Джордж Сильвестр Вирек

Пленники утопии

Советская Россия глазами американца

© Ковалев М. А., перевод, 2020

© Молодяков В. Э., перевод, составление, статьи 2020

© Молодяков В. Э., собрание материалов, 2020

© Издательство «Нестор-История», 2020

* * *

Приключения мистера Вирека в стране большевиков

В. Э. Молодяков

1.

Соединенные Штаты Америки не признавали большевистский режим и Советский Союз до 1933 г., пока президентом не был избран Франклин Рузвельт. Однако советско-американские отношения в предшествующие годы не только существовали, но и успешно развивались во многих сферах, от внешней торговли до культурных обменов. Их полную, обобщающую историю еще предстоит написать, оставив в стороне избитые конспирологические сюжеты «Уолл-стрит и большевистская революция» и «Троцкий – американский шпион».

Отсутствие дипломатической рутины как будто облегчало отношения, хотя с советской стороны контроль государства над ними трансформировался из плотного в тотальный. Именно под этим контролем американские банкиры, бизнесмены, инженеры и рабочие принимали участие в таких проектах союзного значения, как строительство Днепрогэса, Сталинградского и Харьковского тракторных заводов. Колхозные поля пахали тракторы «Фордзон-Путиловец». Американские концессионеры оживляли советскую экономику, не забывая о своих выгодах[1]. Программный сборник Литературного центра конструктивистов назывался «Бизнес» (1929), а предшествовавший ему – «Госплан литературы».

Ничего удивительного, поскольку уже весной 1924 г. Сталин в лекциях «Об основах ленинизма» провозгласил, что «суть ленинизма в партийной и государственной работе» – это «соединение русского революционного размаха с американской деловитостью». И пояснил: «Только такое соединение дает нам законченный тип работника-ленинца. <…> Американская деловитость является противоядием против "революционной" маниловщины и фантастического сочинительства. Американская деловитость – это та неукротимая сила, которая не знает преград, которая размывает своей деловитой настойчивостью все и всякие препятствия, которая не может не довести до конца раз начатое дело, если даже это небольшое дело, и без которой немыслима серьезная строительная работа»[2]. Эти слова перепечатывались во всех изданиях «Вопросов ленинизма» – книги, претендовавшей на статус если не Священного Писания, то катехизиса нового мира.

Географически по-прежнему далекая, Америка в двадцатые годы стала восприниматься в СССР не как полусказочный мир, куда дореволюционные подростки убегали к «индейцам», но как вполне досягаемая – хотя бы по работе – страна. В стихотворной повести Сергея Спасского «Неудачники», написанной в 1926–1927 гг., есть такая сцена, проходная, даже рутинная:

Гул поздравлений. Очень ловко

Муж получил командировку

В Америку. Как фейерверк

Его искристая карьера.

С ним рядом всякий нынче мерк.

Вокруг витала атмосфера

Удачи, благости, щедрот,

Улыбок. Сам он, как невеста,

Был мил. Ему смотрели в рот

И с чувством уступали место…

…Вино журчит струей беспечной.

– Так за отъезд, за добрый путь,

Вернуться и не утонуть.

Споткнувшись на последнем тосте,

Любезные прощались гости.

Что значит «вернуться и не утонуть»? Тогдашний читатель понимал это сразу, сегодняшнему нужны пояснения. Речь идет о гибели двух важнейших на тот момент советских представителей в Америке – первого директора торговой компании «Амторг» (сокращение по моде времени) Исая Хургина и прибывшего ему на смену Эфраима Склянского, бывшего заместителя Льва Троцкого на посту председателя Реввоенсовета. 27 августа 1925 г. они утонули, катаясь на моторной лодке по озеру Лонглейк в штате Нью-Йорк. «Переплыв океан, он утонул в озере. Выйдя невредимым из Октябрьской революции, он погиб на мирной прогулке. Такова предательская игра судьбы», – пафосно заявил Троцкий в речи памяти соратника[3].

О большевистской революции американцы узнали из первых рук – из переведенных и изданных в 1918 г. брошюр Ленина и Троцкого[4]. Книга «Десять дней, которые потрясли мир» (1919) сделала Джона Рида – богемного литератора и предприимчивого репортера, затем социалиста и военного корреспондента в Восточной Европе – звездой мирового масштаба и героем советской пропаганды, удостоенным погребения в Кремлевской стене. Несмотря на охоту на «красных» в последние годы администрации президента Вудро Вильсона, симпатии «активной фракции» американского общества – тех, кто интересовался политикой, обсуждал ее и пытался влиять на нее, – по большей части были на стороне «Новой России», как ее часто называли. Напротив, антибольшевистские книги эмигрантов, например «Социализм против цивилизации» (1920) и «Баланс советизма» (1922) Бориса Бразоля, особой популярностью и доверием не пользовались.

С началом НЭПа и активизацией контактов Советской России со странами Европы интерес американцев к «первому в мире государству рабочих и крестьян» еще более возрос. В конце декабря 1919 г. правительство выслало из США в «красную Россию» две с половиной сотни анархистов и социалистов на пароходе «Буфорд», прозванном «советским ковчегом». В 1923 г. в Москву отправились уже представители Капитолия – сенаторы Роберт Лафоллетт и Уильям Кинг, конгрессмен Гамильтон Фиш. На Красной площади Фиш возложил цветы к могиле Джона Рида – не разделяя его убеждений, он почтил память приятеля, с которым некогда играл в Гарварде в футбол. В том же 1923 г. Америку посетил Сергей Есенин, два года спустя – Владимир Маяковский. Их мнение значило для советских читателей даже больше, чем мнение популярного Лафоллетта – для американских.

В 1922 г. в Москве обосновался корреспондент газеты «Christian Science Monitor» Уильям Генри Чемберлен, за 12 лет работы в СССР проделавший эволюцию от «розового» марксиста до ярого антикоммуниста. Аналогичный путь в те же самые годы прошел Луис Фишер, освещавший события в СССР для леволиберального еженедельника «Nation». Зато руководивший опять-таки в те же годы московским бюро «New York Times» англичанин Уолтер Дюранти писал о советских реалиях с неизменным восторгом. Его очерки, удостоенные в 1932 г. Пулитцеровской премии, возможно, повлияли на решение Франклина Рузвельта официально признать СССР.

За журналистами в Москву потянулись писатели, прежде всего левые. Американским «королем» советского книжного рынка двадцатых и начала тридцатых годов из здравствующих литераторов был Эптон Синклер, активно переписывавшийся с издательствами, писателями и критиками, но так и не приехавший посмотреть собственными глазами на «рождение нового мира» – в отличие от своего героя Ланни Бэдда. В 1927 г. Советский Союз в качестве почетного гостя посетил Теодор Драйзер, соперничавший с Синклером в популярности у советских издателей, а затем затмивший его. Пышный прием и большое путешествие по стране (всего 77 дней) за счет принимающей стороны понравились гостю, который, однако, не счел нужным скрывать негативные стороны увиденного: бюрократическую неразбериху, лень, хамство, бытовые неурядицы и отсутствие гигиены, что особенно травмировало избалованного комфортом визитера. Советская пропаганда могла стерпеть идейные разногласия и даже критику – представитель «старого мира» «заблуждался», «не разобрался», «не понял», – но не изображение культурной и бытовой отсталости «условий человеческого существования». Поэтому книга «Драйзер смотрит на Россию» (1928) на русском языке впервые появилась только через шестьдесят лет.

В том же 1928 г. в Советский Союз приехал Джон Дос Пассос, романами которого «Манхэттен», «1919» и «42-я параллель» в переводах Валентина Стенича зачитывались в тридцатые годы, пока они не попали под запрет из-за «неправильной» позиции автора. Во время гражданской войны в Испании Дос Пассос выступил против «методов ГПУ, применяемых коммунистами», и участвовал в «Комиссии по расследованию обвинений, предъявленных Льву Троцкому на московских процессах», более известной как «Комиссия Дьюи», по фамилии председателя – знаменитого философа и педагога Джона Дьюи. Такое не прощалось.

Это вступление необходимо для понимания контекста, в который предстоит поместить «советский опыт» американского писателя и журналиста Джорджа Сильвестра Вирека (18841962), «приключения мистера Вирека в стране большевиков», если перефразировать название знаменитой эксцентрической комедии Льва Кулешова «Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков» (1924). «Приключения» Вирека были как раз вполне обычными. Но кто вы, мистер Вирек?

2.

Джордж Сильвестр Вирек родился 31 декабря 1884 г. в Мюнхене и звался Георг Сильвестр Фирек: будущий американский писатель был этническим немцем. Глядя из дня сегодняшнего, кажется, что в самых обстоятельствах его рождения заложена будущая связь с Советской Россией и с революцией. Его отец Луи Фирек[5] был депутатом Рейхстага от Социал-демократической партии. С конца 1870-х гг. эта фамилия мелькает в переписке Маркса и Энгельса с соратниками, причем по конспиративным соображениям ее порой заменяет нарисованный четырехугольник (значение немецкого слова «Viereck»). Энгельс был шафером на свадьбе Луи Фирека и его двоюродной сестры Лауры Фирек в 1881 г. в Лондоне. Лаура родилась в США, куда ее отец Вильгельм Фирек – старший брат актрисы Эдвины Фирек, матери Луи, – эмигрировал в 1849 г. после поражения германской революции, в которой активно участвовал.

Среди социал-демократов Луи Фирек считался «умеренным», что позже привело к исключению из партии. Критикуя его политическую линию, Энгельс не раз отпускал в адрес Фирека ехидные замечания. «Этот человек хочет быть пай-мальчиком в глазах своего папаши. Но у папаши есть дела поважнее», – писал он Карлу Каутскому 6 сентября 1885 г. по поводу заявления Фирека, что император сделал бы для рабочих гораздо больше, если бы знал, как плохо они живут. «Фирек (в оригинале нарисован квадрат. – В. М.) неисправим, обращение его к папаше умилительно. Старик задаст ему трепку», – иронизировал Энгельс в письме к Герману Шлютеру две недели спустя[6]. Почему император Вильгельм I назван «папашей» депутата-социалиста? Потому что Луи Фирек, сын примадонны берлинской королевской сцены Эдвины Фирек, был внебрачным сыном будушего прусского короля (на момент его рождения – кронпринца) и первого кайзера Германской империи. Маркс 19 сентября 1879 г. в письме к Фридриху Зорге назвал его «внебрачным сыном германского императора»[7], как будто речь шла о чем-то обыденном. Говорить об этом открыто в Германии было невозможно, но иностранные журналисты отмечали у Луи «внешность Гогенцоллерна» и многозначительно писали, что «его происхождение окутано некоей тайной»[8].

Вот с такой причудливой наследственностью: с одной стороны, кайзер, с другой, Маркс и Энгельс, – Георг Сильвестр Фирек появился на свет. Собираясь в Москву 44 года спустя, он упомянул только вторую часть. Зато подружившийся с ним в начале двадцатых годов экс-император Вильгельм II называл его «мой кузен», а в 1956 г. принц Луи Фердинанд Прусский, тогдашний глава дома Гогенцоллернов, поднял в его честь тост «за наших предков»[9].

Годы младенчества будущего писателя совпали с недолгой карьерой его отца в Рейхстаге, которая завершилась арестом за участие в нелегальном собрании. Исключительный закон против социалистов («Закон против вредных и опасных стремлений социал-демократии») 1878 г. допускал представительство партии в Рейхстаге, но жестко ограничивал ее деятельность за его стенами. 4 августа 1886 г. Саксонский земельный суд во Фрейбурге приговорил группу социалистов, включая Фирека и Августа Бебеля, к девяти месяцам тюремного заключения. Депутатской неприкосновенности в тогдашней Германии не существовало, и Луи отправился в «Цвиккауское богоугодное заведение», как его иронически называл Энгельс. «Помню, как в детстве я часто лепетал, когда кто-то спрашивал об отце: "Папа, Цвиккау, далеко", – вспоминал Вирек. – В Цвиккау он в течение года сидел в одной тюрьме с Бебелем. Утомительные споры с ним в темной камере уничтожили веру отца в социализм. Он придерживался того, что сейчас называют "государственным социализмом", но не мог переварить диктатуру пролетариата. Разногласия с Бебелем привели к его исключению из социалистической партии на съезде в Санкт-Галлене (в 1887 г. – В. М.). Разочаровавшись в общественной деятельности, он отказался от кресла в парламенте, предложенного ему группой либералов, и попытался найти себе место в сферах, далеких от политики»[10].

Луи Фирек занялся журналистикой, однако к сорока пяти годам решил, что на родине достойного применения своим силам и способностям ему не найти, и в 1896 г. отправился искать счастье в Новом Свете. Годом позже за ним последовали жена и сын. Георг Сильвестр Фирек стал Джорджем Сильвестром Виреком. Его причудливая и богатая приключениями история подробно описана в моей книге «Джордж Сильвестр Вирек: больше чем одна жизнь» (М., 2015). Сейчас нас интересуют только ее русские, точнее советские, сюжеты.

Вирек впервые столкнулся с Россией в начале Первой мировой войны. Получивший славу первого американского декадента с выходом в 1907 г. книги стихов «Ниневия» и романа «Дом вампира», Джордж Сильвестр стал заметной фигурой социальной и культурной жизни германо-американцев, в частности боролся против «сухого закона». В 1912 г. он участвовал в избирательной кампании Теодора Рузвельта как кандидата в президенты от Прогрессивной партии и, видимо, тогда познакомился с сенатором Робертом Лафоллеттом; в той же кампании дебютировал в политике будущий конгрессмен Гамильтон Фиш. К 1914 г. Вирек, редактировавший популярный журнал «International», считался фигурой национального масштаба если не в политике, то в литературе и журналистике. Неудивительно, что с началом войны именно он возглавил издание еженедельника «Fatherland», противостоявшего проантантовскому большинству американской прессы под лозунгом «Честная игра для Германии и Австро-Венгрии». Российская империя как одна из ключевых держав Антанты сразу оказалась объектом пропагандистских атак «Fatherland» (в настоящем издании этому посвящена отдельная статья), однако вскоре направлением главного удара стала Великобритания и ее пропаганда.

3.

Февральская революция в России была встречена в Америке восторженно, особенно сторонниками вступления в войну на стороне «демократий» против Германии. Пропаганда представляла ее как триумф проантантовских сил против попыток сепаратного мира. Вирек интерпретировал события по-иному, с оттенком провокационности: «Карточный домик „союзников“ рушится. Каковы бы ни были мотивы русских революционеров, они отправили паровой каток[11] на металлолом. Расколотая изнутри страна не может успешно вести войну. <…> Русская революция означает для «союзников» начало конца. <…> Германия должна приветствовать революцию, если та освободит Россию. Сотрудничество с русским самодержавием отвратительно большинству немцев. <…> Союз с просвещенной Россией уже не кажется немыслимым»[12].

Большевистский переворот вызвал у Вирека совершенно иные эмоции, особенно после выхода Советской России из войны, к тому же на выгодных для Германии условиях Брестского мира. Разрозненные высказывания о новой власти показывают, что отношение Джорджа Сильвестра к ней не было негативным. Когда его журнал «Viereck's. American Monthly» поместил переписку непризнанных «послов» в США – большевика Людвига Мартенса и ирландского шинн-фейнера Патрика Мак-Картана, «New York Times» обвинила его в «симпатиях к режиму Троцкого-Ленина»[13]. «Вы хотите устроить большевизм в Америке, чтобы облегчить бремя Германии?» – вопрошал его Эптон Синклер. «Я не большевик, – ответил Вирек. – Если русский народ желает большевизма, пусть сам выбирает себе правительство. Оно не может быть хуже того, к чему Россия привыкла. Большевизм – самый интересный эксперимент в истории, но мы слишком мало знаем, чтобы делать окончательные выводы о его будущем»[14].

Во время президентской кампании 1920 г. Вирек поддерживал кандидата республиканцев сенатора Уоррена Гардинга против демократов-«вильсонистов», но сам отдал сердце и голос 65-летнему социалисту Юджину Дебсу. Одни считали его идеалистом и борцом за народные права, другие смутьяном и демагогом, третьи изменником родины, но «никто, даже враг, не мог усомниться в его искренности»[15] или обвинить в корыстолюбии. Дебс участвовал в президентских выборах, отбывая в тюрьме Атланты десятилетний срок за нарушение закона о шпионаже, точнее, за выступления против участия в «войне плутократов». Его участие вызвало у Вирека прилив энтузиазма, несмотря на политическую бесперспективность: «Если сомневаемся – проголосуем за социалиста. Небольшая доза здорового радикализма станет противоядием шовинизму». «Лучше проголосовать за этого человека в тюрьме, чем за людей, отправивших его в тюрьму», – заключил он, целя в Вильсона, который заявил, что лидер социалистов – предатель и не выйдет на свободу до окончания срока[16]. Вирек призвал Гардинга в случае победы на выборах освободить Дебса, прямо указав на возможный положительный отклик Советской России, «с которой мы должны поскорее возобновить торговлю»[17].

«Я не исповедую социалистическую веру, – пояснил Вирек в одном из первых писем Дебсу, – но отношусь к Вам как к великой личности и вождю людей, возможно, как мусульмане относятся к Христу, считая его пророком, но не будучи его адептами»[18]. «Вы должны быть социалистом, – ответил Дебс. – У Вас есть смелость отстаивать свои убеждения, Вы верны идеалам. Я восхищаюсь Вами, уважаю и люблю Вас». «Боюсь, мое общественное сознание недостаточно развито, – парировал адресат. – Меня больше беспокоит личная несправедливость, чем классовая. Я считаю человека символом чего-то более великого, чем он сам. Как Юджин Дебс Вы великий человек, но Вы еще более велики как символ того непобедимого, что есть в человеческой душе. Боюсь, я никогда не стану социалистом. <…> Я не приму никакую веру, экономическую или религиозную, без оговорок». Ограниченный тюремными правилами (одно письмо в неделю при условии не касаться политики), Дебс сообщил брату для передачи Джорджу Сильвестру: «Не могу разделить его взгляды на жизнь и человеческие отношения, но могу оценить и очень ценю его благородный дух, тонкую чувствительность и глубокое чувство справедливости». Он также послал ему свою фотографию с надписью «поэту, идеалисту, гуманисту». Только узкопартийные соображения помешали присутствию Вирека в антологии «Дебс и поэты» (1920), которую издал его идейный противник Синклер, однако он получил один из 500 экземпляров, которые герой книги, с разрешения тюремного начальства, подписал и отправил друзьям. Экземпляр книги был и в личной библиотеке Ленина: Синклер послал его Крупской[19].

«Отношение Вирека к большевистской революции и к социализму Дебса было прагматическим, – суммировал его биограф Нил Джонсон. – У него не было принципиальных моральных или идеологических соображений ни против одного, ни против другого. Он верил, что идея частной собственности настолько твердо укоренена в западной цивилизации, что ее не вырвать. <…> Вирека мало волновала система управления государством. Его больше интересовала личность вождя. Динамичный лидер неизменно привлекал его. Когда в 1924 г. Ленин умер, Вирек посвятил ему панегирик в "American Monthly"»[20]. Эта «неизвестная страница иностранной Ленинианы» (как звучит!) впервые публикуется по-русски в настоящем издании.

Собирать и регистрировать иностранные публикации о Ленине в Советском Союзе начали сразу после смерти вождя мирового пролетариата. Это стало одной из задач Института Ленина, которому помогал Отдел печати НКИД, получавший заграничную периодику. «К подбору иностранной Лениньяны» привлекли и Бориса Пастернака, который рассказал об этом во вступлении к роману в стихах «Спекторский», связанному многими невидимыми нитями с упомянутыми выше «Неудачниками» Сергея Спасского:

Задача состояла в ловле фраз

О Ленине. Вниманье не дремало.

Вылавливая их, как водолаз,

Я по журналам понырял немало.

Мандат предоставлял большой простор.

Пуская в дело разрезальный ножик,

Я каждый день форсировал босфор

Малодоступных публике обложек.

То был двадцать четвертый год. Декабрь…

Работой занимался целый штат людей с надлежащим допуском, поскольку «буржуи» писали о Советской России и ее вождях, в том числе здравствовавших, отнюдь не в тоне «Правды» или «Красной газеты». Попадал ли в библиотеку Наркоминдела вирековский журнал «American Monthly»? Допускаю, что не попадал, ибо не только не принадлежал к мейнстриму или классово близким, но имел одиозную репутацию продолжения наиболее известного прогерманского издания Нового Света «Fatherland»: издатель сам указывал на эту преемственность в выходных данных. Хотя мог и попадать.

Фамилию Вирека в Москве знали – во всяком случае, в управлении делами Наркомата по военным и морским делам и в Англо-американском отделе НКИД, поскольку в сентябре 1923 г. Джордж Сильвестр пытался через них получить интервью у Льва Троцкого в виде письменных ответов на вопросы (материалы об этом публикуются в настоящем издании). В качестве «верительных грамот» он приложил пять своих статей из хёрстовской газеты «New York American». Они появились за подписью «George F. Corners» – т. е. «George Four Corners», английский «перевод» немецкого «Viereck», – поскольку не все издатели и читатели были рады видеть фамилию бывшего главного пропагандиста кайзера в США. Очевидно, в числе пяти статей были три, посвященные непосредственно советским делам: «Россия восстанавливает частную собственность. Советы подправляют современную утопию, прививая капитализм к коммунизму» (5 августа 1923 г.); «Россия требует от рабочих 100 % эффективности. Советы запрещают забастовки на транспорте» (12 августа 1923 г.); «Россия возвращается к золотому стандарту» (19 августа 1923 г.)[21]. К сожалению, разыскать их пока не удалось.

К середине двадцатых годов Вирек приобрел славу «интервьюера класса люкс». Первым успехом на этом поприще можно считать интервью, которое он взял 20 февраля 1906 г. у «немецкого Мольера», знаменитого драматурга Людвига Фульды, всего через несколько часов после приезда того в Нью-Йорк. Вскоре большая статья о Фульде, основанная на этом интервью, появилась в «New York Times» – успех для молодого литератора даже с поправкой на то, что вместо полной подписи под ней стояли инициалы[22]. Полугодовое пребывание в Европе с сентября 1922 г. по апрель 1923 г. ознаменовало начало нового витка карьеры Джорджа Сильвестра, воплотившегося в книгу «Блики великих» (1930). Вирековские интервью отличаются от того, что мы понимаем под этим словом сегодня. Это не стенографическая запись беседы, в которой отсутствует личность интервьюера, но, напротив, субъективный портрет говорящего, каким его увидел спрашивающий, хотя и с большим количеством закавыченной прямой речи.

В числе собеседников оказались «августейший кузен» экс-кайзер Вильгельм и его сын кронпринц Вильгельм, фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, избранный в 1925 г. президентом Германии, генерал Эрих фон Людендорф, канцлер Вильгельм Маркс, президент Рейхсбанка Ялмар Шахт, прозванный «Зигфридом германских финансов», Герхард Гауптман, Герман Кайзерлинг и Артур Шницлер. Коллекция не ограничивалась немцами. Здесь есть бывшие, действующие и будущие главы государств и правительств: Бенито Муссолини, Рэмзи Макдональд, Жорж Клемансо, Аристид Бриан; герои войны: маршалы Фердинанд Фош и Жозеф Жоффр; культовые фигуры эпохи: Бернард Шоу, Зигмунд Фрейд, Альберт Эйнштейн, Генри Форд. Интервью с последними перепечатываются до сих пор. В «Блики» не попало самое знаменитое – на сегодняшний день – вирековское интервью, взятое в 1923 г. в Мюнхене у провинциального националистического агитатора Адольфа Гитлера: автор просто забыл о нем. Среди часто задававшихся вопросов – отношение к большевизму и к Советской России. «За» были Бернард Шоу и Анри Барбюс. «Против» – по разным причинам – не только Гитлер и Муссолини, но и Гауптман и Шницлер.

Особое место среди «великих» занял великий князь Александр Михайлович, внук Николая I и двоюродный дядя Николая II, известный в семье под прозвищем «Сандро». Сейчас его помнят как первого командующего русской военной авиацией и как мемуариста – надежного свидетеля, остроумного и доброжелательного рассказчика. Двухтомные воспоминания великого князя, вышедшие в Париже по-русски в 1933 г., ранее появились в США в английском переводе. Для переговоров об их издании автор в 1929 г. приезжал в Нью-Йорк, и Вирек не упустил возможность поговорить с ним. Желая привлечь внимание прессы и симпатии потенциальных читателей, Александр Михайлович не скупился на комплименты в адрес Соединенных Штатов, однако собеседник сделал акцент на его морально-политических убеждениях и потому назвал интервью «Душа великого князя» (публикуется в настоящем издании).

4.

Первым документированным обращением Вирека к советским вождям является попытка взять интервью в 1923 г. у Троцкого. «Демон революции» был ньюсмейкером мирового масштаба, но к активным действиям Джорджа Сильвестра, возможно, подтолкнула четвертая серия «Современных портретов» его друга, прозаика и публициста Фрэнка Гарриса, готовившаяся тогда к печати. «Всё, что он писал о великих людях своего времени, – утверждал издатель Эмануэль Халдеман-Джулиус, – верно по духу, даже если он вкладывал в их уста собственные слова. Если они не говорили дословно то, что Гаррис приписывал им, то вполне могли сказать. Читая его, вы видите живого человека, пусть даже в картине есть неточности»[23]. В книгу Гарриса вошли очерки «Отто Кан и Лев Троцкий» (нью-йоркский банкир немецко-еврейского происхождения Кан был знакомым Вирека и давал ему советы – не вполне удачно – относительно инвестиций) и «Русские делегаты в Генуе», перевод которых впервые публикуется в настоящем издании.

В «Бликах великих» несомненно влияние «Современных портретов», поскольку это тоже «портреты», основанные на личных впечатлениях автора. «Портретист» обещал включить Вирека в свою галерею, но не сдержал обещание. Зато Джордж Сильвестр поместил Гарриса в общество знаменитейших людей эпохи, хотя его репутация, и так не блестящая, была к тому времени окончательно погублена скандальной автобиографией «Моя жизнь и любови».

Завершая в 1929 г. работу над книгой интервью, которая первоначально называлась «Люди и сверхлюди» – прямая отсылка к «Человеку и сверхчеловеку» Бернарда Шоу, – Вирек понял, что в ней не хватает советских вождей. Привыкший, что ему не отказывают, он пошел проторенным путем – обратился к дипломатическому агенту НКИД в США (фактически послу) Борису Сквирскому и к Уильяму Бора, председателю Внешнеполитического комитета Сената, считавшемуся на Капитолии самым влиятельным сторонником признания СССР. 26 апреля Сквирский сообщил Ольге Каменевой, возглавлявшей Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (ВОКС), о желании Вирека посетить СССР с целью «собрать некоторые материалы о руководящих деятелях нашего Союза для подготовляемой им книги, основанной на ряде бесед с представителями разных стран». В тот же день рекомендательное письмо для Вирека написал Уильям Бора, чьи слова «имели больший вес, чем верительные грамоты Госдепартамента. В мае 1929 г. сенатор ежедневно писал в среднем по три таких письма для желавших поехать в Советский Союз, причем только для знакомых ему людей или по их рекомендации»[24].

Впервые публикуемые в настоящем издании документы ВОКС из Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ) позволяют восстановить предысторию поездки Вирека в Москву в июле 1929 г., результатом которой стали три больших очерка для журнала «Saturday Evening Post», перевод которых составил основу этой книги. Они говорят сами за себя.

Визитер просил о встречах со Сталиным, «мадам Лениной» и «президентом» Калининым – гонорар за такие интервью мог покрыть расходы на поездку, – но потерпел полное фиаско. Сталин в то время редко принимал иностранцев-некоммунистов, о чем Джордж Сильвестр не забыл упомянуть, дав понять читателю, что лишь этим объясняется отсутствие ожидаемого интервью. Крупской не позволяли играть роль «первой вдовы»: по расхожему анекдоту, вождь пригрозил ей «назначить вдовой Ленина Фотиеву или Стасову». Гостю пришлось довольствоваться заместителем наркома по иностранным делам Львом Караханом, который для американского читателя точно не являлся ньюсмейкером. Перед разговором с Виреком этот известный щеголь облачился в рабочую блузу и вызвал переводчика, хотя хорошо говорил по-английски. Карахан рассыпался в комплиментах американцам, подчеркивая, как много общего с ними у советских людей, но отказался обсуждать Муссолини и преимущества диктатуры пролетариата перед «диктатурой среднего класса». Директор правления Госбанка Виталий Коробков, «производящий впечатление способного и напористого делового человека», призывал американцев инвестировать в советскую экономику, уверяя в ее стабильности (экономические и социальные вопросы занимают в очерках важное место). Директор Института Маркса и Энгельса Давид Рязанов распорядился показать письма Луи Фирека к Энгельсу. Гость отметил, что хозяева не жалеют денег на покупку книг и документов по истории социалистического движения; передал ли он что-то институту – неизвестно. Заведующий отделом Англо-романских стран НКИД Самуил Каган, шестью годами ранее сообщивший в секретариат Троцкого, что ничего не знает о Виреке, усомнился, что собеседник напишет правду об увиденном, ибо под «правдой» понимал то, что соответствовало советской пропаганде. Думаю, то же самое говорил заведующий Отделом печати НКИД и будущий начальник Главлита Борис Волин (в Архиве внешней политики РФ должны быть записи бесед, но найти их мне не удалось). Похоже, Джордж Сильвестр не виделся ни с кем из деятелей литературы и искусства – во всяком случае, о них в очерках ни слова. Не по этой ли причине он не упоминается в отечественных работах о визитах иностранных литераторов в СССР?

Дальше Москвы и Ленинграда гости не уехали. Получив гору статистических материалов, Вирек отказался от осмотра образцово-показательных домов-коммун и роддомов, но хотел понять, как живут обычные люди. Впечатления оказались безрадостными: «хвосты» и полуголодное существование большинства населения даже в крупных городах, нехватка обуви и одежды, «квартирный вопрос», слежка и повальная бюрократическая неразбериха. Всеобщая военная подготовка и тотальная пропаганда, направленная на молодежь, тоже не вызвали симпатий. В очерках нет ни капли высокомерия в отношении «азиатских орд», как в пропагандистских статьях времен Первой мировой войны, хотя отмечен «поворот к востоку», символически выразившийся в переносе столицы из Петербурга, которому осталось «медленно умирать», в Москву. Нет в них и насмешек над бедной и неустроенной жизнью, как у европейских заезжих гастролеров тех лет, но есть сочувствие к людям, которых политика властей поставила в такие тяжелые условия.

«Я честно сказал большевистским лидерам, – заявил автор, как будто кто-то в Москве интересовался его мнением, – что я не социалист, но сочувственно передам любое послание, которое мне доверят. <…> Трудно не восхищаться динамичной энергией большевизма и самоотверженностью отдельных его лидеров. Они кажутся такими честными, так стремятся объясниться – это взывает к нашим самым добрым инстинктам. Только покинув Россию, снова обретаешь чувство перспективы и понимаешь подлинный характер трагического фарса под названием "коммунизм", поставленного горсткой людей в Кремле. Я не стану замалчивать неудачу большевизма только из-за того, что некоторые его лидеры – очаровательные люди». «Большевизм не эффективен, – подытожил Вирек. – Несмотря на величие планов и энергию вождей, он не способен даже накормить собственный народ. Он превращает Россию в тюрьму». Автор назвал большевизм «обезумевшим самодержавием», Ленина – «восточным деспотом в душе», хотя и «гением», Сталина, которому отказал в «гениальности», – «царем в большевистском наряде». «Каждый американский доллар, инвестированный в Россию, – предупредил он, – дает большевикам доллар для вооружения и пропаганды против нашей системы цивилизации».

Впечатлениями поездки и размышлениями об увиденном в СССР навеяна одна из глав романа «Непобедимый Адам» (1932) – заключительной части «трилогии о бессмертных», написанной Виреком в соавторстве с Полом Элдриджем. Главным героем первой книги, «Мои первые 2000 лет. Автобиография Вечного Жида» (1928), стал не Агасфер предания или классической литературы, бесприютный старец, молящий о смерти как об избавлении, но вечно юный, полный сил человек по имени Картафилус, не знающий не только смерти, но и старости и немощей. Офицер стражи Понтия Пилата (Картафилус означает «привратник»), он не дал Иисусу отдохнуть по пути на Голгофу и услышал: «Ты будешь вечно скитаться, пока я не вернусь». Картафилус «законсервировался» в своем возрасте и теле, поэтому был вынужден менять место жительства, чтобы не вызывать подозрений вечной молодостью. В центр второго романа, «Саломея, Вечная Жидовка. Мои первые 2000 лет любви» (1930), сюжет которого параллелен сюжету первого, соавторы поместили внучку царя Ирода, проклятую вечной молодостью и вечным бесплодием.

Третьим героем трилогии оказался полуобезьяна-получеловек Котикокура – «вечный юноша двадцати лет, всегда страстный, всегда мятежный, всегда колеблющийся между поклонением герою и женщине, хвастун и ребенок», который «должен быть одновременно богом и обезьяной»[25]. Бессмертный спутник Картафилуса, которого он называл «Катафа», за века общения с ним настолько цивилизовался, что мог выступать как барон-рыцарь, аристократ-джентльмен и советский ударник-физкультурник. В СССР «князь гаремов и любимец императриц» оказался «уязвлен, что женщина осмелилась отвергнуть» его, тем более что счастливым соперником оказался… трактор. Пораженный отсутствием у комсомольцев любовного томления и даже сексуального влечения, Котикокура обращается к ним с пламенной речью, за которую его объявляют «предателем, буржуем, шпионом, кулаком, нэпманом» и препровождают в ГПУ. Однако тайный знак рукой и упоминание Картафилуса чудесным образом выручают «непобедимого Адама», как и во всех остальных случаях.

5.

Именно антибольшевистские высказывания испортили репутацию Вирека. В межвоенные годы влиятельная леволиберальная интеллигенция США занимала открыто прокоммунистические и просоветские позиции, а служившие ее рупором нью-йоркские еженедельники «Nation» и «New Republic» воздействовали на мнение всей страны, поскольку значительную часть их аудитории составляли редакторы, журналисты, литераторы и педагоги, транслировавшие эти идеи дальше. Критиковавшие СССР издания Хёрста и Макфаддена, где главным образом сотрудничал Вирек, считались не просто реакционными, но бульварными. Между либеральной и коммунистической прессой существовало своего рода перекрестное опыление: журналы мейнстрима были открыты партийным агитаторам, благодаря чему их призывы приобретали аудиторию и респектабельность. «Коммунистическая Россия, особенно после 1929 г., оставалась единственным лучом света в сумрачной картине мира, какой она виделась либералам», – суммировал историк Дж. Мартин[26]. Коммунисты убеждали читателей в правильности коминтерновских определений «фашизма» и в тождественности «антифашизма» и «демократии», объявив всё «не-коммунистическое» «потенциально фашистским».

Антикоммунисты решили дать бой. 5 марта 1930 г. Гамильтон Фиш, потомок старинной, богатой и влиятельной семьи, считавший свое политическое положение неуязвимым, внес проект резолюции, одобренный Конгрессом:

«Спикер Палаты представителей уполномочен назначить комитет в составе пяти членов Палаты для расследования: коммунистической пропаганды в Соединенных Штатах, особенно в наших образовательных учреждениях; деятельности и состава Коммунистической партии Соединенных Штатов и всех связанных с ней организаций; ответвлений Коммунистического Интернационала в Соединенных Штатах; торговой корпорации "Амторг"; газеты "Daily Worker"; всех организаций, групп и лиц, подозреваемых в подстрекательстве, призывах или поощрении насильственного свержения правительства Соединенных Штатов или попыток ослабить нашу республиканскую форму правления путем возбуждения бунтов, диверсий или революционных беспорядков. Комитет должен представить Палате отчет о результатах расследования, включая рекомендации по законодательству, если сочтет их желательными»[27].

Вопрос о признании СССР и об официальных сношениях с ним не входил в компетенцию «комитета Фиша», как его окрестили газетчики, однако расследование деятельности «Амторга» прямо затрагивало советское присутствие в США. Работа комитета, допросившего 250 свидетелей, заслуживает отдельного исследования, поэтому ограничимся констатацией его целей. Предоставляя слово коммунистам во главе с их лидером Уильямом Фостером, кандидатом в президенты в 1924 и 1928 гг., и давая им возможность высказаться, Фиш стремился получить «из первых рук» доказательства того, что американские коммунисты: во-первых, присягают на верность не Соединенным Штатам, но Советскому Союзу, а значит, сознательно нарушают гражданский долг и служат другому государству; во-вторых, призывают к свержению существующего строя, а значит, являются государственными преступниками.

Судя даже по тем фрагментам стенограммы, которые Фиш привел в мемуарах[28], коммунисты и сочувствующие, вызванные для дачи показаний, держались уверенно, высказывались откровенно и даже дерзко по адресу правительства США и его институтов. Формально сказанного было достаточно для юридического преследования компартии, но на такой результат Фиш не рассчитывал. Он выстраивал логическую цепочку, которую стремился внедрить в сознание сограждан. Коммунисты – государственные преступники, причем сами сознаются в своих намерениях. Они служат другому государству – СССР, причем это государство враждебно США. Следовательно, его официальное признание прямо противоречит интересам США.

17 января 1931 г. комитет обнародовал 66-страничный отчет, в котором назвал целями коммунистической партии: «пропаганду атеизма и искоренение религии; разрушение демократии, свободного предпринимательства и частной собственности; возбуждение забастовок, бунтов, диверсий, кровопролития и гражданской войны путем революционной пропаганды; злоупотребление гражданскими свободами и проникновение в средства массовой информации с конечной целью лишить американцев гражданских свобод и свободной прессы; призывы к мировой революции, которая установит всеобщую диктатуру пролетариата». Оснований для таких суждений в словах Фостера сотоварищи было достаточно. В отчете говорилось: «Комитет убежден, что лучшим и самым эффективным способом борьбы с коммунизмом в Соединенных Штатах является возможно более широкая огласка основных принципов и целей коммунистов, которые одинаковы во всем мире»[29].

Президент Герберт Гувер следовал курсу своих предшественников Уоррена Гардинга и Калвина Кулиджа на непризнание СССР. На время его пребывания в Белом доме такая возможность исключалась, но внутри– и внешнеполитическая ситуация делала возможной смену власти на выборах 1932 г. Приход демократов не означал автоматического поворота в сторону СССР, но возможность перемен во внешнеполитическом курсе не исключалась. Деятельность и выводы «комитета Фиша», преследовавшего идеологические и пропагандистские цели, подтверждали правильность курса на непризнание, что должно было усилить политические позиции его сторонников и дискредитировать оппонентов.

Одержавший победу на президентских выборах 1932 г. демократ Франклин Рузвельт взял курс на признание СССР «в ошибочной и наивной уверенности, что это широко распахнет двери для международной торговли»[30]. Проблема «коммунистической пропаганды» стала особенно актуальной. Разногласия по вопросу признания СССР привели Фиша к разрыву отношений с Рузвельтом: по замечанию публициста Джона Флинна, президент «воспринимал любую критику своих действий как проявление враждебности лично к нему»[31]. «Черную метку» получил и поддержавший Фиша Вирек, особенно после того, как в июне-июле 1933 г. он поместил в журнале «Liberty» цикл статей «Красная паутина»[32].

Если Фостер заявил на слушаниях в Конгрессе, что его товарищи верны красному знамени, то собеседник Вирека – уличный агитатор – выступал под американским флагом. «На войне всё годится, – пояснил он. – Нас, коммунистов, учат использовать любые средства, лишь бы это служило нашей цели». Расследование «комитета Фиша» делало упор на идейной зависимости американских коммунистов от СССР и на подрывном характере их идеологии и деятельности. Вирек пошел дальше, поставив во главу угла организационную и финансовую зависимость местных «красных» от зарубежных центров: «Если бы тот юноша использовал собственные сбережения или получал помощь от американцев, он был бы всего лишь безобидным радикалом. Когда он получает указания и деньги от иностранного государства, враждебного нашей цивилизации и нашей форме правления, он становится угрозой для страны. <…> Каждое издание, заигрывающее с коммунизмом, каждый салонный большевик, проповедующий красные доктрины, – вольное или невольное орудие Советской России. Всем им отведена своя роль в тщательно разработанном мобилизационном плане Красной армии».

Свои утверждения Вирек подкрепил впечатлениями от поездки в Германию, считавшуюся главным «зарубежным центром» Коминтерна, в ноябре 1932 г. Собеседник из местных коммунистов заявил ему: «Мы бы сделали <свое> посольство <в США> центром бунтов и возмущений и использовали бы все средства для разжигания священной войны классов». «Никакая клятва советского правительства не помешает советскому послу превратить посольство в гнездо большевистских интриг, – отметил Вирек. – Приказы Третьего Интернационала сильнее любых приказов Комиссариата по иностранным делам». Этот аргумент против установления дипломатических отношений с СССР «комитет Фиша» не использовал, поскольку тогда речь об этом не шла. Ради получения официального признания советское правительство не скупилось на заверения о недопустимости пропагандистской деятельности для его представителей и отказывалось брать на себя ответственность за действия Коминтерна как «международной общественной организации». Другим аргументом Вирека стала история похищения генерала А. П. Кутепова в Париже агентами ГПУ: «Будучи неотъемлемой частью советской системы, Чека или ГПУ появляется в любой стране, где есть советские посольства и консульства. Когда происходит похищение или убийство, когда вскрываются заговоры, в которых замешаны коммунистические консулы и посольства, консулов отзывают, но система сохраняется».

Говоря о «красной паутине» в США, Вирек опирался на данные «комитета Фиша» о проникновении коммунистов в армию, Национальную гвардию, Американский легион. Большую опасность он видел в том, что «коммунист сразу появляется там, где есть недовольство». К пропаганде наиболее восприимчивы негры, иммигранты, безработные, разорившиеся фермеры и ветераны войны. Они же восприимчивы к паническим слухам и дезинформации – орудию в руках «красных» агитаторов. «Коммунизм в США – это заговор, а не политическая партия», – суммировал автор.

Сотрудничество Вирека с Фишем продолжалось до осени 1941 г. Советская тематика в нем более не фигурировала, хотя оба оставались убежденными антикоммунистами. Поздравляя Джорджа Сильвестра с 70-летием в декабре 1954 г., экс-конгрессмен писал: «Вы предвидели опасность русского коммунизма и знали, что, если мы будем воевать с Германией, коммунизм окажется единственным победителем» (собрание В. Э. Молодякова). Однако ни разу не упомянул в мемуарах одиозную фамилию бывшего соратника.

6.

Первый биограф Вирека Элмер Герц в середине тридцатых годов спросил своего героя, какую форму правления тот предпочитает. «Олигархию, – ответил он полушутя, – если я один из олигархов». «К какой форме общества вы испытываете наибольшую антипатию?» «К диктатуре пролетариата, – последовал уверенный ответ. – Потому что я – это я. Я не люблю ульи и муравейники. Люди могут прожить при любой форме правления, но если выбор остается, то мой – не в пользу коммунизма». «А выбор остается?» «Возможно, нет. Коммунизм, как и другое зло, может оказаться неизбежным. Фашизм тоже может быть неизбежным злом в чрезвычайной ситуации. Но всё это не для меня»[33]. Биограф отнес Вирека к «людям, которым суждено быть уничтоженными в коллективистском или тоталитарном государстве, поскольку они слишком ярко воплощают противоречия нашего века»[34].

Отрицательное отношение к любой форме тоталитаризма Вирек выразил в притче «Искушение Джонатана», опубликованной в конце 1937 г. и выпущенной отдельной книжкой (перевод впервые публикуется в настоящем издании). В том же духе выдержана его статья «Мы можем победить диктаторов в их игре» – иллюстрированный рассказ о культурном досуге и массовом спорте в Германии и СССР. «Все авторитарные страны прилагают отчаянные усилия, чтобы придать массам силу и радость, – заметил автор, обыгрывая название немецкой программы досуга трудящихся "Сила через радость". – Массы без возражений принимают мощные дозы идеологии вместе со спортом и развлечениями». «Многое из того, что подходит Германии, не годится для нас, но полезно знать о сделанном в тоталитарных[35] странах. Большинство американцев уверено, что тоталитарные режимы держатся исключительно на силе. Они удивятся, узнав, что тоталитарное государство использует не только пушки, но и красоту». «Вслед за диктаторами нам стоит поощрять активные занятия спортом и поездки на отдых с максимальным комфортом за минимальную цену. <…> С нашими неисчерпаемыми ресурсами, – бодро заключил автор, – мы побьем диктаторов в их же игре и принесем демократии еще одну победу!»[36]

Появившееся в 1940 г. в журнале Оклахомского университета «Books Abroad» и годом позже выпущенное отдельным изданием эссе «Семеро против человека» свидетельствовало, что позиция Вирека – по крайней мере, публичная – претерпела определенные изменения[37]. «Семь мятежных духов нанесли человеческому сознанию раны, которые могут оказаться смертельными: Галилей, Лютер, Руссо, Дарвин, Маркс, Фрейд, Эйнштейн», – заявил былой поборник анархизма, свободомыслия и психоанализа, пояснив: «Галилей лишил человека достоинства, Лютер – морального закона, Руссо – дисциплины, Дарвин – божественности. Маркс поставил под угрозу собственность. Фрейд убил любовь. Оставался один мост в бесконечность, один выход – абстрактная наука. <…> Пришел Эйнштейн, и всё стало „относительно“», – суммировал автор, хотя сам Эйнштейн предупреждал его против подобной трактовки.

