238

White J. D. (1996). Karl Marx and the Intellectual Origins of Dialectical Materialism. New York. Р. 204–210.

239

Зибер Н. И. (1871). Теория ценности и капитала. Киев. С. 170.

240

Ziber (2001).

241

Зибер Н. И. (1871). Теория ценности и капитала. Киев. С. 169.

242

Там же. С. 169–170.

243

Русские книги в библиотеках К. Маркса и Ф. Энгельса (1979). С. 72–73.

244

Marx. Das Kapital. Vol. 23 of Karl Marx Friedrich Engels Werke, 22.

245

Ibid. S. 25.

246

Зибер Н. И. (1874). Экономическая теория Маркса. С. 43–44. Хотя Маркс упростил второе немецкое издание, но перевод «Капитала» на русский язык Даниельсона и Лопатина был сделан по первому изданию.

247

Там же. С. 46.

248

Там же. С. 43.

249

Зибер Н. И. (1874). Экономическая теория Маркса.

250

Там же. С. 52.

251

Там же. С. 57.

252

Там же. С. 44.

253

Русские книги в библиотеках К. Маркса и Ф. Энгельса (1979). С. 73.

254

Маркс К. (1927). Из черновой тетради К. Маркса. С. 61.

255

Marx K. (1962). Karl Marx Friedrich Engels Werke. Berlin. Vol. 19. S. 358.

256

Зибер Н. И. (1885). Давид Рикардо и Карл Маркс. СПб. С. 182–183.

257

Там же. С. 318.

258

Жуковский Ю. Г. (1877). Карл Маркс и его книга о капитале. С. 67–72.

259

Там же. С. 103.

260

Там же. С. 103–104.

261

Зибер Н. И. (1959). Избранные экономические произведения. М. Т. I. С. 562.

262

Там же. С. 564.

263

Зибер Н. И. (1959). Избранные экономические произведения. Т. I. С. 583–584.

264

Chicherin B. N. (1998). Liberty, Equality, and the Market. P. 321–350.

265

Chicherin B. N. (1998). Liberty, Equality, and the Market. S. 322.

266

Зибер Н. И. (1900). Т. II. Право и политическая экономия. С. 697.

267

Marx K., Engels F. (1991). Collected Works. London. Vol. 45. S. 343.

268

Русские книги в библиотеках К. Маркса и Ф. Энгельса (1979). С. 73.

269

Зибер Н. И. (1885). Давид Рикардо и Карл Маркс. СПб. С. 538.

270

Зибер Н. И. (1885). Давид Рикардо и Карл Маркс. С. 360.

271

Там же. С. 377.

272

Marx K., Engels F. (1991). Collected Works. London. Vol. 45. S. 409.

273

Ковалевский М. М. (1879). Общинное землевладение. М.

274

Harstick H.-P. (1977).

275

Примечательно, что в 1883 г. в статье в польском социалистическом журнале Przegląd Tygodniowy («Еженедельное обозрение») упоминается о «письме к Вере Засулич и разговоре автора „Капитала“ с Зибером». См. Molska A. (1962). Pierwsze pokolenie marksistów polskich. Warsaw. S. 198.

276

White J. D. (1996). Karl Marx and the Intellectual Origins of Dialectical Materialism. New York. Р. 273–277.

277

Ковалевский М. М. (1909). Две жизни. С. 10.

278

Зибер Н. И. (1900). Т. II. Право и политическая экономия. C. 718.

279

Зибер Н. И. (1900). Т. II. Право и политическая экономия. С. 718.

280

Рязанов Д. (1924). В. Засулич и К. Маркс. С. 265–268.

281

Михайловский Н. К. (1909). Полное собрание сочинений. СПб. Т. VII. С. 327.

282

Михайловский Н. К. (1909). Полное собрание сочинений. Т. VII. С. 323–324.

283

Там же. С. 765.

284

Там же.

285

Плеханов Г. В. (1956). Избранные философские произведения. М. Т. I. С. 612.

286

Там же. С. 800–801.

287

Орловский П. (1919). К истории марксизма в России. М. С. 15–16.

288

Воровский В. В. (1933). Сочинения. М. Т. I. С. 178.