О Марксе Вирек писал: «Потерпев разочарование в сфере духа, человек ухватился за материальные ценности. Земля, которую он возделывал своими руками, плоды его физического и умственного труда принадлежали ему, пока на понятие о собственности не пала зловещая тень Маркса. Карл Маркс и его ученики уничтожили самый смысл собственности. Отец современного социализма перенес контроль над богатством от тех, кто его создал и унаследовал, к политиканам, манипулирующим государственной машиной. Даже прибыль больше не принадлежит человеку. Ее отбирает разрушительная налоговая система, призванная "уравнять" богатство. Однако марксизм делает богатых беднее, не делая бедных богаче; он приводит общество к самому нижнему общему знаменателю. Галилей, Лютер, Руссо, Дарвин не покушались на Капитал. Учение Маркса отбирает у человека символ его трудов и вознаграждение за них. Он больше не хозяин своего имения ни на Небе, ни на Земле. Никакого заслуженного облегчения в старости, никакого контроля над своим имуществом, никакого обеспеченного будущего для детей. Человек лишен радостной возможности быть благодетелем своего народа, как Меценат или Рокфеллер. Богатство становится преступлением, частная собственность – воровством. Диктатура над пролетариатом в обличии диктатуры пролетариата отбирает у человека созданное им богатство, сбереженный им кусок хлеба, давая взамен камень бесчеловечной идеологии».

Что делать? «Тоталитарная идея может спасти нас от крушения в бурю; в трудной ситуации она может послужить временным убежищем странам и людям». Однако в финале автор попытался «сдать назад»: «Коллективизм как конечная цель несовместим с человеческим достоинством. Коллективизм, если только он не примет неведомые сейчас формы, означает конец любого прогресса и навеки низводит человека до состоянии насекомого, которое платит за упорядоченную жизнь полной потерей индивидуальности. <…> Лично я предпочитаю благородное прошлое и менее бесславное будущее». Несмотря на одиозность книжки, в отдельном издании которой он назвал Гитлера «великим», Вирек дарил ее и после войны. Однако, посылая в 1956 г. экземпляр своему новому другу Томасу Хэду, надписал его: «Я не всегда согласен с самим собой». Эти слова можно поставить эпиграфом ко всей его жизни.

В настоящем издании впервые собраны основные произведения Вирека о Советской России, к которым составитель добавил несколько текстов авторов из его ближайшего окружения. Рассчитанные на широкого читателя очерки Вирека не требуют подробных примечаний. Составитель не верифицировал приводимые автором цитаты и статистические данные, полученные из официальных советских источников, но счел нужным вставить в текст некоторые пояснения, заключенные в квадратные скобки. Сведения об упомянутых лицах, в том числе об их отношениях с автором, даны в аннотированном указателе имен, составленном по принципу «меньше об известных, больше о малоизвестных».

I

Россия топчется на месте

Перевод М. А. Ковалева

Бледная маленькая чиновница подняла глаза. «Распишитесь», – устало, но твердо промолвила она.

«Я не умею писать», – сказала крестьянка, порывисто вскинув голову в платке.

«В таком случае вы не можете выйти замуж».

Светловолосый жених, высокий, хорошо сложенный юноша в рабочей спецовке, одетый бедно, но аккуратно, молча наблюдал. Он уже расписался в реестре. В свои двадцать девять лет он успел дважды развестись. На вопрос о роде занятий он ответил: «Безработный». Девушка назвалась «сельскохозяйственной работницей».

Все, кто присутствовал в помещении, в том числе другие пары, ждущие своей очереди сочетаться браком, убеждали девушку расписаться в бланке, протянутом ей чиновницей. Девушка то ли упрямилась, то ли кокетничала, и все твердила, что не умеет писать.

В соседней комнате советская власть подсчитывала число умерших и новорожденных. А в следующей проворачивали свое дело жернова разводов. Над всем этим сардонически улыбался со своего почетного места бюст Ленина. А еще выше сияли серп, молот и пятиконечная звезда – символы Новой России.

Юная крестьянка, которую, наконец, убедили, неуклюже примерялась взять перо, когда странная, словно потусторонняя мелодия донеслась снаружи и отвлекла мое внимание. Что-то было в этой унылой и однообразной песне, какая-то пронзительная прелесть, напоминавшая бурлацкую «Эй, ухнем!»

«Что это?» – спросил я своего русского гида.

«Должно быть, – ответила она, – рабочие несут тяжелую мебель или станок. Они всегда поют, когда работают!»

«Но мне кажется, что это детские голоса».

Моя наставница подошла к окну.

«Верно, – сказала она, – это малолетние арестанты в милицейском участке.

«А что они поют?» – поинтересовался я.

«Они поют "Дайте хлеба, дайте хлеба", – ответила она, – они голодные».

Я подошел к окну. Участок находился в некотором отдалении. Лиц детей было не разглядеть. Они продолжали петь: «Хотим хлеба, хотим хлеба».

«Это беспризорники?» – поинтересовался я.

«Беспризорников у нас больше нет», – ответила моя провожатая.

Беспризорные дети России

Годами триста тысяч детей в возрасте от шести до шестнадцати лет – сироты революции – представляли для советского правительства одну из серьезнейших проблем. Их родители умерли, а остальным до них не было дела. Эти дети не хотели оставаться в школах. Они были подобны одичавшим зверькам, которые когда-то были домашними. Пристрастившись к бродяжничеству, они жили попрошайничеством и воровством. Морозными ночами они спали на улицах у огромных открытых печей.

«Что сталось с беспризорниками?» – поинтересовался я.

«Одни умерли; других власти собрали в бывших монастырях, откуда просто так не сбежишь. Мы держим их там до тех пор, пока они не научатся какому-нибудь ремеслу».

Из других источников я получил верные сведения о том, что отдельные шайки – остатки некогда огромной армии – продолжают выживать.

Не знаю, были ли дети, которых я встретил, такой шайкой бродяг-отщепенцев. Душой я был с ними. Кем бы они ни были, они страдали от голода.

Не в силах помочь, я отступил от окна в глубь помещения, где ЗАГС – государственное учреждение, ведающее гражданскими делами – связывал и развязывал брачные узы. С блокнотом в руках я слушал, как выполнялась процедура, но унылое детское пение все еще доносилось из-за окна.

Наконец девушка-крестьянка нацарапала закорючку в регистрационной книге. По-видимому, писать она все-таки умела. Может, стеснялась демонстрировать неуклюжесть своих каракуль на глазах у иностранцев… Бедняжке было невдомек, что в глазах большевистского закона ее брак будет столь же действителен и без регистрации. Молодожены решили пуститься по волнам супружеской жизни под фамилией жениха. Следующая пара предпочла фамилию невесты. Никто не замечал нескончаемого детского пения. Невесты, женихи и служащие были слишком погружены в собственные дела, а может быть, их сердца зачерствели из-за того, что подобное происходит слишком часто.

Без обуви

Вдруг пение смолкло, так же неожиданно, как и началось. Я подошёл к окну. Однако не увидел их даже мельком, даже какого-нибудь взъерошенного затылка. Дети исчезли. Полная тишина. Наверное, их куда-то увели. В положении заключенных было одно преимущество – они получали хлеб без хлебных карточек. Дети исчезли, но мелодия их песни осталась со мной. Она до сих пор звучит в моей памяти. Эти маленькие голодающие символизируют Россию. Россия хочет хлеба. Но она поет, даже когда страдает от голода.

В памяти запечатлелась еще одна сцена. В скором поезде Варшава – Москва мелкая пыль, поднимающаяся от непокрытой гравием железнодорожной насыпи, проникала в наши глотки и легкие. Смешиваясь с паровозной копотью, она оседала на нашей одежде и лицах. Она покрывала наши постели. Она сыпалась в наш чай. Она едва давала дышать. Несколько более просторное, благодаря широкой колее русских железных дорог, купе не компенсировало тех мук, которые нам пришлось вынести. Я узнал, что многие спасаются, прикрывая рот и нос марлей. Никогда в жизни не поеду этой дорогой летом, разве что в противогазе.

Не в силах спать, мы с женой выходили в тамбур на каждой остановке, чтобы полюбоваться происходящим внизу. На одной из станций – явно в маленьком захолустном городке – мы видели, как горожане или окрестные крестьяне прощались с парнем, решившим отряхнуть со своих ног прах родных мест и перебраться в столицу. Следует отметить, что на ногах, с которых он отряхивал этот самый прах, не было обуви. Его бородатый отец и все остальные бородатые родственники мужского пола по русскому обычаю целовали юношу в щеки, пока едва не погребли его под грудой своих ласк. Некоторые были в меховых шубах – вероятно, единственном своем одеянии, другие в свободных рубахах, а третьи и вовсе в неописуемых лохмотьях. Наши взгляды вновь обратились к их нижним конечностям. Ботинок не было ни у кого. Вместо обуви все они ловко оборачивали ноги каким-то тряпьем. Я видел, как многие, и мужчины, и женщины, прибегали к подобным ухищрениям и в больших городах. Даже в Москве многие, в остальном вполне аккуратно одетые мужчины, ходили босиком. России не хватает не только хлеба, но и одежды с обувью.

В России проживает 150 миллионов человек. У многих, если не у большинства, нет обуви. Импорт запрещен или жестко ограничен. Сама Россия в 1928 году произвела лишь 20 миллионов пар обуви для 150 миллионов пар ног. За тот же период российский гигант «Резинотрест» выпустил 40 миллионов пар галош – едва-едва достаточно для того, чтобы снабдить резиновой парой каждого четвертого жителя.

Текстильные фабрики в России, работая по три смены в сутки, оказываются не в состоянии удовлетворить внутренний спрос. Правительство не позволяет импортировать текстиль. Качество отечественной продукции – хуже некуда. Правительство принуждает фабрики выпускать обмундирование для Красной армии. Красноармейцы одеты сравнительно неплохо и хорошо оснащены. Но простому народу, особенно в сельской глубинке, едва хватает тряпья для того, чтобы прикрыть наготу.

Это отнюдь не преувеличение. Это подтверждается наблюдениями многих путешественников и подкрепляется статистическими данными советского правительства.

В Москве и Ленинграде условия получше. Каждый носит то, что ему по душе. Замечаешь дам, одетых как с картинки – по моде 1890 года! Наряды изрядно поношены, и никто не рефлексирует по поводу того, что одежды эти, вероятно, с плеча какого-нибудь сгинувшего представителя аристократии. Рабочие носят блузы с наглухо застегнутым воротником. Такая блуза позволяет скрыть отсутствие других предметов гардероба.

Нехватка текстильной продукции и обуви объясняет тщательность, с которой на границе таможенники досматривают чемоданы каждого возвращающегося на родину русского. Если кто-то привез больше двух пар обуви, излишек неукоснительно замечают. Каждую лишнюю пару либо конфискуют, либо облагают изрядным налогом.

Когда моя жена открыла чемоданы, таможенники, по-видимому, были удивлены количеством ее одежды. «Вы везете эти платья кому-то в России?» – вежливо поинтересовались служащие таможни.

Но услышав, что я американский журналист, они прекратили расспросы и едва взглянули на чемоданы.

На вокзале, где шла проверка багажа, я рассчитывал заказать обед, но в итоге смог разжиться лишь несколькими ломтиками сыра, бекона и довольно грубой ветчины. Хлеб был темный и горький. На следующее утро в поезде единственным напитком, который можно было раздобыть, оказался чай.

Вернувшись на свои места, мы попытались зажечь электрическую лампу в ванной комнате, расположенной между нашими купе. Мы нажимали кнопку, но света не было. Позвали проводника – симпатичного юношу с услужливыми манерами – и рассказали ему о нашей проблеме. Он некоторое время изображал, что пытается исправить поломку, но проблема, в чём бы она ни заключалась, оказалась неразрешима. Юноша вкрадчиво улыбался, разражаясь бесконечным потоком невразумительных пояснений. В конце концов, снова улыбнувшись, он пожал плечами и мягко произнес: "Nitchevo".

Ключ к русскому характеру

Nitchevo означает «это всего лишь пустяки». Русский эквивалент выражений «I should worry» («Это меня не слишком беспокоит». – Пер.) или «Never mind» («Не обращайте внимания». – Пер.). Выражение Nitchevo впечатлило даже Бисмарка. Ничто не демонстрирует русский характер совершеннее, чем Nitchevo. Я не стал бы записывать этот случай, сам по себе пустяковый, не характеризуй он ситуацию в России и отношение русского народа.

Ценные здания разваливаются из-за того, что никто не удосуживается покрыть их стены краской. Фабрики завалены мусором, однако столицу тщательно содержат в чистоте. В других местах повсеместно и безраздельно царят небрежение и неряшливость. Дорогостоящее оборудование, завезенное из других стран, простаивает неделями из-за отсутствия единственной детали – зачастую буквально какого-нибудь винтика. Барьеры, поставленные на пути импорта, сочетаясь с леностью русского характера, становится причиной невероятных задержек, платой за которые становится голод.

Наше купе в поезде при всем его дворцовом убранстве было запущенным и изрядно обшарпанным. То же самое можно сказать о жилых домах, гостиницах, фабриках и мастерских Москвы и Ленинграда. Остро не хватает не только продовольствия и одежды, но и оборудования. Россия просит продовольствия, хлеба и станков, а в ответ ей дают, пусть не камень, но брошюру о большевизме! Некоторые из ее несчастий являются следствием войны и революции. Причины других неотделимы от свойств русского человека. Но главный виновник бед – упрямство большевистского правительства, которое позволяет России превращаться в руины ради подтверждения экономической теории, противоречащей опыту человечества. Советы изо всех сил пытаются восстановить потери прошлого. Они прибегают ко всем мыслимым усилиям, чтобы вывести людей из летаргического сна. Но в то же время они отказываются, за исключением отдельных краткосрочных уловок, даже рассматривать возможность малейшего отклонения от теорий Карла Маркса.

«Россия, – заметил мне высокопоставленный член правительства, – так же богата, как Америка».

«И как вы намереваетесь использовать ваши богатства?»

«Перенимая американские темпы».

На мой взгляд, это все равно что пытаться припрячь осла к паровозу. Разница между американским и русским характером – это разница между «Отлично!» и Nitchevo.

Американский специалист-механик, которого вызвали для ремонта оборудования после растянувшихся на несколько месяцев переговоров, был вынужден прождать в Москве три недели, прежде чем смог встретиться с ответственным работником, по вызову которого проделал утомительное путешествие. Я частенько встречал его в холле гостиницы. С каждым днем он выглядел все более разочарованным. Но однажды утром он озарил меня сияющим взором.

«Завтра уезжаю», – сказал он.

«А как же ваша работа?»

«А-а, – отвечал он, – с ней я уже справился. Это заняло ровно два часа».

Без пристанища

Могу поделиться и собственной историей. Я отправил в ВОКС – Всесоюзное общество культурных связей с зарубежными странами СССР – телеграмму с просьбой забронировать для меня двухместный номер с ванной.

Мне особо рекомендовали гостиницу «Савой», хотя всем хорошо известно, что большинство ее официантов и прочих служащих – сотрудники ГПУ, разведывательной службы большевиков. Меня это не беспокоило. Я не намеревался заниматься антимарксистской агитацией – единственным настоящим преступлением в Советской России.

По прибытии в Москву мы не смогли взять такси и воспользовались частником. Поездки на такси обходятся дорого, но, по крайней мере, у них фиксированные тарифы. Частники обдирают до нитки. При первом взгляде вид гостиницы вызывал разочарование. Здание выглядело отнюдь не приветливо. На просьбу дать мой номер мне сказали, что никто ничего не бронировал.

«На самом деле, – сообщил служащий за стойкой, – мы так переполнены, что вряд ли сможем вас поселить в ближайшие два месяца».

Он любезно позвонил в две другие гостиницы, но так и не смог найти хоть какую-нибудь возможность разместить нас. Тогда он дал нам адрес, по которому нас наверняка поселят за десять долларов в сутки. Приехав туда, мы обнаружили, что это не гостиница, а какая-то лачуга. Никто не говорил ни по-французски, ни по-английски, ни по-немецки. Лифта не было, водопровода тоже. Мы тут же ретировались и направились в Гранд-отель, самую большую из московских гостиниц с видом на площадь Революции, Кремль и крохотную часовню Иверской Божьей Матери.

Добродушный служащий за стойкой был очень расстроен оттого, что ничем не мог нам помочь.

«Вы из какой американской делегации?» – спросил он.

Самозванный представитель

Когда я ответил, что мы не входим ни в какую делегацию, его лицо омрачилось. Однако прирожденное добросердечие взяло верх. Если бы мы согласились подождать до второй половины дня, он мог бы попробовать отыскать нам номер без ванной, но с водопроводом.

Наконец, номер был готов. Он выглядел не слишком гостеприимно, но там были две кровати и умывальник с водопроводной водой. Впоследствии нам предоставили две просторные комнаты, обставленные в тщательно выдержанном стиле императорской России: в обстановку входило даже фортепиано. Нам досталась отлично оборудованная ванная. Я заметил, что один из кранов с горячей водой не закрывается до конца. Однако мы не стали предпринимать утомительных усилий для того, чтобы избавиться от неисправности, вспомнив опыт другого путешественника, чья жалоба привела к затяжным и многолюдным совещаниям слесарей и их помощников в его ванной комнате, прежде чем три дня спустя ему, наконец, удалось добиться установки новой прокладки.

Мы не понимали, насколько нам повезло с хоть каким-то размещением, пока не пообщались с несколькими рассерженными постояльцами из Германии, которых выселили из гостиницы, чтобы освободить номера для американцев. Все гостиницы находятся под управлением государства. В настоящее время обхаживать американских гостей – часть политики Советской России. Поэтому для их удобства все гостиничные номера в Москве, а равно и таксомоторы, безжалостно отнимали у всех прочих.

Еда, которую мы заказывали в номер, произвела не слишком приятное впечатление. Цены оказались выше, чем в самых дорогих отелях Америки или Европы, а кухня – ниже всякой критики. Питание обошлось бы дешевле, будь мы в составе какой-нибудь делегации. После того как мы поели, я хотел подписать счет. Официант категорически возразил. Москва ничего не дает в кредит даже американцам. За трапезу полагалось заплатить незамедлительно. Чаевые официально запрещены, однако казалось, что каждая ладонь так и тянется их получить.

Спустившись вниз, я первым делом встретил в холле американского скульптора-радикала иностранного происхождения. Он тут же обратился ко мне.

«Вы здесь в составе делегации?» – поинтересовался он.

«Нет! – ответил я несколько натянуто. – А вы?»

«О-о, – заметил он, снисходительно улыбаясь, – я здесь для того, чтобы представить памятник в честь революции, который станет даром русскому народу от американского народа».

«А каким указом конгресса, – поинтересовался я, – вы уполномочены выполнять эту художественную работу?»

Он снова выдал мне улыбку превосходства.

«Вы совершенно напрасно приехали сюда индивидуально, – сказал он. – Отдельные люди русских не интересуют. Вам следовало бы назваться делегатом классовых поэтов Америки, участвующим в создании эпической поэмы о большевизме. В таком случае они устроили бы в вашу честь банкет, а газета "Правда" приветствовала бы вас хвалебной редакционной статьей».

Бесплатные поездки для делегаций

Россия обожает делегации. Присутствие делегаций льстит российскому правительству и повышает его престиж в собственной стране. Оно служит подтверждением тому, что множеству организаций в других странах не терпится изучать, а может быть, и копировать государственный строй, выработанный новыми правителями России. Правительство поощряет деятельность таких делегаций, даже если их направляют всего лишь предприимчивые большевистские агенты. Каждую группу путешественников, собранную каким-нибудь туристическим агентством, приветствуют как делегацию. Соблазнительные рекламные объявления в зарубежных странах обещают поездки по России, в стоимость которых входит оплата всех расходов, в том числе морской части путешествия, а также бесплатные визы, – за такие суммы, которых, судя по моему собственному опыту, никак не хватит на покрытие даже самых скромных расходов.

С индивидуальных путешественников-американцев советское правительство берет 11 долларов за разрешение на въезд и еще 11 за разрешение выехать. Малейшее изменение маршрута поездки также обойдется путешественнику в дополнительные 11 долларов.

Сначала я намеревался возвращаться из России через Одессу, но потом решил вылететь из Москвы в Берлин. Это потребовало вписать еще одно слово в мой паспорт. Власти настаивали на дополнительной оплате за меня и за мою жену. В конце концов, меня избавили от необходимости уплаты этой суммы на основании того, что я – «американский журналист».

Экскурсионная программа по-советски

Мы с женой, имея отдельные паспорта, уплатили 22 доллара за разрешение на въезд в большевистскую землю обетованную, а затем 22 доллара за привилегию покинуть ее пределы.

Проживание вдвоем в Москве без особых излишеств обходилось нам приблизительно в 100 долларов в сутки. Многие из так называемых членов делегаций совершили всю поездку, включая океанское путешествие, меньше чем за 300 долларов. По приезде их делегации чествовали. Их принимали высокопоставленные представители правительства. Иногда им предоставляли специальные поезда. С ними обращались как с полномочными послами. Стоит ли удивляться, что чье-то критическое восприятие затушевывалось гостеприимством властей? Подобному обольщению может противостоять лишь очень высокоразвитая способность к критике. Участники таких делегаций зачастую возвращаются на родину пропагандистами Советской России.

Любому человеку требуется необычайная сила воли для того, чтобы выделиться из толпы. Большинство видит Россию лишь в соответствии с экскурсионной программой, подготовленной советскими властями. А она настолько перегружена, что физически почти невозможно посмотреть что-либо самому, в частном порядке.

Самой важной делегацией во время моего пребывания в Москве была группа банкиров, бизнесменов и признанных учёных-экономистов, которую опекала Российско-американская торговая палата. О ее приезде громко трубили повсюду. Еще в Германии до меня дошли слухи о том, что участники делегации были эмиссарами самого президента Гувера.

«Их визит, – заметил мне приятель-дипломат в Берлине, – является по меньшей мере полуофициальным».

Русские рассматривали приезд банкиров и бизнесменов как предвестие официального признания советского государства. Нет нужды говорить, что делегация ни на что подобное не претендовала. Несомненно и то, что она была либо каким-то образом уполномочена американской администрацией, либо явилась организованным протестом по поводу отказа Государственного департамента признавать советское правительство. Это и побудило советские власти проявлять к ней исключительную предупредительность.

В гостиничном ресторане я видел большой стол, предназначенный для другой американской группы. Судя по их речи, некоторые участники делегации еще не вполне освоились в Америке. Многие из них, выходцы из России, принадлежали к народу, который подвергался преследованиям при прежней власти. Казалось, для некоторых было сном наяву – обедать в самом роскошном месте Москвы, побывать в московском Кремле и ленинградском Зимнем дворце, ступать там, где ходил царь, взирать на драгоценные камни в короне, прикоснуться к царскому трону или посидеть в карете, принадлежавшей когда-то Екатерине II.

С такой же особой заботой принимали группы коммерсантов – лесоторговцев и прочих – из Великобритании. Советы тешат их тщеславие и возбуждают алчность обещаниями сделок, сулящих большие барыши. В таких условиях силен соблазн перестать замечать недостатки и начать превозносить добродетели Новой России.

Я предпочитаю пробраться и выскользнуть незамеченным, чтобы рассмотреть всё собственными глазами. Могут возразить, что мои наблюдения – исключительно личного характера. Признаю. Еще могут сказать, что я видел лишь маленький кусочек гигантской Советской Федерации. Россия занимает без малого одну седьмую поверхности пригодной для жизни суши на планете. Она вобрала в себя сотню народов и цивилизации долгих веков, от дикарства самых темных эпох до вершин научного познания. Никто не сможет составить адекватную картину такой страны меньше, чем за полжизни.

Тем не менее, путем изучения крупных городов, особенно Москвы, вполне возможно составить определенное мнение относительно неудачи или успеха большевистского эксперимента. Москва является не только столицей России, но и символом большевистской власти. Большевизм нигде не добьется успеха, если потерпит неудачу в Москве. Главное стремление большевистских вождей заключается в том, чтобы задобрить ту часть населения, которая занята в промышленности. Москва – не только цитадель большевиков, но и их призовой экспонат.

Предписанным маршрутом

Замечу еще раз, что, хотя некоторые из описанных мною случаев могут показаться пустячными и сугубо частными, я не привожу здесь ничего такого, что не символизировало бы, в том или ином смысле, пугающее отсутствие шансов на успех в борьбе, которую большевизму приходится вести для поддержания своего строя. Я держал ушки на макушке и слышал много такого, о чем люди говорят, но не осмеливаются писать. Однако я не обращал внимания на такие доверительные сообщения ни от американцев, ни от русских до тех пор, пока их заявления не подкреплялись моими собственными наблюдениями или заслуживающими доверия цифрами.

Я приехал как друг русского народа. Я восхищаюсь его достижениями, в уме я могу симпатизировать его стремлению выстроить новую цивилизацию, однако честность требует записывать свои впечатления без прикрас.

Меня предупреждали, что власти могут попытаться ограничить пределы моих изысканий. Мне рассказывали, что переводчики, предоставленные ВОКСом, в той или иной мере играют роль тайных агентов, которым поручено водить меня предписанными путями. Содействие, которое оказал мне ВОКС, оказалось не слишком ценным. Эта организация была в какой-то мере деморализована не то добровольной, не то вынужденной отставкой своего руководителя [Ольги Каменевой], сестры Льва Троцкого. Между тем Наркоминдел – внешнеполитическое ведомство большевиков – организовал для меня несколько важных встреч. Я побеседовал с исполняющим обязанности министра иностранных дел [Львом] Караханом, с [Самуилом] Каганом, ведающим англо-американскими отношениями, с руководителем Отдела печати и главным цензором [Борисом] Волиным. Мне также выпала честь обсудить экономическое положение Советской России с одним из самых талантливых финансовых экспертов [Виталием] Коробковым, директором государственного банка. Ко мне относились с безупречной предупредительностью. Я действительно слышал подозрительный щелчок каждый раз, когда звонил кому-нибудь по телефону. Гиды не показывали мне убогость и нищету, которыми изобилует Москва. Но ни ВОКС, ни Наркоминдел не пытались чинить мне препоны. Никто не препятствовал моей свободе передвижения.

Я отказался от осмотра роддомов и санаториев выходного дня для трудящихся, практически обязательного для каждого приезжего. Я предпочел спонтанные встречи и экскурсии по воле случая.

Почем рубли?

Мне никогда не забыть декорации, которыми Россия еще с императорских времен наповал сражала своих гостей. Грозная, но бесполезная пушка, которую один из царей выставил напоказ для того, чтобы произвести впечатление на прусского посла, по-прежнему стоит в Кремле. Фаворит императрицы Екатерины Потемкин некогда устанавливал деревни-декорации вдоль пути ее кортежа, чтобы убедить свою госпожу в процветании ее владений. Такого рода практику поныне именуют «потемкинскими деревнями».

«Боюсь, – честно признался я одному представителю российского правительства, – что мне будут показывать потемкинские деревни».

Он рассмеялся.

«Не слишком ли дорого было бы возводить хоть одну такую деревню для каждого приезжего?»

Советскому правительству нет нужды возрождать грубые театральные уловки фаворита великой Екатерины. В наши дни власть может прибегать к статистике. Каждый путешественник и каждая делегация возвращаются из России с колоссальным количеством статистических данных, предоставленных властями. Статистические данные не обязательно фальшивы. Для сведущего человека, который умеет их правильно читать, они вполне корректно раскрывают картину острого экономического кризиса, во власти которого находится Россия. Однако случайный читатель может воспринять их как поражающие свидетельства все возрастающего процветания и достижений.

Российская статистика оперирует рублями. К несчастью, рубли бывают очень разные. Есть рубль предвоенный, обесцененный рубль военного времени, рубль послевоенного периода, доведенный инфляцией до астрономических чисел. Существует официальная ценность рубля, согласно которой текущий обменный курс произвольно зафиксирован на отметке 51,5 цента. Однако тот же самый рубль можно приобрести за треть и менее от этой суммы в Варшаве или Берлине. На черном рынке в самой России он обращается за половину официальной цены. Подсчеты большевистских статистиков говорят о росте покупательной способности российской валюты в самом ближайшем будущем. Ничто из текущих экономических условий не дает оснований для таких выводов. Во всех расчетах, где фигурирует рубль, главное задаться вопросом: «Какой рубль?» Золотой рубль, рубль в Берлине, рубль в Москве, официальный рубль, неофициальный рубль – все они представляют разный стандарт ценности. Рубль не является мерилом с приемлемой определённостью. Его ценность невозможно зафиксировать без точного определения места и времени.

Помимо этого российская статистика не опирается на общепринятые временные рамки. В определенных целях это служит большевикам для того, чтобы сравнивать прогресс последних лет с 1920–1922 годами, когда промышленность и сельское хозяйство были совершенно дезорганизованы. С опорой на такую базу для сравнения можно выводить поразительные проценты роста. Для других целей большевистский статистик сравнит с предвоенным периодом. Он выбирает тот базис для сравнения, который наиболее благоприятствует его тезису, а тезис у него имеется всегда. Наука, как и искусство, политика, как и закон, для него не более чем инструменты классовой борьбы. Вот почему российские статистические данные, даже не будучи преднамеренно искажены, склонны производить совершенно сбивающее с толку впечатление.

В России повсеместно наблюдается нехватка жилья, которая была бы гротескной, не будь ситуация столь трагична. Несколько сотен американских постояльцев переполняют всё, что могут предложить все гостиницы в столице страны, которая превосходит Соединенные Штаты как по площади территории, так и по численности населения. Развестись проще, чем сыскать жилье. На днях обезумевший большевик изрубил на куски жену и тещу, чтобы обеспечить жилплощадь для себя и своей новой возлюбленной. За жилье часто платят взятки. Я слышал о нескольких случаях, когда разведенные пары были вынуждены жить вместе из-за нехватки жилья. Ситуация осложнялась тем, что каждый вновь вступил в брак и, как следствие, двум новым семейным парам приходилось проживать в одном и том же помещении.

Рабочие могут обитать в настоящих дворцах. Но при этом они зачастую вынуждены спать в одной комнате впятером или вшестером. В кинофильме, который советское правительство недавно выпустило в прокат в Соединенных Штатах, с юмором рассказывается о том, как мужчина женился на девушке, чтобы заиметь жилье. Стоит жильцу обзавестись помещением – и его вряд ли получится выселить оттуда без длительного и утомительного судебного разбирательства.

Любая семья, имеющая в распоряжении квартиру из двух жилых комнат с кухней, может причислять себя к редким счастливчикам. Большинство вынуждено делить квартиру с чужими людьми, стойко перенося неприятности такой близости, не говоря уже об отсутствии даже самых примитивных санузлов. Крестьяне, живущие всей семьей вместе со своими свиньями в избе с соломенной крышей, находятся в лучших условиях, чем несчастные многочисленные квартиранты – по крайней мере, они хотя бы живут со своими родными и с собственными свиньями!

Некоторые русские вполне искренне утверждают, что сейчас Россия не испытывает нехватки продовольствия. «Мы привыкли, – сказал мне один коммунист, – довольствоваться малым. Ну, а сейчас мы обходимся еще меньшим».

В больших городах хлеб, масло, яйца и другие повседневные продукты невозможно купить без карточек. По карточкам их тоже удается приобрести не всегда. Весь день и часть ночи у продуктовых магазинов стоят длинные очереди. Русские называют эти очереди «хвостами». Эти змеящиеся хвосты давно не развлекают ни русского Ивана, ни его жену. Ежедневное стояние в очередях по несколько часов стало частью повседневной рутины любой хозяйки, а сами «хвосты» – характерной чертой любого из больших городов России.

Дети напрокат для очередей

В день, когда мы улетали из Москвы обратно в Берлин, мы встали в четыре утра. И обнаружили, что уже в такую рань зазмеились хвосты из ищущих пропитания. Даже иностранцам, которые пользуются многочисленными привилегиями, приходится стоять в очередях, если они живут в Москве.

Один американский бизнесмен рассказал мне: «Жене пришлось простоять все утро, прежде чем она смогла приобрести необходимое».

«Ей все время приходится стоять в таких очередях?»

«Иногда мы платим бедной соседке несколько рублей, чтобы она постояла за нас в очереди. Сегодня соседка пойти не могла и жене пришлось отправиться самой. Все, что ей досталось в итоге долгого стояния, – один краб. Этот краб и составит наш ужин».

Терпение среднестатистического русского человека достойно восхваления в новой Книге Иова. Но время от времени более сообразительные граждане прибегают к какой-нибудь уловке, чтобы оказаться в голове очереди.

Я ехал в трамвае – самом быстром средстве перемещения по Москве. Вдруг мое внимание привлекло какое-то волнение у продовольственного магазина. Я увидел милиционера, оживленно спорящего с женщиной с ребенком на руках. Американский девиз «Никогда не возражай полицейскому» неприменим к России. В России возражают все. В большой перепалке участвовал не только милиционер, но и всевозможные посторонние, включая вагоновожатую.

«О чем они препираются?» – поинтересовался я у своего попутчика.

«Мужчина настаивает, что женщина не со своим ребенком».

«А какая разница?»

«Женщин с маленькими детьми пропускают вперед в очередях. Поэтому некоторые дают своих детей напрокат домохозяйкам, которые не хотят дожидаться своей очереди».

«А что она говорит?»

«Она решительно настаивает, что это ее ребенок».

В этот момент вагоновожатая вернулась на место. Не знаю, чем закончилась та история. Большинство русских носит при себе документы, удостоверяющие личность. Бюрократических формальностей так много, что для всех документов, наличия которых требуют власти, приходится заводить специальные вместилища, чаще всего в виде квадратного деревянного сундучка, иногда обтянутого кожей или тканью. Будем надеяться, что у той мамаши был безупречный паспорт, позволивший ей подтвердить свой статус.

Иностранцам, которые находятся в привилегированном положении, время от времени удается украдкой провезти продукты питания. Супруга одного из моих знакомых провезла с Кавказа в Ленинград мешок муки в детской коляске. Хлебные и продовольственные магазины, в том числе кооперативные, находятся под государственным контролем. Правительство регулирует цены. Чай, без которого русские жить не могут, в дефиците; кофе – предмет роскоши.

Многое в магазинах вовсе невозможно приобрести без карточек. Готовясь к дальнему авиаперелету в Берлин, мы попытались купить холодного цыпленка и ветчины. Я отправил гида пробежаться по магазинам и рынкам, но ей не удалось приобрести ни того, ни другого по всей Москве. Единственным местом, где можно было разжиться этими продуктами, оказались гостиницы.

Торговля деньгами из-под полы

У себя в гостинице я заплатил два рубля, или один доллар, за сморщенное яблоко. Чашка неаппетитного шоколада обошлась мне в ту же сумму. Два доллара стоила небольшая порция посредственной черной икры. Лучшую икру отправляют за границу, чтобы получить валюту. Порция цыпленка, вкусом напоминавшего наждачную бумагу, потянула на три доллара.

Довольно сносно и за приемлемую цену я поел в одном из московских парков развлечений. Меньше удовольствия доставил своими ценами огромный Парк культуры – расхваленный местный Кони-айленд с каруселями, цирками, спортивными состязаниями, художественным театром и выставкой современной живописи. Еда там оказалась столь второсортной, что я почти всё оставил на тарелке. Однако семья, севшая за столик вслед за мной, весьма обрадовалась находке, обратив к своей пользе мою привередливость. Они подхватили каждый кусочек пищи с тарелки, не исключая хлебную корочку и крохотный ломтик масла.

Ресторанов, куда можно сходить с друзьями, нет, кроме как в трех больших отелях – «Метрополь», «Савой» и «Гранд». Их официанты – государственные служащие. Партия регулярно, но не слишком эффективно, решает вопросы трудоустройства и повышения по службе.

Уличные торговцы продают еду дешевле, чем магазины, однако их чистота и опрятность вызывают сомнения, а цены далеко превосходят содержимое среднего кошелька. И все-таки еда еще относительно недорога в сравнении с тканями или одеждой. Дешевый костюм стоит 30 рублей. Костюм превосходного качества обойдется от 100 до 300 рублей. Зарплата самых высокопоставленных советских служащих, включая диктатора всей России Сталина, – всего лишь 225 рублей в месяц. Пара ботинок стоит от 15 до 20 рублей. Сапоги обойдутся от 25 до 40 рублей, иначе говоря, дороже среднемесячного дохода рабочего.

Хотя власти держат под контролем большинство магазинов, существует широкая нелегальная торговля продуктами и одеждой. Жесткая политика Советов исключает любые импортные предметы роскоши. Тем не менее, у людей есть возможность время от времени купить пару контрабандных шелковых чулок. Порой советское правительство из соображений практической целесообразности на какое-то время отходит от своей политики искоренения частного бизнеса и разрешает частную торговлю. Это называется «новой экономической политикой» – НЭП. Соответственно торговцев, получивших данную привилегию, называют «нэпманами».

Но быть нэпманом в России – не слишком счастливая доля. Частный бизнес, который находится между жерновами налогообложения и уголовного кодекса, – дело опасное. Это нечто среднее между спортом и преступлением – занятие, которое не слишком далеко ушло от бутлегерства и налетов на поезда и дилижансы в США.

Правительство позволяет нэпману брать с покупателей значительно больше по сравнению с официально установленными ценами. Тот берет вдвое-втрое дороже приемлемой цены. Люди готовы платить практически сколько угодно за то, что они не имеют возможности приобрести в кооперативных или государственных магазинах.

Между тем нэпману редко позволяют насладиться своим неправедным барышом. За ним по пятам постоянно идет спецслужба. Он под присмотром, куда бы ни направился. Идет он в парк аттракционов или за вечерними развлечениями – ему известно, что за тем, сколько он потратит, будет следить не одна пара цепких глаз. Если потратит слишком много – спецслужба вызовет его на беседу. Большевистские пропагандисты зло высмеивают его на плакатах, в рассказах, статьях и речах. Он – отрицательный персонаж любой пьесы, преследуемый и презираемый почти как «кулак» – так называют зажиточных крестьян.

Здесь я позволю себе добавить, что клеймо «кулака» получает любой крестьянин, использующий себе в помощь хотя бы одни наемные рабочие руки. Ни кулаку, ни нэпману не позволено участвовать в выборах. Они юридически лишены гражданских прав из соображений защиты диктатуры пролетариата.

Люди не верят в стабильность рубля и его старшего брата – «червонца», или десятирублевки. Они согласны на половину номинальной стоимости своих денег при обмене на иностранную валюту, которую так или иначе тайно провозят в страну. Я уже отмечал, что рубль съеживается при пересечении границы. Как ввоз, так и вывоз рублей находится под запретом. Правительство вводит суровые штрафные санкции потому, что свободный приток или отток денежных средств ставит под угрозу навязываемый обменный курс.

Россия расплачивается за покупки за рубежом только товарами или иностранной валютой, полученной от продажи товаров. Тем не менее, российские деньги постоянно тайком провозят через границу те, кто предпочитает получить треть их стоимости, но в валюте. Разумеется, эти рубли бесполезны до тех пор, пока их вновь не провезет тайком через границу какой-нибудь путешественник, для которого важнее жить в красной России подешевле, нежели блюсти закон. Штраф за провоз в страну российских денег без разрешения властей составляет 3 тысячи рублей. Для профессиональных контрабандистов-валютчиков предусмотрена еще более суровая кара. Им грозит лишение свободы с частичной или полной конфискацией имущества.

Арендная плата соответственно доходам

Тем не менее, рубль постоянно пересекает границу как в Польше, так и на Дальнем Востоке. Иногда рубли провозят в своих тюрбанах или под халатами турецкие купцы. Иногда бродяги-персы проносят их в тряпье, которым обматывают ноги.

Теоретически российская валюта достаточно твердая. Хотя сейчас она не конвертируется в золото, резервы, которыми она обеспечивается, очевидно, являются или были вполне достаточными. Обесценивание российских денег обусловлено по большей части не изъянами монетарной системы как таковой, а нехваткой товаров. Денег в обращении, пусть и небольшом, все равно слишком много для ограниченного предложения товаров. В последнее время обращение возросло на 26 процентов, в то время как объем производства увеличился лишь на 8 процентов. Соответственно, цены вдвое-втрое выше, чем могли бы быть при нормальных условиях.

Именно этот факт, несмотря на все старания советской власти, делает Москву самым дорогим городом цивилизованного мира. Пульс российской жизни бьется здесь сильнее, чем где-либо еще. Москва пережила татар, пережила Наполеона, пережила Романовых. Возможно, переживет и большевизм.

Производство в России ведется не на основании закона спроса и предложения, а соответственно абстрактным формулам правительства. Поскольку всё находится под контролем государства, практически отсутствует конкуренция. Поскольку всё приобретается государством, качество не имеет значения. Поскольку государство покрывает дефицит, нет необходимости работать эффективно.

Значительно превзошли довоенный уровень те отрасли промышленности, которые обслуживают армию, а также железные дороги – следствие заботы о национальной обороне. За счет остальных сфер экономики удалось обеспечить настолько высокое развитие тяжелой промышленности, что больше не приходится импортировать вооружение и боеприпасы.

Средний житель России тратит половину своего дохода на еду, напитки и сигареты. На отопление и оплату жилья он расходует 20 процентов дохода. В новых образцовых домах плата за жилье несколько выше. Рабочие находятся в привилегированном положении – они оплачивают жилье в соответствии с доходом. Как следствие, одна семья может платить впятеро больше другой за точно такую же квартиру.

Представители властей настаивали, что мне надо увидеть предоставляемые рабочим образцовые дома, оборудованные электрическими плитами, коммунальными кухнями, банями и прочим. Я сказал гиду, что уже видел похожее типовое жилье в других странах.

«Я предпочел бы посмотреть места, где пять-шесть семей живут в квартире, едва достаточной по размерам для одной».

Это шокировало моего гида.

«Нам не разрешают показывать вам подобное», – наивно ответила она.

Российские власти признают, что буржуазии при их режиме неуютно. Может быть, они сочтут мои слова буржуазными. Согласно их заявлениям, Россия – государство, которое существует для рабочих и крестьян.

Безработные России

Давайте посмотрим, что диктатура пролетариата сделала для работников промышленности и сельского хозяйства. В России проживает приблизительно 150 миллионов человек. Из них 120 миллионов – крестьяне. Примерно 6 миллионов – рабочие. Остаток составляют бюрократы, специалисты, люди без определенных занятий и нэпманы.

Промышленный рабочий – главный элемент всей системы. Подобно многим другим суверенам в Европе, зачастую он – король не у дел. У него много привилегий и прав, но стандарты его жизни напоминают условия работного дома в Соединенных Штатах или Западной Европе. Диктатура пролетариата не защищает русского Ивана от потери работы. Он может лишиться работы и голодать, если не является членом Коммунистической партии.

«В Италии нет забастовок», – с гордостью сказал мне однажды Муссолини.

Сталин такого заявления себе позволить не может. Даже под властью большевиков в России возникают споры по поводу оплаты труда и забастовки.

Первого января 1928 г., согласно официальным данным советского правительства, 847 тысяч мужчин и 571,7 тысяч женщин, в общей сложности 1 418 700 человек не имели работы. Если мы согласимся с утверждениями некоторых исследователей, число незарегистрированных безработных равно числу зарегистрировавшихся. Доктор Отто Дойч, эксперт по Советской России, считает, что количество безработных составляет 3 миллионов человек, или половину от общего числа промышленных рабочих. Если его заключения соответствуют фактам, каждый второй рабочий в большевистской России лишен работы, невзирая на лихорадочные усилия ее вождей по ускорению промышленного производства.

Величина пособий, которые правительство выплачивает безработным, варьируется от 27 рублей в месяц для высших категорий в первом регионе до 7 рублей для низших категорий в шестом регионе. 7 рублей по фиксированному курсу примерно составляют 3 долларов и 50 центов. С учетом покупательной способности это 1 доллар и 75 центов. Доллара и семидесяти пяти центов в месяц безработному едва хватает для того, чтобы покупать ломоть хлеба в день.

В усилиях по борьбе с безработицей правительство постоянно сокращает количество рабочих часов, увеличивая за счет этого число рабочих мест. Такая замена экономически нецелесообразна. Более того, механизация промышленности и рационализация производства действуют против сокращения продолжительности рабочего времени.

Никакое капиталистическое управление не смогло бы столь безжалостно, как это делают большевики, выбрасывать рабочих на улицу, если только они не принадлежат к немногочисленным членам Коммунистической партии. Несмотря на отчаянные попытки обустроить промышленность по американскому образцу и несмотря на абсурдные заработные платы, издержки на оплату труда составляют 25 % от производственных издержек.

Месячная зарплата российского рабочего в 1927 г. составляла приблизительно 60,5 рубля. При покупательной способности в половину этой суммы фактическая зарплата составляла 30 рублей, или 15 долларов в месяц. Доктор Отто Дойч, австрийский экономист, которому я обязан многими ценными сведениями, проведя обширное исследование ситуации в России, пришел к выводу, что сегодня, принимая во внимание обесценивание денег, заработная плата российского рабочего вряд ли превышает 21 золотой рубль, или 10,5 долларов в месяц. По словам профессора Дойча, на юге, особенно на Кавказе, некоторые категории рабочих получают лишь 20 рублей в месяц, что с учетом покупательной способности составляет чуть больше 5 долларов.

В 1928 г. наиболее квалифицированные рабочие в электротехнической промышленности зарабатывали ежемесячно 103 рубля, что по покупательной способности равно приблизительно 25 долларам. Согласно официальной статистике, средняя зарплата, выплачиваемая Российским текстильным синдикатом в льняной промышленности, составляет 48 рублей в месяц. Многие из так называемых низкооплачиваемых групп, особенно женщины, получают лишь 23,8 рубля, что по покупательной способности соответствует 6 долларам в месяц.

В особо опасных профессиях, таких как шахтерская, платят 250 рублей в месяц. Это на 25 рублей больше официальной зарплаты, которую большевистское государство выплачивает своим руководителям. Сдается мне, что работа большевистских вождей достаточно рискованна для того, чтобы заслуживать дополнительных двадцати пяти рублей, которые платят шахтерам.

Советский соцпакет

Правительство решительно борется с высокой стоимостью жизни, поощряя потребительскую кооперацию. Валовой оборот кооперативной системы в 1927–1928 годах составил 14,5 миллиарда рублей. На кооперацию приходится 33 % оптовой торговли и 53 % розничной.

Рабочие имеют право на двухнедельный отпуск. В среднем рабочий пропускает работу 16 дней в году по болезни; десять дней называют «потерями рабочего времени», из которых два с половиной определяются как «пропуски по уважительной причине». Они указывают на часы, потраченные на участие в большевистских демонстрациях. В 1920 г. средняя продолжительность прогулов без уважительной причины составляла приблизительно 22 дня.