289

Клейнборт Л. М. (1923). Николай Иванович Зибер. Пг. С. 55–63; Зибер Н. И. (1885). Давид Рикардо и Карл Маркс. СПб. С. Lvi; Реуэль А. Л. (1939). «Капитал» Карла Маркса в России. М. С. 123.

290

Baron S. H. (1963). Plekhanov. Stanford. S. 48–49.

291

Ibid. S. 49.

292

В этом отношении Барон далеко не уникален. А. Валицкий пишет: «Зибер, и не кто иной, первым выступил с либерально-экономической интерпретацией марксизма, впоследствии принятой „легальными марксистами“». Маркс в глазах Зибера был прежде всего учеником и продолжателем Рикардо. «„Капитал“, – писал Зибер, – продолжает и развивает принципы, на которых построено учение Смита и Рикардо». Валицкий, похоже, не знает, что данное понимание отношения «Капитала» и Рикардо было всецело одобрено Марксом. Далее Валицкий повторяет, что «однажды Зибер сказал: „Пока русский крестьянин не выварится в фабричном котле, ничего у нас путного не будет“». См. Walicki A. (1969). The Controversy Over Capitalism. Oxford. S. 166–168.

293

Lenin V. I. (1961). Philosophical Notebooks. M. Vol. 38 P. 180.

294

Печатается по: Scazzieri R. (1987). Ziber on Ricardo // Contributions to Political Economy. Vol. 6. No. 1. P. 25–44.

295

«Еще в 1871 г. г-н Н. Зибер, профессор политической экономии в Киевском университете, в своей работе „Теория ценности и капитала Д. Рикардо“ показал, что моя теория стоимости, денег и капитала в ее основных чертах является необходимым дальнейшим развитием учения Смита – Рикардо. При чтении этой ценной книги западноевропейского читателя особенно поражает последовательное проведение раз принятой чисто теоретической точки зрения» (Маркс, 1960, с. 19).

296

Возможно, влияние, которым пользовалась зиберовская интерпретация идей Рикардо объясняет устойчивые позиции классической политической экономии в России, а также отличительный характер этой интеллектуальной традиции в сравнении с более «современной» формой классической экономической науки, превалирующей в Великобритании благодаря трудам Милля и Альфреда Маршалла. Об этом свидетельствует ряд ссылок на работу Зибера в более поздней российской экономической литературе. Например, В. К. Дмитриев в первом издании своих «Экономических очерков» дважды ссылается на Зибера (Dmitriev, 1974; 1st edn 1904). Первый раз речь идет о критике Маркса и Зибера, которые приписывают оригинальную формулу определения цены товара издержками производства Буагильберу (Dmitriev, 1974, p. 39); второе упоминание встречается в обсуждении логической непротиворечивости этой теории. В этом случае Дмитриев цитирует отрывок из работы австрийского экономиста Иоганна фон Коморжинского, в котором тот замечает, что теории цен, основывающихся на издержках, базируются на порочном круге в рассуждениях, когда цена блага объяснятся из других цен (то есть одно неизвестное определяется посредством других неизвестных) (см. (Dmitriev, 1974, p. 41n; см. также: Komorzynski, 1869). Непосредственно после цитаты из Коморжинского Дмитриев приводит отрывок из книги Зибера «Давид Рикардо и Карл Маркс». Имея в виду доводы Коморжинского, Зибер утверждает, что «приведенная нами формулировка вопроса, что такое издержки производства, представляет собой яркое выражение того недовольства, которое возникает в умах некоторых – к сожалению, весьма немногих новейших экономистов – при обсуждении терминов, лишь по-видимому содержащих известный и определенный смысл…» (Зибер, 1885, с. 109; цит. по: Dmitriev, 1974, p. 41n).

Спустя много лет И. И. Рубин ссылается на аргумент Зибера, в соответствии с которым в условиях долгосрочного равновесия относительные цены должны быть пропорциональны количествам воплощенного труда: «Обмен, в основании которого не лежало бы равных количеств труда, вел бы к такому поглощению одних хозяйственных сил другими, которое ни в каком случае не могло бы длиться в течение продолжительного времени, а между тем только такое время годно для научного исследования» (Зибер, 1871, с. 88; цит. в: Рубин, 1928, гл. XI).

297

Киевская диссертация упоминается в библиографическом очерке Косса под номером 47 под заголовком «Теория ценности и капитала Рикардо». Кроме того, имеется ссылка на работу «Давид Рикардо и Карл Маркс» (Зибер, 1885) под номером 95 и названием (в переводе на итальянский язык) «Le teorie economico-sociali di D. Ricardo e C. Marx».

298

В своем очерке истории теорий ценности в итальянской политической экономии Лориа (Loria, 1882) приводит отрывок из главы I диссертации Зибера в переводе на итальянский язык, в котором русский экономист утверждает, что обратно пропорциональная зависимость между рыночной ценой и объемом спроса основывается не на убывающей предельной полезности, но на усиливающихся опасениях относительно невозможности адекватного удовлетворения спроса в случае уменьшения доступного объема определенного товара (Loria, 1882, p. 34n). Этот отрывок из работы Зибера цитируется в разделе III ниже. В главе II книги Лориа Analisi della proprieta' capitalista («Анализ капиталистической собственности») автор дважды ссылается на труды Зибера. Первая ссылка относится к критике Зибером положения Рикардо, в соответствии с которым межотраслевые различия пропорций прямого и косвенного труда способны «оказать сильное влияние» на принцип, в соответствии с которым относительная ценность товаров регулируется количеством воплощенного в них труда: «Зибер <…> подвергает легкой критике два часто упоминавшихся нами выше раздела из труда Рикардо и заявляет о невозможности того, чтобы технический капитал определял различие в величинах ценности и фактического количества труда» (Loria, 1889, vol. I, p. 146n). (В данном случае Лориа ссылается на отрывок из работы Зибера (1885, с. 400–402); критика Зибером Рикардо по этому вопросу рассматривается в разделе IV ниже). Второй раз Лориа ссылается в этой своей работе на Зибера в связи с критикой автором А. К. Шторха, настаивавшего на невозможности сведения естественной цены Смита к сумме ее составляющих (заработная плата, прибыль, рента) в связи с тем, что заработная плата состоит из товаров, приобретаемых рабочими по их естественной цене (Storch, 1823, tome I, p. 422n; 1st edn 1815). Лориа, вопреки Шторху, утверждает, что определение естественной цены предполагает знание не ценности, но количества средств к существованию. Далее он добавляет, что это количество, «как справедливо указывает Зибер, абсолютно не зависит ни от ценности товаров, ни от определяющих ее факторов» (Loria, 1889, vol. I, p. 171). (Здесь Лориа ссылается на отрывок из работы Зибера (1885, с. 111)). Через много лет Лориа вновь упомянул Зибера в своей статье о Рикардо, опубликованной в Annali di economia: «Несмотря на то что <…> русский экономист Зибер <…> рассматривает теорию Маркса как логическое развитие теории Рикардо, в действительности первая из них в значительной степени является искажением и фальсификацией второй» (Loria, 1925, p. 58).

299

В предисловии к «Теории ценности» Зибер настаивает на необходимости общего методологического изучения трудов Рикардо, в то время как до сих пор предпринимались лишь разрозненные попытки исследований (например, Э. Баумштарком (Baumstark, 1838) и Ю. Г. Жуковским (1866)).

300

Как хорошо известно, защищая данный подход, Милль утверждает, что «…из двух больших разделов политической экономии – производство богатства и его распределение – рассмотрение ценности связано только с последним, и то лишь в той мере, в какой средством распределения является конкуренция, а не установившаяся практика или обычай. Условия и законы производства остались бы теми же, если бы устройство общества не зависело от обмена или не допускало его…Обмен не является основным законом распределения продукции, так же как дороги и кареты вовсе не важные законы движения, а просто часть оборудования, посредством которого совершается движение» (Милль, 1980, с. 171).

301

С точки зрения Зибера, в политической экономии вместо субъективного понятия «сбережений» должно использоваться понятие «производительные затраты», что означало бы возвращение на позиции Адама Смита и «школы Смита» (Зибер, 1871, с. 16).

302

В примечании к этому отрывку Зибер указывает, что данная позиция была обоснована немецким ученым Морицем Вильгельмом Дробишем в работе, посвященной «моральной статистике» (Drobisch, 1867).

303

В примечании к этому отрывку подчеркивается: «Установление частной поземельной собственности взамен общинной совпадает в Западной Европе с эпохой чрезвычайного усиления разделения труда – концом XVIII – XIX столетием» (Зибер, 1871, с. 48).