Зачастую в семье зарабатывают и муж, и жена. Некоторые руководители и их приближенные занимают одновременно по несколько должностей. У рабочих есть право отдавать детей в интернаты и ясли. Замечательные меры принимаются для охраны здоровья беременных женщин и матерей с младенцами.

На каждом заводе или фабрике заведен Ленинский уголок с коммунистической литературой. Имеются комнаты для игры в шахматы и других видов отдыха. Правительство постоянно строит новые образцовые дома для рабочих. Оно занимается организацией школ для неграмотных, парков культуры, театров, цирков, выставок большевистского искусства и танцев. Но даже самая лучшая коллекция живописи не успокоит голодный желудок. Социальные расходы, включая страховые, соответствуют 40 % общих затрат на оплату труда. Это ложится на промышленность тяжелым бременем. Нестыковки между старым и новым оборудованием, а также невероятный бюрократический аппарат служат дополнительным обременением. Рабочих путем морального давления убеждают подписываться на займы советского правительства, причем стоимость подписки вычитается из скудной зарплаты. Наконец, правительство выуживает деньги из карманов рабочих, соблазняя их участием в лотереях. Еженедельно каждый рабочий должен посвятить несколько вечеров той или иной форме пропаганды советской власти. Одну пятую его времени и заработков требуют профсоюзы.

Новые порядки не сделали Ивана аккуратнее. Неаккуратность приводит к большим убыткам. Он вволю пьет водку, что вызывает потери производительности и времени. Несмотря на все усилия властей, прогулы после выходных по-прежнему являются распространенным российским явлением. В течение какого-то периода водка была под запретом, однако правительство не устояло перед соблазном обложить ее налогом, чтобы оплачивать из этих поступлений свои дорогостоящие социальные эксперименты. Одно время производство браги и самогона поставило под угрозу урожай пшеницы и картофеля во всей Советской России. В Соединенных Штатах большинство несчастных случаев происходит в вечерние часы из-за утомления. На советском производстве большинство таких инцидентов случается рано утром, когда рабочие приходят, все еще находясь под воздействием спиртного.

Жесткая регламентация труда

Будучи закоренелым демагогом, российский рабочий часто останавливает станок, чтобы обсудить тонкости учения Маркса. Когда Советы впервые пришли к власти, фабрично-заводские комитеты, сформированные из простых рабочих, отвечали за всё. К специалистам тогда относились с крайним подозрением. Ныне же правительство алчет специалистов. Управление мало-помалу возвращается в компетентные руки. Зачастую управляющими становятся иностранцы. Я познакомился с бывшим военнопленным австрийцем, который остался в России после заключения мира. Этот человек с гордостью заявил мне: «В Австрии я был простым работягой. Теперь я управляю шестью промышленными предприятиями, в моем подчинении 8 тысяч человек».

Правительство вынуждено вводить все более строгие правила, чтобы совладать с недисциплинированными рабочими. Раньше уволить рабочего было практически невозможно. Теперь это можно сделать после трех выговоров за неисполнение обязанностей. Первое предупреждение должно быть вывешено на фабричной доске объявлений. Второе направляется в фабрично-заводской комитет. Третье, с согласия комитета, автоматически подразумевает увольнение.

Новые декреты постоянно изменяют полномочия фабрично-заводских комитетов. Даже профсоюзам существенно укоротили жало, назначив одного из людей Сталина [Александра Догадова] на место [Михаила] Томского, бывшего руководителя профсоюзного движения. Томский был скорее синдикалистом, нежели большевиком. Управляют каждым заводом и фабрикой, а также фабрично-заводскими комитетами члены Коммунистической партии. Строгая партийная дисциплина обеспечивает таким образом доминирование красных кремлевских владык в каждом комитете.

Поскольку наибольшее число рабочих занято на государственных промышленных предприятиях, им приходится подчиняться такому количеству строгих правил, какое капитализм никогда бы не осмелился ввести. При этом фабрично-заводские комитеты сохраняют значительный вес на фабриках под частным управлением, а также в иностранных концессиях.

Российскому рабочему, вероятно, поднимает дух ощущение того, что он управляет государством. Он пользуется социальными льготами, пособиями по безработице, социальным страхованием и т. д., – тем, в чем ему было отказано прежде. В Москве я видел, как дюжий рабочий выходил из парикмахерской Гранд-отеля с выщипанными бровями. Голову его украшала сияющая лаком прическа светского хлыща. Я часто был свидетелем, как рабочие приезжают на работу или уезжают домой в извозчичьей пролетке. Но большевистский эксперимент явно не привел к заметному повышению стандартов жизни менее привилегированной части работников и, более того, вынудил огромную часть трудоспособного населения существовать на пособие по безработице.

Еще в более жалких условиях живут крестьяне. Хотя за последние четыре года средняя месячная зарплата промышленного рабочего номинально увеличилась на 80 %, доходы крестьянина снизились или, во всяком случае, не выросли. На крестьянский рубль можно купить меньше, чем до войны. Многие живут в полной нищете. Согласно официальной статистике, 40 % крестьян Украины не имеют ни скота, ни лошадей. 33 % не могут завести даже одну корову.

Рассказывают, что однажды Сталин спросил крестьянина, который не знал его в лицо, хорошо ли ему живется при новой власти. Крестьянин, подозрительный от природы, ответил, что ничего не понимает в политике, но, насколько может судить по себе, в прошлом у него было два костюма и пара обуви, а нынче – лишь пара штанов и босые ноги.

Несмотря на тяжелую жизнь при большевизме, крестьяне не помышляют вернуть прежних правителей, опасаясь, что в случае возвращения царя у них отнимут землю. Но большевиков они не любят. За последние девять месяцев крестьянами убиты 59 большевистских учителей, еще 53 подверглись нападениям и получили ранения. Я привожу эти факты, ссылаясь на наркома образования.

Наибольший страх у большевиков вызывает не контрреволюция, а закон экономики, согласно которому эффективность неизбежно превосходит неэффективность. Несмотря на все усилия большевистских вождей обернуть этот закон вспять, некоторые крестьяне, более энергичные и способные, чем остальные, имеют возможность нанимать помощников. Такие крестьяне, как правило, получают под свой контроль больше земли, чем им изначально выделили.

Иными словами, из хаоса вновь возникают зачатки частной собственности. Ее рост уничтожает большевистскую химеру всеобщего равенства. Он рубит под самый корень их власть. Именно из-за этого Москва безжалостно подавляет сельскохозяйственный потенциал.

Тяжелая доля крестьянина

Двадцать шестого октября 1917 года Второй всероссийский съезд рабочих и солдатских депутатов принял решение национализировать землю и раздать ее крестьянам, исходя из принципа, согласно которому никто, кроме тех, кто обрабатывает землю собственными руками, не имеет на нее права. Стоимость земель, распределенных согласно этому решению, по официальным российским данным, составляет до 30,4 миллиарда рублей золотом. Но даже при таком прибытке российский крестьянин отнюдь не процветает.

В России насчитывается 45 тысяч тракторов. Но что такое эти 45 тысяч, распределенные среди 120 миллионов крестьян? Хотя площадь обрабатываемых земель увеличилась на 50 %, правительство признает, что экспорт зерновых снижается. Те же власти в одном из официальных докладов констатировали «определенную стесненность в поставках продовольствия, которая ощущается примерно на протяжении последнего года».

Правительство связывает нехватку с тем, что крестьяне «потребляют большую долю своей продукции, чем прежде». Такая смягчающая формулировка призвана скрыть тот факт, что крестьяне не хотят продавать или выращивать зерно, пока не получат деньги и пока не появится что-то, что можно на эти деньги приобрести.

Правительство, будучи главным покупателем зерна, устанавливает для крестьянина цены, которые не окупают вложенного труда. Крайняя нехватка товаров, гвоздей, обуви, стекла, пуговиц, сельхозинвентаря и всего, что ни назови, делает невозможным использовать даже те небольшие деньги, которые он получил в задаток.

В основе политики Советов лежит наступление на кулака с намерением – я цитирую дословно – «ликвидировать этого паразита». Будучи лишен гражданских прав, кулак, тем не менее, находится под прессом непомерных налогов. Кулаки, которые составляют 15 %, крестьянского населения, платят 45 %, налогов. Битва с кулаком уничтожает инициативность среди занятых в сельском хозяйстве. Стоит им хоть что-то заработать, как их скромные накопления изымают с помощью самых изощренных методов.

Чтобы взять под контроль рост частной собственности в сельской местности, противоречащий священным речениям Маркса и Ленина, Советы поощряют коллективизацию сельского хозяйства. В самых дальних деревнях Российской Федерации колхозники, организованные по коммунистическим принципам, получают все возможные субсидии, в том числе сельхозтехнику, бесплатно либо на самых выгодных условиях.

Промышленность против сельского хозяйства

Троцкий не верил, что российских крестьян в конце концов удастся обратить в большевизм. Его политика состояла в том, чтобы возвысить рабочего над крестьянином. Сталин бросил вызов политике Троцкого, отдав приоритет крестьянству. Теперь же, когда большевистский экс-вождь военных лет пребывает в изгнании, Сталин сам продолжает его политику.

Большевизм способен выживать только при поддержке промышленных рабочих. Управление Россией осуществляется в пользу 6 миллионов человек, занятых в промышленности. Каждый законодательный акт советской власти, внешне не покровительствуя никому в отдельности, фактически отдает рабочему приоритет перед крестьянином. Игнорируя тот факт, что Россия – не промышленная, а аграрная страна, большевистские вожди в Москве играют крапленой колодой и осуществляют государственное управление, направленное против фермера. Пытаясь нанести удар по кулаку, они приводят в расстройство все сельское хозяйство.

Российская политика преференций для промышленности за счет сельского хозяйства – это пирамида, поставленная на свою вершину. Такая перевернутая пирамида не предвещает стабильности. Самый опасный враг большевистского правительства – пассивное сопротивление российского крестьянина. Сомнительно, что это сопротивление удастся преодолеть силой, как и убеждением.

«Молот, серп и звезда, – заметил мне высокопоставленный представитель российского правительства, с которым я обсудил некоторые из этих проблем, – символизируют самый необыкновенный эксперимент в истории человечества. Установление советской власти по своему конечному воздействию на человечество важнее мировой войны. Оно подразумевает полную переоценку всех ценностей. Мировая война – всего лишь эпизод человеческой истории. Успех коммунистической революции означает открытие новой страницы самим Мировым духом».

Я признал, что поражен размахом эксперимента. «Это верно, – заметил я, – ставки в вашей игре колоссальны. Мне чрезвычайно интересен ваш эксперимент, однако я рад, что он проводится в России, а не в Америке».

Пленники утопии

Перевод М. А. Ковалева

Гибкий юноша стал бить в ладоши. Дюжина детишек из массы людей в Парке культуры радостно откликнулась на призыв и окружила его. Юноша начал плясать, не переставая хлопать в ладоши, показывая движения старинной русской пляски. Другой юноша заиграл народную мелодию на гармошке. Малышня не смогла устоять перед таким сочетанием. Вскоре к ней присоединились старшие, и все вместе стали весело и ритмично танцевать под послеполуденным солнцем.

Из цирка неподалеку, где клоун с лицом в белилах исполнял свой вечный ритуал, донеслись взрывы хохота. Это был единственный хохот, который я услышал в Москве. Взрослые присоединились к детскому веселью. У русских так мало развлечений, что они рады всему, что отвлекает.

Но одна миниатюрная женщина, тщедушная, в изношенной одежде, стоявшая в стороне от толпы, по-видимому, не разделяла всеобщего веселья. Черты ее интеллигентного лица, на котором просматривались следы былой красоты и утонченности, осунулись. Я обменялся парой фраз со своей женой. Услышав, что мы говорим по-английски, маленькая увядшая женщина навострила уши. «Вы понимаете английскую речь?» – поинтересовался я.

Паспортов не выписывают

«Да», – ответила она с легким, но уловимым акцентом. «Я много лет жила в Англии гувернанткой в богатой русской семье. Это, – добавила она, вздохнув, – было в прежние времена».

Она запнулась, боясь сказать лишнего.

«Непохоже, что вы счастливы», – сказал я ей.

Она подозрительно осмотрела нас. Вероятно, мы прошли ее проверку, а может быть, на душе у нее скопилось слишком много, чтобы оставаться осторожной. После того как она немного прошлась вместе с нами, ледок отчужденности растаял. Теперь она вполне доверяла нам.

Эта женщина прожила большую часть жизни в Англии, где ее и застала война. Атмосфера британского либерализма разожгла в ней горячее неприятие российского самодержавия. Когда Ленин провозгласил в России новый рай на земле, она взволновалась до глубины души. Вернувшись на родину, она предоставила себя в распоряжение властей, которые нашли применение ее лингвистическим способностям. Но вскоре контраст между реальностью и утопичными мечтами остудил ее энтузиазм. Теперь, живя впроголодь, она делит комнату с двумя другими такими же несчастными женщинами.

Пребывая в постоянном страхе перед соседом – пьющим рабочим, три женщины стараются сохранить хотя бы остатки былых манер. Положение их ущербно, поскольку они не принадлежат к пролетариату.

«Вы не состоите, – спросил я, – в Коммунистической партии?»

«О нет, – ответила она, – без протекции в эту организацию избранных не попадешь». В этот самый момент коммунисты тысячами изгоняют из своих рядов тех, кто не смог продемонстрировать в должной степени преданность Красному интернационалу.

Испугавшись собственной безрассудной храбрости, она обернулась вокруг, но в пределах слышимости никого не было.

«Будь я, – продолжила она, понизив голос, – членом партии, мне не пришлось бы перебиваться куском вонючей колбасы, коркой черствого хлеба да чашкой жидкого чая».

«Так почему вы не вернетесь обратно в Англию?» – спросил я.

«Если бы я только могла, – вздохнула она. – У меня нет денег, чтобы купить паспорт».

«Возможно, я мог бы вам помочь выправить паспорт».

«О нет, – безнадежно промолвила женщина. – Стоимость паспорта для граждан России непомерно высока. Мне пришлось бы выложить двести, а может, и триста рублей. Это больше, чем у меня когда-нибудь появится за всю жизнь. Но даже если бы я могла позволить себе заплатить за паспорт и билет, мне никогда не дадут разрешения на выезд. Правительство не выдает никому паспортов до тех пор, пока не одобрит поездку. В такой же ситуации, как я, находятся, должно быть, тысячи, если не миллионы. Хотели бы мы уехать, да не можем. Мы – пленники».

«Пленники утопии!» – заметил я про себя.

Россия не позволяет этим несчастным уехать, неуклюже, как школьник, объясняя, что этим они нарисовали бы неблагоприятную картину условий жизни в стране. Вместе с тем она не позволяет этим людям зарабатывать достаточно для того, чтобы душа держалась в теле. Россию интересуют дети. Она безразлична к большинству мужчин и женщин зрелого возраста. Большевики признают, что они в отчаянии от идейного упорства стареющего поколения. Большевизм сосредотачивает свои надежды на детях и терпеливо ждет, пока не вымрут их родители. Преследуемые ощущением того, что они больше не вписываются в мир, лишающий их собственного достоинства и жалеющий для них даже корки хлеба, пленники утопии блуждают, растерянные и заброшенные, цепляясь за свои иконы и ветхие одежды. Тем не менее, один за другим предметы, напоминающие этим людям о прошлом, отправляются на барахолку, где, пытаясь избежать настоящего голода, пожилые представители буржуазии продают свои траченые жизнью личные вещи. На таком рынке можно найти поношенную одежду, старые корсеты и даже побывавшие в использовании зубные щетки – рядом с какой-нибудь цепочкой или парой бальных туфель.

Они не осмеливаются обсуждать свои тяготы даже дома. У них нет никакой приватности, а если бы она и была, уши есть даже у стен – и ушей этих гораздо больше, чем при царе. Вероятно, время от времени невзрачные мужчины и женщины собираются вместе и вскладчину устраивают вечеринку, для которой каждый вносит свою лепту: кто-то закуской, кто-то водкой, а кто-то чаем. На таких посиделках женщины беседуют о былых временах, постоянно опасаясь внезапного прихода милиции, разговаривая всегда вполголоса, ибо никогда нельзя быть уверенным, что рядом нет тайного сотрудника ГПУ.

Китайская стена

«Почему, – спросил я представителя власти большевиков, – российское правительство отказывает в выдаче паспортов практически всем своим гражданам?»

Государственный муж отверг это обвинение. Он признал, что правительство не поощряет поездки из роскоши или для забавы.

«Тем не менее в данный момент не менее 200 советских деловых людей и технических специалистов находятся в Соединенных Штатах для изучения американских условий. Нам приходится ограничивать выезды за рубеж теми, чьи поездки принесут непосредственную экономическую или культурную отдачу».

«А сколько вы берете за оформление паспорта?»

«Зарубежные поездки – это роскошь. В СССР предметы роскоши облагаются высоким налогом. Поскольку мы не имеем возможность брать зарубежные займы, нам приходится использовать любой источник дохода для того, чтобы обеспечить финансирование строительства нашей экономики и решения наших колоссальных задач в области образования».

Стоимость паспорта в большевистской России зависит от того, кто путешествует. Для особо привилегированных категорий – рабочих, студентов, ученых – его стоимость составляет 50 рублей. Триста рублей паспорт стоит для тех, кто живет на доходы, «не являющиеся продуктом собственного труда».

Без друзей в высоких сферах, как плакалась мне бедная маленькая гувернантка в Парке культуры, паспорт стоил бы ей бешеных денег. Фактически ее заявка на получение паспорта получила бы отказ. За исключением немногих, люди, живущие под серпом, молотом и звездой Советов, охраняются так же надежно, как осужденный, прикованный к пушечному ядру.

Никакая азиатская деспотия не проявляет столько заботы о том, чтобы изолировать собственный народ. Под властью Романовых, при всем их самодержавии, Россия была обращена лицом к Западу. При большевиках Россия развернулась на Восток. «Добро пожаловать, наш азиатский товарищ», – приветствовал приезжего из Японии большевистский диктатор Сталин. Большевизм намеренно оставил Санкт-Петербург, который воплощает страстное стремление России достичь западной культуры, в пользу Москвы. При нем столица Петра Великого, ныне именуемая в честь Ленина, медленно гибнет, за исключением тех памятников прошлого, которые чуткие к истории большевики превратили в собственных целях в музеи.

Кремль с его золочеными куполами, который доминирует над столицей большевиков, азиатский, а не европейский. Не так уж много столетий назад Россией правил завоеватель из Маньчжурии. И по нынешний день в Москве можно увидеть остатки китайской стены. Китайская стена разрушается, но большевики строят новую Великую Китайскую стену вокруг всей России. Но если стены Трои поднялись под звуки музыки, то стены России растут под коммунистические заклинания.

Ленин заключил всех жителей России за волшебную стену, чтобы строить свою марксистскую утопию, не будучи потревожен ни изнутри, ни снаружи. Множество утопий являлось в снах мечтателям и государственным мужам со времени Платона и сэра Томаса Мора, но это первая попытка воплотить такую фантазию в реальность в гигантских масштабах.

Большевистские владыки

Великая российская стена – явление не совсем метафизическое, поскольку она подпирается большевистскими штыками. Советская Россия – это огромная крепость, занимающая 8 336 864 квадратные мили, где проживают люди свыше 160 национальностей и языков. Вся Россия – это тюрьма.

Время от времени крепостные ворота открываются для неожиданных вылазок на вражескую территорию вокруг. Время от времени подъемный мост опускают, чтобы получить станки и впустить иноземных специалистов. Однако единственной целью обзаведения этими станками является стремление еще больше изолировать Россию, сделать ее совершенно независимой от других стран. Время от времени из крепости выпускают разведчиков, чтобы они собрали информацию о мире снаружи для большевистских владык. Но 150 миллионов жителей России, подобно увядшей маленькой гувернантке из Парка Культуры, являются пленниками утопии. Только азиатский ум мог измыслить такую тюрьму.

Весь мир замер в потрясении, когда в Кремле воцарился сын провинциального дворянина Владимир Ильич Ленин, таинственный повелитель России. Но секрет становится понятен каждому, кто изучит черты его характера. Вникая в каждую деталь коммунистической доктрины, он провел большую часть жизни по сибирским тюрьмам и швейцарским кафе, но в душе всегда был азиатским деспотом. Сталин вылеплен по тому же образцу, хотя ему не хватает талантов Ленина. Сталин – царь, рядящийся в одежды большевизма.

В отличие от своего предшественника, новый диктатор – не русский, а грузин. Грузия находилась под властью царей менее 150 лет. Сейчас грузин правит всей Россией, точно так же, как когда-то некий корсиканец командовал Францией.

Сомнительно, чтобы Сталин осмелился выйти лицом к лицу со своим народом, как это делал Наполеон даже после возвращения с Эльбы. Большевистские лидеры редко появляются на улицах – разве что в быстро проносящихся авто. Сталинские черные усы и шевелюру не видят даже обитатели Кремля, за исключением приближенных. Сталин и восемь других большевистских владык, которые номинально делят между собой власть в советском государстве, предпочитают отсиживаться в Кремле, окруженные вооруженной охраной. Они тоже пленники своей собственной утопии. Сам Кремль, со всеми его девятнадцатью башнями, возвышающимися на полсотни ярдов над набережной Москвы-реки, – это крепость, обнесенная стеной окружностью с милю. Золоченые маковки Кремля отражают лунный и солнечный свет. Его дворцы и церкви, разбросанные по-восточному беспорядочно, господствуют над столицей. Каждая из церквей возносит к небу пять куполов, словно пять рук. Самый высокий, центральный, символизирует Христа, четыре поменьше – четырех евангелистов. Самая впечатляющая церковь – монумент, воздвигнутый Иваном Грозным. После того как архитектор выполнил свою задачу, царь спросил его: «Думаешь ли ты, что способен создать работу, столь же совершенную, как эта?» Когда художник ответил утвердительно, деспот велел выколоть ему глаза. Он не желал, чтобы нечто подобное этому великолепию было возведено еще где-то.

Коммунистическая партия, на власти которой держится советское правительство, вобрала в свои ряды менее половины процента населения России. Число членов Коммунистической партии составляет 1 529 280 человек. Более половины из них – кандидаты, что еще снижает число действительных членов. Фактически полноправные члены партии – это примерно 460 тысяч рабочих, 140 тысяч госслужащих, 90 тысяч крестьян и 17 тысяч людей разного иного рода занятий.

Никому не позволено вступить в партийные ряды без характеристики «морально годен быть коммунистом». Человека подвергают строгой проверке на знание трудов Маркса и Ленина, которые кто-то не совсем кстати назвал «Ветхим и Новым заветом большевизма». Он должен продемонстрировать недюжинные знания и навыки пропагандиста. Еще одно требование – атеизм.

На благо партии

Хотя каждый член Коммунистической партии обеспечен работой, заработки их невелики, а обязанности строги. «К членам партии, – объяснил мне руководитель службы статистики одного из важных советских ведомств, – относятся как к ударным силам в наступлении. В рамках партийной политики ее ряды периодически подвергаются процессу чистки, в ходе которой из партийных рядов выпалывают всех, кто пренебрегает своими дополнительными общественными обязанностями. Члены партии, обвиняемые в нарушениях закона, подвергаются более строгим наказаниям, чем рядовые граждане». Большевик сослался на случай одного партийца-инженера, который до революции прошел обучение за границей, а ныне является техническим директором крупного промышленного предприятия в Москве. Расписание его дополнительной партийной работы занимает в среднем пять вечеров в неделю. В основном эту работу составляют лекции на технические темы для подготовки рабочих к выполнению обязанностей, требующих более высоких профессиональных навыков. За эту работу ему ничего не платят. Его жена, высококлассная переводчица английского языка, зарабатывает больше, чем он.

Этот человек может быть хорошим инженером, но ему ни за что не позволили бы находиться на нынешней работе, не будь он столь же примерным коммунистом – «солдатом экономического или культурного фронта большевизма». Регулярность участия в партийной работе важнее результативности.

Солдатам и чиновникам платят немного и при капитализме. Престиж мундира, а также привилегии, связанные с занимаемым постом, служат для них компенсацией недостаточного денежного вознаграждения. Подобно красноармейцам, солдаты экономического и культурного фронта получают обмундирование и паек по сниженным ценам и гарантированно обеспечиваются крышей над головой. Самые высокопоставленные чины большевизма не могут получать более 225 рублей в месяц, но при этом государство щедро финансирует путешествия, развлечения, секретарей, автотранспорт и одежду. Все большие советские шишки, проживающие в Кремле, обитают, и это правда, в двух или трех комнатах в большом комплексе зданий, где некогда проживали царь и его семья.

Попасть в Кремль очень непросто; столь же трудно и выйти обратно наружу. Пришелец должен находиться в сопровождении гида или получить соответствующий мандат. На всех воротах стоит вооруженная охрана.

Окопавшись таким образом, иерархи большевизма занимаются управлением. Вся власть сосредоточена в руках Политбюро Коммунистической партии, в состав которого входят девять человек, только мужчины. Посетителям покажут помещения, которые занимал Ленин, но никто не скажет вам, где проводит свое время Сталин, председатель Центрального комитета и секретарь Коммунистической партии. Одураченный одним искателем интервью, теперь он избегает любых встреч с прессой. Даже послы иностранных держав напрасно испрашивают его аудиенции. «Я, – скромно замечает он, – не официальное лицо, я всего лишь секретарь Коммунистической партии».

Политбюро назначается Центральным комитетом Коммунистической партии. Теоретически Центральный комитет принимает общее направление политики правительства и определяет политику Третьего интернационала, в котором России принадлежит главенствующая роль. Фактически же этот Комитет девяти правит Россией, не пытаясь скрывать железную руку под бархатной перчаткой. Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика доминирует над различными республиками и автономиями, входящими в СССР, хотя и предпринимаются попытки предоставить каждой, даже самой малочисленной национальности, представительство наравне с русскими в одном из руководящих органов.

Колокол, который не звонит

Безразличие российского избирателя, отсутствие тайны голосования и абсолютный контроль Коммунистической партии над всеми важными политическими комитетами сверху донизу гарантируют ей полное доминирование. Даже если бы массы умели выразить свою волю, я сомневаюсь, что они воспользовались бы такой возможностью.

Посреди Кремля я видел огромный колокол весом в 200 тонн, обхватом 66 футов и высотой 26 футов. Его невероятная пасть не издает ни звука, он провел без дела несколько столетий, сначала в литейной мастерской, где его создали, а затем на земле, где он лежит, словно брошенный невзначай рукой какого-то титана. Словно откушенный каким-то доисторическим чудовищем, рядом лежит отколовшийся от колокола большой кусок.

Изувеченный колокол символизирует русский народ. Душа его подобна этому колоколу, треснувшему и сброшенному с колокольни невообразимым ударом стихии. Только землетрясение может сдвинуть его с места. Только чудо способно заставить его зазвучать. Большевики не стали трогать этот колокол. Не стали они снимать и двуглавых орлов с башен Кремля. Когда Ленин вселился в эту древнюю резиденцию царей, он хотел заменить царских орлов на герб Российской республики. Против этого выступил Луначарский, один из немногих большевистских лидеров, не лишенных эстетического чувства. «Если, – заметил он с юмором, – царь вернется, вероятно, они ему пригодятся. А мы их не боимся».

Луначарский спас от разрушения многие другие памятники и церкви. Быть может, часовня Иверской Божьей Матери, святейшая во всей Руси, была бы спасена от большевистских иконоборцев, окажись Луначарский в Москве[38]. Большевики оставляют многие старинные достопримечательности, но при этом находят каждой из них применение в своих собственных целях. Советская Россия хранит памятники прежней власти таким же образом, как сохранял бы христианский мир дворец Пилата или чашу для омовения рук римского правителя. Зимний дворец оставили точно в таком виде, в каком его покинул царь. Вернись Николай из могилы – он обнаружил бы те же самые стулья, стоящие там же, где они остались в ночь его изгнания. Смотритель, который работал при царе, продолжая оставаться на своем посту при Советах, рассказывает, как Николай II непрестанно ходил из угла в угол всю ночь перед тем, как его увели. Царица плакала, обнимая детей, пока вся семья не заснула на лавке. Революция не тронула и эту лавку, перевернув вверх тормашками все остальное.

Чугунное пугало

Последний российский император страстно увлекался любительской фотографией. В Зимнем дворце хранятся тысячи, или даже десятки тысяч снимков императорской семьи, собственноручно сделанных царем. Они буквально повсюду на стенах. Некоторые по-прежнему лежат на его столе. Снимки были сделаны за день или два до отъезда императора. Он не успел повесить их на стену. Игрушки царевича, молчаливые и печальные хранители памяти, лежат там, где они выпали из его рук. Советы превратили это место в музей, служащий как историческим, так и пропагандистским целям, демонстрируя его молодым поколениям в свете революции.

Одержимые ощущением живой истории, а также собственной важности, большевики позволили хмуро взирать на Москву памятнику Александру III. Тем не менее, они сменили памятную надпись, которая теперь гласит: «Мой сын и мой отец народом казнены, / А я пожал удел посмертного бесславья: / Торчу здесь пугалом чугунным для страны, / Навеки сбросившей ярмо самодержавья»[39] Недалеко от этого памятника, с северной стороны Красной площади, снаружи Кремля, стоит деревянный павильон, где до недавнего времени находилось тело Ленина. Если конная статуя Александра III символизирует прошлое, то святилище Ленина – символ нового деспотизма.

Кремль и Красная площадь – сердце большевистской России. Площадь носит название «Красной» не потому, что она омыта кровью революции. Ее прозвали так еще до воцарения Романовых. «Красный» русские используют в значении «прекрасный». В этой связи интересно отметить, что ленинские волосы и борода, вопреки общераспространенному представлению, были рыжими с оттенком пегого. Для советской России рыжебородый провозвестник большевизма является божеством.

Мавзолей Ленина – приземистое кубическое сооружение на северной стороне Красной площади. У входа выставлен почетный караул. В настоящее время мавзолей закрыт. Большевики планируют заменить временное деревянное сооружение храмом из мрамора, где их герой будет возлежать с пышностью, словно азиатский завоеватель.

Когда гробницу открывают для публики, нескончаемый людской поток – особенно заметны в нем дети и солдаты – течет поклониться мертвому телу красного вождя в стеклянном гробу. Сверху развевается красное знамя. Под знаменем покоится Ленин во френче цвета хаки. Ни одного фараона не укладывали аккуратнее. Изменчивый свет цветных ламп над телом создает ощущение жизни: цвета в нем кажутся естественными. У зрителя возникает впечатление, что Ленин вот-вот вздохнет. Никого не удивило бы, если бы он вдруг поднялся со своего ложа. Случайный наблюдатель не заметит легкого фиолетового оттенка кончиков пальцев. Картина столь далека от привычного понимания смерти, что многие заявляют, что это не Ленин, а восковая фигура. Однако один из моих друзей-ученых, которому предоставили возможность осмотреть тело, заверил меня, что оно настоящее.

Этому другу, заслуженному немецкому медику, выпала необычайная встреча в гробнице мертвого вождя.

«Я пробирался к саркофагу, протискиваясь среди множества других людей, когда неожиданно заметил, как волны человеческой толпы расступаются, пропуская женщину. Ее интеллигентное лицо со множеством морщин было смутно знакомым. Мне казалось, что я где-то видел ее изображение. Одетая просто, почти бедно, она двигалась, ничем себя не проявляя. Едва заметным кивком она показала толпе свою признательность.

"Кто это?" – спросил я.

"Тс-с-с, – зашипели на меня, – это же Крупская, вдова Ленина"».

Вдова Ленина

Я завидую приключению моего друга. Нечасто человеку удается увидеть, как вдова божества приближается к гробу собственного мужа. Интересно, что чувствовала супруга Ленина, глядя на фигуру в стеклянном гробу?

Недавно Н. К. Крупская отметила 60-летие. Она посвятила себя в первую очередь передаче следующим поколениям философии своего покойного мужа. Она – автор многочисленных просветительских брошюр для женщин и детей.

Даже будучи вдовой божества, мадам Ленина не входит в число девяти кремлевских владык. Шепотом поговаривают, что Крупская часто не соглашается с политикой наследников мужа. Вполне возможно, что в будущем эволюция Советов может пойти по пути, совершенно расходящемуся с планами основателя. Тем не менее, Советская Россия продолжает воздавать почести его мертвому телу. Отход от изначальной доктрины создателя движения или религии тех, кто заявляет о его почитании, стал бы далеко не первым случаем в истории.

Поклонение Ленину доказывает, что ни одна страна не может обходиться без религии. Французские революционеры сбросили с трона Бога, но были вынуждены усадить на его место Богиню Разума. Точно так же коммунизм заменяет Библию Карлом Марксом и провозглашает Ленина его Мессией.

Ленин везде

Посмертное величие Ленина зиждется на тонком понимании психологии русских. Дистанцируясь от Православной церкви, большевизм изощренно заимствует ее отдельные приемы. Для русского крестьянина ни один святой не является настоящим, если его тело не противится разложению. Если в бренных останках начинается тлен, это бросает губительную тень сомнения в надежности его заступничества на небесах. Советы, страстно желавшие произвести впечатление на массы земным бессмертием тела Ленина, прибегли к открытию одного из русских ученых, которое позволяет поддерживать сходство с жизнью после смерти. Секретная формула хранится в сейфе, известная лишь изобретателю, который, если я правильно осведомлен, жаждет продать ее одному из американских миллионеров. Слабым местом изобретения является, по всей видимости, необходимость частых инъекций бальзамирующей жидкости. Мне рассказали, что ученые-хранители ленинского тела сталкиваются, несмотря на эту жидкость, с серьезными трудностями в поддержании жизнеподобного вида. Деликатная задача сохранения тела святого покровителя мироустройства красных доверена профессору [Борису] Збарскому.

Хотя тело, которому ежедневно поклоняются тысячи людей, выглядит как живое, на самом деле оно всего лишь оболочка. Один из немецких ученых, который, по-видимому, считает ленинские извилины экстраординарными, заполучил его мозг. Все внутренние органы были извлечены, прежде чем тело забальзамировали в соответствии с секретной формулой. Посмертное вскрытие выявило далеко зашедший атеросклероз.

Культ Ленина в России более страстный, чем поклонение Наполеону во Франции. Ни один из римских цезарей не удостоился такого количества статуй в свою честь. Изображение Ленина имеется в каждом железнодорожном депо. Оно главенствует в каждом учреждении. Оно взирает на прохожего из каждой магазинной витрины.

Ни один нэпман не осмелится заниматься своим делом без бюста или помещенной в рамку фотографии апостола большевизма. В прошлом любой русский, входя в любой дом, автоматически кланялся и крестился, выражая таким образом почтение иконам на семейном алтаре. Сейчас в девяти случаях из десяти где-то в доме находится изображение основателя Советской России.

На каждом заводе или фабрике имеется Ленинский уголок – святилище коммунизма, где выставлен драпированный красным бюст Ленина. Завершает этот апофеоз Музей Ленина в Москве. Колоссальный бюст красного диктатора у входа в музей за счет игры света производит сверхъестественное впечатление. Ни один языческий жрец не смог бы произвести более изощренно ошеломляющего эффекта на трепещущего почитателя.

Мебель из комнаты, в которой скончался Ленин, перевезли в музей. Его рабочий стол выглядит точь-в-точь так же, как в день его кончины. В его библиотеке я заметил секционные книжные шкафы известного американского производителя. На почетном месте находятся паспорта, поддельные и настоящие, с которыми он бежал из заключения. Почтительно сохраняются венки, которые были возложены к его гробу. Поношенная одежда покойного диктатора, в том числе костюм с отверстием от пули убийцы, покушавшейся на него незадолго до смерти, взывает к сочувствию, подобно пронзенному плащу Цезаря.

Советские деятели искусства наперебой стремятся поднести Ленину самые любопытные дары. Наиболее оригинальный из них – огромные шахматные фигуры, в которых черный король – брутальная фигура, олицетворяющая капитализм, противостоит белому королю – пролетарию в спецовке русского рабочего. Фигуры – помощники белого короля имеют облик Ленина, Троцкого и других большевистских лидеров. Черные фигуры изображают казака, тюремщика, кулака и нэпмана. Посвященный памяти Ленина музей производит не меньшее впечатление, чем его усыпальница на Красной площади. Эта площадь – не просто святыня Русской революции, она еще и символизирует международные связи коммунизма. Знамена Коммунистического интернационала и боевой флаг Парижской коммуны 1871 года, который преподнесли российской компартии ее французские единомышленники, вьются здесь бок о бок в тени гробницы Ленина и золоченых башен Кремля. А рядом находится место погребения 500 революционеров, убитых в боях Октябрьской революции. Гранитным камнем отмечена могила Джона Рида, американского толкователя русской революции, который скончался в России более девяти лет назад. С Красной площади через Иверские ворота открывается проход на Площадь революции. Маленькая часовня Иверской Божьей Матери, от которой берут название ворота, – здание, а вернее было зданием с голубым куполом, усеянным золотыми звездами. Ни одно изображение по всей России не было большей святыней, чем чудотворная икона этой церквушки. Временами образ Божьей Матери с помпой покидал свое место, чтобы быть доставленным к ложу больного шестеркой лошадей.

Все это было до большевиков. Но даже близость гробницы Ленина и оскала большевистских владык в Кремле не способны отпугнуть верующих. Во время моего пребывания в Москве толпы почитателей переполняли церковь днем и ночью. Речитативы священников у алтаря Божьей Матери не смолкали не на миг. Свечи в ее честь зажигались денно и нощно. Почитатели не обращали внимания на ироническую надпись: «Религия – опиум для народа», которая появилась на здании напротив церкви по воле большевистских властителей. По всей вероятности, эту эпиграмму Маркс списал у какого-то французского автора, а Ленин подхватил ее у Маркса.

Переделка идеалов

Маленькая церковь, едва ли больше доброй комнаты, казалось, лепилась к воротам, словно ласточкино гнездо. В моих глазах она выглядела определенным намеком на великодушие со стороны большевиков, которые оставили ее в покое. Ее присутствие наводило на мысль о том, что правительство сознает свою силу. Лишь сильный может позволить себе быть терпимым. Маленькая церковь взывала к моему воображению. Она продолжала улыбаться мне – пятнышко золота на голубом – тем утром во вторник, когда я вышел из гостиницы, выезжая в аэропорт. Я и представить не мог, что вечером того самого дня она будет уничтожена большевиками. Беспричинное разрушение часовни Иверской Божьей Матери показывает, что большевики все больше впадают в истерику, а нынешним правительством, несмотря на категорические заявления об обратном, движет антирелигиозный фанатизм.

Ни одному коммунисту не позволено придерживаться какой-либо религиозной веры. Религиозное поклонение идет вразрез с уставом партии. Но большевикам хватает ума не навязывать это силой. Родителям позволяют учить вере своих детей, но никому, даже священнослужителю, не дозволено передавать религиозные заповеди чужим детям.

В Советской России закон относится к воскресным школам хуже, чем к подпольным барам в Соединенных Штатах.

Многие церковные здания государство забрало для использования в других целях. Из некоторых сделали музеи. Пожалуй, даже сегодня церквей в России по-прежнему больше, чем школ. Однако религия существует на птичьих правах. Возможно, разрушение Иверской часовни знаменует начало более воинственного отношения к религии со стороны большевистской власти.

Будучи не в силах выкорчевать религию из душ 80 % жителей страны, Советская Россия целенаправленно взращивает в молодежи неприязнь к религии старших. Воспитанные на доктринах коммунизма дети с презрением относятся к простой вере родителей. «Мой ребенок, – призналась мне одна русская мать, – каждый раз закрывает дверь в мою комнату, когда к нему приходят школьные друзья, чтобы они не увидели икону над моей кроватью».

Формовка детских душ

Отношения между родителями и детьми также пережили глубокую революцию. Родительской дисциплины больше не существует. Родителям запрещается прибегать к телесным наказаниям. Народный суд приговорил мать к заключению за затрещину восьмилетнему ребенку. Образование детей рассматривается как вопрос совместного ведения обоих родителей. Ни один из них не имеет права предпринимать какие-либо шаги без согласия другого. Если родители не согласны, решение принимает суд. Это еще ниже роняет родительский авторитет в глазах ребенка и наглядно ставит государство выше семьи. Намеренно ослабляются экономические связи родителей и детей. Дети не имеют прав на имущество родителей. Точно так же родители не могут претендовать на собственность детей. Сумма стоимости собственности или денег, оставляемых ребенку, не может превышать 10 тысяч рублей. Недвижимость не может наследоваться частными лицами. Она остается у семьи на правах аренды. Каждый член семьи, независимо от возраста и пола, получает равную долю площади.

Современная психология подтверждает доктрину, согласно которой тот, кто формирует детство в стране, определяет ее судьбу. В этих целях советские вожди предпринимают все возможные усилия для того, чтобы вдохнуть большевизм в каждого ребенка России. Коммунисты взращивают в детских душах почтение к своему знамени и пророкам. Красное знамя почитают не менее истово, чем уважают национальные символы в других странах. На самом деле, это почитание еще более эмоционально. Здесь религия и патриотизм сливаются воедино. Коммунизм заменяет собой десять заповедей Господних.

Учащихся регулярно водят в революционные музеи. Изображения революционеров и революционных документов украшают собой тексты для большевистских проповедей. К экземплярам подпольных газет, издававшихся при царском режиме, относятся как к священным реликвиям. Кандалы, плети, модели камер известной Шлиссельбургской крепости, куда цари заточали политических узников, подпитывают воображение юношества. Демонстрируются макеты адских машин – бомб с различной начинкой и другого оружия, которое использовали большевики и их революционные предшественники в борьбе с правительством.

Множество сил школа и родители отдают формированию революционных традиций. Институт Маркса – Энгельса изучает развитие революционной мысли от сэра Томаса Мора, лорда-канцлера Англии, автора «Утопии», до «Оглядываясь назад» [Эдварда] Беллами. Институтская библиотека, «единственная в мире», содержит 280 тысяч томов революционной литературы. Большевики не жалеют расходов ради полноты своих революционных архивов.

Каждый этап революционной деятельности сохраняется навеки. Настенные экспонаты отслеживают истоки происхождения слова «большевик». Советское правительство не поощряет анархии. Тем не менее, в Институте марксизма-ленинизма анархизмом занимается целый отдел. Работы Джона Генри Маккея, автора «Анархистов», добросовестно сохраняет профессор [Давид] Рязанов, руководитель института. Советское правительство приобретает переписку и библиотеки великих радикальных лидеров с таким же почтением, с каким Ватикан собирает видавшие виды мощи святых. Ежегодно Рязанов тратит более 500 тысяч рублей на нужды отдела книг и рукописей. Когда в Париже выставили на продажу библиотеку [Пьера Жозефа] Прудона, ее тут же приобрели рязановские агенты. Прудону принадлежит изречение: «Собственность есть кража».

При всем уважении к покойным с живыми анархистами большевизм обходится не слишком почтительно. Обманувшись в надеждах увидеть, как их собственная утопия находит воплощение в России, анархисты жаловались Ленину: «Ужасно то, что мы, такие же первопроходцы, должны сносить от вас столь дурное обращение». Ленин отвечал: «Я симпатизирую вам, потому что вы революционеры, но я должен вас преследовать, потому что для нас вы опаснее, чем монархисты для буржуазии». Этим и объясняется исход из Советской России разочарованных анархистов, таких как Эмма Гольдман.

Пропасть между ленинским коммунизмом и анархией шире, чем пропасть между старой и новой Россией. Анархист совсем не верит в правительство. Коммунист доверяет правительству подробнейше распоряжаться всем, что только есть в жизни. Кропоткин, Достоевский, Толстой, даже Горький слишком фанатичны, слишком несгибаемы в своем индивидуализме, чтобы уложиться в схему коммунистов.

Вечный треугольник

Большевики продолжают едва ли не каждый день открывать новые заведения культуры для взрослых. Цель этих расходов – произвести впечатление на души нового поколения добродетелями большевизма. Понимая, что их будущее зависит от вердикта, который вынесет молодежь, большевистские владыки умножают число строящихся школ всеми мыслимыми средствами. В обстановке, когда, несмотря на их усилия, количество мест в образовательных учреждениях ограничено, советские школы намеренно отдают предпочтение детям трудящихся в промышленности и крестьян за счет буржуазии.

Один из молодых людей подал заявление в передовой институт. Его спросили: «Кто ваши родители?» Взволнованный студент, которому не терпелось подтвердить свое пролетарское происхождение, ответил: «Двое рабочих и крестьянка».

Главная цель образования состоит в том, чтобы закрепить заинтересованность ребенка скорее в государстве, нежели в семье. Детская комната имеется на каждом заводе и фабрике. Матери, которые посещают лекции в ленинских уголках и рабочих клубах, могут оставить детей под присмотром подготовленных педагогов, точнее, педагогов, обученных коммунистической доктрине. Учителям помогает Коммунистический союз молодежи. Для того чтобы вдохнуть в младшее поколение ортодоксальную коммунистическую веру, не упускают ни одной возможности. Идеал советской философии – государство-муравейник или государство – пчелиный улей.

«Чем, – спросил я одного из большевистских комиссаров, – Страна Советов отличается от сообществ термитов или пчел?»

«Мы отличаемся от пчел тем, – ответил он с улыбкой, – что у нас нет королев и нет трутней. В отличие от муравьев, у нас нет муравейника. У муравьев есть солдаты и рабочие, наделенные разными функциями. А у нас каждый рабочий – солдат, а каждый солдат – рабочий».

Как бы то ни было, советский идеал образования не оставляет места индивидуальности. Он представляет собой цивилизацию, которая преобладала бы на Земле сегодня, превзойди насекомые приматов.

Ни одна мелочь не ускользает от рвения большевистских реформаторов. Чтобы покончить с традицией называть детей именами святых, некий большевистский энтузиаст составил длинный список имен, происходящих от бездушной механики марксистской идеологии. Одно из предлагаемых имен – Рем – составлено из первых букв русских слов революция, электричество и мир. Динамо – еще одно издевательство, предлагаемое автором списка для именования беспомощных молодых коммунистов. Текстилиан – в честь Текстильного треста – высший взлет плодовитого воображения автора. Это оказалось чересчур даже для ограниченного чувства юмора большевиков, и идею отклонили. Во всяком случае, на время.