304

«Поэтому только труд, потраченный на производство того и другого предмета, может служить элементом, подлежащим сравнению. Только сравнение между количествами труда может объяснить, во-первых, постоянство отношений между обмениваемыми продуктами, во-вторых, сравнительно низкую оценку вещей, удовлетворяющих таким потребностям, какова, например, потребность в хлебе» (Зибер, 1871, с. 45–46).

305

Данная концепция полезности предполагает разделение двух аспектов «употребления», которые зачастую смешиваются в экономическом анализе: «передача предмета из рук в руки и потребление его, т. е. действительное уничтожение его формы» (Зибер, 1871, с. 8). Зибер рассматривает исключительно второй аспект.

306

Это открытие было сделано Эбергардом Фридлендером, предложившим в своей Die Theorie des Werthes («Теории стоимости») (Friedlander, 1852) идею, в соответствии с которой «ценность какого-нибудь определенного рода пищи определится из отношения между действительным содержанием в этом роде пищи вещества и тем его количеством, которое средним числом необходимо человеку в данное время. Потребительная ценность каждого единичного блага составляет, таким образом, известную дробь целой единицы потребности…» (Зибер, 1871, с. 32).

307

В данном случае Зибер ссылается на формулировку психологического закона убывающей предельной полезности, приведенную в книге Гильдебранда Nationalökonomie der Gegenwart und Zukunft («Политическая экономия настоящего и будущего») (Hildebrand, 1848). Еще в XIX в. ряд авторов предложили альтернативное объяснение отношения между спросом и рыночной ценой (см., в частности, Valeriani, 1817, p. 14; Rossi, 1840, p. 57–58).

308

С точки зрения Зибера, согласно теории конкурентных рынков, естественные цены отнюдь не являются «центрами притяжения» рыночных цен, поскольку конкуренция – «это не более как случай во всем разнообразии своих проявлений» (Зибер, 1871, с. 109).

309

Зибер отдает должное русскому экономисту Андрею Карловичу Шторху, обосновавшему особое место заработной платы в теории издержек производства: «действительно, заработная плата рабочих, как и доля предпринимательской прибыли, состоящая из заработной платы, если мы рассматриваем их как доли средств существования, в равной степени состоят из товаров, приобретаемых по текущим ценам, включающим заработные платы, ренту, которую приносит капитал, земельную ренту и предпринимательские прибыли. Однако поскольку заработная плата подчиняется собственным законам, ее невозможно снизить до уровня любого другого компонента цены; это является простейшим доказательством невозможности определения необходимой цены простейших элементов заработной платы» (Storch, 1823, tome I, p. 422n; 1st edn 1815; цит. по: Зибер, 1871, с. 125).

310

По Зиберу, предметы первой необходимости и роскоши отличаются друг от друга: «…производство так называемых предметов необходимости или предметов потребления среднего человека подготовляет условия для производства предметов роскоши, между тем как производство последних не имеет такого же значения по отношению к производству первых» (Зибер, 1871, с. 221).

311

Представление о «вертикальной интеграции» было явным образом введено в экономическую теорию благодаря Луиджи Пазинетти (Pasinetti, 1973). Примеры использования данного понятия для «рационального воссоздания» истории экономической теории см. в работах Квадрио-Курцио и Сказзиери (Quadrio-Curzio and Scazzieri, 1984; 1986).

312

Печатается по: Дубянский А. Н. (2018). Теория денег в марксизме в трактовке Н. И. Зибера // Финансы и бизнес. № 1. C. 132–142.

313

Стоит отметить, что почти половину этой книги составляет уже упомянутая диссертация Зибера, а вторая часть представляет собой собрание его статей по марксизму, которые публиковались в разные годы.

314

Печатается по: Расков Д. Е. (2016). Н. И. Зибер как кабинетный экономист-антрополог // Terra Economicus. Т. 14. № 4. C. 92–106.

315

Яркий тому пример – книга Дэвида Гребера «Долг: первые 5000 лет истории» (2015).

316

Биографические сведения сверены с личным делом Зибера: Государственный архив г. Киева (ГАК). Ф. 16, оп. 465, д. 4759, л. 81–88.

317

РГИА. Ф. 733, оп. 141, д. 158. Дело о командировании Зибера за границу с научной целью, 1871–1873.

318

РГИА. Ф. 733, оп. 141, д. 158, л. 22–22 об.

319

Курс Бёмерта – апологета фритрейдерства – он нашел совершенно бесполезным для посещения (Зибер, 1873, с. 17).

320

См. РНБ. Отдел рукописей. Ф. 1000, оп. II, ед. хр. 996, л. 15.

321

Там же. Л. 17.

322

См. Центральный государственный исторический архив г. Киева (ЦГИАК), 442-834-1, л. 692 об.

323

См. ЦГИАК 442-838-14.

324

Печатается по: Дубянский А. Н. (2016). Зибер и Воронцов о капиталистическом развитии России // Terra Economicus. № 4. С. 107–118.

325

Печатается по: Резуль Я. Г. (1931). Н. И. Зибер (Библиография) // Каторга и ссылка. № 7. С. 142–174.

326

Первым указанием на эту работу Маркса и первым ее использованием на русском языке является статья Ткачева в декабрьской книжке «Русского слова» за 1865 г.

327

Библиография подготовлена Еленой Павловной Кочерягиной. В скобках приведены номера страниц из «Очерков первобытной экономической культуры», без скобок – номера страниц цитируемого Н. И. Зибером издания.

328

Зибер Н. И. (1877). Несколько замечаний по поводу статьи г. Ю. Жуковского «Карл Маркс и его книга о капитале» // Отечественные записки. XI. С. 1–32.

329

Так, например, на с. 154 в статье «Смитовское направление и позитивизм в экономической науке», II, говорится, между прочим: «Различие предварительного труда от текущего, или, что то же, труда от капитала, есть только методическое, т. е. условное, и в сущности между тем и другим нет настоящей разницы»; а на с. 170 той же статьи читаем: «Труд поэтому и выражает настоящий и единственный положительный элемент стоимости производства, разделяемый для удобства на два вида: на труд предварительный, или капитал, и труд текущий, или рабочую плату».

330

Любопытно здесь заметить, что г. Жуковский не первый почувствовал необходимость для опровержения теории Маркса обратиться за оружием к экономическому хламу. Как, восклицал однажды Рошер, если я посею яблочное семя, и из него вырастет потом целый урожай яблок, помимо всякого вмешательства труда, то разве это не будет прибылью? Читатель найдет в тексте разрешение этого недоразумения писателя, который в своем учебнике, подобно г. Жуковскому, придерживается учения о ренте и о ценности Рикардо, хотя и не без ограничений.

331

Заметим мимоходом, что в этом и в последующем примерах, в которых ради упрощения дела мы не берем в расчет капиталиста, употребляемое нами название «прибыль», или «добавочная ценность», может иметь одно только неточное значение. Собственно говоря, там, где нет капиталиста как личности отдельной от рабочего, нет также и прибыли, так как нет накопления капитала в буквальном смысле слова, и самое различие между излишком и удовлетворением необходимых потребностей, относясь к потреблению одной и той же личности, а не различных, не играет там ровно никакой серьезной роли.

332

Понятно, что увеличение количества работы, которым достигается увеличение урожая на прежней площади земли, имеет совершенно равносильное значение с увеличением работы на добавочном участке.

333

На с. 151 «Капитала» находим следующее примечание: «Читатель легко поймет всю нелепость такого писателя, как Сэй, который выводит прибавочную стоимость (процент, прибыль, ренту) из services productifs, оказываемых процессу труда средствами производства: землей, инструментами, кожей и т. д. вследствие свойственных им потребительных стоимостей. Господин Вильгельм Рошер, который нелегко упускает случай прославить всякую нелепую выдумку, если только она служит на защиту капитала, восклицает по этому поводу: „Совершенно справедливо замечает Сэй, что стоимость, получаемая за вычетом всех издержек вследствие работы маслобойни, представляет собою нечто новое, существенно отличное от того труда, посредством которого была сделана сама маслобойня“. Совершенно справедливо! Изготовляемое маслобойное масло есть нечто очень различное от труда, которого стоит постройка маслобойни. Итак, под стоимостью г. Рошер разумеет такую вещь, как масло, только потому, что масло имеет стоимость, но так как в природе встречается горное масло, хотя сравнительно говоря „не очень много“, то „на этом основании“ Рошер делает другое замечание: „Она (натура!) почти никогда не производит меновых стоимостей“». (Цитируется по 1-му русскому изданию «Капитала», в основном соответствует изданию 1965 г. См.: К. Маркс. Капитал. Т. I. С. 213. – Прим. ред.)