Большевистские просветители не доверяют сказкам. Моя жена напрасно пыталась найти книгу русских сказок по всей Москве. Большевики, пользуясь их собственными словами, «против анимизма, антропоморфизма, аллегорий и затхлых традиций романтической школы, уводящих ребенка от реальности и парализующих его исследовательские способности». Так «Красная шапочка» и «Путешествия Гулливера» оказываются не у дел. Советы также выступают против книг, «перегруженных случайностями». Это исключает любые приключенческие истории.

Большевики делают упор на телесное развитие за счет эмоционального. Они настойчиво стараются внедрить в России американские методы физической культуры. Почти ежедневно я видел мальчишек и девчонок, марширующих по улицам в скудной одежде под революционные песни. Обнаженные по пояс мальчишки, а также девчонки с голыми ногами топали под красными флагами на спортивные мероприятия. Дети эти, заведомо представляющие лишь малую часть российских детей, были отлично сложены и хорошо питались.

Во время посещения Института физической культуры в Москве я повстречал небольшую группу немецких детей, которые только что прибыли из Берлина в качестве гостей Советской России. Они несли красный флаг с надписью: «Пламенный привет от детей немецкого пролетариата – детям пролетариата всего мира».

Брак в России

У Советов принято отправлять небольшие группы русских детей за границу в гости к местным коммунистическим партиям. Это часть их Детского обмена. Однако некоторые советские лидеры начинают сомневаться в мудрости данного метода, поскольку дети возвращаются из соседних стран слишком восторженными. «Мы и не знали, – заметил один мальчик, вернувшись из поездки в Германию, – что жизнь может быть такая красивая, а еды бывает так много». Советы делают для детей все, что в их силах. Но этого оказывается недостаточно при сравнении с европейскими и американскими стандартами.

Не вызывает сомнения, что новое поколение, мало связанное со старшими, пропитается Марксом и Лениным. Не берусь предсказывать интеллигентность в стране, вскормленной одной лишь такой диетой. Новое поколение не имеет ничего общего со своими предшественниками, что, как я уже отмечал, полностью соответствует большевистским планам. Это часть кампании по разрыву естественных связей. В борьбе против семьи большевики проявляют огромную изобретательность. В предыдущем очерке я говорил о нехватке жилья, уничтожающей приватность. Большевики не жалеют усилий для строительства жилья, но строят новые дома таким образом, чтобы свести приватность до минимума. Коммунальные кухни, коммунальные прачечные, коммунальные гостиные в образцовых домах призваны сделать быт коллективным.

Настойчиво проводя кампанию по разрушению семьи, большевизм отделяется от института брака во всех возможных аспектах. Ни одна предыдущая революция за всю историю не добивалась столь фундаментальных перемен в человеческих отношениях. Абсурдные рассказы о том, что в Советской России женщины являются общей собственностью, распространяемые антибольшевистской пропагандой, не соответствуют истине. Брак как таковой продолжает существовать. Расхлябанность политики в отношении разводов уже не столь велика, как в самом начале. Опасаясь полного социального хаоса, большевики на время оставили в покое наиболее глубинные человеческие инстинкты, признав брак. При этом они не делают различия между зарегистрированным и незарегистрированным браком, а также между состоящими и не состоящими в браке матерями. Каждый альянс, имеющий характеристики брачного, наделяется одинаковыми правами и предусматривает одинаковые обязанности с брачным. Если у мужчины, помимо жены, есть любовница, обе женщины обладают одинаковым правом требовать его поддержки. Двоеженство не считается преступлением. Тем не менее, оно влечет определенные экономические наказания, поскольку полигамный самец обязан предоставлять каждой из своих женщин, если она не имеет стабильного экономического статуса, определенный процент своих доходов. Обязанность супругов поддерживать друг друга в нужде является обоюдной. В определенных обстоятельствах женщины тоже обязаны платить алименты.

Два меча большевизма

При согласии сторон на развод достаточно просто подать заявление. Если у одной стороны имеются возражения, вопрос будет тщательно рассматриваться судом. В разводе никогда не отказывают, однако при этом оговариваются определенные экономические условия в отношении детей. Суд определяет обязательства обеих сторон перед потомством. Обязательство поддерживать ребенка действует до достижения восемнадцатилетия. Когда я находился в ЗАГСе – это означает «Запись актов гражданского состояния», – за разводом обратился отец пятерых детей. Один из них еще не достиг этого возраста.

«Вы можете развестись, – сказали ему, – но вы будете обязаны оказывать вашему ребенку материальную помощь до совершеннолетия».

Мужчина пожал плечами.

«Хорошо. Тогда я подожду, пока ему исполнится восемнадцать».

Если мужчина или женщина не желает утруждать себя личным появлением в ЗАГСе, достаточно написать несколько слов на листке бумаги. Я видел такой случай своими глазами. Женщина пришла требовать развода с письмом от своего сговорчивого супруга. Чиновник тщательно изучил представленные женщиной документы. Через пять минут она покинула учреждение разведенной. Церковные браки не запрещены, но они недействительны без регистрации.

Два из каждых пяти столичных браков заканчиваются разводом. С учетом той легкости, с которой разрываются семейные узы, доля разводов могла быть и больше. Относительная сдержанность, которую демонстрируют 60 % супружеских пар, отказывающихся выпорхнуть из брачной клетки, хотя дверца открыта настежь, свидетельствует о том, что инстинкт моногамии все еще силен, несмотря на большевизм.

Власть большевиков укрепилась настолько, что сейчас русским не под силу ей сопротивляться. Какими бы фантастичными ни были убеждения советских владык, положение позволяет им добиваться исполнения любой прихоти. Их господство является настолько полным, что возражения просто влекут за собой экономическую ликвидацию. Пассивное сопротивление, вероятно, возможно. О физическом – и речи быть не может. Большевизм, хотя и пропагандирует мир, приходит не с голубем, но с мечом. На самом деле даже с двумя – по одному в каждой руке. Имя первому мечу – ГПУ, секретная служба. Второй меч – Красная армия.

Незадолго до поездки я познакомился с парой, которая провела в России полгода. Они рассказывали мне о своих приключениях в восхитительном венском ресторане, но, хотя нашей беседе не мешал никакой оркестр, мне удавалось расслышать лишь отдельные слова. Я было подумал, что у меня нелады со слухом, пока жена, заметив мое замешательство, не объяснила, в чем дело. «Мы так долго жили в гостиницах, зная, что в каждом номере установлен микрофон, что у нас выработалась привычка никогда не говорить между собой иначе как шепотом».

Независимо от того, насколько это оправданно, поведение молодой пары демонстрирует настрой умов, преобладающий в России. Страх перед милицией и ГПУ вездесущ.

Совершенно очевидно, что ничтожному меньшинству, не составляющему и одного процента населения, было бы не под силу расстраивать бунты и пресекать заговоры против своей власти без высокоразвитой системы шпионажа. Каждый день кто-нибудь таинственным образом исчезает, чтобы предстать перед закрытым судом ГПУ. Судьба таких людей зачастую неизвестна даже их ближайшим родственникам. В газетах о них не пишут ни слова. Порой несколько месяцев спустя те или иные детали, касающиеся закрытого и упрощенного делопроизводства, дают намек на судьбу и местонахождение злосчастной жертвы. Иногда суд не производится совсем. Российский уголовный кодекс не предусматривает смертного приговора, за исключением преступлений против государства. Большевистские владыки являются единственными судьями, решающими, что является таким преступлением. За незначительные провинности грозит Сибирь и изгнание из шести крупнейших городов. Адвокаты, как правило, слишком напуганы, чтобы пытаться предпринять нечто большее, чем жалкие попытки выступать в защиту на любом суде, где речь идет о такого рода преступлениях. Более 80 % судей – члены Коммунистической партии. Большевизм не делает секрета из того факта, что правосудие в Советской России имеет классовый характер. Суды служат инструментом классовой борьбы.

Тот факт, что штаб-квартира смертоносного ГПУ находится в здании, которое прежде занимала компания по страхованию жизни, служит поводом для мрачных шуток. ГПУ не полагается ни на регулярную армию, ни на полицию – только на свою собственную подготовленную охрану. Точная сила этой частной армии неизвестна, но утверждают, что ее составляют 130 тысяч отборных коммунистов. По другим оценкам, которые, вероятно, учитывают также пограничников – избранных, кому доверено держать под замком всю Россию, и специальные силы, в распоряжении ГПУ насчитывается 250 тысяч личного состава. Солдатам этой армии щедро платят, они хорошо одеты, обуты и накормлены. Они снимают сливки со своей страны и не подчиняются никому, кроме большевистских вождей. Даже народные комиссары, как называют руководителей министерств и ведомств, трепещут при упоминании ГПУ.

Коммунизм в армии

Вторая опора большевистской власти вслед за ГПУ – Красная армия. В 1919 году Ленин заявил: «Нам нужна трехмиллионная армия». И армия из трех миллионов человек не замедлила появиться. Она не выросла за ночь из-под земли – ее набрали по призыву. Этот факт тревожил большевистских владык. Такая армия, к тому же включающая много бывших царских офицеров, вполне могла повернуть оружие против самого правительства. Почуявший угрозу нелояльности, Троцкий в 1920 году издал декрет, согласно которому каждому десятому солдату следовало быть членом Коммунистической партии. Менее чем за полгода ряды коммунистов пополнили 300 тысяч военнослужащих. Они стали шпионами вождей большевизма. Они превратились в глаза и уши Ленина. Никому, ни солдату, ни офицеру, не скрыться от их внимания. Они организовали лектории и школы. В каждом арсенале, в каждом подразделении создана коммунистическая ячейка для ведения агитации и пропаганды. Как утверждают большевики, неграмотность в армии снизилась с 27,1 % в 1913 году до 3,92 % в 1926 году. Неграмотных научили писать. А вместе с алфавитом они впитали доктрины коммунизма.

После гражданской войны Советы демобилизовали три четверти армии. По состоянию на нынешний момент ее личный состав, не считая флот и авиацию, достигает 563 тысяч человек. По оценкам немецких экспертов, численность личного состава российской армии в мирное время вдвое больше официальной цифры. Советы утверждают, что в пересчете на душу населения они тратят на свою армию и флот меньше, чем любая цивилизованная страна за исключением Германии. Следом, согласно подсчетам большевиков, идут Великобритания, Финляндия, Соединенные Штаты и Франция. Япония и Польша возглавляют список.

Примерно 77 % личного состава большевистской армии призывают из крестьян. Около 15 % новобранцев – рабочие. Остаток приходится на людей прочих занятий. Аристократия, буржуазия и кулаки строго исключены. Из рядового состава 13,6 % являются членами или кандидатами в члены Коммунистической партии. Еще 16,3 % – члены или кандидаты в члены Комсомола. Среди командного состава коммунисты доминируют. Почти 50 % офицеров – члены Коммунистической партии. Еще почти 4 % составляют комсомольцы.

Русские амазонки

Среди солдат поощряется переписка с представителями советской власти и отправка материалов в так называемые стенгазеты. В каждой казарме имеется доска объявлений, которая выполняет функции газеты. Плакатные стенные газеты такого рода играют важную роль не только в армии, но и в гражданской жизни – на заводах, фабриках и в школах. Военнослужащие участвуют в политической жизни и могут баллотироваться на выборах. Всей России приходится рядиться в тряпье и отказывать себе в необходимом, для того чтобы одеть и накормить Красную армию. Солдаты служат два года в армии и три в авиации. Отслужившие числятся в запасе до сорокалетнего возраста. По возвращении из армии они становятся вождями и глашатаями коммунизма в своих деревнях.

Советы добились успеха в деле внушения армии уверенности в своих силах и гордости за свое дело. Когда меня вместе с небольшой группой водили по Кремлю, в сопровождающие нам отрядили солдата. Это был рослый парень, прекрасный вид которого сделал бы честь любой армии. Не имея возможности свободно общаться, мы обменивались улыбками и жестами излагали друг другу свои мысли. В конце визита я хотел отблагодарить его за дружелюбие, вручив ему лично существенные чаевые. Он очень вежливо улыбнулся, гордо указывая на свою форму, и отказался принимать какие-либо знаки благодарности.

Трудно поверить в официальные заявления о том, что Советы действительно сократили свою армию приблизительно до 600 тысяч человек. Военнослужащие бросаются в глаза повсюду. Хорошо обученная и оснащенная, Красная армия представляет собой внушительный инструмент большевистской власти. Большевики могут с легкостью увеличить свои силы, поскольку рабочим и детям повсюду прививают начала военной подготовки. Каждый завод и фабрика – своего рода Платтсбург. Ни одна страна никогда не была еще столь всеохватно милитаризована. Если Ленину удалось мобилизовать трехмиллионную армию в 1919 году, сегодня Сталин, вероятно, смог бы мобилизовать, а может быть, даже и экипировать армию в 12 миллионов.

Военная служба не является исключительно мужским делом. Именно в России милитаризм впервые в современной истории стал завлекать под свои знамена женщин наравне с мужчинами. Россия занимается милитаризацией прекрасного пола. Она с гордостью демонстрирует подразделения, укомплектованные женщинами. Как мне показалось, военнослужащие-женщины ничуть не уступают своим сослуживцам. В будущей войне Россия, если только пожелает, может собрать армию амазонок. Она может даже мобилизовать армию детей. Каждого ребенка, независимо от пола, учат стрелять. Военные построения и упражнения преобладают в детских играх. Их также учат пользоваться противогазами. Стрельба как вид спорта пользуется большой поддержкой. Повсюду в популярных местах развлечений можно увидеть мужчин, женщин и детей, практикующихся в стрельбе в тирах. Порождаемый всем этим дух делает Россию самой милитаризованной страной мира.

Для оправдания своих расточительных военных расходов большевики призывают на службу дьявола капиталистического вмешательства. Страх перед зарубежным капитализмом, привитый большевиками, вместе с физической силой, которая находится под их командованием, объясняет ту мертвую хватку, в которой они держат Россию. Большевистские лидеры искусно используют к своей пользе любое преимущество. Их нельзя назвать невежественными или бесчестными. Это фанатичные догматики, истово верящие в свое экономическое кредо и свою миссию, которым не хватило молока человеческой доброты и спасительной добродетели здравого смысла.

Ленин, будучи гениальным человеком, знал, когда следует отступить. Сталин не знает или не осмеливается. «Человек, который согласуется с прошлым, возможно, предает настоящее», – сказал однажды Ленин. Подобно Уолту Уитмену, он не боялся противоречить самому себе. Разум Сталина менее подвижен. В результате фанатизм властвует в Советской России безраздельно. Большевистская власть – самодержавие, не сдерживаемое даже убийством. Всегда следующая логике и никогда человечности, Советская Россия наглядно демонстирует, насколько ужасно правительство, в котором всецело доминирует интеллигенция.

Любому человеку, воспитанному в духе англо-саксонской традиции, трудно постичь пассивность, с которой русские люди переносят кошмарный сон большевизма. Понять, что же произошло с Россией, можно только поставив себя на ее место.

Давайте вообразим, что произошла катастрофа и Коммунистическая партия пришла к власти в Соединенных Штатах. «Индустриальные рабочие мира»[40] и большевики полностью контролируют столицу. Сам президент – всего лишь игрушка в руках секретаря Коммунистического национального комитета. Правительством заправляют редакторы радикальных изданий на иностранных языках с фамилиями, которые решительно невозможно выговаривать. Им помогают самые разные интеллектуалы – редакторы «розовых» изданий, салонные большевики из университетов, дети богатых родителей, стремящиеся проповедью радикализма искупить свою неспособность создавать богатство. Представьте, если сможете, что обе палаты Конгресса находятся под полным доминированием Коммунистической партии; армия, флот и секретная служба находятся под контролем офицеров-коммунистов; большинство членов Верховного суда выдвинуто президентом-коммунистом из рядов собственной партии.

Представьте, что коммунисты навязали нам бесчисленные автономные республики, создав отдельные сообщества немцев, пенсильванских голландцев, ирландцев, шведов, канадцев, иудеев, поляков, американских индейцев и эфиопов, каждое со своим собственным языком, смешав наши души и наши языки для того, чтобы уничтожить национальное единство и предотвратить контрреволюцию.

Работа пропаганды

Правительство захватило все железные дороги, порты, судоверфи, мосты, телефонные линии, радиостанции, каждую школу, церковь, завод и фабрику, гостиницу, предприятие, банк, каждую газету и каждый печатный станок. Его агенты убеждают жителей в том, что мы со всех сторон окружены враждебными народами, которые угрожают уничтожить нашу независимость. Множество честных людей верит в то, что наша единственная возможность дать отпор агрессии из-за рубежа заключается в поддержке коммунистического правительства. Его пропагандисты – умные молодые интеллектуалы, только что окончившие колледжи, а также вышедшие из кабинетов радикальной журналистики, – поражают и смущают наш разум. Мы можем предположить, что такая клика удержится у власти, не сдерживая себя буржуазной совестью.

Самые макиавеллистские подходы в политике не совместимы с целостностью личности. Что касается людей на вершине власти, сама по себе горячность их преданности абстрактному идеалу лишь усугубила бы их разрушительную мощь. Даже полный негодяй, даже набитый дурень предпочтительнее интеллектуала-фанатика, которого больше интересуют его формулы, нежели человеческие жизни. Негодяя можно уговорить или подкупить, дурака можно обвести вокруг пальца, и лишь доктринеры, пропитанные собственной извращенной логикой, неуязвимы перед человеческим убеждением. Таково правительство Советской России, пребывающей в руках высоколобых умников, равно лишенных человечности и чувства юмора. Таково правительство, духовно, интеллектуально, экономически и физически удерживающее пленниками своей утопии 150 миллионов человек!

Пятилетка

Перевод М. А. Ковалева

Новая экономическая панацея России

Мы пили кофе – редкостная роскошь по российским меркам – на веранде одного из иностранных посольств в Москве.

«Как вы считаете, – спросил я хозяина, – долго ли сможет продержаться большевизм?»

Посол пожал плечами и дипломатично улыбнулся.

«Это продолжается уже одиннадцать лет. Может продлиться и подольше. Раз медведь способен пролежать две-три сотни лет на правом боку, почему бы ему не проваляться еще сотню-другую на левом?»

«Но, – возразил я, – если русскому медведю холодно и голодно, если его постоянно тычут пиками, он может проснуться, заметить цепи, в которые его заковали, и попытаться их разорвать».

Посол вновь улыбнулся, но предпочел воздержаться от комментариев.

Новые хозяева не дают русскому медведю спать спокойно. Новые декреты назойливо жужжат над ним, словно пчелиный рой. Стоит новой идее прийти в голову большевистскому комиссару, как тут же провозглашается новое правило.

Не изменяя конечному идеалу, большевистские владыки непрерывно меняют свои методы. Постоянные перемены создают такую неопределенность, что отчитываться о ситуации или говорить о каких-то выводах становится небезопасно. Сегодняшняя правда может оказаться завтрашней ложью.

Несколько лет до золотого века

Несмотря на перемены, обманчиво тасующие цифры, ситуация не становится лучше. Всё больше и больше основных товаров приходится нормировать. Одним из факторов катастрофического положения называют развал на транспорте. Ничуть не беспокоясь по поводу хвостов-очередей, вытянувшихся к каждому продуктовому магазину, вожди большевиков продолжают отправлять продовольствие на экспорт, чтобы оплачивать иностранные станки и пропаганду большевизма. Невозможно отрицать, что в таком подходе есть нечто героическое. С другой стороны, следует помнить о том, что сами большевистские владыки живут хотя и скромно, но отнюдь не голодают. Большевики рядятся в рабочие блузы, но, по крайней мере, они нормально одеты. Миллионы их соотечественников вынуждены ходить в тряпье.

Ничуть не смущаясь по этому поводу, вожди продолжают проводить в жизнь планы своего патентованного снадобья – Пятилетки, или пятилетнего плана. Пятилетка – это радуга, которой кремлевские бонзы расписали большевистское небо. Их вере не хватает рая. Пятилетка, как считает один из наиболее сведущих газетчиков, с кем я познакомился в России, восполняет эту нехватку. Пятилетка – это большевистский золотой век, обещание построить рай на земле к 1933 году.

Ради Пятилетки большевики вспоминают о своих обещаниях трудящимся. Новая фабрично-заводская диктатура скрывается под эвфемистическим покровом «единоначалия». Пятилетний план освобождает фабричное руководство от вмешательства партийных ячеек и цеховых комитетов. Он подменяет диктатуру пролетариата диктатурой начальников.

В России, особенно среди интеллектуалов, краснобайство зачастую заменяет собой действия. Однако пятилетний план, сулящий рай земной всем добрым коммунистам в случае, если они потерпят нужду еще пять лет, – это нечто большее, чем напыщенный жест. Каждая топка в России раскаляется добела. Каждое колесо вертится быстрее. Дым валит из каждой трубы вчетверо гуще. В лихорадочном стремлении воплотить амбициозные замыслы большевики зачастую переоценивают свои силы. Обуянные страстью к новому оборудованию, они одним росчерком пера уничтожают целые фабрики, которые можно было бы без особых усилий сохранить.

Пятилетний план предусматривает выделение около 10,5 миллиардов рублей на нужды тяжелой промышленности, 6,5 миллиардов на реконструкцию и 13 миллиардов – на обеспечение рабочих жильём. Она предполагает работу в три смены, семичасовой рабочий день для 75 % рабочих и 70-процентное повышение заработной платы. Пятилетка прогнозирует увеличение на 440 % выпуска одежды в период с 1932 по 1933 год. В конце пятилетнего периода колхозы, как ожидается, будут обрабатывать 20 миллионов гектаров земель. В случае успешной реализации плана частные предприятия, затертые между советскими фермами, созданными Зерновым трестом, который находится под управлением государства, и колхозами, будут полностью уничтожены. Правительство заключает коллективные договоры с целыми крестьянскими общинами, рассматривая несколько деревень в качестве единого целого. Такие контракты имеют долгосрочный характер. Колхозники обязуются вводить улучшенные методы хозяйствования. Правительство берется обеспечивать их техникой и рекомендациями специалистов. Всё это звучит весьма многообещающе, но невозможно прожить в 1929 году на приросте производства зерна, который произойдет в 1933-м, как не сбережешься от холодов суровой русской зимы текстилем, который будет выпущен через пять лет.

Концессии

Пятилетний план предусматривает «увеличение выпуска товарной сельскохозяйственной продукции и готовых к продаже промышленных товаров», а также берется «покончить с товарным голодом и накопить запасы на 150 миллионов человек». Советы предлагают рационализировать промышленность и сельское хозяйство, чтобы «покончить» – излюбленный термин большевиков – с «технической и культурной отсталостью страны». Другими словами, коммунисты предлагают за пять лет выполнить то, что капитализм при царях не мог или не хотел делать на протяжении многих столетий. Сейчас у России 20 тысяч инженеров, 20 тысяч технических специалистов и 11 тысяч агрономов. Для того чтобы исполнить свой амбициозный замысел, ей необходимы 54 тысячи инженеров, 44 тысячи технических специалистов и 23 тысячи агрономов. Помня об этом, правительство предпринимает все мыслимые попытки заманить экспертов из-за рубежа. Объявив вне закона собственных капиталистов, Советы всеми правдами и неправдами завлекают в большевистский храм капиталистов иностранных.

Германия стала первой державой, увлекшейся концессиями для иностранцев. Немцы видели себя естественными посредниками между Россией и остальным миром, но опыт значительно охладил их первоначальный задор. Некоторые из самых крупных немецких компаний покинули российский рынок, хотя отнюдь не горят желанием оставить его нам.

Судя по всему, иностранные концессии прекрасно выглядят на бумаге. Быть может, какой-то из наших гигантских корпораций удастся преуспеть там, где потерпели неудачу немцы. Если «Дженерал электрик» или Генри Форду пришлось бы уйти из России, это нанесло бы невероятный удар по престижу русских. Мощные интересы способны воздействовать даже там. Перо, выписывающее чеки на американские банки, может оказаться сильнее большевистского молота. Но тем, кто обладает меньшей властью, следует проявлять осторожность, прежде чем связываться с Россией.

Я беседовал кое с кем из тех, у кого имеются существенные интересы в российских концессиях. Одни сделали неплохие деньги; у других всё вышло совсем иначе. Они поведали, что русские очень искусно обходят собственные обязательства. Контракт не всегда означает то, что он гласит на первый взгляд. Прежде чем что-либо подписывать, лучше посоветоваться с теми, у кого уже есть опыт ведения дел с большевиками.

Иностранные концессионеры часто сталкиваются с непреодолимыми трудностями, когда пытаются обратить обозначенную на бумаге прибыль в осязаемые деньги. Следует помнить, что деньги в России – это арестант, и не всегда получается перевести рубли или иностранную валюту за окружающую Россию стену. Инженеры и технические специалисты время от времени обнаруживают, что у них нет никакой возможности, несмотря на совершенно противоположные обещания, отправить часть заработка своей семье на родину. Бюрократическая волокита виновата в препонах такого рода чаще, чем злонамеренность красных. Тем не менее несомненно то, что правительство любыми способами препятствует отправке денег из России в другие страны. Большевики боятся воздействия, которое такие изъятия средств могут оказать на искусственное устройство российской валюты и твердый обменный курс, установленный Госбанком.

Новая российская валютная система

Разработавшие Пятилетний план теоретики в своих расчетах отчасти исходят из роста покупательной способности российских денег. К несчастью, эта способность неуклонно ослабевает. Несмотря на инфляцию, российский бизнес изголодался по капиталу. Совсем недавно, когда я беседовал с В. С. Коробковым, директором Государственного банка, мало что намекало на уровень инфляции российской валюты. Однако Пятилетка – новая панацея для экономики – предусматривает расширение денежного обращения с 1,75 до 2,5 миллиарда бумажных денег в течение одного года. Это начало нового витка инфляции. Гражданин Коробков отвечает за международные отношения советского Госбанка. Недавно он побывал в Соединенных Штатах – можно сказать, в качестве посланника пролетарского рая в капиталистическом аду. Он производит впечатление способного и напористого делового человека, умеющего отстаивать свою позицию.

«Россия, – заметил Коробков, когда я, после блуждания по бесчисленным комнатам, наконец, оказался перед его рабочим столом, – обязана спасением от финансового краха единственно самой себе. Когда мы утопали в трясине финансовой дезорганизации, никто во всем мире руки не протянул, чтобы нам помочь. Мы по праву могли рассчитывать на помощь. Вместо помощи мы повсеместно наталкивались лишь на сопротивление. Всего, чего мы добились, мы добились сами. Мы добыли новое богатство из земли своим трудом и потом.

Декретом от 14 декабря 1917 года все банки были национализированы. До 1922 года в стране не существовало ни Госбанка, ни государственного бюджета. Нам пришлось отстраивать все заново с нуля. Мы дали отставку прежней валюте. Госбанк ввел в оборот червонец. Мы надеялись избежать необходимости вводить вторичную валюту. К несчастью, обстоятельства не позволили правительству придерживаться этой позиции. Оно продолжает выпускать рубли. Однако две системы связаны между собой, поскольку мы установили обменный курс десять рублей за червонец».

«Можно ли обменять ваши банкноты на золото?»

«В настоящий момент нет, но правительство определит дату такой конвертируемости».

«Куда Госбанк вкладывает свои средства?»

«Главным образом, в промышленные отрасли, кредитные учреждения и сообщества кооператоров. Кредитование частных лиц крайне незначительно».

«Находится ли банк под контролем правительства?»

«Вопросы управления банком находятся в руках его директоров, однако верховная власть принадлежит народному комиссару финансов».

«Какие ставки банк предлагает вкладчикам?»

«Обычно 6 % по текущим вкладам и от 7 до 8 % по депозитам».

«Дорого ли обходятся деньги в России?»

«Практически у нас три финансовых рынка. Госбанк ссужает деньги по ставке от 8 до 10 %. По государственным облигациям, краткосрочным займам и лотерейным займам ставка составляет от 10 до 18 %. Частные рынки и общества взаимного кредита берут годовые в размере от 36 % и выше. Эти ставки изменяются в зависимости от нужд экономики».

«Нам в Соединенных Штатах тоже не привыкать к тому, что деньги могут обходиться дорого, но это несопоставимо с невероятными ставками, взимаемыми вашими банками».

«Мне ничего не остается, как повторить, что мы находимся в чрезвычайных условиях, мы вынуждены создавать новый экономический мир».

«Разве вы не получали существенную помощь от американских банкиров?»

«Мы приветствуем, – ответил Коробков, – деньги из Америки. Но это всего лишь капля в море. Мы достигли момента, когда наша ликвидность столь прочна, что у нас появилась возможность заниматься долгосрочным кредитованием. Нам приходится платить по краткосрочным кредитам больше, чем это оправдано экономическими условиями.

Америка имеет свой интерес в нашем процветании. В прошлом году стоимость наших закупок в Америке втрое превзошла уровень 1913-го года – последнего года перед войной. За последние пять лет баланс наших торговых отношений с Америкой составил 293 миллиона долларов в вашу пользу. Мы расплатились по всем займам с предельной тщательностью. Ни одна капиталистическая страна не была столь безупречно аккуратна в своих сделках».

Коробков о кредитах для России

«И все-таки, – заметил я, – наши банкиры боятся, что политики будут вмешиваться в финансовые отношения. Вы сами сказали, что главным руководителем вашей системы является нарком финансов».

Коробков отмахнулся от моего возражения.

«А разве, – ответил он вопросом на вопрос, – Муссолини не вмешивается в работу итальянских банков? Муссолини подчиняет итальянскую финансовую систему своей политике. Он вмешивается в финансовые дела больше, чем наши власти. Если вмешательство недопустимо в России, оно неприемлемо и в Италии. Тем не менее, вы готовы предоставлять деньги Италии и отказываете нам. Великобритания, Новая Зеландия, Германия, Италия, Соединенные Штаты – в каждой большой стране своя банковская система. То, что наша система отличается от вашей, не является основанием для того, чтобы отказывать нам в кредитовании, учитывая ту пунктуальность, с которой мы соблюдаем свои обязательства».

«Как вам удается поддерживать вашу финансовую систему, – спросил я, – при том, что рубль продают в столицах других стран за одну треть – одну пятую от его стоимости?»

«Нам нет никакого интереса, – сказал Коробков, – поддерживать паритет рубля на международных рынках. Мы расплачиваемся товарами, а не деньгами. Весь наш импорт оплачивается за счет нашего экспорта. Мы удовлетворяем требования наших кредиторов в их собственной валюте. Мы не просим их принимать наши рубли».

«Но ведь совершенно очевидно, – заметил я, – что ваше собственное население не слишком доверяет вашей финансовой стабильности, иначе оно бы не стало продавать рубли по таким ценам».

«Не в наших силах, – ответил Коробков, пожимая плечами, – предотвратить контрабандное перемещение денег через границу, точно так же как не в ваших силах пресечь подпольную торговлю спиртным. Тем не менее, нам удалось остановить на 90 % потоки наших денег, идущие в другие страны. Сколько бы ни стоил рубль в Варшаве или Берлине, он сохраняет свою ценность в России».

«Мне очень жаль, – возразил я, – но его покупательная способность, похоже, неуклонно снижается. Что может приобрести крестьянин за те несколько рублей, которые ему платят за зерно?» «Крестьянин, – ответил Коробков, – обеспечен лучше, чем до войны. Сейчас у него есть молоко и немного мяса. До войны он перебивался одной картошкой». Мне нечего было возразить, поскольку тогда я не знал, насколько много крестьян остается без скота. Даже некоторые из столь ненавистных кулаков не могут похвастаться хотя бы одной собственной коровой. Многих зажиточных крестьян убедили отвести свой скот на бойню, поскольку им все равно не удастся его прокормить. Забой скота на короткое время искусственно оживил рынок, обеспечив его мясом, несмотря на голод.

Россия напрягает каждый оставшийся мускул, чтобы произвести впечатление на иностранных кредиторов. Русские не слишком лицемерят, когда оценивают средства, которыми располагают. Зато они дают волю своим надеждам в статистике. Я обратил внимание на то, что в недавнем телеграфном сообщении Советы утверждают, что закончили только что завершившийся финансовый год с благоприятным внешнеторговым балансом, хотя пока что на руках имеются показатели лишь за первые одиннадцать месяцев – по август. Они не говорят о том, ценой каких лишений достигается этот результат. Утверждается, что внешняя торговля со странами Европы вместе с торговлей на азиатских рынках принесет за год в общей сложности почти 202 миллиарда рублей, а профицит баланса составит от 25 до 50 миллионов рублей.

Апологеты Советов утверждают, что Россия находится в такой же ситуации, как Соединенные Штаты сорок-пятьдесят лет назад, когда наш показатель дохода на душу населения был очень мал.

«Наша страна, – заметил мне в своём кабинете в Наркоминделе Л. М. Карахан, исполняющий обязанности министра иностранных дел, – больше вашей географически. Еще обильнее наши природные ресурсы. Но чтобы воспользоваться этими сокровищами, нам необходима помощь Америки».

Карахан устроился вместе со мной за маленьким столиком. У него светлая бородка клинышком, рабочая блуза, очки.

При беседе по настоянию Карахана присутствовал переводчик. Хотя сам Карахан говорит по-английски, он пытается скрывать это умение. Говорил он учтиво и свободно, но по большей части на русском, обращаясь к английскому лишь время от времени.

В то время, когда состоялась наша беседа, трения между Россией и Китаем достигли апогея[41]. В России люди мало знали о происходящем на столь далеком фронте. Мой двенадцатилетний сын [Питер Вирек], написав мне из Швейцарии, рассказал о фактической ситуации куда больше того скудного объема информации, которую предоставило своему народу российское правительство.

«Китай, – настаивал Карахан, – это всего лишь марионетка капитализма. Другая держава или, скорее, другие державы занимаются подстрекательством. Россия не станет просто так ввязываться в войну ни на Дальнем Востоке, ни где-либо еще. Возможно, открытая и тайная дипломатия, которая довела Китай до нынешнего положения, не осознавала нашей силы. Получив представление о нашей несгибаемой решимости, эти державы предложили посредничество и признали, что Россия была права».

«Считаете ли вы, – спросил я, – что следующая большая мировая война разгорится на Дальнем Востоке?»

«Вокруг столько пороха, – заметил Карахан, – что любая искра может вызвать взрыв. Мы спокойны, но мы готовы к любой чрезвычайной ситуации. Что бы ни случилось, врасплох это нас не застанет».

«Чем, – осмелился поинтересовался я, – диктатура пролетариата лучше диктатуры среднего класса?» На этот вопрос Карахан, несмотря на всю учтивость и терпимость, ответить не соизволил. Он также никоим образом не выразил своего мнения о Муссолини.

В ответ на такую реакцию я разразился новой репликой: «Вы действительно верите в то, что большевистская и капиталистическая системы способны сосуществовать бок о бок?»

«Они уже сосуществуют бок о бок. В этот самый момент у мистера Генри Форда в России инвестиций на сумму около 30 миллионов долларов».

«Почему Россия столь дружественна к американцам, несмотря на то, что наше правительство отказывается вас признавать?»

«Потому, – живо ответил Карахан, – что у России с Америкой много общего. Мы испытываем инстинктивную симпатию к американцам. Мы, как и вы, сталкиваемся с колоссальными проблемами. Мы, как и вы, занимаемся делами гигантского масштаба. Наши страны почти соприкасаются в Арктике. У них нигде нет конфликта интересов. Мы знаем, что, в отличие от некоторых наших гостей, у американцев, которые приезжают в Россию, мирные намерения. У них нет желания участвовать в заговорах против правительства. Крупные задачи, с которыми мы сталкиваемся, возбуждают их воображение. Сходство этих задач с вашими делает их опыт крайне ценным для нас».

«Мы осознаем, – задумчиво заметил заместитель наркома иностранных дел СССР, – что сможем справиться со своими проблемами, только если переймем у американцев их скорость. Нам в определенной степени удалось добиться успеха в Москве. Пройдет некоторое время – и мы оживим всю Россию».

«Я полагаю, в первую очередь вам от нас нужны деньги».

«Мы рассчитываем на Америку не только в том, что касается денег, – заметил он. – Деньги не самое главное. Нам необходимы технические рекомендации и сотрудничество во многих областях. Мы хотим сотрудничать с Америкой не только по нашим проблемам, но и по мировым».

«По какой проблеме в особенности?»

«Мир. От Америки во многом зависит мир. У нее имеются связи по всей планете, где пустил корни доллар. Ей нужен мир для того, чтобы защищать свои инвестиции. Нам мир нужен для того, чтобы защищать наш идеал и новую цивилизацию. Единственные великие державы вне Лиги Наций – СССР и США – имеют много общих жизненно важных интересов».

«Чем вы объясняете отказ Соединенных Штатов признавать Россию?»

«Несомненно, – ответ последовал со скоростью выстрела, – это козни цитадели реакции – Американской федерации труда. Однако России приходилось преодолевать препятствия и покрупнее. Никакие помехи не смогут помешать нам достичь того, что суждено судьбой. Звезда Советов восходит, в то время как солнце других империй зашло. Наша система абсолютно нова, абсолютно устойчива экономически и абсолютно права исторически. Это вполне в духе русского характера и русской традиции».

«Вы верите в Пятилетку?»

«Пятилетний план, – решительно ответил Карахан, – это наше евангелие, от него зависит наше экономическое спасение».

Советская Россия отчаянно пытается добиться американской поддержки ради выполнения Пятилетки. Самым мощным ее экономическим оружием является нефть. Нефть – это деньги. Россия расплачивается нефтью и продовольствием, поскольку другие нации не принимают ее валюту – разве что с большой скидкой. Если Россия сможет выполнить пятилетний план, я первый готов поверить, что барон Мюнхгаузен мог поднять себя за шнурки. До тех пор это лишь изощренная политика. Пятилетка зовет зарубежный капитал, увеличивает материальное производство и в то же время успокаивающе воздействует на нервы русских людей. Вероятно, она позволит медведю подольше поспать на левом боку, не слишком ворча.

Крестьянин-антиобщественник

Со времени появления первоначальный замысел претерпел радикальные изменения. Планом большевиков предусматривается взять под контроль мать-природу точно так же, как человеческую породу. Природа уже сопротивляется. Прошлогодний неурожай сбил все расчеты большевиков. Столь же строптива человеческая природа. Крестьяне упорно предпочитают припрятывать продовольствие или съедать его сами, нежели принимать обесцененные деньги.

Правительство обхаживает бедного крестьянина и одновременно преследует его зажиточного соседа. Постоянные призывы к классовой ненависти в деревне приводят к крестьянской войне, заметную роль в которой играют отравления, поджоги и убийства. Кулак – злодей в большевистской пасторали. Его считают антиобщественным элементом, поскольку он предпочитает продавать зерно по рыночной цене. Вместо того чтобы уступить его по твердой цене, установленной правительством, он сбывает зерно гораздо дороже по частным каналам. Отказываясь всецело зависеть от большевистских владык, кулак устраивает себе лишний выходной, когда ему заблагорассудится, работает с минимальным усердием и потребляет собственную продукцию, если не удается выгодно сбыть ее нэпману. Даже некоторые члены учрежденных правительством коллективных хозяйств, получающие сельскохозяйственный инвентарь самых современных образцов, достаточно несознательны для того, чтобы требовать справедливых цен на свою продукцию. Всего несколько лет назад правительство само не только попустительствовало частной торговле, но даже потакало ей, поощряя нэпманов, чтобы отвести от городов голод. Теперь власти думают иначе и клеймят словом «кулак» каждого крестьянина, который сегодня занимается тем же самым, что разрешалось совсем недавно. Точно так же они могут передумать насчет иностранных концессий, если успех предприятий, действующих на капиталистических началах, продемонстрирует неспособность к успеху предприятий, действующих на началах коммунистических. Ублажая иностранные концессии, большевики одновременно наказывают зажиточных крестьян.

Со своей точки зрения они правы. Исходя из их предпосылок, большевикам не откажешь в логике. Спору нет, процветание кулака не угрожает процветанию красной империи Ленина. Однако, сколь ничтожна ни была бы его прибыль, она являет собой возврат к капитализму. Само существование кулака подразумевает возрождение прежнего экономического порядка. В тысячах деревушек поднимает голову капитализм. Где бы эту голову ни отсекали, на ее месте вырастают новые. Возрождение капитализма сулит большевикам сокрушительное поражение. Поэтому Кремль направляет на борьбу с кулаком вооруженные рабочие отряды.

Обученные коммунисты

Порождаемая такими действиями вражда дает крестьянам-беднякам повод для возбуждения и объект для ненависти. Она не решает их экономические проблемы. Советская Россия учит отдельных крестьян писать и выполнять роль сельских корреспондентов. Она устраивает санатории, в которых оказавшийся по воле случая в городе сельскохозяйственный рабочий, наверно, впервые в жизни получает возможность вкусить такую роскошь, как ванна. Она пытается донести до него знания, накопленные иностранными агрономами. Она создает организацию под названием «Друзья авиации и химии» (ОСОАВИАХИМ. – Пер.), для того чтобы с воздуха вести борьбу с сельскохозяйственными вредителями. Однако все эти выгоды затрагивают лишь ничтожную часть 120-миллионного крестьянства России. Отдаленные блага интересуют крестьянина гораздо меньше, чем справедливая оплата его труда. Принятию ванны он предпочитает наличные.

Но до тех пор, пока крестьянин не согласится получить за свою продукцию меньше ее стоимости, он угрожает Пятилетке и лишает большевистских владык средств для ведения пропаганды.

Крестьяне не могут взяться за оружие, чтобы отстоять свои права. Они неспособны противостоять Красной армии и воздушному флоту. Тысячи меннонитов, в особенности в Германии и Швеции, чье упорство подпитывалось религиозными убеждениями наравне с правами собственности, добровольно отказались от земель своих предков и отправились искать новый дом под более гостеприимными небесами. Недавно правительство позволило нескольким тысячам крестьян покинуть Россию. Другие и поныне стоят лагерем где-то на окраинах Москвы, добиваясь разрешения уехать хоть куда-нибудь.

Большинство крестьян, слишком инертное, чтобы эмигрировать, остается на своих местах. Лишенный возможности сопротивляться, крестьянин, тем не менее, может отказаться работать в полную силу и прибегнуть к пассивному сопротивлению, достаточному, чтобы сорвать пятилетний план. Пытаясь вырвать жало пассивного сопротивления, Советы конфискуют все невозделываемые земли, исходя из положения о том, что крестьянин распоряжается землей, предоставленной ему в пользование государством. Это феод, право владения которым могут отменить. Однако, отобрав землю, невозможно извлечь семя из почвы. Нет никаких оснований считать, что дух пассивного сопротивления не передастся вместе с землей ее следующему обладателю. Этот порочный круг расстраивает все хитроумные замыслы кремлевских вождей. Именно пассивное сопротивление русского мужика сломило Наполеона.

Большевистская идея требует полного подчинения индивидуума, всех его самолюбивых мечтаний, какими бы оправданными они ни были, интересам государства или даже не государства, а диктатуры пролетариата.

Вероятно, со временем человека удастся приучить соглашаться на такие условия. Обычно перемены характерных черт, присущих человеческой природе, требуют срока в пять-десять тысяч лет. Но даже в этом случае старый добрый Адам вновь себя проявит. Большевистская цивилизация может закончиться откатом к капитализму. Кремлевские владыки воображают, что способны идти к своей цели семимильными шагами, прививая большевизм детям. Их поистине замечательные усилия в области образования вдохновляются уверенностью в том, что именно здесь заключается вопрос жизни и смерти, самого существования красной власти.

Предпринимая все возможные усилия, большевики рассчитывают к 1934 году сделать образование детей до 16 лет обязательным. Даже сейчас они ежедневно открывают новые школы. Дети, которые сегодня ходят в школу, получат коммунистическое образование к 1933 году, критическому году Пятилетки. Многие из тех, кто сейчас сидят за партой, станут полноправными избирателями. Их мировоззрение, воспитанное в духе марксизма, будет отличаться от всего, с чем мы имели дело до сих пор. Но я сомневаюсь, что большевистская идеология преуспела в искоренении старого доброго Адама. Именно Адам сделал мир таким, какой он есть. Единобрачие, стремление человека пользоваться плодами собственного труда и обеспечить жену и детей могут оказаться сильнее любого абстрактного параграфа или пункта из Карла Маркса. Возможно, «Дети Октября», «Красные следопыты», «Красные пионеры», «Внучата Ильича» найдут земные блага более привлекательными, чем красивые фразы.

Российская система образования учит детей мыслить в соответствии с коммунистическими принципами. Мысль всегда опасна. Когда их души созреют, молодые коммунисты могут избрать собственный путь. Обучая детей теории революционной деятельности, Советы рискуют столкнуться с революцией, которая сметет их самих. Быть может, они проклянут тот день, когда в революционных музеях знакомили юношество с изготовлением бомб. Пожалеют о решении научить каждого мальчишку и каждую девчонку обращению с винтовкой и противогазом. Даже старшие из детей не обязательно останутся пассивными навсегда. Как знать, вдруг однажды они произведут переоценку ценностей.

Красная Россия руководствуется словами Ленина о том, что «каждая кухарка должна уметь управлять государством». Чтобы обеспечить полное равенство полов, большевики пытаются вовлекать всё больше женщин в мужские профессии. Уже появились женщины-кондукторы, женщины – банковские клерки, женщины-послы и женщины-солдаты. Каким окажется конечный эффект этих революционных изменений? Счастливы ли российские женщины в своих трудах? Удастся ли Советам навсегда побороть инстинктивную тягу к нарядам? Удовольствуются ли женщины ношением униформы даже в праздники? Сейчас одеваться нарядно считается неправедным. Даже дипломаты появляются на ужинах в повседневной уличной одежде. Для мужчин здесь нет ничего особенного, но это лишает красок и радости жизнь дочерей Евы и, безусловно, добавляет серости в будни Советской России. Это станет одной из составляющих женского бунта против советской системы. Вероятно, старушка Ева присоединится к старику Адаму в насильственном или пассивном бунте против большевизма. Социальные потрясения неизбежны. Их последствия неминуемо скажутся на большевиках.

Провал религии машинизма

Даже в Москве – цитадели Красной империи – большевикам не удалось искоренить религию. Они безуспешно пытаются заменить символы веры машинами. Восхищение маслобойкой, какой бы практичной и научно обоснованной она ни была, не может полностью удовлетворить даже большевиков. Человеческое сердце чаще бьется при упоминании Святого Грааля, а не молотилки. Подавляющее большинство населения России отвергает набальзамированного идола в стеклянном гробу. Большевики признают, что 80 % населения остаются христианами.

С проблемой религии тесно переплетается национальный вопрос. В то время как царь пытался унифицировать свою власть, навязывая российскую национальную самоидентификацию и русский язык всем подданным, но не касаясь их обычаев, большевизм поощряет разнообразие языков, однако вмешивается в уклад жизни. Он как будто намеренно создает себе еще одну проблему, утверждая меньшинства. Большевистская Россия требует самоопределения для всех народов, вне зависимости от того, насколько они малочисленны, но лишь в том случае, если их самоопределение происходит в соответствии с распоряжениями из Москвы. Рано или поздно такой подход должен привести к серьезным конфликтам между не менее чем ста шестьюдесятью различными народностями, составляющими Советский Союз.

Теоретически любой народ может присоединиться к Советской России и отделиться от нее. Для того чтобы поддерживать иллюзию популярности правительства, Советы выработали замысловатую схему правления, на первый взгляд, основанную на «самостоятельности каждой народности и добровольного объединения всех». Советский Союз объединяет порядка двадцати автономных республик и территорий. В их число входят Российская, Украинская, Белорусская, Закавказская, Узбекская, Таджикская и Туркменская советские федеративные социалистические республики. Закавказская федерация – это объединение трех республик: Армении, Азербайджана и Грузии. Другие народы, которые считаются менее развитыми, формируют автономные республики в составе Советской Федерации, оставшиеся образуют автономные округа. Число последних постоянно увеличивается: это сообщества евреев, немцев, турок, калмыков, персов, финнов, монголов.

Правительство создает по всей России школы на благо племен, до сих пор не имевших письменности, и языков, для которых не существовало печатных шрифтов. Кремль обеспечивает национальные меньшинства библиотеками, школами, читальнями, газетами и плакатами в соответствующем духе. Если общим трендом современной цивилизации является укрупнение, то большевики намеренно стимулируют стремление к обособленности. Цель очевидна. «Разделяй и властвуй», – таков империалистический мотив их политики, замаскированный в одежды просвещения.

Еще одна цель, с которой поощряются национальные меньшинства, состоит в желании уравновесить существующие [иностранные] государства противостоящей единицей. Один писатель-утопист придумал мир, в котором для каждого животного создается противостоящее ему животное. В некоторых случаях для этого создаются республики и территории, которые носят названия, напоминающие о государствах за пределами российских границ. Армян, немцев, евреев, турок, монголов, индийцев и многих других собирают в национальные объединения, чтобы продемонстрировать их собратьям в чужих странах, как хорошо живется при диктатуре пролетариата. Этим народам предлагают присоединиться к Советскому Союзу. В настоящий момент маловероятно, что кто-нибудь из европейских соседей России примет предложение, но оно может оказаться более соблазнительным для соседей в Азии.

Посол, обещавший слишком много

Аппетит русского медведя особенно возбуждают Индия и Китай. Медведь, что ходит, как мы, даже надев революционную буденовку, не утратил тяги к территориям. Отсюда присутствие большевистских агентов во всех регионах. Заставив Китай и Индию покориться коммунизму, советские владыки стремятся нанести смертельный удар империализму и капитализму Запада.

Преследуя свою цель с переменным успехом, они, несомненно, преуспели в сеянии семян социального недовольства и бунта. Они рады обещать удовлетворение любой национальной амбиции.

Прибыв в Китай, первый советский посол напыщенно говорил изумленным слушателям о том, что Советская Россия намерена вернуть каждый дюйм территории, захваченной ее империалистическими предшественниками у Поднебесной[42].

Китайский эмиссар рассудительно поинтересовался, распространяется ли это на Сибирь.

Это оказалось слишком даже для Советов, и в дальнейшем послу пришлось быть умереннее в своих посулах. Вероятно, Советы были бы готовы вернуть Сибирь Китаю при условии, что весь Китай присоединится к Советскому Союзу. Притворяясь, что стараются исключительно для диктатуры пролетариата, они, вероятно, раздвинули бы границы России за пределы мечтаний самого оголтелого империалиста. Их успех поставил бы под власть большевиков почти половину мира.

Большевики осознают опасность, которая таится в государстве, заключающем в себе так много расовых групп и языков. Понимая реальность экономической силы, они придумали план, который позволяет им удерживать в руках настоящее господство, оставляя подчиненным народам тень независимости.

Посовещавшись с экспертами по экономике и народоведению, большевики разделили свои колоссальные владения на 22 экономических района вне зависимости от национального и политического деления. В первый из них, Уральский, входят практически все ископаемые ресурсы России. За ним следует Дальневосточный экономический район у Тихого океана, Северокавказский район, и так далее. Северо-западная экономическая сфера захватывает Ленинград и заканчивается в Арктике.

Разделение России на экономические районы позволяет Советам рационально эксплуатировать ресурсы вместо того, чтобы отдавать их небольшим этническим или политическим островкам, на которые они разбили свою империю. Некоторые районы существуют лишь на бумаге, однако правительство последовательно проводит политику, предусматриваемую этим делением. Оптимисты верят, что задача будет решена тогда, когда будет построена страна мечтаний, – в 1933 году.

Республики под советской звездой

Теоретически власть во всех республиках под звездой Советов принадлежит пролетариату. Избирательных прав лишены три группы: во-первых, те, кто эксплуатируют труд других людей; во-вторых, те, кто занимаются самостоятельной торговлей; в-третьих, те, кто живут на нетрудовые доходы – на ренту. Формально источником всей власти является Всесоюзный съезд советов. Подразумевается, что его делегаты собираются раз в год на 10–12 дней. Регулярных заседаний съезд не проводит. В любом случае орган из 1 500 участников слишком громоздок, чтобы править. Более того, депутаты должны слагать полномочия после каждой сессии.

Реальная законодательная работа выполняется Центральным исполнительным комитетом – ЦИК. Он наделен всей полнотой власти на период между съездами советов. Комитет состоит из двух равноправных палат – Союзного Совета и Совета Национальностей. Первый включает 400 членов, избираемых съездом из числа делегатов от союзных республик. Каждая республика представлена делегатами, количество которых пропорционально численности ее населения. В этом органе Российской Федерации, на которую приходится 70 % общей численности населения страны, принадлежит решающее большинство голосов. В Совете Национальностей каждая автономная республика может иметь пять представителей, каждая автономная территория – одного. Здесь у Российской Федерации всего пять депутатов. Однако всеми органами, как и всеми выборами, манипулируют по собственному усмотрению кукловоды Коммунистической партии и девять большевистских бонз в Кремле. Созданное ими самодержавие является особенно изощренным, поскольку опирается на иллюзию власти большинства.

Четкого разделения между законодательной и исполнительной властью не существует. Судебные функции также узурпированы Коммунистической партией. В официальном путеводителе, изданном Обществом культурных связей Советского Союза с зарубежными странами, автор А. Радо признает, что судебная власть в СССР управляется по тем же принципам, что законодательная и исполнительная. «Явное и намеренное использование государственных институтов в качестве инструмента классовой борьбы всецело соответствует марксистской доктрине государства как классовой организации, в данном случае – организации правящего класса, пролетариата. Эта концепция государства пронизывает все формы социальной и экономической жизни в Советском Союзе».

В предыдущей статье я уже отмечал, что 80 % судей являются членами Коммунистической партии и подчиняются строгой партийной дисциплине. Остальные либо сочувствуют, либо совсем запуганы. Таким образом, вся власть сосредоточена в руках Кремля. Его решения невозможно оспорить.

Советы оправдывают такую концентрацию власти в руках вождей Коммунистической партии сверхчеловеческим характером задачи по построению в России новой цивилизации. Однако именно это сосредоточение власти с большой вероятностью станет причиной ее поражения. Даже если ей удастся избежать всех остальных угроз, как внутренних, так и внешних, замысел большевиков может рухнуть под тяжестью их собственной бюрократии.

По всему миру экономисты с тревогой отмечают рост числа госслужащих, обусловленный тем, что современная цивилизация всеми правдами и неправдами взваливает всё возрастающее бремя задач на государство. В Советской России вмешательство властей в деятельность граждан доведено до абсурда. Фактически нет такой стороны частной или деловой жизни, которая бы не контролировалась государством. Оно до мелочей регулирует вещи, которые не относятся к сфере его непосредственной компетенции. А для этого требуется бесчисленное множество чиновников.

В итоге всё больше и больше граждан и гражданок зависят от государства, находясь у него на зарплате. Все пороки бюрократии, бесчисленные проволочки и склонность к перекладыванию ответственности на других принимают гигантский размах. Даже если бы у Красной России не было прочих затруднений, бюрократизм все равно задушил бы ее.

Сами русские отчетливо видят эту опасность. Рабочие и крестьяне входят в Рабоче-крестьянскую инспекцию (Рабкрин), порожденную одним из последних взлетов вдохновения Ленина. Но, несмотря на ленинские замыслы, инициатива в Советской России перебрасывается из отдела в отдел, туда-сюда до тех пор, пока, наконец, не зачахнет и не сгинет, сокрушенная бюрократическим аппаратом. Пятилетний план может испустить дух под лавиной бланков заявок и циркулярных писем. Пассивное сопротивление крестьянства и бюрократическая инертность являются главными непосредственными внутренними угрозами для Советской России. Пока большевики не найдут способ насытить желудки народа и сбросить бремя собственной бюрократии, Пятилетка не сможет увенчаться успехом.

Перпетуум пропаганда

Даже если кремлевским вождям удастся усмирить разнородные силы внутреннего сопротивления, им продолжает угрожать опасность конфликта с могучими внешними силами. Сами большевики заявляют, что капиталистическая блокада России еще не окончилась. Они готовят громадную постоянную армию, численность которой на сто процентов превосходит скромные официальные данные. Они собирают огромные запасы вооружений и осуществляют милитаризацию всей страны, готовясь к конфликту, который считают неизбежным. Он неизбежен потому, что большевизм не сможет существовать, если не будет продолжать наступление на капитализм. Большевизм – ядовитая и агрессивная вера. Большевики не могут сдерживать стремление к прозелитизму. Если они остановятся, рухнет сама их вера как таковая.

Именитый британец либеральных наклонностей поинтересовался у одного из девяти хозяев Кремля: «Вы действительно намерены прекратить пропаганду в Индии, если мы признаем Россию?»

«Безусловно, – отвечал большевистский владыка, – мне придется отдать распоряжение на этот счет, но вряд ли получится прекратить пропаганду. Невозможно остановить мощное движение простым нажатием кнопки. Несмотря на официальные распоряжения, Третий интернационал продолжил бы осуществление своей программы, призывающей к мировой революции. Мы учим каждого ребенка считать себя солдатом на войне с капитализмом. Никакому декрету правительства, никаким письменным обещаниям не ослабить революционного энтузиазма Коммунистической партии».

Как русские относятся к Америке

Логическим противником большевистского строя в глазах самих большевиков является Америка, которой сегодня принадлежит приблизительно три четверти всего золота мира. Господин Карахан, официально выступая в качестве исполняющего обязанности министра иностранных дел, возможно, вполне искренне заявляет, что Россия ищет дружбы и сотрудничества Америки. России нужна наша добрая воля. Нежелание американского правительства признавать Россию подрывает ее авторитет в глазах собственного народа. С дипломатической точки зрения оно принижает ее до уровня второразрядного государства. Зять царя Николая II, великий князь Александр [Михайлович], сказал мне: «Если Америка признает Россию, она тем самым вдохнет в большевизм новую жизнь». Хотя великий князь не является беспристрастным свидетелем в отношении большевизма, никому не оспорить тот факт, что признание со стороны Америки, несущее новый приток американского капитала, неизмеримо укрепило бы нынешний режим. Вот почему официально он так обхаживает Америку и американцев. Простые люди смотрят на гостей оттуда с интересом и восторженным удивлением. Они считают Америку волшебной страной, где у каждого вдоволь еды. Однако в основе своей большевизм находится в состоянии войны с американской цивилизацией.

«Америка, – гласит манифест Центрального исполнительного комитета, опубликованный вскоре после революции, – обратила кровавую росу на полях Европы, усеянных телами погибших, в сундуки золота в своих банках». Большевизм вежлив с нами, потому что ему нужна часть золота, от которого ломятся наши хранилища. Возможно, после того как золото достигнет России, оно однажды обернется кровавой росой. Война с войной была одним из лозунгов Ленина. Сегодня главной целью политики большевиков является разжигание гражданской войны в капиталистических странах, чтобы «решительно прорвать империалистический фронт». Большевизм может договариваться с капиталистами точно так же, как Троцкий торговался с генералом Гофманом. Но любые уступки большевиков в войне против капитализма – это в лучшем случае кратковременное перемирие, которое позволяет коммунистическим силам восстановить ряды и привести подкрепления.

Возможно, американцы, вкладывающие деньги в Россию, смогут быстро заработать. Эта земля заключает в себе невероятные возможности. Но каждый американский доллар, инвестированный в Россию, дает большевикам доллар для вооружения и пропаганды против нашей системы цивилизации. Американизм и большевизм не примирить, пока большевизм остается у власти. Иностранный инвестор, предоставляющий бизнес и деньги в распоряжение правительства большевиков, поддерживает заклятого врага капитализма и помогает ему.

Я приехал в Россию с самыми дружескими намерениями и привез рекомендательное письмо от сенатора Бора. Я честно сказал большевистским лидерам, что я не социалист, но сочувственно передам любое послание, которое мне доверят. Цитируя таких людей, как Коробков и Карахан, я не убавил и не прибавил ни единого слова. Я не сомневаюсь в их честности.

Когда я рассказал о своих намерениях Кагану, заведующему отделом Наркоминдела, в ведении которого находятся англоамериканские отношения, он скептически усмехнулся. «Один из ваших предшественников, – заметил он, – просто светился энтузиазмом, пока был здесь. Он обещал рассказать правду о России, но по возвращении в Соединенные Штаты принялся яростно ругать большевистскую власть».

Поначалу явное двуличие почтенного коллеги-журналиста показалась мне неблаговидным. Теперь же, когда я сам вернулся из России, мне понятна столь резкая перемена. Трудно не восхищаться динамичной энергией большевизма и самоотверженностью отдельных его лидеров. Они кажутся такими честными, так стремятся объясниться – это взывает к нашим самым добрым инстинктам. Только покинув Россию, снова обретаешь чувство перспективы и понимаешь подлинный характер трагического фарса под названием «коммунизм», поставленного горсткой людей в Кремле. Я не стану замалчивать неудачу большевизма только из-за того, что некоторые его лидеры – очаровательные люди. Я не могу сказать, что большевизм успешен только потому, что я убежден в их искренности.

Большевизм – обезумевшее самодержавие. Это болезнь, это проказа власти. Сталин – это не только государство, но также церковь и народ.

Я видел, как работает большевизм и как работает итальянский фашизм. Многое в фашизме меня восхищает, многое отталкивает. При этом фашизм, по крайней мере, эффективен. Большевизм не эффективен. Несмотря на величие планов и энергию вождей, он не способен даже накормить собственный народ. Он превращает Россию в тюрьму. Фашисты выступают от лица весомого большинства итальянского народа. Фашизм пытается привлечь в свои ряды всю Италию. Большевизм выводит за рамки Коммунистической партии 99,5 % населения.

Большевизм или капитализм

Чем больше я смотрю на фашизм и большевизм, тем больше мне нравится американизм. Чем больше я смотрю на политические и экономические условия в Италии и России, тем лучше я понимаю, что капитализм, смягченный демократией, дает самые большие преимущества максимально возможному числу людей.

Ни Ленин, ни Муссолини так и не измыслили системы, более подходящей для наших потребностей, чем та, которую мы развиваем сами. Вероятно, нам удастся извлечь какую-то пользу и из российского, и из итальянского эксперимента. Мы можем понять, чему подражать. Мы можем также понять, чего избегать.

Мир никогда не станет прежним после большевизма, точно так же как он навсегда изменился после Французской революции. Но Французская революция разродилась Наполеоном. После Наполеона пришли Бурбоны и Вторая империя, чтобы затем уступить место буржуазной республике. Пока большевизм не вывернет себя наизнанку или не изменит напрочь человеческую природу, у него не больше шансов на долгое существование, чем у бесноватой власти Дантона и Робеспьера. Ему не выжить до тех пор, пока он не покорит весь мир. Либо человечество должно обратиться в большевизм, либо Россия – в капитализм. Мир не может существовать, будучи наполовину большевистским, а наполовину – свободным.

Вирек едет в СССР

Документы ГАРФ

1. Б. Е. Сквирский – О. Д. Каменевой

26 апреля 1929

О. Д. Каменевой,

Председателю ВОКС,

Москва.

Уважаемая Ольга Давидовна,

George Sylvester Viereck, американский публицист и литератор, намеревается посетить наш Союз этим летом.

Цель его поездки собрать некоторые материалы о руководящих деятелях нашего Союза для подготовляемой им книги, основанной на ряде бесед с представителями разных стран. В частности он имеет в виду проинтервьюировать тов. Крупскую.

Фирэкк (Так! – Сост.) также интересуется нашими научными достижениями и желал бы посетить лаборатории проф. Павлова и других.

Фирэкк настроен по отношению к нам весьма дружественно. В распоряжении Фирэкка имеются некоторые материалы об Энгельсе, в которых заинтересован Институт Маркса и Энгельса. Отец Фирэкка был близким другом Энгельса.

Просил бы оказать ему содействие по приезде его в СССР.

С товарищеским приветом, Б. Е. Сквирский.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 5283 (ВОКС). Оп. 3. Ед. хр. 65. Л. 125. Машинопись на персональном бланке: Boris E. Skvirsky / 2819 Connecticut Ave., N. W. / Washington, D. C.; подпись – автограф. Штамп получения: 18 мая 1929. Делопроизводственные пометы здесь и далее опущены.

2. Рекомендательное письмо сенатора У. Бора

26 апреля 1929

Всем, кому это письмо может быть предъявлено.

Податель этого письма г. Джордж Сильвестр Вирек из города Нью-Йорка намеревается посетить Россию.

Г. Вирек блестящий писатель. Он едет в Россию с намерением написать статьи о ее выдающихся людях. Он очень интересуется русским народом и проблемами России и смотрит на них с максимальной симпатией.

Я буду глубоко признателен за любую помощь, которая может быть ему оказана.

С глубоким уважением, Уильям Э. Бора.

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 3. Ед. хр. 65. Л. 126. Машинопись на бланке: Unites States Senate / Washington, D. C.; подпись – автограф. Перевод всех иноязычных документов выполнен В. Э. Молодяковым.

3. Дж. С. Вирек – О. Д. Каменевой

21 мая 1929, Лондон

Джордж Сильвестр Вирек,

The Equitable Trust Company,

Bush House, Aldwych,

LONDON, W. C. 2.

Г-же О. К. [Так! – Сост.] Каменевой,

Общество культурных связей

с зарубежными странами,

Москва, Россия.

Уважаемая госпожа,

Полагаю, г. Сквирский уже сообщил Вам о моих планах. Я намерен написать серию благожелательных статей об условиях жизни в России и взять интервью у некоторых руководящих лиц Новой России.

Я особенно стремлюсь встретиться со Сталиным и получить возможность выразить уважение вдове Ленина. Я также хотел бы встретиться с некоторыми из великих ученых, чьи опыты открыли новые перспективы в мире науки, и особенно с кем-нибудь из выдающихся экспериментаторов искусства кино.

Я могу обнародовать свои впечатления в важнейших американских периодических изданиях, таких как газеты Хёрста, «Liberty», «Saturday Evening Post», «World's Work», «Current History» и т. д. Так, «Current History» очень интересуется Новой Россией и недавно опубликовал статью о ней. Возможно, я опубликую впечатления в виде книги. Моя фамилия может быть знакома Вам через моего отца, чей портрет есть в Музее Маркса-Энгельса.

Я интервьюировал многих наших великих современников, включая глав государств, Гинденбурга, Муссолини, Папу (Пия XI. – Сост.), Шоу, Фрейда, Гауптмана, Шницлера, Фоша, Жоффра, Клемансо, Форда, бывшего германского императора и т. д.

Моя фамилия также может быть знакома Вам в качестве соавтора книги «Мои первые 2000 лет. Автобиография Вечного Жида», несколько дерзкого романа, одновременно опубликованного в Англии, Германии и Америке.

У меня есть рекомендательное письмо от моего друга сенатора Бора и различные рекомендации от «Chase National Bank».

Я намерен приехать в Москву с женой, которая может написать несколько статей с женской точки зрения об образовании, детях и т. д.

Буду благодарен Вам за любой совет. Понимаю, что жизнь в России очень дорога и буду особенно признателен за любое указание, где и как поселиться и как связаться с различными людьми, с которыми я хотел встретиться без ненужных проволочек и формальностей.

Я запросил визу, которая, надеюсь, сейчас ждет меня в Берлине. Если нет, не будете ли Вы так любезны ускорить дело, если это в сфере вашей компетенции. Письмо будет доставлено по указанному выше адресу и сразу же переслано мне, если я покину Лондон. Я рассчитываю провести несколько дней в Париже в начале июня и буду готов отправиться в Россию в середине этого месяца.

Надеюсь получить от Вас скорый ответ и заранее благодарю за любезность.

Искренне Ваш

Джордж Сильвестр Вирек

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 3. Ед. хр. 65. Л. 127–128. Машинопись; подпись – автограф. Штамп получения: 30 мая 1929. Резолюция: «Референтура 30/V/-29». В правом нижнем углу запись карандашом: «Будет помощь и совет. Выяснить о визе. Будем хлопотать». Установить, чьей рукой сделаны пометы, не удалось.

4. Дж. С. Вирек – О. Д. Каменевой

23 мая 1929 [Лондон]

Джордж Сильвестр Вирек,

The Equitable Trust Company,

Bush House, Aldwych,

LONDON, W. C. 2.

Г-же О. К. Каменевой,

Общество культурных связей

с зарубежными странами,

Москва

Уважаемая госпожа,

Мой друг д-р Магнус Хиршфельд сказал мне, что несколько лет назад видел портрет моего отца в Музее Маркса-Энгельса в Москве.

Я знаю, что Бебель и [Вильгельм] Либкнехт были частыми гостями в нашем доме во время моего детства и что Энгельс был свидетелем на свадьбе моих родителей в Лондоне. Я упоминаю эти факты, потому что они могут быть интересны Вам и потому что я забыл сказать об этом в предыдущем письме.

Сам я не социалист. На самом деле у меня нет никакого политического кредо.

Искренне Ваш

Дж. С. Вирек

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 3. Ед. хр. 65. Л. 129. Машинопись; подпись – автограф. Штамп получения: 30 мая 1929. Резолюция: «Референтура 30/ V/-29». В левом нижнем углу запись карандашом на английском языке: «Тов. Амдур. Мы сделаем все возможное, чтобы г. Вирек встретился с нашими важными лицами, но может оказаться, что многие из них будут находиться в отпуске». В правом нижнем углу запись: «Сообщить т. Рязанову».

5. Ю. В. Мальцев – Дж. С. Виреку

1 июня 1929

(Переправлено из 31 мая. – Сост.)

Дж. С. Вирек,

The Equitable Trust Company,

Bush House, Aldwych,

London, W. C. 2.

Дорогой г-н Вирек,

Мы получили оба Ваших письма от 21-го и 23-го мая. Ранее г. Сквирский из Вашингтона сообщил нам о Вашей предполагаемой поездке в Советский Союз. Позвольте заверить Вас, что наше Общество охотно предоставит Вам содействие и помощь во время Вашего пребывания здесь, чтобы сделать Ваш приезд успешным и полезным. Мы выясним относительно Вашей визы, и, если наше внешнеполитическое ведомство еще не сообщило Вам, предоставлена она или нет, мы немедленно известим Вас о принятом решении.

Надеемся в скором времени иметь возможность приветствовать Вашу жену и Вас в нашем Обществе и в Москве.

Очень искренне ваш

Мальцев

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 3. Ед. хр. 65. Л. 130. Машинопись (копия); подпись – автограф.

6. Дж. С. Вирек – Ю. В. Мальцеву

1 июля 1929, Берлин

Г-ну Г. Малдкеву[43],

Генеральному секретарю

Общества СССР по культурным

связям с зарубежными странами.

Дорогой г-н Малдкев,

В настоящее время я нахожусь в Берлине и получу визу, которая мне предоставлена, как только моя жена, еще находящаяся в Лозанне, присоединится ко мне в течение нескольких дней. Полагаю, Вы понимаете, что я особенно стремлюсь лично встретиться с вождями новой России, прежде всего [это]:

1) Сталин.

2) Г-жа Ленина.

3) Президент.

4) Министр народного образования.

5) Министр иностранных дел.

6) Один или два ведущих ученых.

7) Один или два ведущих представителя искусства кино, развитого в России.

Не могли бы Вы выяснить для меня, будут ли перечисленные лица, особенно Сталин, г-жа Ленина и министр народного образования, находиться в Москве в течение ближайших двух или трех недель. Если нет, возможно, мне стоит отложить поездку и отправиться на лечение в Эмс, что я предполагал сделать по возвращении (из СССР. – Сост.). Это первый вопрос, информацию по которому я хотел бы получить от Вас по телеграфу, если возможно.

Второй вопрос следующий. Я узнал, что группа американских бизнесменов и банкиров отправляется в Россию в середине июля. Как Вы думаете, следует ли и возможно ли мне присоединиться к этой группе, или мне лучше приехать одному вместе с женой еще до того, как прибудет столь много моих соотечественников? Пожалуйста, обдумайте и этот вопрос, прежде чем отвечать. Прошу телеграфировать мне как можно подробнее за мой счет. Я буду рад сразу по приезде немедленно возместить Вам любые расходы, которые Вы понесете в связи с этим вопросом.

Я готов выехать из Берлина в любое время в течение двух или трех дней после получения Вашего ответа. Я намереваюсь ехать через Варшаву и провести там два или три дня, чтобы взять еще несколько интервью.

Позвольте добавить, что я собираю материал для книги «Люди и сверхлюди» и что у меня есть заказ на написание статей для «Saturday Evening Post», «Liberty», «World's Work», газет Хёрста и «Current History», [издаваемого] «New York Times». Недавно я опубликовал во влиятельном лондонском издании статью под заглавием «Новая мораль для старых», повествующую о духе новой России, как мне об этом рассказал мой друг д-р Магнус Хиршфельд[44].

Позвольте еще раз попросить Вас ответить по телеграфу и одновременно переслать Ваш ответ в письменном виде авиапочтой. Мой телеграфный адрес: Viereck Cogermanic Berlin – и любое письмо, адресованное мне: c/o International Germanic Trust Company, Unter den Linden 3a, Berlin W.8 – будет благополучно доставлено.

Благодарный за Вашу любезность, остаюсь

искренне Ваш

Джордж Сильвестр Вирек

ГАРФ. Ф. 5283 (ВОКС). Оп. 3. Ед. хр. 65. Л. 131–132. Машинопись; подпись – автограф. Штамп получения: 3 июля 1929. Резолюция: «Срочно Референту тов. Тривасу. 3/VII».

7. С. П. Тривас – Дж. С. Виреку

4 июля 1929

Дж. С. Вирек,

c/o International Trust Co.

Berlin

Дорогой г-н Вирек,

Мы были очень рады узнать из Вашего письма от 1-го июля, которое только что получили, что Вам и Вашей жене выданы визы для въезда в Советский Союз. Рассчитываем в скором времени иметь удовольствие видеть Вас в нашем учреждении в Москве.

Мы приняли во внимание список советских вождей, с которыми Вы хотите встретиться, но, к нашему глубокому сожалению, не можем заверить Вас в том, что такие встречи могут быть организованы. Разумеется, наше учреждение сделает все возможное для этого, и сейчас мы продолжаем обращаться к некоторым руководителям государства по вопросу о возможности таких встреч. Трудно выяснить, будут ли Луначарский, госпожа Ленина и Сталин в Москве в течение ближайшего месяца или нет, но мы полагаем, что они пробудут здесь примерно до 1-го августа. Однако гарантировать это мы не можем.

Мы ни в коей мере не можем возражать против Вашего приезда сюда вместе с делегацией американских бизнесменов. Это дело исключительно Вашего усмотрения, но мы бы посоветовали Вам связаться с Американско-русской торговой палатой в Нью-Йорке, которая отправляет делегацию.

Очень искренне Ваш

Тривас

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 3. Ед. хр. 65. Л. 133. Машинопись (копия); подпись – автограф.

8. Дж. С. Вирек – ВОКС

9 июля 1929

Джордж Сильвестр Вирек,

International Germanic Trust Company,

Berlin W. 8, Unter den Linden 3a

Уважаемые господа,

Спасибо за ваше сообщение от 24 июня[45]. Я, вероятно, отправлюсь в Россию в конце этой недели или в начале следующей.

Я сообщу вам о своем выезде. Можете ли вы зарезервировать для меня номер в гостинице «Савой» или в той, какую порекомендуете. Нам нужен двухместный номер с ванной.

Я не буду ждать приезда американских банкиров, поскольку хочу, если это возможно, встретиться с г-жой Лениной и Сталиным и потому намерен приехать в Россию до августа, как вы посоветовали. Я также хотел бы встретиться с Горьким[46].

Я узнал, что Луначарский будет в Берлине через несколько дней.

Если это желательно, я могу установить связь с американской группой в Москве. У меня есть рекомендательные письма от г-на Шлея из Американо-русской торговой палаты в Нью-Йорке к г-ну Смиту, вице-президенту Американо-русской торговой палаты в Москве; от «Chase National Bank» к Виталию С. Коробкову из Государственного банка СССР в Москве; от г-на Эдварда А. Рамли, «Gotham Bank Building», к г-же Анне Луизе Стронг в Москве; от Саула Г. Брона из торговой корпорации «Амторг» в Нью-Йорке к г-ну А. А. Закошанскому[47] в Москве.

Не окажется ли неудобным для меня взять с собой в Россию записи и книги, собранные в течение поездки по Европе? Я понимаю, что приезжающие подлежат досмотру таможенных служащих. Поскольку записи (переправлено из: книги. – Сост.) являются источником моего существования, я не хотел бы понести возможные потери.

Можно ли получить на них охранную грамоту?

Преданный вам

Дж. С. Вирек

ГАРФ. Ф. 5283 (ВОКС). Оп. 3. Ед. хр. 65. Л. 134. Машинопись; подпись – автограф. Штамп получения: 13 июля.

9. Ю. В. Мальцев – Дж. С. Виреку

20 октября 1929

Г-ну Джорджу Виреку, Берлин

Дорогой г-н Вирек,

При сем прилагаем расписку в получении 100 (ста) рублей в уплату за рисунок «Скиф» г-на Пименова[48].

Не будете ли Вы столь любезны сообщить нам о получении рисунка.

Очень искренне Ваш Мальцев

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 3. Ед. хр. 65. Л. 135. Машинопись (копия); подпись – автограф. Над текстом запись: Заказ.

Документы сообщил С. А. Полхов.

Непобедимый Адам. Глава 44

Перевод В. Э. Молодякова

Нина Петровна идет в Загс. – Котикокура Катафович ревнует. – Священный трактор. – Старик двадцати двух лет. – Разложение молодежи. – Я исключен. – Товарищ Котикокура переходит границу.

Нина Петровна встала с постели, потянулась, зевнула и заявила:

– Котикокура Катафович, сегодня мы идем в Загс разводиться.

Я подскочил на кровати:

– Что ты сказала, Нина?

– Говорю, сегодня мы разводимся, – спокойно повторила она. Расчесала волосы, натянула шерстяную юбку на маленькие, мальчишеские бедра и застегнула кофточку, обтягивавшую ее полную грудь.

Она разрезала небольшой кусок хлеба ровно пополам и разлила жидкий чай в два стакана.

– Одевайся, Котикокура Катафович, и пошли. В Загсе полно народа, а потом пойдем на работу. Наш цех работает отлично. Мы опередим всех в районе и, может, получим грамоту от ЦК.

В ее больших черных глазах светился ум. Высокий округлый лоб с иссиня-черными волосами был холоден как мрамор.

Она выпила чай в один или два глотка и выпалила, как будто выступая на собрании: «Работа! Работа! Вот что спасет Советскую Россию».

Нина оценивающе посмотрела на меня. «Твои мускулы, Котикокура Катафович – подлинное сокровище. Все восхищаются твоей силой и верностью. Ты настоящий русский».

Я попытался было найти аналог этому ребенку во времени или пространстве, но никогда не встречал никого подобного. У нее не было ни раздраженности женщин Французской революции, ни тщеславия аристократок. Она была холодной и рассудительной, а ее слова звучали с ясностью колокола, без полутонов.

– А почему ты хочешь развестись со мной, Нина Петровна?

Пожевав кусок хлеба, она ответила: «Ты удовлетворил мою биологическую потребность, Котикокура Катафович. Мы женаты три месяца. Достаточно пожертвовали примитивному инстинкту, верно? Товарищ, у нас еще много работы впереди».

– Неправда, Нина Петровна! – ответил я сердито. – Ты влюбилась в этого идиота Степана Владислова.

– Что ты имеешь в виду под «влюбилась», Котикокура Катафович? Ты говоришь как буржуй! Что такое любовь и что с ней делать, товарищ? – она угрожающе наставила на меня указательный палец. – Ты начитался буржуазной литературы. Все написанное до Карла Маркса надо сжечь.

Маркс – Бог, а Ленин – пророк его, подумал я.

– А Степан – не идиот, Котикокура Катафович! Он сын крестьянина. В его семье нет ни одного буржуя! Его тело и сознание укоренены в земле. Среди нас он больше всех работает, и ты это знаешь.

Она внимательно посмотрела на меня. «Ты тоже от земли. От тебя даже пахнет землей. В твоем взгляде и слухе есть почти животная острота. Это-то и привлекло меня в тебе».

Чтобы не проговориться, что я лорд Котесбюри из Англии, я засунул ноги в штаны и яростно застегнул подтяжки.

– Увы, мой дед был купцом, – продолжала она, – а со стороны бабки кто-то служил царю. Поэтому у меня маленькие руки и ноги, – горько вздохнула она, – и я не могу работать как настоящая крестьянка. Но, – она сжала кулачки и воскликнула, – я преодолею свое проклятое происхождение! Я глубоко, глубоко пущу корни в землю!

В ее взгляде мелькнула внезапная свирепость, но лоб оставался холоден, как ледник.

– Нина Петровна, – начал я мягко, – зачем нам разводиться? Разве мы не счастливы?

– Мы удовлетворены, Котикокура Катафович, это верно. Но что ты называешь счастьем? Ты говоришь о счастье, как буржуй. Что такое счастье? Кому оно нужно? России нужны мужество, сила, тракторы, паровозы, электростанции.

– А чего хочешь ты, Нина Петровна?

– Хочу работать – выполнять свой долг, уничтожать врагов в стране и за ее пределами, чтобы сделать мир свободным для рабочих!

Я сердито сжевал хлеб и заглотнул чай.

– Но прежде всего ты хочешь замуж за Степана Владислова, – добавил я, уязвленный, что женщина осмелилась отвергнуть меня. Меня, Котикокуру, князя гаремов и любимца императриц!

Почесав короткий толстый нос, она ответила без малейшего намека на эмоции: «Может, когда-нибудь я и выйду за него – если приспичит. Но мы теряем драгоценное время, Котикокура Катафович. Пошли!»

Она направилась к двери. Я влез в башмаки и пошел за ней.

– Нина Петровна, – сказал я, когда мы вышли из Загса свободными от брачных уз, – ты пытаешься подражать мужчинам.

Она удивленно посмотрела на меня.

– Ты о чем, Котикокура Катафович?

Я ответил, как будто в меня вселился дух покойной леди Котесбюри: «Сила женщины в скромности. Когда женщина теряет чувство стыда и подражает мужчине…»

На ее белом лбу запульсировала синяя жилка, а на краях губ показалась улыбка.

– Котикокура Катафович, если бы было время смеяться, я бы просто оборжалась.

Улыбка исчезла с ее губ.

– Товарищ, – резко сказала она, – даже моя бабка так больше не говорит. Что ты называешь «скромностью»? О каком «чувстве стыда» ты говоришь? И на что это ты намекаешь – «женщина подражает мужчине»?

– Разве инстинкт не подсказывает тебе, что ты женщина, что ты должна быть добродетельной и чистой? – вещал из меня дух покойной жены.

– То, что ты говоришь, Котикокура Катафович, раздражает меня, но я не знаю почему, потому что ничего не понимаю. Какая добродетель? Что за чистота? Почему ты делаешь различие между мужчиной и женщиной? Да, верно, наша анатомия немного отличается. Да, женщина может иметь детей, когда ей захочется или когда прикажет Советская республика – а что еще?

– Нина Петровна, ты должна почувствовать, о чем я говорю!

– Время для чувств давно прошло, товарищ. Мы должны думать и работать! – заключила она с решимостью, не допускавшей возражений.

Что за пропасть отделяла меня от этой девушки, от этого поколения? Ни в одной стране, ни в одном столетии я не чувствовал себя чужим. Известные инстинкты растеклись из джунглей по всему миру. Неужели источник иссяк?

Нина шла широкими шагами, делая ритмичную отмашку, как солдат на параде.

Разные чувства переполняли меня. Я жалел и боялся ее, любил и ненавидел.

Мы миновали группу ребятишек, спешивших в школу. Их лица, как и у Нины Петровны, были серьезны. Они не смеялись, не болтали, не бегали и не прыгали. Они шагали в том же ритме, что и моя бывшая жена. Вдруг они запели:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!

Лицо Нины просветлело, и она подхватила мелодию.

Мимо нас проехал грузовик, перевозивший тракторы. Дети вскинули руки в приветствии и закричали: «Да здравствует Советский Союз!» Нина с восторженным взглядом схватила меня за руку: «Товарищ! Как прекрасны эти машины! Как они мощны! Россия будет спасена! Мы победим!»

В моих объятиях у Нины не было столько экстаза. Ее губы стали искать моих, а тело жаждало прикосновений. Она делилась страстью, как делятся хлебом. В ней не было ни утонченности леди Котесбюри, ни безумства Аллату. После развода она была столь же дружелюбна ко мне, как и тогда, когда мы были женаты. У нас больше не было одной постели, но была одна работа – а это куда важнее.

С горечью я подумал, что мой соперник – не Степан Владислов, и даже не человек – а трактор, груда железа!

Запыхавшиеся после зарядки комсомольцы утирали пот своими рубашками. Молодая кожа горела румянцем.

– Никто за тобой не угонится в беге, Котикокура Катафович, – сказала шестнадцатилетняя Соня, вытирая грудь. – Вытрешь мне спину? Да-а, мышцы у него, как у льва. Ты только потрогай, Иван.

Двое молодых ребят, парень и девушка, голые, подошли ко мне и стали расхваливать.

– Вот какими мы должны быть – укреплять наши тела, чтобы работать больше и лучше. А если надо – биться, биться хоть со всем миром! – голос девушки далеко разносился по залу.

Молодежь зааплодировала юной амазонке с мощными мышцами и еле заметной грудью.

Неужели я снова у себя в Африке, где правит Саломея, где женщины узурпировали мужскую силу, а робкие мужчины стали их женоподобными рабами? Нет, эти парни и девушки совершенно равны, по-товарищески. Они – солдаты одной армии, в которой нет различия полов.

Они не разглядывали тела друг друга. В их прикосновениях не чувствовалось вожделения. В их членах не билось желание. Все были удовлетворены. Никто не голодал. Никто не объедался.

И что-то во мне нестерпимо закипело.

– Машины, машины! – воскликнул я.

– Да, да, машины – это то, что нам надо! – откликнулись остальные.

– Это вы сами и есть! – громыхнул я.

Присутствующие переглянулись, недоумевая, это похвала или оскорбление.

– Товарищи, разве вы не видите, что позволяете машинам разрушать ваши души?

– Души? Души? О чем это он?

– Это буржуйское слово, – зашептались другие.

– Товарищи, – продолжал я, – вы убили любовь.

– Товарищ Котикокура Катафович, ты ренегат! – выкрикнула Нина Петровна.

– И вообще, что он здесь делает, среди нас? Он не может быть комсомольцем. Он уже старый.

– Верно, ему двадцать два. А нам от пятнадцати до девятнадцати.

– Это вы старьё, – мой голос перекрыл их разговоры. – Да я могу превзойти вас всех в беге, на марше, в прыжках, в работе и в любви. Ну, кто осмелится назвать меня старым?

Я поднял кулак. Они сбились в кучку, с горящими глазами и сжатыми зубами.

– Товарищи, – продолжал я более мягко, – я живу на этом свете с самого начала жизни. Ева была создана из моего ребра.

В ответ я впервые услышал глупый, издевательский смех.

– Заткнитесь! Вы, бессердечные щенки! Вы ни во что не верите, воображение умерло в вас, поэзия умерла. Вы знаете только машины и лепите себя по образу и подобию стальных конструкций и электрических батарей. Трактор – ваш Эрос! Локомотив – ваш Бог!

– Бог! Бог! Он что, сказал «Бог»? – в ужасе спрашивали они друг друга.

– Товарищи, – произнес я дружелюбно, – я с вами, потому что я люблю юность. Я дух юности! К сожалению, вы не узнали меня, потому что вас не научили играть, смеяться, любить. Вы стали муравьями, озабоченными тасканием комков глины и строительством чудовищной пирамиды.

– Предатель! Буржуй! Ренегат! Шпион! Кулак! Нэпман!

Они рванулись было ко мне с яростью озверевших быков.

– Ни с места – или сверну ваши юные шеи, – пригрозил я.

Они остановились, все еще порываясь ко мне.

– Товарищи, поверьте, я не предатель. Я не кулак и не буржуй. Я ваш друг. Я много чего повидал. Юность – это пламя. Не гасите его. Не позволяйте Токомас, ложной жрице, приносить вас в жертву.

– Он спятил?

– Кто такой Токомов?

– Он что, говорил про попов?

– Да, а до того про бога!

– Послушайте, юные, песню юности, – я приложил полураскрытый кулак ко рту, сделав из него духовой инструмент.

Я пропел песню Пана, которая когда-то увела молодежь из храма за мной в леса. Юных русских это не тронуло. Музыка не проникла в их кровь, как вино или огонь.

– Сентиментальщина!

– Бабка замучила меня этим, когда мне было пять.

– Он пытается усыпить нас своими буржуйскими штучками!

– Товарищи, – Нина Петровна выскочила вперед, – не слушайте эту брехню. Давайте споем новую песню, песню Революции, песню России!

Она топнула ногой и стала дирижировать:

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разроем

До основанья, а затем…

Лица преобразились. Они были непобедимы в своей решимости. Какое-то время я пытался заглушить их музыку своей, но голоса становились все громче и громче. Мои звуки проиграли.

Моя бывшая жена подняла руку. Пение прекратилось.

– Товарищи, повторим клятву верности Советскому Союзу, – произнесла она.

Комсомольцы подались вперед, вытянули руки по швам и как можно громче отчеканили:

«Я, сын трудового народа, принимаю на себя звание воина рабочей и крестьянской армии.

Клянусь соблюдать строжайшую революционную дисциплину и безоговорочно повиноваться приказам начальников.

Клянусь не совершать ничего, что может уронить достоинство гражданина Советской республики и сосредоточить все свои дела и помыслы на великой цели освобождения всех рабочих.

Клянусь не щадить ни своих сил, ни самой жизни в борьбе за социализм и братство всех народов.

Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обещания, то да покарает меня суровая рука революционного закона».

– А он только бормочет! – на меня стали показывать пальцами.

– Не проявляет никакого энтузиазма!

– Предатель!

– Шпион!

– Исключить из партии!

– Смерть ему!

– Доложить комиссару!

Я пошел к выходу, подальше от разъяренной молодежи, но столкнулся с вооруженными солдатами.

– Пошли! – приказал один из них.

Меня отвели в тайную полицию. Трое в крестьянских рубахах сидели за столом.

– Паспорт, – потребовал начальник.

Я протянул ему паспорт. Он рассмотрел его, потом положил на стол. Двое других уставились на него. Начальник встал.

– Котикокура Катафович, до сегодняшнего дня о вас мне докладывали только хорошее. Вы хороший рабочий и, похоже, преданы Советской России. Однако сегодня вас обвинили в разложении молодежи. Вы вели религиозную пропаганду среди комсомольцев. Вы говорили о попах и о боге. Вы насмехались над машинами, – он выпятил тяжелую нижнюю губу, ноздри раздулись.

Двое других глазели на меня, нагнувшись над столом.

– Вы пытались морально разложить их, Котикокура Катафович. Вы восхваляли любовь! (Тут двое других неодобрительно завертели носами.) Вы говорили как буржуй и предатель! А свою клятву повторили без убежденности и энтузиазма. Да еще и пытались помешать пению революционного гимна своей сентиментальной буржуйской колыбельной!

Его желтые зубы, изъеденные камнем, так и нацелились на меня.

– Что вы можете сказать в свою защиту, Котикокура Катафович?

Я покачал головой.

Он сел. Склонив головы друг к другу, все трое зашептались. До меня доносились отдельные слова: тюрьма, камера, расстрел, пример, урок.

Обвинитель снова встал и велел двум охранникам подойти. Он подмигнул им, они кивнули.

– Пошли, – рявкнули они.

Я сложил пальцы в тайный знак. Обвинитель похолодел. Велев охранникам остаться на месте, он подошел ко мне.

– Картафилус! – шепнул я ему на ухо.

Он вернулся к столу, развернул мой паспорт, капнул кислотой на угол листа и показал своим подручным. Те кивнули.

Начальник расписался в паспорте, поставил печать и вернул его мне.

– Отвезите его на границу, – приказал он охранникам, – и выпустите из России.