334

Еще Адам Смит имел в виду соображение, которое г. Жуковский считает почему-то своим открытием, но справедливо нашел его неудовлетворительным и неосновательным. «Может быть, возразят мне, – замечает он (Богатство народов, т. I, глава VI, с. 168–9), – что прибыль, получаемая капиталом под другим названием, есть та же заработная плата, выдаваемая за особого рода труд, состоящий в надзоре и в направлении работы. Однако ж прибыль эта вовсе не похожа на заработную плату; она управляется совсем иными законами и находится вне зависимости от количества и свойств труда, состоящего в надзоре и в направлении работы. Она управляется целиком ценностью употребленного капитала и бывает более или менее высока, смотря по величине его… Несмотря на огромное различие в барыше, может случиться, что труд по надзору за работами по ведению дела… будет вполне и почти одинаков. На многих обширных фабриках нередко весь такого рода труд поручается главному приказчику. Жалованье последнего выражает действительную стоимость за надзор и за ведение работ. При определении этого вознаграждения, хотя и обращается некоторое внимание не только на его труд и на его способности, но еще и на степень доверия, требуемого его занятиям, тем не менее на жалованье его никогда не имеет влияния величина капитала, употребляемого на дело, за которым он наблюдает; а владелец капитала, хотя и освобождается от всякого почти труда, тем не менее рассчитывает на выгоду, которая соответствовала бы его капиталу. Следовательно, прибыль на капитал входит в цену товаров как составная часть, вполне независимая от заработной платы и существующая совершенно на иных основаниях».

335

Цитируется по первому русскому изданию «Капитала», с. 342; в основном соответствует изданию 1965 г. См.: Маркс К. Капитал. Т. I. С. 392. – Прим. ред.

336

Цитируется по первому русскому изданию «Капитала», с. 316; в основном соответствует изданию 1955 г. См.: Маркс К. Капитал. Т. I. С. 369. – Прим. ред.

337

Перед нами находится только что вышедшее в свет воззвание швейцарских фабрикантов к своему народу, ходатайствующее о забаллотировке нового фабричного закона. Какова же аргументация этого воззвания? «Закон этот следует отвергнуть, – говорят фабриканты, – потому что он установляет нормальный рабочий день в 11 часов и тем нарушает принцип личной свободы и оказывает тяжелое давление на способность к конкуренции различных отраслей промышленности и даже грозит уничтожить последнюю. Сограждане! Издание подобного закона в настоящую минуту является насмешкой над тяжким положением нашей индустрии и смутным ее будущим. Как! В эпоху удручения, когда теряются миллионы, когда выручка предыдущих годов теряется через ежедневные убытки, когда каналы сбыта вокруг нашей маленькой страны запираются посредством возвышения пошлин, когда нас стремится задавить американская и английская конкуренция, в такое время желают связать руки и ноги нашей индустрии, нашей кормилице, цепями фабричного закона? И в качестве лекарства нам предлагают нормальный рабочий день?» Оставляя в стороне тот жгучий интерес, с которым относятся здесь фабриканты к вопросу о продолжительности рабочего дня, мы видим в приведенном тексте их воззвания самое очевидное указание на одно из тех противоречий, которых преисполнены потребности капиталистической продукции. И в самом деле, рабочие сидят без дела, миллионы теряются, рынки закрываются, а между тем о чем хлопочут фабриканты? Об увеличении рабочего дня, то есть о том, чего именно при упомянутых ими условиях становится совсем не нужно. Они даже так прямо и говорят: «Нет, сограждане, нам следует работать. Только возобновленною деятельностью, только увеличением энергии мы можем выкарабкаться из всего экономического бедствия, из тех громадных потерь, которые нанесены нашему отечеству столькими мошенниками, предприятиями последних годов и нынешним беспримерным застоем нашей индустрии».

338

Цитируется по первому русскому изданию «Капитала», с. 649; в основном соответствует изданию 1965 г. См.: Маркс К. Капитал. Т. I. С. 766. – Прим. ред.