Искушение Джонатана

Перевод М. А. Ковалева

Незнакомый джентльмен производил сильное впечатление: лощеный, одетый с иголочки, в руке трость с эбеновой ручкой – вероятно, чтобы скрыть легкое прихрамывание. Его монокль и голубовато-серые гамаши показались Джонатану заморски диковинными. Он с легким раздражением оценил брюки в полоску, сюртук с округленными фалдами и шелковый цилиндр. Но что-то сродни смутному зареву дальних костров в антрацитовых глазах незнакомца заставляло напрочь забыть обо всех чудачествах наряда. Джонатан отметил бледность его лица, которую подчеркивали франтовато зачесанные назад волосы.

Незнакомец остановил его.

«Может быть, – тоскливо подумал Джонатан, – у этого хлыща найдется для меня работа, или он купит мне какой-нибудь еды».

Джонатан был голоден. Быть безработным – не сахар. От мыслей о будущем легче не делалось. Управление общественных работ словно нарочно не замечало его стараний попасть в списки. Начинало казаться, что в окружающем его мире что-то разладилось.

Окинув Джонатана сочувственным взглядом, незнакомец жестом велел ему следовать за ним. Джонатан вспыхнул. Его возмутила властность этого жеста.

«За кого он меня принимает? Я хоть и без работы, но не босяк какой-нибудь».

Наполовину умоляюще, наполовину насмешливо незнакомец повторил приглашение. Следуя какому-то неодолимому порыву, Джонатан подчинился. В конце концов, не исключено, что его ожидала работа. Но джентльмен в серых гамашах привел Джонатана в высокий небоскреб, откуда был виден весь огромный город.

«Вы меня сюда зазвали, чтобы виды показывать? – проворчал Джонатан, пытаясь таким образом прийти в себя. Но незнакомец лишь улыбнулся и очертил в воздухе тростью замысловатый знак. Внезапно все вокруг переменилось. Знакомый Джонатану город растаял и исчез.

«Я сплю? – спросил он себя, – или мне мерещится? Я не настолько голоден, чтобы…» Тут Джонатан увидел приятный край с извилистыми речками, дымящимися печными трубами и горами, увитыми виноградной лозой. Пастораль там и сям пересекали монументально добротные дороги.

«Молодой человек, позвольте обратить ваше внимание на то, что в этом крае работы хватает каждому, кто появляется на свет», – сказал незнакомец.

Тут его трость вдруг превратилась в подзорную трубу, и незнакомец предложил Джонатану взглянуть. Джонатан потянулся, чтобы взглянуть в трубу, и хотел взять ее в руки, но незнакомец твердо удерживал прибор в собственных руках.

Джонатан увидел тысячи мальчишек в форменной одежде защитно-серого цвета, с гордым видом вышагивающих на военный лад. Объединенные духом товарищества, они приветствовали вождя с грустным взглядом из-под припухших век и маленькими усами.

«Они что, все обязаны маршировать?»

«Да, это всеобщая повинность».

«Подумаешь, милитаризм», – фыркнул Джонатан.

«Это уже не милитаризм, Джонатан, а служение, служба, которую общество несет с радостью».

«Что за черт, откуда он знает, как меня зовут?» – проворчал про себя Джонатан.

«Совершенно верно, – заметил незнакомец, словно услыхав этот невысказанный вопрос, – я оттуда, где известно все на свете. Взгляни-ка еще раз».

Джонатан взглянул. Он увидел, как юноши, точь-в-точь такие, как он, распевая дружным хором, несут на плечах кирки и лопаты, строят шоссе, расчищают канавы и отвоевывают у неподатливой земли все новые богатства. Увидел он и неутомимых девушек, хлопотливо выполняющих массу работ по дому и уходу за садом.

«Как видишь, дорогой мой Джонатан, – пояснил незнакомец, – все эти юноши и девушки обязаны отдать год своей жизни Государству. И сын банкира, и извозчичий сын, и мясник, и пекарь, и свечник – все без исключения познают достоинство физического труда».

«А вы бывали на собраниях нашего CCC [гражданский корпус сохранения природы в США. – Сост.]? – поинтересовался Джонатан. – Я как раз подумываю вступить.

Незнакомец надменно усмехнулся и вновь предложил ему взглянуть в трубу. Джонатан увидел, как в земле хождения строем и эффективных порядков народы севера и народы юга, народы запада и народы востока собираются вместе и пляшут, словно дети.

«Как видишь, – сухо заметил незнакомец, – я искоренил групповщину».

Джонатан взглянул еще раз. Он увидел, как миллионы рук наводят чистоту на фабриках, красят стены, распахивают окна, чтобы впустить свежий воздух и солнечный свет, и возделывают сады, чтобы рабочим было где провести досуг. Он увидел залы, где рабочие и начальники сходились за трапезой за одним столом.

«Этим людям, – пояснил незнакомец в сюртуке, – объяснили, что наниматели и наемные рабочие не являются естественными врагами, что все они должны служить Государству. В расчет принимается общее благо, а не личные интересы».

«Но что если, предположим, некоторые хозяева, – возразил Джонатан, – отказываются обращаться с рабочими по-человечески?»

«В таком случае у этих нанимателей, – с усмешкой отвечал незнакомец, – будет уйма времени сконцентрироваться и поразмыслить об этом в каком-нибудь из лагерей, которые потому-то и зовутся концентрационными».

Незнакомец рассмеялся, словно его необычайно позабавил собственный каламбур.

«Есть и много другого, на что стоит посмотреть, – продолжал он, – например, поскольку рабочий вряд ли пойдет в художественный музей, я доставляю произведения искусства прямо к нему на фабрику. Раз рабочий не путешествует, а начни он это делать – денег бы не хватило, то я доставляю его в любой уголок его собственной страны, да и в другие страны, которые он не видывал».

И Джонатан увидел армаду кораблей, на которых рабочие плыли с семьями в солнечные края цветущих миртов и лавров.

«А кому достаются лучшие каюты?» – поинтересовался Джонатан.

«И последние станут первыми. Лучшие места достаются тем, кто меньше всего способен за них заплатить. На всех мест пока не хватает, но и тем, кому приходится оставаться дома, я щедро даю возможность отдохнуть».

По мановению руки незнакомца Джонатан увидел громадные стадионы, где во множестве упражнялись атлеты – юные и пожилые, мужчины и женщины, занимаясь множеством видов спорта.

«Я созываю их, – объяснил незнакомец, – чтобы открыть им всем секрет "силы через радость"».

«А если кому-то нездоровится?»

«Я не позволяю им хандрить. Я отправляю деревенских парней в города, а городскую молодежь в деревни, чтобы сделать резвее как их тела, так и умы».

«У моего отца была ферма, – заметил Джонатан, – но она была заложена и перезаложена, так что мы ее потеряли».

«Я не разрешаю своим крестьянам отдавать землю в залог».

«Это неплохо, – ответил Джонатан, – об этом мне хотелось бы узнать побольше. Но не дадите ли вы мне на секунду вашу трубу?»

«Ах нет, ни в коем случае» – отвечал незнакомец.

Но Джонатан уже схватил подзорную трубу и приник к окуляру.

Он увидел школу, в которой детям было очень весело. Но радовались не все. В углу теснилась кучка заплаканных мальчиков и девочек. Никто с ними не разговаривал, никто с ними не играл. Когда учитель обращался к этим детям, легкая неприязнь искажала его арийские черты. А когда другие дети гордо вставали, чтобы отсалютовать знамени, эти дети, которым было запрещено чествовать свою родину, безучастно оставались сидеть в своем углу.

«А чем провинились эти несчастные дети?» – спросил Джонатан.

«Их родители евреи», – ответил незнакомец.

«Вот тебе на, – проговорил Джонатан, – в моих краях мы играли все вместе и ходили в школу вместе, и никого не интересовало, еврей ты или гой».

«Это нарушает чистоту нации, – холодно заметил незнакомец, – сейчас же отдайте мне телескоп».

Но Джонатан вновь приник к окуляру. И увидел, как божьи слуги, подобно мученикам своей веры, мрачно шагают через границу; как великие целители со скромными котомками бредут, унося весь свой опыт в чужие земли. А еще мудрецов с несчастливыми лицами, оставивших за спиной свои пожитки, но не свою мудрость, бредущих в изгнание вместе с женами и детьми.

Вдали он рассмотрел костер, и ему показалось, что ноздри ожгло запахом горящих книг.

«Не больно-то мне это нравится, – заметил он, – в каких преступлениях повинны все эти люди?»

«Их преступление в том, что думали запрещенные мысли, – объяснил незнакомец, – а помимо того, у некоторых из них не все в порядке с бабкой».

«Что значит, не все в порядке с бабкой?»

«Одна из бабок у каждого из них не была "арийкой"».

Это была уже полная несуразица. Джонатан нахмурился.

«Конечно, я признаю, – согласился незнакомец, – что моя система пока не вполне совершенна, но она будет идеальной, когда я заполучу земли всех чужаков. Впрочем, у меня есть еще кое-что, что бы тебе показать».

Он вновь взмахнул своим волшебным телескопом, и пред взором Джонатана тут же предстал великолепный город, вознесшийся в небесную высь на семи холмах. Он увидел величественные купола и статуи, сияющие белизной в лучах солнца, а по улицам то туда, то сюда маршировали мальчики и юноши, отдавая салют хмурому мужчине, чье лицо ему доводилось видеть в кинохронике.

«Это тоже мое царство, – сказал незнакомец, – когда я его заполучил, там все отлынивали от дела, а теперь каждый тянет свою лямку и при этом, – молвил он с особой гордостью, – все поезда ходят строго по расписанию. Я больше не позволяю попусту болтать в парламенте – промышленная и политическая жизнь в стране движется по расписанию столь же строго, как и мои поезда. Я собрал все воедино по теории, которая слишком сложна для твоего понимания. Я планирую за всех, и думаю за всех тоже я».

«Предпочитаю думать самостоятельно», – проворчал Джонатан.

«Думай за себя, и будешь вечно спину гнуть», – огрызнулся незнакомец, и тут Джонатан вспомнил, что он голоден.

Возбужденный собственной страстью, джентльмен в гамашах ненароком чуть сдвинул подзорную трубу, и Джонатан увидел то, что для его глаз совсем не предназначалось. Унылая группа людей, по большей части интеллектуалов, мыслителей и мечтателей, томилась на пустынном острове.

«А это кто такой?»

Джонатан указал на мужчину, прилежно склонившегося над страницами громадного тома и водящего по ним пальцем. Глаза пожилого человека без устали бежали по столбцам текста, словно белки в клетке.

«Этот чудак? Это свихнувшийся старик-учитель, что ищет два слова, которые я выкинул из словаря».

«А что это за слова?»

«"Свобода" и "индивидуализм". В них нет нужды при новом порядке».

«Как же, рассказывай», – чуть слышно пробормотал Джонатан.

«А эти люди почему в кандалах?»

«Эти глупцы со мной не соглашались. Впрочем, теперь мне не перечит никто!»

«У вас нет врагов?»

Незнакомец фыркнул. «Мои враги либо мертвы, либо сидят за решеткой».

«Знаете, – задумчиво промолвил Джонатан, – мне многое нравится в вашей стране, но…»

Он не закончил фразу.

«Мне уже ясно, – перебил незнакомец, как будто несколько раздосадованный непокорностью молодого человека, – что вам трудно угодить. Но я могу показать вам кое-что такое, что, может быть, понравится вам больше». И он вновь сделал какие-то пассы руками и пробормотал неразборчивую абракадабру.

Теперь прямо перед глазами Джонатана вздымались высокие башни с золотыми куполами. На громадной площади перед золотой цитаделью юноши и девушки проходили мимо сильного, высокого человека с усами, которые лежали на его лице, словно черная гусеница. Салютуя мужчине сжатым кулаком, они входили в гробницу, чтобы воздать почести раскрашенной мумии в стеклянном гробу.

«Эти парни и девушки, – задумчиво заметил Джонатан, – выглядят счастливыми».

«Разумеется, – отозвался незнакомец, – ведь я избавил их от старичья. Им принадлежит весь мир. Он принадлежит тебе. Ты и представить себе не можешь, – продолжил он, – в каком упадке я застал эту страну в 1917-м. Я вырвал ее прямо из средневековья и забросил в двадцать первое столетие. Теперь так и слышится, как там шумят колеса, грохочут несчетные фабричные молоты и бесчисленные серпы жнут спелую пшеницу».

Все это время незнакомец, наученный опытом, крепко сжимал заколдованную подзорную трубу. Но Джонатан, будто ненароком, наступил на его начищенный до блеска ботинок. На момент, пока незнакомец приводил в порядок свои гамаши, а заодно справлялся с раздражением, Джонатан заполучил трубу в свои руки. Вдруг он увидел красную кирпичную стену.

У стенки рядами выстраивали людей самого разного вида, с веселым, мрачным и безразличным выражением на лицах. Некоторые из них были ближайшими друзьями и соратниками раскрашенного человека в стеклянном гробу. Один за другим эти люди опрокидывались навзничь, и кровь вытекала из их вен, собиралась в ручейки; ручейки становились речками, а реки сливались в огромный поток, настолько могучий, что берега не могли его сдержать, и кровь затапливала землю.

Но мужчина с черными усами сохранял невозмутимость; человек с разрисованным лицом тоже не вертелся в стеклянном гробу, а дети продолжали распевать веселые песни. Колеса вертелись, молоты грохотали, серпы пожинали золотые колосья. По губам певцов Джонатан смог прочесть, о чем они поют. Слова были такие:

«Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов,

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов!»

Еще в песне пелось о строительстве нового мира. «Быть может, – заметил сам себе Джонатан, – новый мир и будет лучше. Но лично я в этом сомневаюсь».

«Ты бы не сомневался, – настаивал незнакомец, – если бы тебе посчастливилось жить в этом счастливом краю, сущем рае для рабочих и крестьян».

«А из их языка вы какие-нибудь слова убирали?» – скромно поинтересовался Джонатан.

«Да, разумеется. Я редактирую все словари, ведь есть масса слов, которые им ни к чему до тех пор, пока они не достигнут идеала по Карлу Марксу. И если пока что я не добился стопроцентного успеха, то это всего лишь вопрос недолгого времени».

Джонатан задумчиво выслушал, но ничего не сказал.

«Ты не можешь не признать, – заметил незнакомец, – что я показал тебе изумительные достижения».

«Да уж, – заметил Джонатан, – руку отдал бы на отсечение, чтобы иметь кое-что из всего этого и сытный обед в придачу».

«Ты можешь получить все целиком», – ответил незнакомец.

«И что я должен за все это сделать? Я всего лишь безработный бедняк».

Незнакомец заговорил очень дружелюбно.

«Пустяки, практически ничего», – сказал он.

«Ага, – подумал Джонатан, – не обойдется без подвоха».

«Я дам тебе все это, если ты встанешь на колени и поклонишься мне».

«Черта с два, – ответил Джонатан, – я ведь помню, как мать в раннем детстве рассказывала мне такую историю. Вы уже предлагали кое-кому другому все царства земные, и наверняка помните, что вам ответил ОН. Я простой американец, и мне ужасно хочется есть, но будь я проклят, если я буду становиться на колени перед кем бы то ни было».

Незнакомец посмотрел на него с сожалением. Его антрацитовые глаза стали казаться еще более бездонными.

«Разумеется, – он весело ухмыльнулся, словно его что-то позабавило, – ты весьма искушенный юноша. Признаю, мой подход был легкомыслен и старомоден. На самом деле, тебе ни к чему становиться на колени. Достаточно просто надеть одну из моих рубашек».

И тут, откуда ни возьмись, возникла коробка с целым набором разных рубах. Одна была коричневого цвета.

«Очень красивая рубаха, – заметил джентльмен, – и вот эта тоже очень приличная. А может быть, тебе больше нравится черный, а не коричневый? Но если тебе и эта не по душе, может быть, подойдет вот такая, с серпом и молотом?»

«Мне не нравятся ваши рубахи», – твердо промолвил Джонатан.

«Но у меня бесконечный выбор, сыщется что-нибудь на любой вкус», – с этими словами он развернул перед Джонатаном все свои сокровища. Одна из рубах слепила золотом; другая была зеленая, как молодое яблоко в солнечных лучах; третья – серебряная, словно только что отчеканенные монетки.

«Не стану я носить ничью ливрею, – сказал Джонатан, – и вашу не стану. Уж не знаю, кто вы такой, хотя и подозреваю».

Незнакомца это явно задело. Его угольно-черные глаза стали кратерами вулканов, запылав пламенем всех возможных оттенков. Но он сдержал ярость.

«Простите великодушно, – ответил он, – я совсем позабыл о приличиях. Позвольте представиться, господин Джонатан. У меня много имен. Асмодей, Мефистофель, старина Ник, Сатана, Князь Тьмы, Люцифер, Велиар и Вельзевул. А бабушка звала меня просто Вул – для краткости».

То, что этого импозантного джентльмена в цилиндре кто-то называл Вул, показалось забавным.

«Больше она меня Вулом не зовет, – откликнулся незнакомец на невысказанную мысль Джонатана. – С тех пор, как она волосы укоротила, она зовет меня "Тото". Сокращенно от "Тоталитарист". И все-таки я рекомендую для вашей же собственной пользы надеть одну из моих цветных рубах. Что может быть привлекательнее?»

В глазах Джонатана вспыхнула твердая решимость.

«Я буду носить рубашку только одного цвета. Цвета той, ради кого я готов надеть даже гимнастерку».

И он шепотом произнес ее имя.

Тут незнакомец исчез, оставив после себя лишь клуб дыма и слабый запах серы.

На его месте возникла величественная женщина с короной из звездных лучей в волосах и факелом в руке.

«Я очень рада, Джонатан, – промолвила она, – что ты сделал свой выбор».

«О, да, мадам, – ответил Джонатан, – я влюблен в вас и, если понадобится, готов за вас умереть. Но там, внизу, я вижу темные углы, в которые не проникает свет вашего факела».

Богиня слегка повела своей гигантской рукой. Факел вспыхнул с новой силой и поглотил остатки тьмы. Джонатан увидел миллионы безработных; детей, занятых непосильным трудом в мастерских; мужчин в кандалах и женщин, изнемогающих под бременем своей ноши. Он увидел огромные фабрики, захваченные преступниками и обманщиками, которые злобно отказывают своим собратьям в праве на работу; увидел вымогателей, пользующихся чужим трудом или капиталом; увидел похитителей людей, увидел гангстеров, увидел нечистых на руку дельцов и продажных политиков. То тут, то там поднимали голову невежество, заносчивость, алчность и злая воля.

«Это мне совсем не нравится», – заметил Джонатан.

«Мне тоже», – ответила Богиня.

«Не могли бы мы все это прекратить?»

«Это можешь сделать ты, – ответила она, – а я буду помогать тебе справиться со всем этим беспорядком, который остался из-за того, что отцы-основатели двигались вперед чересчур быстро. Америка была слишком занята строительством, чтобы вымести весь мусор и избавиться от хлама».

Джонатан призадумался.

«Надо отдать должное дьяволу, – сказал он через некоторое время, – не хотелось бы в этом признаваться, но некоторые из его уловок были чертовски хороши. Но все эти диктаторы меня просто из себя выводят».

«Предоставь другим решать свои проблемы самостоятельно, дай им свободу распоряжаться своим домом на собственный манер», – безмятежно ответила Богиня.

«Конечно, мадам, – усмехнулся Джонатан, – меня не волнует их диктатура до тех пор, пока они не пытаются диктовать мне. Но пусть только попробуют сунуться к нам!» – заключил Джонатан с видом профессионального боксера, каких показывают в кино.

Богиня согласно кивнула.

«Но как бы мне, – продолжал молодой человек, – заполучить хоть что-нибудь из тех превосходных вещей, которые он мне показывал, прямо сейчас, не дожидаясь всю жизнь?»

«В его багаже одни лишь фокусы, – возразила Богиня, – с которыми невозможно оставаться свободным человеком».

«Может быть, все это дашь мне ты? – возбужденно обратился Джонатан, – какое-нибудь чудесное…»

«Нет, Джонатан, не уповай на чудеса. Никого невозможно спасти чудом, пока чудо не поселится в нем самом. Если желаешь социальных улучшений, придется заплатить сполна».

«Мне нечем даже заплатить за обед. Где мне взять такую уйму денег, чтобы платить за поездки в отпуск, спортивные арены, образцовые дома и прочие прелести, разве что отобрать у богачей или фальшивками расплачиваться?

Богиня грозно тряхнула своей звездной головой, а затем, смягчившись, молвила:

«Ты можешь заработать их в поте лица своего, не воруя, не обманывая и не продавая свою душу дьяволу. Если ты и все другие Джонатаны будут работать вместе с остальными мужчинами и женщинами всех штатов, силами простых смертных и под руководством простых смертных, нет ничего такого, с чем вам не справиться. Вам нужно немного терпения, немного времени – меньше, чем тебе представляется, – и дисциплина – не та, которую навязывают сверху, а внутренняя, что держится не на ненависти к своему ближнему, какой-либо отдельной вере, расе или классу, а на любви ко мне и к своей стране. И кстати, Джонатан, не забывай при любой возможности отдавать свой голос за честных людей».

«Обязательно, – Джонатан радостно улыбнулся, – я подставлю свое плечо и буду как следует тянуть свою лямку. Но где же мне работу отыскать?»

Он с надеждой посмотрел на Богиню. Однако та уже исчезла. Это озадачило Джонатана, сбило с толку. Но подняв свой взгляд повыше, он увидел, как она стоит в порту, по-прежнему вздымая свой факел. Лучи сияли ярче, чем прежде, и Джонатану почудилось, что она повернулась и ободряюще улыбнулась ему. Он затянул потуже свой пояс, преисполнился решимости и вдруг кое-что понял. Ему вспомнилась работа, за которую прежде не хотелось браться. Теперь-то он возьмется за любую работу, какая только подвернется.

«В конце концов, – проворчал он себе под нос, – им тоже пришлось нелегко той первой зимой, в декабре три сотни лет назад, когда они только-только высадились на скалы Плимут Рок. Ни жилья, ни всего остального. И подумать только, чего они добились. Смогли они – смогу и я со своими приятелями и подругами, если будем трудиться все вместе с любовью, а не ненавистью в сердцах».

В этот момент юноша как будто стал стройнее и вытянулся на несколько дюймов. Уже не юноша, но мужчина по имени Джонатан отправился своим путем с новой уверенностью, новым взглядом на мир и новой верой в себя и свою страну.

II

«Полуварварская Россия и дикие славяне Сербии и Черногории»:

Журнал «Fatherland» против Российской империи

(август 1914 – февраль 1917)

В. Э. Молодяков

«Великая война отличалась от предыдущих конфликтов прежде всего признанием силы общественного мнения, – утверждал Джордж Крил, главный официальный пиарщик вильсоновской Америки (впрочем, главным пиарщиком был сам президент). – Это была борьба за сознание людей»[49]. «Не было более благодатного поля для пропаганды, чем Соединенные Штаты в первые годы войны», – добавил британский политик Артур Понсонби[50]. Но что такое «пропаганда»?

Проанализировав несколько определений, Джордж Сильвестр Вирек, которого, по его словам, «мировая война выманила с Парнаса», остановился на следующем: «Кампания, маскирующая свое происхождение и/или мотивы, проводимая с целью достижения конкретной цели путем манипулирования общественным мнением»[51].

С первых дней войны Соединенные Штаты Америки – крупнейшая нейтральная страна – сделались полем пропагандистской борьбы враждующих коалиций. И Центральные державы, и Антанта старались привлечь симпатии американцев на свою сторону, но их стратегические цели были разными. Возможность вступления США в войну на стороне первых исключалась, поэтому их пропаганда стремилась «укреплять силы Германии, ослаблять ее противников, удерживать Америку вне войны»[52]. Вторые, напротив, добивалась участия «великой заокеанской демократии» в борьбе против «деспотического кайзеризма».

Страны Антанты добились больших пропагандистских успехов уже в первые дни войны, после того как 2 августа на английских трансатлантических телеграфных линиях была введена цензура, а 4 августа британский флот перерезал немецкие телеграфные кабели, причем так, чтобы их нельзя было восстановить. Однако еще до войны в международных отделах американских газет доминировали новости из Лондона или переданные через Лондон. «Из года в год американская публика ежедневно видела Европу в отчетливо британской перспективе», – отметил историк Уолтер Миллс[53]. Поэтому российский посол в Вашингтоне Ю. П. Бахметев имел основания докладывать министру иностранных дел С. Д. Сазонову 15/28 августа 1914 г.: «С первого же дня вся печать единодушно восстала против вызова, брошенного германским императором всей Европе. <…> За немцев не стоит решительно никто, или, по крайней мере, никто не решается высказаться против такого подавляющего большинства, и не нашлась ни одна газета, которая бы даже оставалась вполне нейтральной: все соединились против Германии»[54]. Правда, это относилось преимущественно к нью-йоркской прессе.

Немецкоязычная пресса США не могла конкурировать с англоязычной в силу малочисленности, неорганизованности и отсутствия поддержки из «фатерлянда». «Утверждения врагов, – писал позднее бывший посол в США Иоганн фон Берншторф, – что германская пропаганда в Соединенных Штатах была на самом деле организована за много лет до войны и поэтому мы в 1914 г. имели в своем распоряжении готовую организацию с отделениями в каждой части страны, к несчастью, лишены всяких оснований. Достойно сожаления, что, перед войной германская сторона, несмотря на мои неоднократные предупреждения, ничего не сделала. <…> Нам всегда не хватало денег на поддержание контактов и сотрудничество с американской прессой. <…> Даже с германо-американскими газетами не было организованной связи»[55]. Поэтому в первые недели войны организация прогерманской и, шире, антиантантовской пропаганды в США была делом частных лиц.

Наиболее заметным новым игроком на пропагандистском поле стал еженедельник «Fatherland», выходивший с 5 августа 1914 г. под редакцией Вирека. История журнала и выпускавшей его «Fatherland Corporation» уже рассмотрена мной[56], поэтому ограничимся анализом образа России на страницах этого издания до разрыва дипломатических отношений между США и Германией, что радикально изменило ход событий.

До войны ни сам Вирек, ни большая часть сотрудников его журнала не проявляли особого интереса к России. Но с началом войны Россия, как одна из главных «союзных» держав, оказалась в центре внимания антиантантовской пропаганды, тем более что ее имидж как государства в США был неблагоприятным, во многом основываясь на не требовавших перевода словах «knout» и «pogrom». Как отметил историк Л. И. Страховский, «американцам Россия казалась огромным невольничьим лагерем забитых крестьян, рабочих и беззащитных евреев, которых подавляют жестокие казаки, в любую минуту готовые пустить в ход нагайки, и угнетает кучка эксплуататоров во главе с самим царем. <…> Даже когда Америка становилась проантантовской и антигерманской, перспектива участия в войне на стороне Российской империи была противна американцам, в сознании которых господствовал сформировавшийся за долгое время извращенный образ этой страны»[57].

«Полуварварская Россия и дикие славяне Сербии и Черногории» (I/1/6)[58] с самого начала служили объектом нападок «Fatherland». В первом редакционном заявлении в числе целей журнала названа «борьба против лжи и предубеждений славянофилов и германофобов» (1/1/3). С ним соседствовало стихотворение Вирека «Вильгельм II, князь мира», где среди его врагов фигурировал «царь, чей скипетр лишь кнут»; позднее эта строка была использована как подпись к карикатуре на Николая II (2/7/13). Профессор Герман Шёнфельд в статье «Истинные причины европейского пожара» в унисон с берлинской пропагандой утверждал: «Германия, стремившаяся к миру в ущерб своим государственным интересам, в последние годы часто сдерживала руку Австрии перед лицом величайших провокаций со стороны России и ее православных славянских агентов на Балканах, прежде всего Сербии. Россия организовывала, усиливала и направляла панславистский заговор, поэтому плохо скрытой целью каждого ее движения на Балканах было низведение Австрии до положения десятистепенной державы. <…> Это русский заговор, в котором Сербия – не более чем орудие» (1/1/4). Еще откровеннее высказался один из инициаторов издания Альфред Рау в открытом письме редактору газеты «New York Sun»: «Чем американский редактор, сознающий свою ответственность в деле руководства общественным мнением, может оправдать защиту Сербии, России и Англии? Чем он может оправдать поддержку страны погромов и ее правительства, карающего дух политической независимости медленной смертью в сибирской пустыне?» (1/1/15).

Российское посольство отметило выход «Fatherland», тираж которого вскоре достиг 100 тысяч экземпляров, но не было осведомлено об обстоятельствах его появления. В докладе Бахметева от 15/28 августа говорилось: «Еще до приезда его (Берншторфа. – В. М.) поверенный в делах г-н фон Ханиель вместе с разными немецкими профессорами и публицистами создал новую газету «Fatherland», исключительно посвященную защите отечества от клеветнических нападков и восстановлению «истины» и невинности Германии. Прилагаемый экземпляр первого выпуска дает достаточно верное впечатление о слабости аргументов загнанных в угол немцев, и попытка г-на фон Ханиеля вызвала только насмешки в газетах»[59]. До приезда в США 25 августа Берншторфа и бывшего министра колоний Бернхарда Дёрнбурга, которому Берлин поручил негласное руководство германской пропагандой, посольство не имело никакого отношения к изданию «Fatherland» и стало сотрудничать с ним только с середины сентября.

Представить Россию более демократической страной, чем Германия, не удавалось, даже несмотря на бодрые донесения Бахметева о том, что «те самые американцы, которые десять лет тому назад под влиянием жидов и Рузвельта и также по неведению сентиментально увлеклись Японией, считая нас зачинщиками, теперь круто повернулись лицом к нам, оценивая могущественное спокойствие и достоинство России, дерзко вызванной на бой, искренне радуясь нашим успехам»[60]. В записке «о деятельности германцев» (10/23 июня 1915 г.) управляющий консульством в Сан-Франциско А. И. Кохановский верно суммировал линии атаки антиантантовской пропаганды на Россию: «В одних статьях изображается дикая жизнь русского народа, в других – жестокое правительство, в третьих – страдания евреев и финнов, в четвертых – безвыходное положение русских финансов»[61]. Сказанное им вполне применимо к «Fatherland».

Еженедельник позиционировал себя как «стопроцентно американское» издание, призванное отражать мнение местных жителей, а не иностранных пропагандистов. Редакция отдавала предпочтение антиантантовски настроенным американцам, большинство которых были немецкого, ирландского и еврейского происхождения, но публиковала статьи и высказывания немцев, известных в Америке. Журнал редко перепечатывал пропагандистские тексты «как есть», но нашел для этого удобную форму в виде материалов, которые присылал из Германии «собственный корреспондент» Луи Фирек – отец редактора (в отличие от сына, он считал себя принадлежащим к германской культуре, поэтому его фамилию мы даем в немецком написании), внебрачный сын кайзера Вильгельма I и бывший депутат Рейхстага от социал-демократической партии. Его статьи знакомили читателей с материалами немецкой прессы, содержание которых подавалось как частное мнение авторов.

Статья под многозначительным заглавием «Тень русского медведя» (полный текст впервые публикуется на русском языке в настоящем издании) появилась уже во втором номере «Fatherland». Ее автором был живший в то время в США немецкий прозаик Ханс Хайнц Эверс, приятель Вирека. Автор «Альрауне», «Одержимых» и других «ужастиков» был популярен и в России, что особо отмечено в редакционной врезке. В доказательство правоты Эверса, писавшего о стремлении России к мировому господству, рядом рассказывалось о «Завещании Петра Великого» (1/2/5) – долгоиграющей исторической фальшивке того же типа, что «Завещание Ришелье», «Протоколы сионских мудрецов» и «Меморандум Танака».

Дэвид Леви в статье «Экспансия России» писал: «Русский медведь встал горой на горизонте. <…> Полуцивилизованная Россия раздувает панславистские настроения и грезит амбициями Петра Великого. <…> Простые американцы плохо знают Россию. Темный покров, которым самодержавие окутывает страну, мешает любопытным проникать туда. А ведь Россия потенциально является могущественнейшей страной будущего. <…> В ближайшем будущем Россию ждут две вещи. Если она окажется среди проигравших – колоссальная революция и пробуждение славянских народов России, что хорошо для республиканского идеала. Опасность в том, что Романовы могут победить. <…> Это будет триумф грубого славянского колосса над хрупкой цивилизацией» (1/5/4-5; 1/6/6-7).

Тезис о том, что Россия – не Европа и, более того, враждебна Европе, включая «союзные» Великобританию и Францию, стал одним из краеугольных камней пропаганды, стремившейся расколоть «сердечное согласие». На страницах журнала Россия последовательно позиционировалась как «азиатская» держава, принадлежащая к другой, враждебной цивилизации. Гуго Мюнстерберг, профессор психологии Гарвардского университета, трактовал начавшийся конфликт как «войну славянской силы против германской цивилизации, в которой, к несчастью всего мира, мстительная Франция и завистливая Англия приняли сторону России» (1/2/7). Ему вторил Герберт Сэнборн, профессор философии университета Вандербильта: «Самый высококультурный народ современности сошелся в давно ожидавшейся смертельной схватке с завистливым полуварварским противником. <…> Битва славян и тевтонов – это не борьба за территории и экономическое господство, как уверены многие недалекие люди, но конфликт принципов – борьба высочайших идеалов, какие знает человеческая раса, против низменных целей рас, едва тронутых культурой. <…> Во время Петра Великого этот народ был ордой варваров, едва восставших из состояния полудикости и способных, как показывает пример самого Петра, лишь к самому поверхностному заимствованию европейской цивилизации» (1/3/6-7; 1/4/6). Историк и правовед Джон Бёрджес, почетный профессор Колумбийского университета, походя обмолвился о «восточнославянской квази-цивилизации» (1/5/14) как о чем-то само собой разумеющемся.

Играя на расистских предрассудках аудитории – в то время допустимых и даже «политкорректных» – соредактор и один из главных авторов «Fatherland» Фредерик Франклин Шрадер утверждал: «Успех Англии неизбежно приведет к успеху России, что повлечет за собой массовое истребление белых людей африканскими неграми, монгольскими ордами, казаками и сербами, которых Франция и Россия бросят против Германии» (1/3/10). Визуально этот образ был закреплен в карикатуре, на которой изображалась зловещая змея с тремя головами – казака, азиата и негра (1/6/3). Полагаю, с особым удовольствием журнал процитировал исходившие из враждебного лагеря слова Бернарда Шоу: «Победа нашей стороны настолько изменит баланс сил в пользу России, что положение всех воюющих стран станет намного опаснее того, за исправление которого мы сейчас боремся» (1/2/2). Той же цели служило известное стихотворение Редьярда Киплинга «Мировая с медведем» с редакционной врезкой, поясняющей, кто есть кто (1/4/15). 3 марта 1915 г. журнал перепечатал статью «Скорбный список России» (Russia's Black Record) из «New York Times» за 14 февраля 1904 г., времен начала русско-японской войны (2/4/8-9). Публикация была призвана напомнить резкие антироссийские высказывания газеты, в условиях новой войны занявшей проантантовскую позицию.

«Азиатский» характер российской государственности, цивилизации и культуры был излюбленной темой германской пропаганды «для внутреннего употребления», редко переводившейся на иностранные языки. Много путешествовавший по миру журналист и писатель Альфонс Пакет в брошюре о национальных проблемах России, содержание которой в журнале изложил Луи Фирек, утверждал: «Русские по природе консервативны, покорны, как восточные народы, слепо преданы царю и церкви. Им не хватает независимости мысли и энергии действия». Считая, что «"Святая Русь" ни в коей мере не является монолитной империей, но лоскутным одеялом порабощенных народов», он провозглашал: «Одной из наших главных целей в войне на Востоке является освобождение народов, ныне стонущих под казацким кнутом. <…> Мы должны отбросить Россию от Черного и Балтийского морей и позволить ей остаться азиатской империей, каковой она является по своей природе. Пусть эта азиатская империя ищет выход к Тихому океану и договаривается со своей нынешней союзницей Японией о незамерзающих портах на тихоокеанском побережье. Только тогда мы будем свободны от "казацкой опасности", угрожающей Европе. Да и "желтая опасность", которую несет японская экспансия, будет сведена до минимума» (2/14/12-14). Япония вступила в Первую мировую войну как член Антанты и захватила германские владения в Китае и на Тихом океане, а потому тоже стала объектом антиантантовской пропаганды[62]. Фирек и сам придерживался приведенной точки зрения, заметив в статье «Россия должна стать азиатской империей», что «уровень цивилизации, которого достигла Россия, ниже европейского и больше соответствует Азии» (2/20/12-13).

Одним из частных приемов пропаганды стало использование журналом слов «русский» и «русифицированный» (Russianized) в качестве синонимов жестокого, реакционного, антидемократичного. Приведу несколько примеров. «Лондонская "Mail" недавно сравнила нападения на беззащитных немцев в Лондоне с российскими погромами. Комментарии излишни» (1/13/4). «Израэль Зангвилл (английский писатель еврейского происхождения. – В. М.), как многие представители его народа, думал, что союз с Англией либерализует Россию. Напротив, он русифицировал Англию. <…> Война искоренила антисемитизм в Германии, и он пустил корни на Британских островах» (2/14/11). По мнению автора заметки «Русификация американского законодательства», генеральный прокурор Томас Грегори «полагает, что он должен иметь неограниченную власть, минимум как у русского великого князя, дабы иметь возможность успешно заткнуть рты» противникам президента и Англии (4/20/313). В то же время слово «немецкий» выступало синонимом прогрессивного, например, в заметке «Распространение немецкой культуры»: «Царь согласился назначить члена Думы в правительство и пообещал конституцию полякам, которые ему больше не принадлежат, а в Англии начались протесты против цензуры. Удивительно, как немцам удалось распространить доктрину просвещенной свободы в самые темные уголки земли» (3/22/387).

Россия фигурировала во всех новостях с Восточного фронта, хотя ему редакция уделяла заметно меньше внимания, чем Западному. Известия о русских победах в Восточной Пруссии сравнивались с «потемкинскими деревнями» (1/4/12-13), которые не раз вспоминались на страницах журнала. С пятого номера "Fatherland" регулярно помещал обзоры ситуации на фронтах за подписью «военный эксперт» (в их составлении принимал участие германский военный атташе Франц фон Папен). Внимание неизменно акцентировалось на успехах Центральных держав, однако общий тон был корректным. Зато в других публикациях часто встречались катастрофические оценки военного положения России. «Солдат достаточно, но не хватает должной подготовки, офицеров и современного оружия», – привел журнал, в числе прочих, комментарий из шведской прессы (2/7/13-14).

В конце января 1915 г. Фирек писал из Берлина по поводу толков о сепаратном мире с Россией: «Такой поворот событий попросту невозможен, и слухи не заслуживают ни малейшего доверия. К началу 1915 г. Россия практически проиграла кампанию, и ее сокрушительное поражение становится неизбежным». «В таких условиях мы не можем думать об ином достижении мира с Россией, кроме как отбросив московитского агрессора обратно в Азию, где ему и место», – заключил он в своей обычной манере (2/2/4). Месяц спустя в статье «Близок ли конец?» Шрадер утверждал: «Россия готова заключить мир. <…> Влиятельное движение за мир возглавляется графом Витте и тайно или открыто поддерживается многими придворными. <…> Предсказывают, что Россия на грани краха и ее финансы и промышленность обратятся в развалины, если она срочно не договорится с Германией» (2/4/3). В таком контексте германская пропаганда объявила смерть Витте 28 февраля/13 марта 1915 г. «политическим убийством». Это нашло отражение и на страницах «Fatherland», назвавшего Витте «великим русским» (2/25/17).

Журнал попытался компенсировать впечатление от «брусиловского прорыва» летом 1916 г. ироническими репликами о том, что «для русского наступления оно необычайно наступательно. Напоминает пейзаж, через который проезжала Екатерина Великая в зените своей славы» (4/20/314), т. е. пресловутые «потемкинские деревни». «Генерал Брусилов в последнее время выиграл не менее восьмисот решающих битв, – продолжал шутить «Fatherland», – однако тевтонская линия фронта все дальше продвигается по территории России. В результате следующего русского наступления, подобного нынешнему, генерал Брусилов окажется в Берлине – в качестве военнопленного» (4/25/393). «Даже "гений" генерала Брусилова не спасет от поражения, на которое обречено новое русское наступление», – утверждалось в очередном обзоре военной ситуации (5/1/9). Игнорировать факт разгрома австро-венгерских войск и потерю Буковины не получалось, поэтому оставалось акцентировать внимание на том, что русские не смогли нанести поражение немцам (4/23/374).

Тема военных неудач, внутриполитических трудностей и предполагаемого поражения России муссировалась на страницах «Fatherland» и в связи с деятельностью в США русских эмиссаров, добивавшихся получения займов или ведших военные закупки. Осенью 1914 г. еженедельник «сигнализировал», что американские промышленники продают России боеприпасы вопреки заявлению президента о нейтралитете (1/8/3), а позже привлек внимание к слухам о ее желании приобрести старые паровозы Панамской железной дороги. Поскольку они являются государственной собственностью США, заявил «Fatherland», продажа будет не только нарушением нейтралитета, но и актом военной контрабанды (2/25/13).

Журнал предостерегал против займов России под будущие поставки зерна, которые будут осуществлены, как только Дарданеллы окажутся в руках «союзников», – поскольку в обозримом будущем это невозможно (2/13/10). К вопросу о русских займах периодически обращался ведущий экономический аналитик издания – разоблачитель «тайн Уолл-стрита» Чарльз Колман. С одной стороны, он, ссылаясь на авторитет Якоба Шиффа и Сэмюэля Унтермейера, предупреждал инвесторов о ненадежности займов, акцентируя внимание на тяжелом положении промышленности и финансов России, что признал министр финансов П. Л. Барк.

«Святая Русь истекает кровью, – заметил Колман, – поэтому "союзники" должны немедленно оказать ей финансовую помощь» (4/21/323-325). «Рубль резко подскочил вверх, хотя финансы России в тяжелом положении, – писал он в сентябре 1916 г. в статье "Царь играет на Уолл-стрите". – Непосредственной причиной подъема курса рубля являются усилия агентов царя-батюшки из числа его возлюбленных подданных в нашей стране. Русские газеты, консулы и организации в Соединенных Штатах внезапно развернули энергичную кампанию по сбору средств для русского правительства, вынужденные к этому тяжелым положением дома». Ссылаясь на данные статистики, Колман утверждал, что продавцы российских ценных бумаг, включая «National City Bank» и «Guaranty Trust Company», «вводят в заблуждение общественное мнение относительно ситуации в России». Американцы привыкли к фальсификации информации в газетах, но не со стороны банков – суммировал он (5/8/115116). С другой стороны, Колман использовал факт поддержки России для критики ее кредиторов, давая своим статьям заглавия «Люди, пившие за здоровье царя» (3/12/201-203) и «Банкиры царя» (5/8/115-116). «Другом царя» он также иронически называл издателя «New York Times» интервенциониста Адольфа Окса (3/15/257).

«Немецкие зверства» в Бельгии и оккупированной части Франции оказались одной из самых эффективных стратагем антантовской пропаганды, внушавшей читателям, особенно в нейтральных странах, что Германия воюет «не так», не по тем законам, как страны «сердечного согласия». В середине 1920-х годов британские пропагандисты сами отказались от наиболее известных «страшилок», вроде бельгийских детей с отрубленными руками, распятого канадца и т. д. Как заметил Артур Понсонби, «на войне фальшивки являются признанным и очень полезным оружием. Все страны сознательно используют их для того, чтобы обманывать собственный народ, привлекать нейтралов на свою сторону и вводить в заблуждение противника»[63]. Центральные державы не смогли вовремя оценить важность и эффективность этого пропагандистского средства и, как и во многих других случаях, отстали от «союзников». Только в конце мая 1915 г., после возмутившего американцев потопления «Лузитании» и публикации доклада комиссии лорда Брайса о «немецких зверствах в Бельгии», посол Берншторф передал в Государственный департамент отчет о «русских зверствах» в Восточной Пруссии (2/18/3-4). Время было выбрано неудачно, и пропагандистский эффект отчета, на который откликнулись только немецкие и хёрстовские газеты, оказался ничтожным.

Год спустя Фирек попытался реанимировать тему в статье «Варварская война», написанной по материалам германской прессы: «Все события Тридцатилетней войны покажутся детской забавой в сравнении с чудовищными зверствами, которые учинили русские в течение одного года не только в Восточной Пруссии, Галиции и Буковине, но и в собственной стране. Сотни деревень были сметены с лица земли, тысячи домов сожжены, миллионы мирных жителей обречены на смерть. <…> Полудикие казаки более жестоки и кровожадны, чем краснокожие Северной Америки и другие дикие племена. И нам говорят, что эти звери вместе с зулусами и арабами сражаются за западную цивилизацию против германских гуннов» (4/12/190-191). Летом 1916 г. Фирек сам побывал в Восточной Пруссии, построив корреспонденцию оттуда как ответ на сетования проантантовской прессы относительно участи Бельгии: «Зачастую убийства и расстрелы жертв русской армии сопровождались различными пытками с целью выведать какую-то информацию или просто из любви к насилию и крови. Убитым на месте пришлось не так тяжко, как тем, кого выселили в самые восточные районы Европейской России или в Сибирь» (5/3/35-37). Те же мотивы звучали в призыве собирать средства для германских и австро-венгерских пленных в России: «Сибирь, ужасная земля зимы и смерти, стала тюрьмой для десятков тысяч солдат Центральных держав, захваченных русскими в плен. <…> В Германии в качестве военнопленных содержатся миллионы русских (курсив везде мой. – В.М.). С ними обращаются хорошо, и многие из них отказываются возвращаться по обмену. Однако в Сибири условия очень суровы, и даже стойкие солдаты тевтонских армий умирают в больших количествах от отсутствия ухода и нормальной еды» (5/1/14).

Журнал мало писал о внутренней политике России (за исключением преследований национальных меньшинств), основываясь преимущественно на материалах германской и австрийской печати. Так, Фирек под заголовком «Коррупция в России» изложил статью из газеты «Die Glocke», выпускавшейся А. Л. Парвусом в Мюнхене, о «деле Сухомлиновой» (4/6/87). Особого внимания удостоился введенный с началом войны «сухой закон». По уверению Бахметева, в США «все преклоняются перед государем императором, так просто и величественно в один миг отрезвившим и объединившим весь свой народ»[64]. Фирек, как минимум дважды обращавшийся к данной теме, писал о «полном провале сухого закона в России» и его частичной отмене из-за неэффективности (4/24/383; 5/13/206-207). Сказанное имело особое значение применительно к США, поскольку редактор «Fatherland» и его отец, как многие германо-американцы, были пропагандистами «умеренности» и принципиальными противниками «сухого закона», используя в полемике с его сторонниками все имевшиеся под рукой аргументы.

Главным направлением критики внутренней политики России и создания ее негативного образа было угнетенное положение национальных меньшинств, прежде всего евреев. В первом же номере «Fatherland», редактор которого был известным филосемитом, перепечатал передовицы нью-йоркских еврейских газет «Die Wahrheit» и «Tageblatt» в поддержку Центральных держав и с осуждением «всегдашнего антисемитизма» России (1/1/13). «Цивилизованный человек не может любить Страну Погромов» (1/2/6), – заметил журналист Луис Шервин. «Симпатия американцев к Англии может быть естественной, но чем оправдать их симпатию к России? – риторически вопрошал журнал. – Ведь не так давно вся американская пресса осудила погромы в Кишиневе и Белостоке» (1/3/13).

Настоящей сенсацией стало пришедшее из Германии в середине августа сообщение о том, что Николай II обратился с манифестом к поданным-евреям, призвав их вступать добровольцами в армию и пообещав за это ряд привилегий. Оно появилось после «Высочайшего манифеста» о войне (22 июля / 3 августа) с призывом позабыть «внутренние распри»[65] и обращения главнокомандующего великого князя Николая Николаевича к полякам (1/14 августа). «Известие о „Манифесте“, которым великий князь-главнокомандующий обещал всем полякам их объединение, произвело громадное впечатление, считаясь сильным ударом, нанесенным Германии и Австрии, – докладывал Бахметев, – но, не будучи подтверждено, дало возможность немцам и, конечно, жидам выразить сомнение о его достоверности, и печать понемногу замолчала о нем, но жиды, со своей стороны, распространив нелепый слух о равноправии, будто бы дарованном им государем императором другим Манифестом, адресованным его „возлюбленным евреям“, теперь опять стараются <…> смутить общественное мнение притеснениями, которым продолжают подвергаться их братья»[66].

Заместитель редактора «Fatherland» Джозеф Бернард Рети, сам еврей, писал в этой связи, не ставя под сомнение подлинность сообщений о манифесте: «Русский царь попытался подкупить евреев. Он издал манифест, напоминающий о великих благах, которые им даровал дом Романовых, и призвал их вступать добровольцами в славянскую армию, пообещав за верную службу расширить черту оседлости и другие права и привилегии. Но у евреев хорошая память. Они помнят, что Россия отказывала евреям в правосудии, лишала их счастья, незаконно отбирала собственность, бросала в тюрьмы, посылала умирать в Сибирь, вынуждала их дочерей идти на улицу и правила этим мирным и трудолюбивым народом с помощью окровавленного кнута. Никогда человеческие существа не испытывали такого беспощадного угнетения, как евреи в России. <…> Одно-единственное слово царя могло прекратить весь этот кровавый ужас. Но царь молчал, а если говорил, то только для того, чтобы подбодрить убийц и воров. Сейчас этот же кровавый царь обратился к миру с просьбой о помощи, чтобы уничтожить самый цивилизованный и свободный народ на земле» (1/3/14).

«Ни один человек, знающий общественные и политические условия в России, не придаст значения обещаниям царя», – цитировал «Fatherland» еврейского деятеля Леона Сандерса (1/5/3). В том же духе высказывалась американская еврейская пресса: «Русский царь, похоже, понял, что его еврейские подданные – тоже люди» (1/6/11); «Указ царя – чистое лицемерие. Он не любит евреев. Он не собирается уважать их права. И евреи это знают» (1/8/11). К этой теме журнал вернулся в апреле 1916 г. (4/10), поместив на обложке карикатуру «Щит царя – "мои возлюбленные евреи"»: Николай II одной рукой опирается на меч, а в другой держит щит, к которому привязан еврей.

С конца 1914 г. российская тематика заметно реже встречается на страницах «Fatherland», а острие критики однозначно переносится на Англию. Поэтому еврейская тема возникает в журнале лишь эпизодически, в основном в качестве фона к другим проблемам или в хронике текущих событий. Например, иронизируя по поводу того, что «наша (американская. – В. М.) богобоязненная, человеколюбивая и абсолютно нейтральная администрация» поручила послу в Константинополе Генри Моргентау сделать официальное заявление турецким властям по поводу геноцида армян, редакция заметила: «Но мы не слышали ни единого протеста против преследования царем евреев» (3/11/191). В мае 1916 г. журнал сообщил об опубликованном в Швеции заявлении группы выходцев из России во главе с М. Лемпицким и М. Г. Церетели (преподаватель Гейдельбергского университета и один из лидеров Комитета независимости Грузии), обратившихся к президенту Вильсону с петицией о защите их соплеменников, прежде всего евреев: «Россия поработила народы, которые доверились ей, и сделала их бесправными. Она злоупотребляет своей властью для издевательств над собственными подданными и уничтожает богатства, накопленные многими поколениями» (4/16/246).

Польская, украинская и финская темы редко возникали на страницах «Fatherland». «Поляки явно не настроены доверять обещаниям царя, данным под воздействием военных потерь, – воспроизвел журнал корреспонденцию "New York Herald" в связи с манифестом великого князя к полякам. – Польские общества и издатели польских газет в Соединенных Штатах больше доверяют немцам, чем "батюшке"» (1/10/2). Хроника сообщала, что австрийские поляки приняли сторону Габсбургов против Романовых (1/7/13), а финны в России не поддерживают царя (1/16/7). Осуждая блокаду Германии «союзниками», журнал отметил, что она мешает снабжать продовольствием Польшу, население которой «доведено до истощенного состояния разрушениями, учиненными варварскими ордами из России» (5/2/23).

Судьбе украинцев, именовавшихся в еженедельнике «Ruthenians», посвящена статья австро-венгерского генерального консула в Нью-Йорке Александра фон Нубера «Угроза большого медведя. Россия и украинцы». Начав с того, что «западный мир едва ли подозревает о существовании этого народа, хотя он занимает второе место по численности среди славянских», автор писал о неприятии украинцами политики русификации и «полного подавления национального существования», сделав вывод: «Национально просвещенные украинцы не подчинятся насильственному российскому правлению и всегда будут пытаться освободиться. <…> Отношение украинцев к войне с первой минуты было четко определенным и единодушно поддержанным: "Мы будем сражаться за свободу и за Австрию"» (1/11/7-8). За подписью «Украинец» статья была перепечатана в сборнике «Австро-Венгрия и война»[67], выпущенном под маркой генерального консульства при участии «Fatherland Corporation».

Вне связи с текущей ситуацией на фронтах Россия привлекла внимание «Fatherland» в декабре 1916 г., когда вновь появились слухи о возможных мирных переговорах в Европе, а Вильсон обратился к воюющим сторонам с предложением обнародовать свои условия перемирия. В предпоследнем номере за этот год журнал поместил статью «Они все хотят мира», которая принадлежала перу жившего в Великобритании публициста Джорджа Раффаловича, пропагандиста украинской независимости. Утверждая, что «народ России нуждается в мире больше, чем какой-либо другой, потому что он менее организован», Раффалович следующим образом обрисовал ситуацию: «Россия на грани внутреннего краха. Народ голоден. Финансы расстроены. Вероятно, Россия способна выдержать кампанию 1917 г., но ее правительство не может этим рисковать. <…> Русские, хоть и мало знакомые со свободой слова, становятся все более недовольными, поскольку миллионам грозит голод. <…> Лидеры пан-русских партий обращают взоры к Азии, где завоевания представляются более легкими, а перспективы добычи более радужными». Среди портретов сторонников мира, включая Бернарда Шоу, Ромэна Роллана и Герберта Уэллса, журнал поместил фотографию хорошо известного в Америке Максима Горького (05/20/309316).

Последней крупной публикацией «Fatherland» на русскую тему перед Февральской революцией стала большая статья Раффаловича «Распутин – колдун России» в январе-феврале 1917 г. (5/26/421-422; 6/1/3-7). Ей предшествовал редакционный материал об обстоятельствах несостоявшегося появления в нью-йоркском журнале «Metropolitan» цикла статей бывшего иеромонаха Илиодора (С. В. Труфанова) «Распутин, святой черт России». Согласно этому материалу, «Metropolitan» в октябре 1916 г. анонсировал со следующего номера статьи Илиодора, который, по слухам, получил аванс в 4000 долларов. На обложке ноябрьского номера написано «Величайшая журнальная история года», хотя самой истории в нем нет, но есть черное пятно, под которым на просвет читается заголовок статьи Илиодора (фото в тексте).

«Fatherland» охарактеризовал рассказ иеромонаха-расстриги как «невероятно отвратительную историю, показывающую развращенность, вырождение, пьянство и славянскую суеверность, которые господствуют в правящей верхушке», заинтриговав читателя утверждением, что «значительная часть повествования слишком непристойна для публикации». Журнал объяснил случившееся политическими причинами: «Рассказ раскрывает внутреннюю порочность страны, которой дом Морганов дает взаймы миллионы, чтобы русские могли продолжать жестокую войну против великих германских народов Европы. Октябрьский анонс переполошил Уолл-стрит. Банкиры испугались за судьбу рынка русских ценных бумаг и даже следующего британского займа, если американцы узнают кошмарные подробности жизни русского двора – союзника Англии. Можно уверенно сказать, что после знакомства с историей, написанной монахом Илиодором, ни один уважающий себя американец не вложит и доллар в русские или британские ценные бумаги». В дело якобы вмешался русский посол, но редакция, «воздерживаясь от повторения слухов», призвала «обратить внимание на результат – черное пятно русского цензора на обложке. Величайшая журнальная история года оказалась под запретом!» (5/12/181-182). Подробно и с явной тенденцией к разоблачению пересказав биографию Распутина, Раффалович охарактеризовал его как «подлинного великоросса, подлинного московита, причем типичного». Признавая, что «Распутин имел большое влияние на царскую семью, особенно на царицу», автор предостерег от того, чтобы считать старца «хозяином России», и скептически оценил толки о его ориентации на Германию: «Если бы он был настроен пронемецки в 1914 г., войны, возможно, не было бы».

Решения президента Вильсона о разрыве дипломатических отношений с Германией в начале февраля 1917 г., а затем об объявлении войны Германии сыграли огромную роль в судьбе журнала, которому в феврале пришлось сменить название на «New World: The American Weekly», затем на «Viereck's New World» и «Viereck's: The American Weekly». В его истории начался новый период – период выживания, когда редактору стало не до событий в России.

Новый период начался и в истории России, и в российско-американских отношениях. Только свержение самодержавия сделало Россию приемлемым союзником для Америки. Выступая с программной речью на внеочередной сессии Конгресса 2 апреля 1917 г., Вильсон заявил: «Автократия, которая венчала ее политическую структуру, несмотря на длительность срока и весь ужас реального могущества, в действительности не определяла сущность России, ее характер или устремления, поэтому теперь, когда автократический режим ликвидирован, великий, благородный русский народ присоединится в своем природном величии и мощи к силам, которые сражаются за всеобщую свободу, справедливость и мир. Теперь Россия является подходящим партнером для лиги чести»[68]. Как будто он хотел сказать: только теперь…

Тень русского медведя

Ханс Хайнц Эверс

Перевод В. Э. Молодякова

[От редакции: ] Д-р Ханс Хайнц Эверс, родившийся в Дюссельдорфе на Рейне, – один из самых знаменитых немецких писателей современности. Его произведения переведены на многие языки и выпущены большими тиражами. Он возглавляет новую школу фантастического романтизма, поэтому его называют современным Эдгаром По. Его последний роман «Мандрагора» столь же известен в Париже, как и в Берлине. Сотни тысяч экземпляров его книг продаются в России, где, что необычно, в разных городах существуют многочисленные общества людей, называющих себе «эверсистами». Его пьесы идут в театрах по всей Европе.

Д-р Эверс – один из самых осведомленных путешественников по миру. За двадцать лет он объехал весь земной шар и написал книги об Индии, Южной Америке и др. Сейчас он находится в Нью-Йорке после восьмимесячного путешествия по Чили, Боливии, Перу и Панаме.

Его ближайшим другом является парижский поэт Марк Анри, в соавторстве с которым он создал драматическую поэму «Мертвые глаза». Ойген д'Альбер написал к ней музыку. Премьера оперы прошла одновременно в Вене, Дрездене и Париже. В нынешних обстоятельствах вполне возможно, что ее первое представление [в США] состоится в [театре] «Метрополитен».

Брат д-ра Эверса – офицер германского флота. Сам он служил в германской армии, участвовал в революциях в Венесуэле и Гаити и повидал много боевых действий в Восточной Азии, Южной Африке, Марокко и на Балканах[69].

Война приближается. В Европе все знали это многие годы. Рано или поздно придется решать, кто будет хозяином в Европе, Запад или Восток. Запад – это Германия, Франция, Англия и Италия. Восток – это Россия.

Единственным врагом Германии является Россия. Россия – вечный враг Англии и Австрии. Если Гогенцоллерны и Габсбурги потерпят поражение, Россия станет непобедимым противником и завоевателем для Англии, Италии и Франции. Поражение Германии в этой войне приведет лишь к началу московитского владычества в мировом масштабе. Владычества, которое рано или поздно, но неизбежно захватит также Восточную Азию и Америку.

Янки и японцам стоит иметь это в виду! Самая явная слабость наших дипломатов в том, что они заняты одной только текущей политикой. Им не хватает дальнозоркости и прозорливости, которыми отличался Бисмарк и которыми давно руководствуется, пусть исключительно инстинктивно, русская дипломатия. Поражение, понесенное Россией в войне с Японией, оказалось для нее не более, чем булавочным уколом, как и последняя Крымская война. Едва почувствовав его, она двинулась всей массой в сторону Берлина и Стокгольма, как и в сторону Константинополя, Индии, берегов Китайских морей.

Это не исключительно германская точка зрения, но позитивное знание каждого прозорливого европейца. Бернард Шоу выразил эту мысль так же четко, как и я.

Германский император настолько убежден в том же, что отбросил все прочие соображения с единственной целью – предотвратить подобное [развитие событий]. Он сражается за Германию – но в то же время он сражается за весь цивилизованный мир.

Отсюда нарушение независимости Бельгии и Люксембурга. Отсюда отчаянные обращения к Италии, Швеции, Бельгии, Голландии: «Вы с нами или против нас?» Это означает не больше и не меньше, чем: «Вы за себя или против себя самих?»

Как венгр столетиями был защитником Запада от ислама, так Германия сегодня является защитником Запада – то есть мировой культуры – от наследников турок, от русских.

Только представьте себе политическое положение в мире в случае поражения Германии.

Англия захватит германские колонии в Африке и станет абсолютной хозяйкой этого континента. Очевидно, что она или отберет Конго у Бельгии, или «купит» его за смехотворную цену. Очевидно и то, что испанские и португальские колонии в конечном счете станут британской территорией. Так Англия превратится в единоличную владычицу Африки и Атлантики, потому что владения Франции на севере [Африки] делают ее не более, чем средиземноморской провинцией. Япония в благодарность за «дружеские услуги» захватит германскую Новую Гвинею и прочие владения Германии в Южных морях. Это шаг к превращению Японии в хозяйку Тихого океана.

Франция получит Люксембург, Эльзас-Лотарингию и, может быть, часть прусской территории на левом берегу Рейна. Но львиная доля достанется России. Восточная и Западная Пруссия, Позен и Верхняя Силезия – от Германии! Галиция, Буковина, Венгрия, Славония, Хорватия, Босния, Герцоговина, Далмация, а также, возможно, Богемия и Моравия – от Австрии! Длань царя будет простираться до берегов Адриатического моря.

Остатки Германии и Австрии будут раздроблены на мелкие княжества. Мы снова увидим независимые Баварию, Пруссию, Гессен и Саксонию – но никакой Германской империи. Мелкие незначительные государства, они окажутся под пятой России точно так же, как балканские страны – Румыния, Сербия, Греция и прочие – или как скандинавские страны – Дания, Швеция, Норвегия. На Дальнем Востоке Россия захватит Циндао, что станет новым этапом в давно задуманном завоевании Китая. Это лишь первый шаг!

Нетрудно представить себе и не слишком отдаленные последствия. Все эти маленькие германские, скандинавские и балканские государства ожидает судьба порабощенной Финляндии. Задумайтесь на минуту. Юридически Финляндия – независимое конституционное государство, имеющее с Россией только одно общее – монарха. На деле Финляндия настолько угнетена Россией, что сегодня является лишь одной из ее провинций. Пусть евреи из нью-йоркского Ист-Сайда, чьи отцы и братья убиты во время погромов, объяснят американцам, как осуществляется русификация. Именно это случится с небольшими европейскими странами: сначала они станут российскими сатрапиями, потом российскими провинциями. Медленно – одна за другой! У русских есть время.

А затем? Затем? Затем Англия, возможно, препояшет чресла для новой мировой войны – соберет всех союзников, кого сможет, против всемогущих славян. Но неужели она даже на минуту поверит, что в такой борьбе у нее есть хоть малейший шанс? Европа станет Россией, Азия и Африка тоже. Российская империя на весь мир неизбежна. Сбудется пророчество Наполеона.

Первыми заплатят Германия и Австрия. Затем придет черед Франции, Англии и Италии. Только Россия извлечет окончательную, абсолютную выгоду из поражения Германии в этом конфликте рас, и никто кроме России!

А каким, с другой стороны, будет политическое положение в мире после германской победы? Трудно предположить, что немцы отберут какие-то французские земли. Если это случится, то речь пойдет лишь об участках, могущих иметь стратегическое значение. Еще более сомнительно, что Германия захватит что-то из французских колоний. Англия тоже не потеряет ни одного квадратного фута своих владений в Европе или в колониях. Возможно, Австрия оккупирует один-два куска земли на Балканах – не потому что они ее привлекают, но лишь с целью обеспечить себе возможность поддерживать мир на Балканах, в этом вечном котле войны. Россия, со своей стороны, в крайнем случае отдаст Германии несколько стратегически важных участков. Потому что ни Германия, ни Австрия не имеют ни малейшего желания получить населенные славянами земли в дополнение к тем, которые у них уже есть. Следовательно, единственным важным результатом германской победы будет освобождение Финляндии! Финляндия станет свободной. Возможно, вместе с другими северными странами она образует федерацию – Соединенные Штаты Скандинавии. И кто в целом мире – за пределами России – не порадуется такому результату?

Германия не ведет войну за освобождение Финляндии – решительно нет. Она сражается за свою жизнь. Но как победа Германии принесет Финляндии свободу, так же она будет обозначать и свободу для всего мира – свободу, которой угрожает только одна страна, – Россия.

The Fatherland. Vol. I.2 (August 17, 1914). P. 4–5.

Отто Кан и Лев Троцкий

Фрэнк Гаррис

Перевод М. А. Ковалева

Два великих лидера

Из всех знакомых мне людей нет двух других столь похожих друг на друга, как эти двое, и поскольку оба – люди действия, судить о них следует скорее по делам, нежели по речам. Они даже в какой-то мере схожи внешне: оба коренасты, сильны, склонны к тучности, с красивой формы круглой головой на квадратных плечах. Оба обладают правильными, располагающими к себе чертами лица, у обоих характерно выделяются глаза: у Троцкого они большие, светлые, искрящиеся энтузиазмом; у Кана более спокойные, прохладные и задумчивые. Движения того и другого внезапны и быстры; оба разговорчивы, и оба – превосходные ораторы… И все-таки, насколько по-разному Жизнь распорядилась этими людьми! Один – финансист, банкир с миллионным состоянием; другой – революционный герой, создатель армий, изменяющий мировую историю и судьбы человечества.

И все же, если бы мне удалось собрать их вместе и предложить поговорить друг с другом, скажем, о железных дорогах и управлении таковыми, готов держать пари на круглую сумму: разница мнений быстро пошла бы на убыль, и уже вскоре они бы преисполнились уважения к мнению друг друга. Ведь определяющим качеством каждого из них является беспристрастная справедливость. Это верно, что, на первый взгляд, они показались бы друг другу полными противоположностями: Кан – сторонник частной собственности и управления, Троцкий же – за общественное владение и общественное управление, и все-таки Кан достаточно мудр для того, чтобы признать необходимость правительственного регулирования и даже участия в разделе прибыли, тогда как Троцкий к настоящему моменту уже, вероятно, убедился на собственном опыте в том, что без энергии индивидуальной личности не обойтись в любой сфере человеческой жизни и в производстве.

Энергия Троцкого и его практическая мудрость проявились на столь огромной сцене, что сейчас нужно просто принять их как данность, и, прежде чем закончить это сравнение, я представлю по меньшей мере одно убедительное доказательство его изумительного патриотизма и героической решимости.

О даровании Кана можно судить по тому, что он пишет, ведь состояние, сделанное в стране, которая за четверть века десятикратно увеличила национальное богатство, само по себе ничего не доказывает, пусть и дает основания предполагать наличие практической мудрости. Но, по мере знакомства с тем, что он пишет, становится ясно, что в лице Кана мы имеем дело с человеком, который решает все вопросы, мысля в широкой и свободной манере.

Когда Кан выступает с осуждением избыточности нашего обложения подоходным налогом наиболее высоких доходов, он в то же самое время признает, что «аргументы в пользу прогрессивного налога на наследование неоспоримы и убедительны с социальной точки зрения».

Но лучше всего Кан раскрывает себя в главе под названием «Задача впереди». Он начинает с того, что прямо указывает на самое слабое место нашей внутренней политики:

«Хотел бы я, – заявляет он, – чтобы мы создали Федеральное управление изящных искусств, какие есть во многих европейских странах, и поставили управлять им человека понимающего, с собственным видением, энтузиазмом, сочувствием и выдающейся трудоспособностью».

Жизнь в Соединенных Штатах до безобразия проста и не оставляет никакого места для понимания искусства, литературы и науки – правительство принимает во внимание лишь деловые и материальные потребности; соответственно, каждый, кто хочет или пытается жить духовной жизнью, обречен здесь на своего рода мученичество. Богатейшая страна мира оказывается самой нищей, когда речь заходит о покровительстве искусству, литературе и наукам.

Но назначь [Вудро] Вильсон или [Уоррен] Гардинг мистера Кана министром изящных искусств – какую революцию в жизни и мыслях мы увидели бы собственными глазами за какую-нибудь десятую долю доходов, направляемых ныне на содержание совершенно бесполезной армии или флота! Он учредил бы оперные театры и консерватории в каждом крупном городе по всей стране, а также оперы и национальные театры со школами сценического искусства. Школы дизайна и моделирования получили бы поддержку в столице каждого штата, и, кто знает, быть может, в штатах там и тут были бы учреждены научные журналы, посвящающие свои страницы поиску истины и прогрессу науки и искусств. Разум Америки и широкая душа ее замечательного народа стали бы предметом забот и внимания там, где ныне заботятся лишь о ее пищеварительном тракте. Кто-то воскликнет, что это утопия, но утопия всегда и везде стоит за реальностью в ожидании того, кто ее воплотит, и один дерзкий и мудрый ум, подобный тому, каким обладает Отто Кан, мог бы преобразовать Америку за одно-единственное поколение. Только представьте себе Отто Кана на месте Уильяма Дженнингса Брайана или Билли Сандэя!

Столь же прозорливым и мудрым Кан проявляет себя в высказываниях о человеке труда и его вознаграждении. Кан начинает рассуждать о нем как об участнике «коллективной работы с капиталом»; он упирает на то, что «условия его жизни должны быть достойны и выглядеть привлекательно как для него, так и для его семьи». «Ничто, – добавляет Кан, – не может быть важнее этого». Далее он провозглашает, что «обеспечить подобающее жилье для рабочих – это одна из элементарных обязанностей крупного нанимателя»; при этом, если небольшому нанимателю не под силу нести эти расходы, эта обязанность становится «долгом государства или общины. Рабочий, – настаивает Кан, – должен быть избавлен от страха перед болезнями, безработицей и старостью», а кроме того, он должен «зарабатывать достаточно, чтобы содержать самого себя, свою жену и детей, имея при этом в жизни собственную долю отдыха и комфорта; а для того, чтобы он оставил что-то после себя, его следует практически поощрять и вознаграждать за усердие и бережливость».

Чтение этого описания капиталистической утопии, вероятно, вызвало бы усмешку у Троцкого, и он, наверно, поинтересовался бы, где и когда капиталистическое общество хотя бы попыталось создать такой рай для рабочего человека?

Отто Кан рассматривает этот вопрос и, констатируя, что «в прошлом труд не обеспечивал надлежащего обращения», признает, что «общество даже не приблизилось к тому, чтобы в полной мере исполнять свой долг по отношению к труду». Вместе с тем он отмечает, что «процесс устранения изъянов еще не завершен, и работа ведется быстрыми темпами».

«Где же?» – изумленно спросит кто-то из читателей. Я и сам расхожусь с Каном единственно в этом «где, когда и как?».

Никогда, насколько мне только известно, никакая власть не бралась за столь благодетельную работу, за исключением той, которую Кан пренебрежительно именует «патерналистским правительством Германии». И все-таки именно в Германии реформы, инициированные [Отто фон] Бисмарком, были проведены, несмотря на оппозицию и вопреки интересам всех капиталистов страны. Где и когда сам капитал делал что-то в интересах труда?

Способность таких людей, как Кан, обольщаться верой в то, что капиталистическое общество когда-нибудь станет действовать в интересах людей труда, является одним из потрясающих примеров самообмана. Америка – самая богатая в мире страна, и тем не менее совсем недавно капиталисты ввергли нас в войну, обещая дать всё нашим «доблестным парням», которые отправились сражаться за их мошну. И что же они дали этим солдатам, мистер Кан? Где земля, которую они столь щедро обещали? Гардинг и [Эндрю] Меллон оттянули выплату даже того небольшого вознаграждения, которое они посулили солдатам. И если капиталисты ведут себя столь скаредно и низко, когда речь идет о жизни и смерти, то стоит ли чего-то ожидать от них в обычные времена? Забастовки, мистер Кан, находятся под запретом; положение рабочего в Соединенных Штатах сводится к наемному рабству, а властителей дум человека труда бросают за решетку и депортируют, вопреки закону и не считаясь с Конституцией, ничтожества, раболепствующие перед капиталом.

Доведись Кану когда-нибудь пожить так, как жил Троцкий, – изгнанником, в нищете, за решеткой – он бы точно так же, как Троцкий, убедился в том, что единственная надежда на достойную жизнь для человека труда зависит от самого человека труда. Кан высмеивает социализм как патернализм и рассказывает о «гладкой дороге американизма». Троцкий знает, что гладкие дороги ведут в никуда, и даже его нескладное Коммунистическое государство тем не менее в какой-то мере способно воплотить более благоприятные экономические условия, которые Кан тоже находит желательными.

Но почему хоть одно из правительств не облечет властью Кана или кого-нибудь ему подобного? Почему наша капиталистическая деспотия не мобилизует такого человека и не использует его энергию, таланты и опыт? Во всей администрации Гардинга нет ни единого человека, равного ему по способностям и разумению; более того, вряд ли хоть кто-нибудь из них сгодится для него на роль ответственного помощника или хотя бы мелкого подчиненного. Будь такой человек министром торговли, нам не пришлось бы страдать от инфляции и заоблачных цен столь долго, и к настоящему времени мы уже смогли бы чем-то помочь страдающей Европе. Но надежды на это ничтожно малы. Никто не способен разглядеть способности выше своих собственных, и для властителя оказывается невозможным избрать подчиненных мудрее, нежели он сам.

В отчаянии я вновь обращаюсь к Троцкому; мне хочется, чтобы мой читатель узнал великую историю его испытаний и триумфа. Когда Деникин находился на вершине успеха и почти вплотную подошел к вратам Москвы, Троцкий работал по двадцать часов в сутки, чтобы сформировать и двинуть ему навстречу Красную армию.

В конце концов, сверхчеловеческими усилиями, силы красных сошлись с офицерами-французами и казаками Деникина и остановили их. Вскоре Троцкий получил от Деникина телеграмму:

«Освободите генералов таких-то и таких-то (полдюжины имен); полковников таких-то и таких-то (еще дюжина имен), а также таких-то и таких-то майоров и инженеров. Иначе я расстреляю вашего отца и вашу мать, захваченных вчера моими солдатами».

Даже не советуясь с Лениным, Троцкий ответил одним словом: «Стреляйте!»

К вечному позору Деникина, как утверждают, он выполнил свою подлую угрозу[70]. А ответ Троцкого стал одним из великих эпизодов войны Советов за освобождение человечества от деспотии доллара.

Последняя беседа с Троцким

Троцкий был настолько любезен, что пришел повидаться со мной перед тем, как отправиться из Нью-Йорка обратно в Россию. Я внимательно отслеживал и высоко ценил его деятельность в качестве вождя революции 1905–1906 годов в Петрограде. Ему довелось бежать из Сибири, и я знал, что он понимает ситуацию в России и русский характер в тысячу раз лучше, чем я. Он – способная волевая личность, и я считал его бескорыстным идеалистом, ибо в те времена ни один человек, кому не чужда алчность, в социалисты не шел. Этот ярлык уже сам по себе ставил человека в невыгодное положение, делал его экономически и социально ущербным в любой стране мира.

Троцкий сразу же сказал мне о своей вере в то, что в России уже созрели условия для социальной революции. Я поинтересовался, с чего бы он начал. «Самая настоятельная необходимость в России, – заявил он, – это вернуть землю крестьянам». До своего освобождения крепостные считали, что владеют землей, что она принадлежит им точно так же, как они принадлежат ей. По его словам, в России не будет благополучия до тех пор, пока земля не станет снова принадлежать народу. Поколениями эти люди привыкали к тому, что мирские общины, или деревенские комитеты, распределяли земельные наделы волей старейшин, причем распределение это, как правило, было справедливым и мудрым. Рабочие артели продемонстрировали такое же стремление к равенству.

Мне, конечно, было об этом известно, так что оставалось только искренне ему поаплодировать.

«Всегда считал, что Франция, – заметил я, – самая счастливая страна в Европе, потому что там революция поделила землю между людьми; пусть это и не самое лучшее решение проблемы, но гигантский шаг к справедливости, принесший в целом замечательные результаты.

Я очень надеюсь, что вы будете удовлетворены национализацией земли, по крайней мере, на данный момент».

«Пришло время, – заявил он, – национализировать также и все средства производства. Час социальной революции пробил».

«Вы меня пугаете, – отозвался я. – Отобрав землю, вы наживете себе множество грозных противников. Почему бы, если вы можете это себе позволить, не подождать, прежде чем браться за дальнейшие эксперименты? Пусть благоприятные результаты первого станут очевидны, прежде чем двигаться дальше».

«Россия уже готова к следующим шагам, – провозгласил он, – и я-то уж точно не буду колебаться».

«Если вы захватите средства производства, – продолжал я, – вам придется очень много платить руководителям промышленности, и это вызовет определенное недовольство среди рядовых сторонников коммунистов».

«Ошибаетесь, – ответил Троцкий, – рядовые рабочие в России вполне способны управлять трудом; они образованы в том, что касается социальной сознательности. Мы сможем вести производство не хуже прежнего, не платя больше обычных зарплат».

Я понял, что развивать эту тему бесполезно. Человек, делающий такие заявления, наверняка будет вынужден обнаружить свою ошибку.

«Русский человек, – предостерег я, – отменно умен, но он вряд ли станет работать старательнее ближнего, пока не будет получать за работу больше, чем получает этот ближний».

«Вы ошибаетесь, – вновь заметил Троцкий, – мы все будем работать для России и для будущего».

Его идеализм был мне глубоко симпатичен, но ничуть меня не убедил. Я попытался зайти с другой стороны. «Предположим, – сказал я, – что после захвата власти и национализации земли вы также национализируете железные дороги и сформируете муниципальные и коммунальные рынки для продажи продуктов питания и одежды на коммунистических принципах, а производство богатства пока оставите в руках стремящегося к прибыли капиталиста, по любой удобной ставке».

«Зачем же тянуть, а не сделать все сразу?» – поинтересовался Троцкий.

«Затем, что для управления железными дорогами, – ответил я, – или для того, чтобы распределять плоды труда, не требуется ничего, кроме честности; это не требует исключительных способностей; кооперативные магазины в Англии преуспевают в соревновании с магазинами капиталистов благодаря тому, что они честнее, но нигде кооперация не превзошла в конкурентной борьбе капиталистическое производство».

«Ну что ж, – заметил он с улыбкой, – полагаю, мы вас удивим и докажем, что в России способны производить богатство на строго коммунистической основе».

«Если вы это сделаете, – откликнулся я, – я приеду в Россию, как только закончится война, чтобы попытаться понять самых бескорыстных людей из всех, упоминания о ком сохранились в истории».

«Вы не верите?» – засмеялся Троцкий. Я покачал головой.

Мне забавно вспоминать, как разошлись наши взгляды еще на один предмет.

«А что вы намерены делать с банками? – поинтересовался я. – Будете ли вы их национализировать, или откроете Государственный банк и оставите частные банки конкурировать с вашим государственным учреждением?»

«Мы их все возьмем под контроль, – воскликнул Троцкий, – безусловно, нам потребуется капитал».

«Но так вы никакого капитала не получите, – возразил я, – а вот если вы оставите банки в покое, то впоследствии они смогут помочь вам привлечь капитал; если же вы их закроете или возьмете под свое управление, как намереваетесь, то вы превратите в своего врага всю капиталистическую Европу. Так почему бы не ограничиться на данный момент землей и железными дорогами?»

«Мы хотим завершить Социальную революцию – антитезу капиталистическому государству во всех проявлениях».

«Но, в конце концов, – перебил я, – капиталистическое государство работает, а именно отвечает большинству жизненно важных потребностей его жителей. А кто может утверждать, что ваше коммунистическое государство вообще будет функционировать? Пока что оно существует только на словах!»

«Большинство из нас готовы жить, а если понадобится, то и умереть за него!» – воскликнул он с пламенем во взоре.

«Хотелось бы мне вас убедить, – отвечал я, – насколько непрактичным, невозможным, даже немыслимым оно представляется мне. В жизни нам нужны два принципа, ибо даже на небесах порядок зиждется на равновесии сил центробежных и центростремительных. Вы же хотите, чтобы мы все вместе устремились к единству, но ведь зачастую отдельная личность куда важней государства».

Разговор стал блуждать из стороны в сторону. Мы горячились, спорили, но это расхождение взглядов оставалось самым острым разногласием. Он верил, что сможет раскрыть исключительные способности людей и побудить их к исключительным усилиям, не заплатив за это ничего поверх стоимости обычного труда. Я в это не верил. И мне кажется, то, что Ленину приходится платить высокие зарплаты способным людям, свидетельствует о моей правоте. Даже сейчас меня пугает неохотная уступчивость Ленина в данном вопросе. А еще я слыхал, что производство в России ведется лучше и лучше с тех пор, как в 1919 г. Ленин допустил определенную степень индивидуализма. Хуже всего то, что марксистский догматизм помешал ему составить себе представление о совершенном государстве. Но я надеюсь на лучшее, ведь на самом деле будет прискорбно, если великий эксперимент в России целиком и полностью провалится.

Через два часа, когда Троцкий поднялся и собрался уходить, я поинтересовался, как он будет добираться до России.

«Через Галифакс», – ответил он.

«Боже правый! – воскликнул я, – вы ведь не вверите себя одному из английских портов?»

«Почему бы и нет? – ответил вопросом Троцкий. – Вы забываете, что англичане – наши союзники». (Разговор шел в начале 1917 года.)

«Если вы думаете, – воскликнул я, – что английское правительство считает себя союзником любого социалиста-революционера и бунтаря, такого как вы, то ошибаетесь. И [Генри] Лансдаун, и [Джордж] Кёрзон, и [Герберт] Асквит, а я склонен полагать, что и Ллойд Джордж, считают вас опаснее кайзера, или [Теобальда фон] Бетман-Гольвега, или [Пауля фон] Гинденбурга».

«Любопытно, – отозвался он, разглядывая меня большими яркими глазами, – впервые я увидел в вас антибританскую предвзятость; и с чего бы? Как бы они ни недолюбливали меня лично, поделать они ничего не могут: они наши союзники, союзники всех русских».

Я рассмеялся. «Уверяю вас, им не в новинку обходить закон ради выгод своей власти; говоря словами Шекспира, вам где угодно безопасней, чем в руках англичан».

Но Троцкий лишь вновь засмеялся над тем, что казалось ему явной нелепостью.

Несколько дней спустя я узнал, что он прибыл в Галифакс. Еще примерно через неделю один из наших общих приятелей позвонил мне и поинтересовался, нет ли каких-нибудь вестей о Льве Троцком. Я сказал, что ничего о нем не слышал, а он поведал, что о Троцком ничего неизвестно с тех пор, как тот прибыл в Галифакс.

«Ох, опять я напророчил! – вырвалось у меня. – Немедленно пишите в Вашингтон: там вы о нем что-нибудь разузнаете. Остается надеяться, что он не в тюрьме».

Когда приятель так и поступил, выяснилось, что Троцкого сняли с корабля и поместили за решетку по распоряжению правительства Великобритании, а освободили лишь после того, как американское правительство заявило настоятельный протест. После этого Троцкий направился прямиком в Петербург, дальнейшие потрясающие результаты нам всем известны.

Эволюционный социализм

Теперь пусть любой прочтет книгу Николая Ленина «Советы за работой» и найдет там признания в том, что приходится изрядно платить капитанам промышленности, дабы убедить их работать с ним. Уж Ленин, по крайней мере, хотя бы частично усвоил этот урок. Он пишет:

«Высокая производительность труда зависит в первую очередь от повышения образовательного и культурного уровня масс населения; <…> во-вторых, улучшение экономики зависит от повышения дисциплины трудящихся, от роста их навыков, эффективности и интенсивности труда, а также от улучшения его организации», – и, наконец, он признает, что «выработка новых основ трудовой дисциплины – это очень длительный процесс».

Книга «Советы за работой» объявлена не подлежащей пересылке по почте в Соединенных Штатах. Но, будь у наших капиталистов хоть немного здравого смысла, они бы поняли, что книга содержит ценнейшую критику большевиков, какая только существует. Самую ценную критику коммунизма, написанную когда-либо, дал на ее страницах Николай Ленин, ибо он признает, что даже крестьянин не станет ничего производить до тех пор, пока не будет уверен в том, что продукт его труда будет принадлежать ему.

Frank Harris. Contemporary Portraits. N. Y., 1923. P. 190–201.

Русские делегаты в Генуе

Фрэнк Гаррис

Перевод М. А. Ковалева

Очерки о руководителях Советской России я написал весной 1922 г. в Генуе, где неоднократно встречался с большинством героев и не раз выслушивал их мнения, можно сказать, непосредственно в процессе формирования, что позволяло по достоинству оценить их искренность. Эти зарисовки не стоит воспринимать как точные портреты, ведь умение добиться сходства в самой сути требует очень близкого знакомства. Это не более чем наброски на скорую руку, или, скажем так, «моментальные фотографии», причем сделанные в необычном и очень любопытном свете.

Тем не менее зарисовки имеют некоторую, пусть и не слишком большую, ценность, поскольку представляют воззрения вождей России на революцию и реальное состояние дел в этой стране, причем их взгляды дополняет критическая оценка Эммы Гольдман, одной из лучших современных обозревательниц. Я привожу на соседних страницах обескураживающие слова госпожи Гольдман, по форме и по сути радикально осуждающей и Ленина, и Троцкого, и созданный ими режим, отчасти из-за поддержки ее со стороны такого острого ума, как Филип Сноуден, отчасти из-за зловещих умалчиваний Максима Горького; но, главным образом, в надежде на то, что это поможет разоблачить самочинные убийства и заточение людей, творимые Чека, а может быть, убедит Ленина, Троцкого и Чичерина в том, что сила ни при каких условиях не может служить панацеей и что тиран еще меньше заслуживает оправдания, если он захватил власть сам, а не получил ее по наследству.

Все герои очерков образованы и современны; им известно, что затыкать оппоненту рот – значит признаваться в страхе перед ним и что никто из тех, кто не разуверился в собственных взглядах, не станет прибегать к репрессиям. Похоже, что в своей фанатичной решимости добиться равенства они презирают личную свободу и используют закон как дубинку. С весны 1919 г. они в какой-то мере изменили свои методы; так почему бы им наконец не вспомнить о том, что смертная казнь в России не является исконным обычаем, и не покончить с Чека? Почему бы не дать тем, кто признает высоту их устремлений, поддержать их с чистым сердцем? К чему расстраивать доброжелателей и отвращать друзей?

Если сам Ленин не побоялся признать свои ошибки и ввести какую-то меру свободы, так почему бы ему теперь не упразднить Чека и не установить правосудие, даже если он не настолько велик, чтобы верить в прощение больше, чем в наказание? Даже [Фрэнсис] Бэкон понимал, что сострадание есть истинное мерило благородства власти. Мне не хочется верить в то, что Ленин на него не способен.

Чичерин, профессиональный дипломат

Русских дипломатов в Генуе охраняли с максимальной тщательностью. Опасаясь своих же фашистов, итальянцы отвели русским отель «Империал» в Санта-Маргарите – в добрых двадцати милях от городского шума и сутолоки.

Гостиница обращена к заливу и очень удобна. Ее охраняли не хуже тюрьмы: проверке документов я подвергся уже при входе на ее территорию. Пройти позволили после того, как я предъявил письмо от Чичерина.

На входе в гостиницу меня встретил еще один служащий, который справился о моем имени, адресе и назначенном времени встречи. Выслушав ответ, он попросил подождать, а затем сообщил, что господину Чичерину предстоят встречи с несколькими делегациями, так что сегодня он вряд ли сможет меня принять, если только я не найду возможным прийти вновь после официального рабочего обеда – скажем, в два или три часа пополудни?

Я ответил, что предпочел бы пообедать в «Империале», если это только возможно. Ведь из «слухов» в гостинице я выяснил, что Чичерин очень занят и при этом не любит охотников за интервью и журналистов вообще. Поэтому я счел за лучшее не упускать возможность, раз уж ухватился за кончик ее гривы.

Когда я вошел в комнату для приемов в «Империале» через три часа после обеда, за столиком у двери по правую руку от меня беседовали двое. И едва господин Чичерин, полноватый мужчина среднего роста, поднялся, чтобы меня поприветствовать, один из этих двоих вскочил и поспешил навстречу. Это был Раффалович (ныне профессор французского языка в Дартмутском колледже), который там отдыхал. В последний раз мы встречались в Нью-Йорке три-четыре года назад.

Беседовавший с секретарем Чичерина Раффалович был настолько любезен, что тепло отрекомендовал меня самому Чичерину, назвав известным писателем и верным другом Советской России. После этого обращение Чичерина, простое и дружелюбное, стало сердечным. Мы сели и начали беседовать.

Мне сразу бросилась в глаза нервность, которая совершенно не шла его мягкому, упитанному лицу. Улыбка на нем ярко вспыхивала и тут же гасла; агатового цвета глаза вдруг загорались и пронизывали насквозь, но уже в следующий момент взирали с отсутствующим или покорным выражением; эмоции постоянно и быстро сменяли друг друга. Его можно было бы назвать сгустком нервов, несмотря на весьма дородное телосложение.

Вероятно, именно поэтому Чичерину не нравится публичность, он избегает фотографов и уклоняется от интервью; вместе с тем он большой труженик и никогда не думает об отдыхе или персональных удобствах. В Москве про него говорят, что он работает по двадцать часов в сутки и зачастую дает интервью в три или четыре утра. Даже здесь, в Италии, он обычно отправляется спать в пять, а около восьми снова на ногах. Неутомимый разум в беспокойном теле. К питанию он относится так же, как и ко сну: обычно он последним садится и первым встает из-за стола; ест с совершенно отсутствующим видом, то впиваясь взглядом сквозь очки в документы, стопкой лежащие возле его тарелки, то поднимая взгляд, чтобы улыбнуться в ответ на реплику кого-нибудь из коллег или подбросить уточнение – он всегда начеку, его разум непрерывно за работой.

«Мне кажется, – признался я, – что происходящее в России дурно преподносят, по крайней мере, американскому обществу: источником неудержимого, как морской прилив, стремления к равенству являются сами русские люди; Милюков и князь Львов были умеренно радикальны; как только стала известна их программа и люди почувствовали эту умеренность, народ их отверг и к власти пришел социалист Керенский. Когда же, в свою очередь, стала очевидна его робость, он был отброшен, и бразды правления были переданы Ленину и Троцкому, которые верно истолковали волю народных масс и удовлетворили популярные среди них устремления. Те двигались, говоря словами самого Ленина, «слишком далеко и слишком быстро», и сейчас вынуждены вносить поправки в свой первоначальный план; направление движения тоже меняется, и Ленин, нажимая на тормоз, опять-таки выступает как подлинный главный выразитель народных чаяний».

Слушая меня, Чичерин несколько раз быстро улыбнулся. «Это правда, – сказал он, – в общих чертах фактически все так и есть».

«Что же касается вас самого, – продолжал я, – то английские и американские газеты пишут о вас так, как будто вы какой-нибудь преступник вне закона». Чичерин улыбнулся, вскинув брови: «А мне-то что?»

«Это вам вредит, – добродушно заметил я, – если бы, к примеру, англичанам рассказали о том, что из вас растили дипломата, как из многих других в вашем роду, что ваш отец служил в посольстве в Париже, а другой Чичерин был мэром Москвы, то редакторы более внимательно относились бы к вашим заявлениям, а так все они ведут себя просто как снобы».

«Вы могли бы им рассказать, – ехидно ответил он, – что мой прапрадед был одним из тех, кто убил императора Павла в 1801 г. Генерал – и мой предок – Чичерин своим собственным шарфом душил его по распоряжению графа Палена» (в оригинале ошибочно: Палиха. – Сост.).