339

Н. З-ръ. (1869). О потребительных товариществах // Киевский телеграф. 19 февраля. С. 1–2. Ранее в газете публиковался Устав киевского товарищества потребителей.

340

Само собою разумеется, что продажная цена должна быть и в этом случае немного выше оптовой для пополнения расходов по содержанию заведения и пр.

341

Пфейффер об ассоциации с. 20. Iules Monreau. Le salaire et les associations, Art. association.

342

Зибер Н. И. (1875). Железнодорожное хозяйство, его экономические особенности и его отношения к интересам страны. Сочин. А. Чупрова. М., 1875 // Киевский телеграф. Газета политическая и литературная. 21 мая. № 60. С. 1–2.

343

Зибер Н. И. (1876). Наука и публицистика // Киевский телеграф. 18 марта. № 34.

344

Северный вестник. 1888. № 8 (авг.). C. 152–153.

345

Юридический вестник. 1888. Т. XXVIII. № 6–7. С. I–II.

346

Михайловский Н. К. (1892). Русская мысль. Кн. VI.

347

Зуев Г. (1898). Памяти Н. И. Зибера // Одесские новости. Газета политическая, литературная, научная, общественная и коммерческая. 29 апреля. № 4269.

348

«Теория ценности» является в экономической литературе доныне самым полным изложением различных определений ценности и капитала.

349

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского университета Св. Владимира (1834–1884) / Сост. под ред. Иконникова В. С.

350

Языков Д. Д. Обзор жизни и трудов покойных русских писателей. Выпуск № 8. СПб., 1889.

351

О нем: Словарь профессоров Университета Св. Владимира. Киев, 1884. С. 204–206; Юридический вестник. 1888. Кн. 6–7. С. I–II; Северный вестник. 1888. Кн. 8. Отд. II. С. 152–153.

352

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб., 1894. Т. XII.

353

Энциклопедический словарь русского библиографического института «Гранат». М., 7-е изд.

354

Новый энциклопедический словарь. СПб. Т. XVIII.

355

Государственный архив. Киев. Ф. 16. Оп. 465. Д. 4759.

356

Государственный архив. Киев. Ф. 16. Оп. 314. Д. 163.

357

Центральный государственный исторический архив. Киев. Ф. 442. Оп. 834. Д. 1. Л. 692 об.

358

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 230. Д. 1741.

359

ГАРФ. Ф. 1737. Оп. 1. Ед. хр. 80.

360

Особая благодарность Наталье Юрьевне Болотиной за помощь в расшифровке писем к П. Л. Лаврову.

361

ГАРФ. Ф. 1762. Оп. 4. Д. 653.

362

Ланге (Lange) Фридрих Альберт (1828–1878) – немецкий философ и экономист. Зибер слушал его лекции в Цюрихском университете в 1873 г. – Прим. ред.

363

Выделенное курсивом написано по нижнему полю листа.

364

По всей видимости, имеется в виду классификация Джона Стюарта Милля. – Прим. ред.

365

Выделенное курсивом написано по верхнему полю листа.

366

Два письма Н. И. Зибера хранятся в бумагах П. Б. Аксельрода в архиве Международного института социальной истории (Амстердам). 45. a Ziber. [A (13) – 57/II–III].

367

Штейнберг – один из литературных псевдонимов П. Б. Аксельрода.

368

Доверенность на издание книги «Очерки первобытной экономической культуры» и письмо А. И. Чупрова издателю К. Т. Солдатенкову. Центральный государственный архив г. Москвы (ЦГАМ). Ф. 2244 (Чупров А. И). Оп. 1. Д. 3070. Л. 3.

369

Центральный государственный архив г. Москвы (ЦГАМ). Ф. 2244. Оп. 1. Ед. хр. 1551/2. Л. 1–2.

370

Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук (СПб АРАН). (Янжул Иван Иванович). Ф. 45. Оп. 2. Ед. хр. 379.

371

(+) и даже перестал высылать с нового года «Порядок», хотя потом он был прекращен.

Content

Политическая экономия Николая Зибера. Антология

Почему Зибер?

Интеллектуальная биография Зибера: современное прочтение

Н. И. Зибер – влиятельный ученый-одиночка Ф. Аллиссон

Введение

Зибер – архетип кабинетного ученого

Полемика Чичерина и Зибера о Марксе

Сеть интеллектуальных связей Зибера – замечания на перспективу

Кем был Н. И. Зибер? Контекст интеллектуальной биографии Д. Расков

Университет и заграничная командировка

Как и где публиковался Зибер

Был ли Зибер украинофилом-социалистом

Исключение и правило. Политэкономические аргументы Н. И. Зибера против маржинализма до его триумфа А. Погребняк

Введение

Аргументация Зибера

Интерпретация аргументов Зибера в свете теории чрезвычайного положения

Актуальность зиберовского аргумента в контексте критики современной экономики

Заключение

Интеллектуальная биография Зибера: ретроспектива конца XIX – начала XX века

Воспоминания о Зибере А. Романович-Славатинский, 1903

Николай Иванович Зибер Д. Овсянико-Куликовский, 1923

Жизнь и личность Н. И. Зибера Н. Клейнборт, 1923

Жизнь Н. И. Зибера

Личность

Н. И. Зибер в Киеве (1864–1876) Н. Ткаченко, 1928

Зибер как первый русский марксист и рикардианец

Н. Зибер и К. Маркс в истории дореволюционной российской экономической мысли Л. Широкорад

Зибер о критике Маркса Ю. Жуковским и Б. Чичериным

Зибер, народники, «легальные марксисты»

Зибер и Плеханов

Место Зибера в истории марксизма и революционного движения на Украине и в России Д. Наумов

Н. И. Зибер – Микола Зiбер – Niclaus Sieber. Швейцарец как первопроходец марксизма в России А. Каппелер

I

II

III

Николай Зибер – первый русский марксист Дж. Уайт

Н. И. Зибер как комментатор Маркса

Н. И. Зибер как защитник Маркса

Н. И. Зибер о первобытной экономической культуре

Н. И. Зибер и диалектика

Н. И. Зибер и Н. К. Михайловский

Н. И. Зибер и Г. В. Плеханов

Зибер о Рикардо Р. Скацциери

Жизнеописание Н. И. Зибера и его произведения

Метод Давида Рикардо

Ценность, труд и полезность

Капитал и ценность

Теория денег в марксизме в трактовке Зибера А. Дубянский

Введение

Теории происхождения денег

Теория денег Зибера

Противоречия марксистской теории денег

Выводы

Зибер о ренте, экономическом развитии и первобытной экономической культуре

Теория ренты Рикардо в трактовке Зибера А. Дубянский

Введение

Дорикардовские теории ренты

Теория ренты Рикардо

Трактовка Зибером теории ренты Рикардо

Критика теории ренты Рикардо

Заключение

Н. И. Зибер как кабинетный экономист-антрополог Д. Расков

Введение

Взгляды Зибера: биографический контекст

Отзывы и оценки «Очерков»

Универсалии первобытной экономической культуры: terra incognita

Кооперация и собственность

Дар

Экономическая антропология Зибера: вместо заключения

Зибер и Воронцов о капиталистическом пути развития России А. Дубянский

Введение

Основные положения работы Воронцова «Судьбы капитализма в России»

Зибер о книге «Судьбы капитализма в России»

Заключение

Библиография

Н. И. Зибер (библиография) Я. Резуль

Введение

Произведения Н. И. Зибера

К биографии Зибера

Зибер-экономист

Библиография и индекс процитированных источников в книге Н. И. Зибера «Очерки первобытной экономической культуры» (1883)

Список литературы

Приложения

Н. И. Зибер

Несколько замечаний по поводу статьи г. Ю. Жуковского «Карл Маркс и его книга о капитале»

О потребительных товариществах

Железнодорожное хозяйство

Наука и публицистика

Некрологи

Энциклопедические статьи

Архивные материалы

Документы

Личное дело Н. И. Зибера

Об увольнении от службы при Университете доцента Николая Зибера, 1875 г.

Зибер – деятель социально-революционной партии, 1884

Справка на Зибера, составленная по материалам III отдела

Письма

Н. И. Зибер – Р. Х. Идельсон, 1873

Н. И. Зибер – П. Л. Лаврову, 1872, 1880,

Н. И. Зибер – П. Б. Аксельроду, 1881

Н. И. Зибер – А. И. Чупрову, 1882, 1883, 1885

Н. И. Зибер – И. И. Янжулу, 1873–1885

Примечания