«Меня ничуть не заботит, что они думают лично обо мне, – беспечно бросил Чичерин, – до тех пор пока они готовы помогать России; но они, похоже, намерены не делать ничего стоящего», – добавил он, как мне показалось, не без горечи.

Пренебрежение мнением, предубеждениями, внешним видом – основная черта характера Чичерина. Он общается с королем Италии с таким же отстраненным видом, с каким он предстает перед французским журналистом. Об убийстве Романовых он говорить не захотел.

«Мы в Москве ничего об этом не знали, это произошло за три тысячи верст от нее, и, сказать по правде, нас это мало заботило. Так ли уж важны шесть человек, когда от голода ежедневно гибнут шестьдесят тысяч?»

Его ум видит предметы в реальном соотношении и перспективе, поэтому Чичерин нетерпелив, когда речь идет о любых несущественных соображениях. Он предпочитает реалии.

Делегаты других стран день-деньской разъезжают в автомобилях конференции с голубой звездой на лобовом стекле. Чичерин добирается из Санта-Маргариты поездом, и я ни разу за все эти дни не видел его в единственном красном автомобиле, предоставленном пятидесяти русским итальянскими коммунистами, – он либо садится в такси, либо быстро идет пешком, погруженный в собственные мысли.

«Своекорыстие буржуазии работает против вас, – продолжил я, – ведь если крестьяне и рабочие способны сформировать устойчивое правительство и добиться даже частичного успеха коммунизма, это поставит под угрозу, а скорее даже сделает обреченным привилегированное положение властителей Европы».

«Мы все это видим, – неожиданно перебил Чичерин, – но советская власть уже здесь, и вопрос в том, дадут ли нам великие державы денег и помогут ли они нам восстановить здоровье и жизнеспособность. На них лежит ответственность, – продолжил он, – более чем за половину разрухи и нищеты сегодняшней России, – и тут зарубежный гость вбросил сильный аргумент, – мы просим у них не даров, а займов. Неужели они откажутся сделать что-нибудь, чтобы загладить весь тот урон, который они нам нанесли за войны, те, что они вели против нас, своих союзников! И ничем не оправданные разрушения, которые они нам причинили?

Поймите, мы хотим сделать так много; мы хотим вернуть ссужаемые нам деньги или деньги, ссуженные царскому правительству миллионами мелких французских инвесторов; мы не хотим, чтобы хоть где-нибудь бедные люди страдали из-за нас или по нашей вине; но мы не собираемся кормить акул капитализма и никогда не будем», – мрачно закончил он.

«Вы имеете в виду частных владельцев тех фабрик и концессий в России, которые вы национализировали?» – уточнил я.

«Именно. Почему нам не позволено делать то, что делали и продолжают делать Соединенные Штаты? Разве американское правительство выплатило компенсации рабовладельцам? Или, может быть, владельцам салунов? И тем не менее они хотят, чтобы мы были более добросовестны и тщательны, в то время как они богаты, а мы голодаем».

Все это время я внимательно наблюдал за его лицом, поведением, голосом; все в нем производило одинаковое впечатление нервной, крайне возбужденной искренности; этот человек никогда не останавливался в поисках подходящего слова – он просто использовал первое, что пришло в голову. Ему было нечего скрывать, и он не боялся говорить о себе хуже, чем это уже сделали его плохо информированные оппоненты.

Благодаря иллюстрированным изданиям всем известна его представительная внешность, продолговатый овал лица, куполообразный лоб, небольшая острая желто-рыжеватая бородка и небрежно свисающие рыжие усы, глаза неуловимого оттенка, которые глядят на тебя более чем непредвзято, притом зачастую не без обаяния. Внимательный наблюдатель обратит внимание на то, что он не курит, за столом может выпить бокал вина, но чаще предпочитает воду. Кажется, что у него нет предпочтений – и еще меньше пороков. Чичерин – это прежде всего упорно мыслящий ум, чистый интеллект. Человек, никогда не забывающий о своей миссии, чья откровенность мало-помалу располагает к себе любого; к нему с особым вниманием относится Ллойд Джордж; дайте этому человеку время – и он обязательно чего-то добьется.

Кстати, он не завел себе ни одного врага – очень любопытная черта всех этих русских: они завоевывают друзей по обе стороны баррикад своей страстной искренностью.

Я продолжил беседу: «Вопрос состоит в том, сможет ли Россия обойтись без помощи?»

Он наморщил бровь. «Может быть, нам и придется; но последствия наверняка будут ужасны; в будущем году мы можем столкнуться с еще одним голодом; зерно еще не посеяно, за исключением Украины; сеять трудно, а вызванный голодом тиф может стать эпидемией, которая охватит всю Европу; кто может оценить весь ужас возможных последствий?

Иногда я думаю, – продолжил Чичерин, словно разговаривая с самим собой, – что я никудышный защитник: дело мое идеально – самое верное, какое только может быть; миллионы невинно страдают, на кону тысячи детских жизней, судьи как будто беспристрастны и позволили мне говорить так, как я считаю нужным, – и тем не менее я ничего не добиваюсь.

Царское правительство могло привлечь заем в сотню миллионов фунтов стерлингов за какой-нибудь час; я не могу его получить в течение месяца. Должно быть, со мной что-то не так; но скажите, что же я делаю неверно, в чем я ошибся? Что упустил?»

«Вам противостоит личная выгода всех успешных людей по всему свету, – заметил я, – и они ни при каких условиях не будут поддерживать вашу подрывную доктрину. Они сломили Французскую революцию и довели ее до жалкого краха; они сломили революцию 1848 года и насмеялись над новым Словом Божьим; они никогда не уступят. Вопрос в том, сможете ли вы обойтись без внешней помощи? Если сможете, то все в порядке, если же нет, то вам придется ждать долго, очень долго – пройти через длительное и хорошо спланированное мученичество».

«Неужели они лишены гуманности? – воскликнул он. – Спасительный здравый смысл должен им подсказывать, что России необходимо помочь, если только следует спасать Европу. Подумайте, – продолжал он, – они твердят о шести Романовых, а нам предстоит потерять шесть миллионов русских жизней с этого момента и до будущего урожая; шесть миллионов – это по подсчетам [Фритьофа] Нансена. Наше население сократилось со 180 миллионов до 140 миллионов; четыре миллиона сгинули в войне – вдвое больше, чем потеряли французы! Затем капиталистические правительства объявили нам войну, натравили на нас с одной стороны Польшу, с другой – Японию, да еще Деникина, Колчака, Юденича, Врангеля и всех остальных, и мы снова потеряли миллионы молодых русских жизней!

Когда мы победили, мы сразу же заключили мир на справедливейших условиях, отдав все и не взяв ничего. Затем наступили засуха и голод; выбившись из сил, мы, умирающие, просим другие страны хоть немного загладить то зло, которое они нам причинили, а они тянут время, торгуются и отказывают! Просто уму непостижимо!» – здесь его голос дрогнул.

Корреспонденты рассказывали, что в то воскресенье месяц назад, когда Чичерин подписал договор с Германией, по его искаженному лицу обильно текли слезы. Я могу в это поверить; ему свойственна истинная интеллигентность, а интеллигентность неспособна понимать бесчеловечность – с ней всегда великие слова:

«Они не ведают, что творят!»

Сказать мне было нечего: он был настолько прав, что слов было довольно; обращение России должно было бы найти немедленный отклик, сердечный отклик, и вряд ли она могла бы найти лучшего, уж во всяком случае, более искреннего или более способного адвоката.

И все-таки я определенно чувствовал, что он не получит той помощи, которая ему необходима; буржуазные правительства, как он их назвал, все как одно уверены, что советские коммунисты, если предоставить их своей собственной участи, неминуемо падут и будут отвергнуты голодающим народом. Но я склонен согласиться с Чичериным, что это умозаключение свидетельствует лишь о том, насколько сильно недооцениваются ум и способности русских.

«Люди знают, как мы делаем все, что в наших силах, – сказал он, – они нам верят и будут ждать. Терпеливость наших русских людей поразительна, – добавил он, – и разве кто-то может не сделать для них все, на что он только способен?»

Тем не менее его преследовало ощущение неудачи, и это проявлялось в подавленности голоса; но кто знает? Это еще не конец, и то, что смертные называют неудачей, временами приносит плоды лучше всякого триумфа!

Неудивительно, что русские делегаты были единственными, кого приветствовал на улицах итальянский народ. Несмотря на всю клевету, широко распространяемую капиталистической прессой всех стран, итальянцы тоже были убеждены в том, что эти делегаты говорят за них точно так же, как за всех обездоленных в России, и поэтому люди встречали их радостными приветственными возгласами!

Последняя беседа с Чичериным в Генуе убедила меня в совершенной искренности этого человека. Я принес ему выдержку из речи, только что произнесенной Уинстоном Черчиллем в Лондоне.

Король Италии приехал в Геную и дал для русских, наряду с другими делегатами, обед на борту линкора, где русские появились в парадных одеждах, разгневавших Черчилля: «Коммунисты, – презрительно усмехался он, – в придворном платье!»

«Нашим критикам-капиталистам трудно угодить, – заметил Чичерин со смешливой искоркой во взгляде. – Сегодня они видят меня в брюках с льняной заплатой на одной стороне и кожаной – на другой; эти заплаты не сочетаются и разлезаются, и критики презрительно фыркают. Назавтра я отправляюсь на званый ужин в парадном платье, точно таком же, как у них, – и они снова фыркают.

Вы спросите, почему они бросили меня за решетку в Брикстоне[71]? Да просто за те взгляды, за которые они сейчас жалуют и обсуждают Маркса и Энгельса. Если бы они только перестали глумиться и помогли России встать на ноги, они завоевали бы горячую благодарность человечества».

По мере изучения русской революции уважение к ее вождям будет расти; они не взяли ничего для себя, что вполне естественно сбивает с толку англосаксонских политиков. Но отчего же их самопожертвование считают пороком?

Возьмем только следующие цифры – а им можно доверять:

Число школ увеличилось с 38 387 в 1917 г. до 52 274 в 1918 г. и до 62 238 в 1919 г. Этот рост за два года революции и голода больше, чем за последние тридцать лет царизма. Обратите внимание на следующий факт: в прошлом году более шести миллионов детей получали в школах постоянное питание.

Число полных средних школ и высших учебных заведений тоже увеличилось примерно вдвое, а те из нас, кто знаком с Художественной галереей Эрмитажа в Петрограде, наверняка будут приятно удивлены значительным увеличением числа современных шедевров, которые можно там увидеть. Одна из лучших работ Ватто была обнаружена в помещении для прислуги во дворце в Гатчине. В Москве открылись две новые художественные галереи, где благодаря миллионерам Морозову и Щукину можно ознакомиться с современной французской школой живописи лучше, чем где бы то ни было, хоть бы в Париже. Я привожу эти факты практически наобум, выбирая их из заметок министра образования Луначарского; к ним он просто добавляет, что за последние три года большевики научили читать и писать порядка пяти миллионов взрослых людей.

Никогда в истории еще не предпринимались такие усилия ради гуманизации человека. И прошу вас не забывать о том, что, по выводам Нансена, в 1921 г. в шести российских провинциях выпало лишь 8 миллиметров осадков против сотни в среднем, а ведь даже в 1891 г., когда случился предыдущий большой голод, осадков выпало 34 миллиметра. И тем не менее, когда в Генуе к державам Антанты обратились с просьбой помочь голодающим, они ответили решительным отказом; когда Гувер хвастается тем, что американцы потратили 59 миллионов долларов на благотворительные цели на востоке России, он ничего не говорит о тех 189 миллионах долларов, которые мы дали Бахметьеву без всякого смысла.

Медленно, но верно самолюбивая алчность Антанты подталкивает Германию и Россию к союзничеству, тесному, как никогда, а его результаты уже совсем скоро станут очевидны даже слепым кротам, которых мы именуем политиками.

Раковский: переводчик советской души

Раковский – президент Украины. Под его властью в Харькове находятся добрых сорок миллионов человек – у них собственное советское правительство, которое находится в полном согласии с властью Советов в Москве.

Раковский похож на американца: ростом выше среднего, сухощавый, темноволосый, с правильными чертами продолговатого лица, гладко выбритый. Улыбка не появляется мимолетно, тут же исчезая, как у Чичерина, – его лицо, сумрачно спокойное, способно лучиться светом улыбки по несколько минут кряду. Он стал коммунистом даже раньше Ленина, при этом он экономист высшего класса, а не просто последователь Карла Маркса. С самого момента прибытия в Геную он сделался переводчиком советской души.

Руководство местного университета предоставило в его распоряжение просторный лекционный зал[72], и там, у доски, Раковский заступил на свой пост и на торопливом, полном образных выражений французском языке принялся объяснять нескольким сотням наиболее способных журналистов мира значение и цель русской революции, а также ее место в исторической эволюции человечества.

Он рад вопросам, и они сыплются на него со всех сторон на полудюжине языков. Он отвечает на все с незаурядной глубиной мысли и настоящей начитанностью. К удивлению мыслящей части французов, он связывает русскую революцию с французской революцией 150-летней давности и демонстрирует, что самые худшие ошибки всего лишь допущены по образцу французов, в то время как добродетели у нее имеются свои. Русские освободились от всех привилегированных классов, тогда как французы ограничились тем, что избавились от наследного правителя и знати; а там, где французская революция принесла войну и захват территорий, Советы всего лишь защищались от нападения и всегда заключали мир при первой возможности, чем подтвердили свою готовность скорее давать, нежели забирать.

И это, между прочим, только несколько первых тезисов выступления, которое становилось чем дальше, тем интереснее.

Как Россию повергли в руины

Раковский рассказывает о том, что сделала с Россией война; как она вычерпала ее ресурсы и уменьшила не только территорию и численность населения страны, но и ее производственные возможности.

Считая сельское хозяйство главной отраслью производства России, Раковский демонстрирует, как площадь пригодных для возделывания земель за пределами Украины сжалась со 160 миллионов акров до менее чем 100 миллионов, а производительность одного акра упала при этом более чем на 25 %!

Еще до войны урожай постоянно страдал от нашествий насекомых, а со времени войны этот урон увеличился до колоссальных пропорций ввиду невозможности ввозить из-за рубежа химикаты для обработки полей. Перед войной Россия ежегодно экспортировала порядка 70 миллионов тонн зерна, а сегодня она не производит достаточно для того, чтобы удовлетворить собственные нужды: поголовье скота и лошадей сократилось почти на 20 %, между тем как численность более мелкой живности – свиней, овец и так далее – упала наполовину.

Воздействие войны на промышленность оказалось еще более губительным. В 1920 г. количество добытого угля составило одну четверть от объема 1913 г.; однако, благодаря усилиям советской власти, добыча была удвоена в 1921 г. В 1920 г. добыча нефти составила всего лишь 40 % от объема 1913 г.; и опять-таки, в 1921 г. удалось добиться, пусть и небольшого, но определенного увеличения. Выпуск шерстяных изделий, кожи и бумаги упал до одной четверти, и лишь прошлый год продемонстрировал существенное развитие. Если бы не голод в Поволжье – голод, вызванный затяжной засухой, – то Россия смогла бы, пусть с болью и трудом, выбраться из ямы, в которой она оказалась.

Наихудшее во всем этом то, что самым чрезвычайным образом сократились возможности транспорта: подвижной состав железных дорог сделался из плохого плачевным, точно так же, как состояние прочего грузового транспорта и сельскохозяйственной техники. Для возвращения к довоенному состоянию России необходимо потратить на закупку сельскохозяйственных орудий 25 миллионов фунтов стерлингов.

Что сделали Советы

Раковский приводит цифры в подтверждение того, что войны, которые союзники развернули против России, а также постыдная блокада принесли гораздо больше разрушений и потерь, нежели три предшествовавших года войны.

«Возьмем, для примера, только одну позицию, – говорит он. – В 1918 г. наши мосты и дороги находились во вполне приличном состоянии, но с тех пор Антанта и ее ставленники разрушили 4 тысячи мостов; за последние полтора года Советам удалось восстановить порядка 2 тысяч, но нам необходимы стальные балки и кредиты для того, чтобы вновь привести в надлежащий порядок наше дорожное хозяйство».

Постоянные и ничем не спровоцированные нападения вынудили Советы любой ценой перестраивать свою военную машину. По словам Раковского, сейчас она сильна как никогда прежде, – факт, который Франции следует хорошенько усвоить, прежде чем она попытается двинуть войска в Рурскую область или поощрять польский империализм. «Если бы не советская власть, – говорит Раковский, – Россия превратилась бы в пустыню; один-единственный факт может объяснить больше, чем иная диссертация: в 1913 г. сообщение по русским рекам ежедневно обеспечивали 5 тысяч паровых судов; в 1920 г. их насчитывалось всего 3 тысячи, причем многие находились в плачевном техническом состоянии либо не имели требуемых деталей.

В России нам удается выживать только за счет больших импортных пошлин, даже на сахар и табак; наши финансы разбиты в пух и прах – на улицах Москвы, Петрограда и Одессы один миллион рублей сейчас насмешливо именуют "лимоном". Чтобы прожить, человеку труда ежедневно требуется "пол-лимона".

Расходная часть нашего бюджета говорит сама за себя, – продолжил Раковский. – 25 % идет на содержание Красной армии; 15 % на нужды транспорта – дороги, железные дороги и внутреннее судоходство; 10 % на общественное образование, еще 5 % на строительство школ; 10 % на общественное здравоохранение, а практически весь остаток – на нужды голодающих.

И, наконец, последнее. До прихода Советов лишь четверо из сотни наших солдат могли читать и писать; сегодня их доля составляет 85 %. Никто не станет отрицать того, что мы сделали и делаем для образования нашего народа больше, нежели любое другое правительство».

«За все это время, – вмешался я, – вы не обмолвились об Украине».

«Правда, правда, – воскликнул он, и его лицо озарилось широкой улыбкой, – но не думайте, что этим вы избежите фактов. В нынешнем году на Украине уже завершилась посевная, и при нормальных условиях мы соберем урожай на среднем за многие годы уровне. Подумайте только – может быть, даже зерно на экспорт. Помимо этого я убедил наш народ сеять кукурузу и делать ее главной зерновой культурой, как у вас в Штатах, и ожидаю отличных результатов. Да, – закончил он, – нам следовало бы еще обстоятельно поговорить об Украине, сердце России. Но вот уже подошла моя жена, вы можете спросить об этом у нее, а я коротко скажу так: Россия отдала четыре миллиона жизней своих солдат, сражаясь за Антанту, и еще 10 миллионов жизней женщин и детей из-за того, что союзники пошли войной на нас и устроили нам блокаду; теперь же мы просим их даже не загладить содеянное, а протянуть нам руку помощи, потому что именно они столкнули Россию в такую яму. Пожалуйста, не забывайте об этом!»

Беседа с мадам Раковской

Казалось, Раковскому не терпится с гордостью представить мне свою жену, и неудивительно. Ростом мадам Раковская чуть выше среднего, очень миловидна, с великолепными глазами и округлым овалом лица, но особое удовольствие беседа с этой женщиной доставляет потому, что каждая фраза, которую она произносит, согрета симпатией к делу Советов и любовью к русским людям. Она – истинный апостол трудящихся, и [Флоренс] Карлайл могла бы создать бессмертный шедевр, напиши она ее портрет. Она так и стоит перед моим взором – прямая, как струна, и признается в своем горячем нетерпении по поводу словесных баталий конференции, этого непрестанного пререкания по мелочам.

«Делегаты, – заметила она, – все как один говорят об интересах собственных стран, кругом сплошной эгоизм. Но ведь реален единственный интерес, который состоит в гуманизме. Я каждый день говорю мужу, как мне хочется вернуться на Украину и работать вместе с другими русскими женщинами. Я почти стыжусь сидеть здесь и обедать на солнышке, когда такое множество людей голодают во мраке.

Господин Раковский уже сказал вам о своей надежде на то, что урожай кукурузы, которую он убедил наших людей посеять нынешней весной, принесет отличный результат. Я тоже на это надеюсь, но еще больше я верю в труд и любящие сердца наших русских женщин».

«Принесла ли власть Советов большие перемены в этом отношении?» – поинтересовался я.

«Конечно, конечно, – ответила мадам Раковская, – вы ведь едете в Россию, не так ли? Тогда вы все увидите собственными глазами. Советы добились двух вещей, которые придется признать и похвалить даже самым заклятым врагам. Они сделали для обучения русских детей больше, чем делалось когда-либо прежде, в десять, в двадцать раз больше. Вы и представить себе не можете, как славянская душа жаждет знаний и как она на них откликается. Она одержима тем самым творческим состраданием, которое непосредственно ведет к мудрости».

«Вы поистине очень убедительная адвокатесса», – воскликнул я.

«Я убежденная защитница, – с улыбкой продолжала мадам Раковская, – и вы стали бы точно таким же, если бы прожили несколько последних трагических лет в России. Советы, как в Харькове, так и в Москве, делают все, что только в человеческих силах, для миллионов страдающих людей, которыми они руководят, и особенно для детей».

Работа на благо детей

«Для этой работы ради детей на помощь призвали женщин, и из среднего класса сегодня три женщины работают там, где до революции работала всего одна.

Мы, женщины, спасем Россию, и я твердо верю, что самое худшее уже позади. На Украине, наконец, будет хороший урожай, как в благополучные годы. Конечно, на востоке и на юге, на Волге, нужда все еще ужасающая. Так почему Америка не поможет?

Мы слышали, что Гувер отделывается от бремени этой работы. Я не могу в это поверить, ведь ему известно наше отчаянное положение. А вы с ним знакомы?»

Я помотал головой.

«Ну что ж, – продолжала мадам Раковская, – сделайте для России, что можете, а когда приедете к нам, убедитесь, что я ничего не преувеличила. Правительство хорошо только тогда, когда оно работает ради будущего; ни одно правительство не смогло бы сделать больше для детей, чем Советы сделали по всей России.

Вы даже не представляете, – с улыбкой добавила она, увидев, что к нам подходит ее муж, – как мне не терпится вернуться и взяться за работу. Ведь правда?» – спросила она, и Раковский всплеснул руками и закатил глаза в знак согласия: «Даже Италия не в силах отвлечь ее от любви к России!» – с улыбкой воскликнул он.

Красин: мост между Западом и Востоком

Из всех советских лидеров лично мне наиболее симпатичны Раковский и Красин. В Красине наиболее заметна и характерна мужественная энергичность. Любому достаточно только взглянуть на него, чтобы понять, что до революции он был успешен в своем деле; это человек ростом выше среднего, с сильной стройной фигурой и симпатичным смелым лицом; черты его правильны, нос прям, лоб широк, подбородок остер, взгляд голубых глаз смело встречает взгляд собеседника, темные волосы тронуты сединой, как и небольшие усы с короткой острой бородкой.

Красин понимает наш западноевропейский и особенно британский дух лучше, чем кто-либо из его русских коллег. Кроме того, он искусный дипломат, обладающий как силой убеждения, так и способностью побудить к действию. Англичанин с интересом обнаружит, что этот человек рассуждает о деньгах и обеспечении, об обеспечении и деньгах не хуже самых способных из них, не забывая при этом, что занимается делом, от которого зависит жизнь и смерть миллионов безвинных человеческих существ.

Красин не был коммунистом перед войной[73], как Чичерин или Раковский. Он сочувственно следил за революцией и, наконец, принял советское правительство Ленина и Троцкого, поскольку убедился, что этого желает русский народ, что это великое народное движение в подлинном смысле. Из этого следует, что его взгляды на власть большевиков можно считать вполне верными. Сейчас он говорит, что советское правительство укрепилось твердо: «Оно просуществует по меньшей мере отпущенное нам время, а Ленин, Троцкий и Чичерин продемонстрировали замечательные качества и не раз проявили необычайную практическую мудрость. Трудности, с которыми они столкнулись, были практически непреодолимы, причем в самых больших из этих трудностей следует винить Антанту, и, между прочим, я не связываю с «союзниками» ни засуху, ни голод, – добавил он с мрачным юмором, – хотя лорд Нортклифф и провозгласил, что все это из-за большевиков. Тем не менее, если бы возможно было подвести общий баланс, то я уверен, что страны Антанты оказались бы в глубоком долгу перед Россией».

«Вы говорите так, словно боитесь возможного итога?» – поинтересовался я.

«Да, боюсь, – ответил он, и лицо его на какой-то момент исказилось, как будто от боли. Тут я впервые заметил, что под достойной уверенностью его поведения на лице проступает глубокая грусть человека, который давно понял «все горькое, томительное бремя всего непознаваемого мира» (цитата из Уильяма Уордсворта. – Сост.).

«В чем состоит ваша самая большая трудность?» – спросил я.

«В полнейшем невежестве стран Антанты, – ответил он, – и в нехватке творческого понимания сути вещей. Быть может, нам еще удастся что-то получить от Великобритании; но Франция и Бельгия хотят вынудить нас вернуть бывшим владельцам, в особенности их гражданам, всю частную собственность, национализированную Советами. Это значит запрашивать слишком много, – продолжал он, – и они этого не получат. Но они могли бы получить неплохую сумму компенсаций, будь они чуть более склонны к соглашению. У меня еще остается надежда на то, – добавил он, – что лучшие головы в Англии чрезвычайно доброжелательны и умны».

Образно говоря, Красин является мостиком между выступающими за равенство Советами и капиталистическим индивидуализмом правительств Антанты. К нему относятся с уважением и симпатией в обоих лагерях; и все-таки сейчас он душой и умом на стороне Советов. Более того, утверждают, что, как старый соратник, он влияет на Ленина сильнее, чем кто бы то ни было.

В этих заметках я попытался передать читателям впечатление, которое на меня произвели беседы с членами русской делегации в Генуе. И если мне удастся донести хотя бы частицу того энтузиазма и страстной преданности, которые явила мне мадам Раковская, то это будет означать, что я превзошел самого себя.

Но вот неприкрытая правда: из пяти делегатов трое показались мне людьми необычайными, людьми, которых замечали и выделяли бы в любом обществе мира. Чичерин – чистый разум, рассматривающий события своего времени как один из моментов эволюции человечества, который признает, что призыв к равенству – это ключевой тон сегодняшнего и завтрашнего дня, точно так же как призыв к свободе был боевым кличем на протяжении двух или трех предшествующих столетий.

Красин – человек мира, который с пониманием относится к эгоизму каждого и пытается изменить оппонента силой всех возможных доводов; как и Чичерин, он убежден в том, что любой поступок, предпринимаемый с целью поднять Россию из грязи, – это работа высочайшей ценности для человечества.

Раковский, прирожденный руководитель и администратор – коммунист с 1889 г., когда он был еще таким юным, – мыслитель, верящий в то, что мудро направляемые коллективные усилия принесут больше материальной пользы, нежели мешающий самому себе индивидуализм, этакий Генри Форд, сублимированный превыше себя и радующийся тем возможностям, которые предоставляет отведенный ему высокий пост; он преисполнен решимости сделать для других все возможное с помощью учебы и работы мысли и воплотить, как удачно выразился Шиллер, все мечтания своей молодости.

И последняя по порядку, но не по значимости, мадам Раковская, открывшая мне самоотверженную преданность, которая, если можно так выразиться, являет собой славу славянской души.

Я ничего не сказал о Литвинове и Иоффе, потому что слишком мало с ними виделся, чтобы составить близкое и глубокое впечатление.

Литвинов выглядит жизнерадостным марксистом, которому доставляет большое удовольствие оказываться хитрее французских делегатов в своей подкомиссии, и по мере того как они становятся все более многословны и настойчивы, он с улыбкой невозмутимо делается все более отрешенным, пока они не выходят из себя.

Я мог бы описать и Иоффе, но это лучше всего сделает превосходный бюст работы Джо Дэвидсона. По характеру он тих и выглядит счастливым. Широкого телосложения, силен, с замечательными чертами лица и окладистой черной бородой с живописными вкраплениями седины, – это лицо елизаветинских времен с уверенным и добрым взглядом, от которого кажется, что его хозяин в своем вневременном спокойствии стоит выше всех раздоров и страданий. Он с восторгом отзывается о Сибири – ее климате, обитателях, возможностях; очевидно, он провел какое-то время на сибирской каторге, как и Троцкий. Но тюрьма, даже в Сибири, не оставила на Иоффе шрамов и рубцов: по природе он счастливый философ.

Красин пригласил меня поехать вместе с ним в Москву, и я буду более чем рад туда отправиться. Надеюсь также исполнить пожелание мадам Раковской и ознакомиться с ситуацией в России не только в Москве, но и в Харькове, ведь именно южную Россию, как она мне напомнила, когда-то впервые назвали «Святой Русью».

Frank Harris. Contemporary Portraits. N. Y, 1923. P. 202–222.

Вирек – Троцкий: несостоявшееся интервью

Документы РГВА

1. И. М. Познанский – Ф. А. Ротштейну

28 сентября 1923

В Отдел Печати НКИД т. Ротштейн<у>.

Прилагая при сем письмо американского журналиста Фирек (Так! – Сост.), прошу дать справку о нем и представляемой им газете.

Письмо Фирек и его статьи прошу вернуть.

Приложение: письмо и пять вырезок из газеты «Нью-Йорк Америка» (Так! – Сост.) (вх<одящий> 8355).

Пом<ощник> Управляющего Делами Познанский

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 4. Оп. 14. Ед. хр. 17. Л. 73. Машинопись (отпуск); указание на «входящий» и подпись – автограф. Делопроизводственные пометы здесь и далее опущены.

2. Сообщение С. Б. Кагана

Б/д

Фирек нам неизвестен. «Нью-Йорк Америк<а>» издается синдикатом «Хёрст», тем самым синдикатом, который финансировал поездку группы сенаторов Кинга и др<угих> в Сов<етскую> Россию.

Начиная с <19>19 г. газета эта всё время была весьма благожелательно настроена к Сов. России.

Сооб<щил> Зам<еститель> Зав<едующего> англо-американским отделом НКИД т. Каган.

РГВА. Ф. 4. Оп. 14. Ед. хр. 17. Л. 74. Автограф.

3. И. М. Познанский – Ф. А. Ротштейну

4 октября 1923

Наркоминдел. Тов. Ротштейну.

Лев Давыдович за неимением времени, вероятно, не в состоянии будет что-либо ответить. Может быть, вы найдете нужным что-либо предпринять.

Приложение: письмо американского журналиста Фирек и 5 вырезок из американской газеты.

Пом<ощник> Управляющего Делами Познанский

РГВА. Ф. 4. Оп. 14. Ед. хр. 17. Л. 164. Машинопись (отпуск); подпись – автограф.

4. Б. Р. Минлос – И. М. Познанскому

3 <?> октября 1923

Пом<ощнику> Управляющему (Так! – Сост.) Делами Председателя Реввоенсовета.

Уважаемый товарищ,

Нам не удалось получить справок о ФИРЕКЕ среди находящихся в Москве американцев.

По английскому справочнику «Who is who» выяснилось, что Фирек являлся прежде издателем «Fatherland», затем издателем «American Weekly» и «International».

Последние две газеты являются Херстовскими органами[74], равно как «New York American», вырезки из которой приложены к письму Фирека. О «Fatherland'e» у нас сведений нет.

Приложенные статьи весьма ценны, благодаря их сочувствующему отзыву о России, но нет никакой гарантии в том, что имеющаяся под ними подпись Корнера является псевдонимом Фирека. Имя Корнера нам уже было известно раньше, благодаря его сочувствующим статьям об СССР.

С товарищеским приветом

Секретарь Отд<ела> Печати Б. Минлос.

РГВА. Ф. 4. Оп. 14. Ед. хр. 17.Л. 164. Машинопись; подпись – автограф, англоязычные названия вписаны от руки. На бланке: Р.С.Ф.С.Р. Народный Комиссариат Иностранных Дел. Отдел печати и информации. Возможно, дата повреждена и следует читать: 23 октября, т. к. на входящем штампе Управления делами Председателя Реввоенсовета от руки проставлено: 26 октября.

Документы сообщил И. Р. Петров.

Ленин

Джордж Сильвестр Вирек

Перевод В. Э. Молодякова

К лучшему или к худшему, Николай Ленин[75], более чем кто-либо из «великих большевиков» воплощавший Советскую Россию, проявил себя как величайшая фигура в человеческой истории после Наполеона Первого.

Он был неизбежно непонятен американскому народу, точно так же как [апостол] Павел был непонятен римлянам или Сократ – древним афинянам. Делая такое сравнение, мы нисколько не одобряем экономические идеи Ленина. Похоже, он обладал той же узостью мышления, что и Робеспьер. О Робеспьере говорили, что он, как все люди с единственной идеей, стал тираном и занудой в одном лице. Ленин, несомненно, был тираном, и то, что по своим целям он был милосердным деспотом, не меняет сути дела. Не все великие деспоты были милосердными, но у большинства из них были периоды милосердия.

Чтобы дать оценку Ленину, придется подождать столетие или два, но и тогда она еще, возможно, не будет окончательной. Сейчас достаточно сказать: Ленин совершил то, что социалисты называют самым большим потрясением капиталистической системы за всю ее долгую историю. Если капитализм пережил Ленина, он переживет что угодно.

The American Monthly. Vol. XVI. 1. March 1924. P. 8.

Душа великого князя

Джордж Сильвестр Вирек

Перевод В. Э. Молодякова

Двоюродный дядя и зять покойного царя Николая проповедует учение любви, которое объемлет весь мир, кроме большевизма.

I

«Большевизм как идея в России умер. В Советской республике всего восемьсот тысяч большевиков. Эти восемьсот тысяч держат русского гиганта в оковах. Но даже сами советские перестают верить в большевизм».

Человек, от которого я услышал эти слова, – двоюродный дядя и зять царя Николая – удивительно похож на короля Георга и на кайзера. Подобно кайзеру, великий князь Александр глубоко интересуется религией. Душа значит для него больше, чем империя. Его отцом был великий князь Михаил Николаевич. Один из его братьев женился на старшей сестре греческого короля Константина. Писатель и философ, он живет в Париже, избежав смерти от руки большевиков. Великий князь написал «Религию любви».

«Большевистский режим дошел до своего предела, – убежденно говорит он и взволнованно жестикулирует. – Он может рухнуть через три недели или продержаться три года. Только две вещи могут продлить Советам жизнь: интервенция Европы или признание со стороны Соединенных Штатов. Я за то, чтобы позволить большевистскому огню самому выгореть и потухнуть.

Вторжение Европы соберет все силы русского национализма под кроваво-красное знамя большевизма. Оно отождествит советский режим с Россией. Сейчас Россия и Советы взаимно враждебны друг другу. Иностранное вмешательство временно объединит их. Сообразительные люди, которые сегодня правят Россией, понимают это. Они постоянно кричат о враждебном окружении лишь для того, чтобы ввести в заблуждение национальные чувства. Будучи банкротами, они надеются удержаться за счет духовного капитала русского патриотизма, который в душе ненавидят.

Признание Советского правительства со стороны Соединенных Штатов будет несчастьем для России. Отказ американского правительства признавать большевизм является величайшим духовным фактором международной политики. Он доказывает, что Америку несправедливо называют страной материализма. Другие страны признали Советы ради грязных коммерческих выгод. Торговля – это магнит, тянущий их в заколдованный круг большевизма. Только Соединенные Штаты последовательно защищают этические ценности в международных отношениях.

Америка ставит душу выше доллара. Отказ от такой политики станет духовной катастрофой для мира. Он продлит жизнь большевизму еще на десять или пятнадцать лет, а это угроза для человечества. В душе Россия уже изжила большевизм. Русские знают, что большевики не выполнили ни одного из своих обещаний. Радуга становится все тусклее и тусклее. Счастье еще дальше, чем тогда, когда Ленин, апостол большевизма, вырвал власть у Керенского. Страны, не страдавшие так, как Россия, могут еще верить в большевистское учение. Большевики удержатся в России лишь с помощью большевизации других народов.

Я верю, что Ленин был идеалистом. Его идеалы были чисты, но он избрал неверный путь. Он возвысил тело и унизил душу. Большевизм есть отрицание души. Он означает уничтожение личности. Советизм может быть интересным экспериментом, но он изначально идет в ложном направлении. Не отрицаю, что с его собственной точки зрения он логичен. Моя главная претензия к большевизму – недостаток духовности. Он отвергает духовные ценности.

Чтобы опорочить большевизм, не нужно прибегать к скандальным выдумкам. Он дискредитирует сам себя. Брак в России больше не существует. Семья – основа цивилизованного существования – разрушена. Людям больше не позволено думать. В сегодняшней России свободомыслие стало преступлением. Каждому надо подчиниться грубой доктрине большевизма – или отправиться в тюрьму. При царе в России точно было больше свободы!

Некоторые простые души верят, что красный цветок большевизма может дать плод в виде новой цивилизации. Они ошибаются. Большевизм неспособен к эволюции. Если он изменится, это будет уже не большевизм. Большевизм не может расцвести, потому что его семя гнилое. Жизнеспособно только то, что вдохновлено любовью. Любовь – позитивная сила, ненависть – негативная. Большевизм – воплощение ненависти. Я не верю в личного дьявола, но если он существует, имя ему – большевизм.

Большевизм будет побежден любовью, духовными силами, а не штыками. Терпение русского народа уже почти иссякло. Рано или поздно – скорее рано, чем поздно – придет психологический момент, когда Россия стряхнет с себя большевизм, как кошмарный сон.

Безнадежное экономическое положение России поможет освобождению от большевизма. Пока большевизм победил только там, где правит голод, но и он вынужден удовлетворять хотя бы минимальные потребности населения. Голод будет одним из факторов свержения большевиков, но не единственным. Другим будет жажда духовной пищи. Как бы ни пытались большевики заразить молодежь своим вирусом, религия в России не умерла. У меня есть надежные сведения о том, что тяга к религии в сердце русских сейчас сильнее, чем когда-либо.

Даже большевизм не может выжить без религии. Он заменил пророков Карлом Марксом и увенчал Ленина нимбом, а из его могилы сделал храм. Но там поклоняются антихристу. Ленин находился во власти злых сил. Он увлек Россию с собой на погибель материализма. Для души там нет места.

Я приветствую всех людей и все веры. Я приветствую всякую религию, которая исповедует любовь. Я поклоняюсь каждому пророку, который возвышает душу. Религия любви наиболее полно воплотилась в Иисусе, однако христианство – не единственный путь к спасению. Мир может быть спасен практическим осуществлением религии любви».

Великий князь не изображает пророка. Он говорит скорее как отец, нежели как великий князь.

«Я не последователь Толстого. Я не проповедую непротивление злу. Я верю в сопротивление злу, но в сопротивление в духовном плане. Я борюсь с ним не кулаками, но душой. Я надеюсь, что освобождение России обойдется без чрезмерных жертв. Я надеюсь, что Новая Россия будет построена не на крови. Насилие и кровь влекут за собой новую кровь.

Мне все равно, кто будет править Россией, если она возродится. Россия важнее для меня, чем Романовы. Я прежде всего русский, а потом великий князь. Я прежде всего человек, а потом русский. В том смысле, что я прежде всего духовное существо, человеческое создание, знающее о том, что обладает бессмертной душой. Я не могу описать, что такое душа. Я только знаю, что она никогда не умрет.

Я восхищаюсь душой Муссолини. Уверен, что в глубине сердца он не сторонник материализма и вдохновляется высшими идеалами. Италия переживает процесс, необходимый для ее души. Не может быть спасения без дисциплины – той дисциплины, которой Муссолини подчинил душу своего народа. Россия не нуждается в диктатуре. Ее душа уже очищена страданием. Россия готова для нового неба и новой земли.

Я не жалею об испытаниях, выпавших на мою долю. Потеряв мир, я обрел душу. Моя утрата стала моим богатством. Оставшись без всего, я получил духовную независимость. Обязанности положения всегда тяготили меня. Преданный государю и стране, я подчинял свои желания интересам государства. Теперь я свободен и воздвиг храм своей души на руинах имперского величия.

Как знать, не окажется ли опыт большевизма благом для русского народа. Он поможет ему обрести свою душу, как я обрел свою. Но спасение России должны принести сами русские люди. Они должны освободиться от оков материализма.

Большевизм возвеличивает зверя в человеке. Современная наука идет по тому же ложному пути. Несмотря на огромный дар, Фрейд – пророк низменной философии. Он прав в том случае, если человек всего лишь животное, ибо тогда ему мало что остается кроме пола. Психоанализ – вот тип науки, поощряемой большевизмом.

Самый опасный человек современного мира, самый умный адвокат дьявола – Бернард Шоу. Если отбросить красивые фразы, Шоу предстанет первосвященником самого грубого материализма. Как Повелитель мух, он увлекает своих последователей в пропасть, где душа должна погибнуть. Шоу – противоположность всему, во что я верю. Поддержка Советов привела его бездушное учение к логическому завершению.

Даже у большевизма есть душа, но изувеченная еще во чреве. Душа есть у каждого человеческого существа, как бы глубоко она ни была похоронена. Я общался с королями и крестьянами, философами и преступниками. Мне неважно, во что одет человек – в мундир, комбинезон, пижаму или арестантскую робу, – если я могу коснуться его души.

Америка понимает это. Ее сознание открыто. В Европе мы зашли в тупик. Европа покрыта коркой традиций и чопорности. Всё определено, всё решено, никаких иллюзий. Для Америки ничего не завершилось. Она знает, что для Духа нет невозможного.

Даже ваш Генри Форд, властелин машин – и сам почти машина – верит в бессмертие души. Форд придумал новый мотор. Это важно, но не очень. Гораздо важнее, что Форд открыл собственную душу. Как и он, я верю в переселение душ. По-моему, это самое логичное объяснение цикла человеческого существования.

Я придаю исключительное значение тому, что Форд открыл для себя реинкарнацию. Уверен, Америка по-настоящему понимает значение духовных сил жизни, если самый машинно-мыслящий американец Генри Форд придает своей душе большее значение, чем богатству, которым он превосходит многих королей.

Я не презираю богатство или материальный комфорт. Америке легче понять духовные истины, потому что она сыта. Хотя душа более важна, тело – ее инструмент – должно быть совершенно. Душа не может действовать без совершенного тела. Я не философ. Я реалист. Я делаю акцент на духе, потому что для меня он реален – более реален, чем материя. Я не принижаю материю, но хочу изменить приоритеты. Современный мир отдает предпочтение телу, я же – душе.

Америка – лучший друг России. Лучший друг, потому что отказывается признавать силы зла, воплотившиеся в большевизме. Если порядок будет восстановлен, если Россия повернется от материализма к духовности, Америка будет ее естественным союзником. Америка поможет русскому народу материально, подобно тому как сегодня она духовно помогает России, отделяя Советы от русского народа.

Новая Россия будет рада американскому капиталу, потому что американский капитал созидает, а не эксплуатирует. Америка – мировой лидер не только в материальном, но и в духовном отношении. Человечество созрело для нового откровения, которое займет место подлого евангелия материализма.

Новое рождение – возрождение духа – может начаться в Америке».

II

«Государь и его дети лежат в русской земле. Избежавшие Красного Рока Романовы рассеялись по всему земному шару. Некоторые нашли убежище во Франции, некоторые в Германии, некоторые в Англии, – ответил великий князь, когда я спросил его о судьбе членов царской семьи. – Двое моих сыновей обосновались в США и сами зарабатывают себе на жизнь. Дмитрий встречал меня в Нью-Йорке, Ростислав нашел работу в Чикаго».

Его лицо освещается нежностью, когда он говорит о детях.

«Я живу в двухкомнатной квартирке в Париже, – говорит великий князь, жестом показывая, что материальная сторона его не слишком заботит. – Но я бы не променял свою судьбу ни на какую другую, даже если бы мог. Впервые в жизни я свободен душой.

Революция застала меня в Киеве, в штаб-квартире военно-воздушного флота, которым я командовал. К счастью, моя теща, покойная вдовствующая императрица [Мария Федоровна], была со мной, иначе она разделила бы трагическую судьбу своего сына. Правительство Керенского немедленно отстранило меня от должности. Я попросил разрешения вернуться в свое кавказское имение – я родился в тех краях. Этого правительство мне не позволило, но разрешило отправиться в Крым. Там я обосновался в одном из поместий, унаследованных от матери. Чудесное место, с виноградниками, которые я сам высаживал. Вдовствующая императрица, жена и семеро наших детей поехали со мной.

Перед самой революцией государь снова передал верховное командование своему дяде, великому князю Николаю Николаевичу. Приехав в Ставку, тот объявил себя находящимся в распоряжении Временного правительства. Керенский отменил назначение, боясь видеть одного из Романовых во главе армии. Не имея возможности послужить стране, Николай с женой тоже отправились в Крым, где у них было поместье [Дюльбер в Кореизе]. Это решение спасло ему жизнь. В апреле 1917 г. к нам присоединился великий князь Петр Николаевич.

Имение Петра обнесено высоченной стеной. Мы никогда не понимали, зачем это было сделано. Выбор Крыма стал волей Провидения. Это единственное место в Российской империи, где мы могли спастись от кровавой руки убийц, но смерть нависала над нами, как дамоклов меч.

Временное правительство назначило офицера для надзора за нами. Мы жили каждый в своем доме и могли гулять по имениям, но не покидать их. Формально свободные, фактически мы оказались пленниками. Почту к нам почти не пропускали. Изредка до нас доходили весточки от царских детей, но мы не получили ни слова ни от государыни, ни от государя. В Европе решались судьбы мира, пока мы тихо сидели в Крыму, любопытствуя, что же творится на свете.

Так прошли восемь или девять месяцев. В ноябре красный потоп захлестнул Россию. Сразу после захвата власти большевики заменили надзиравшего за нами офицера на своего матроса. Вместо прежней охраны появились большевики из Севастополя. Нам запретили покидать поместья. Затем всю семью, включая великого князя Николая и вдовствующую императрицу, собрали в имении великого князя Петра.

Мы частенько посмеивались над Петром с его неприступной стеной, – улыбка освещает морщинистое лицо великого князя, – но только сейчас поняли, что он неосторожно выстроил тюрьму для себя и для нас. Сколько мы над ним за это шутили! Только чувство юмора помогало перенести чудовищное напряжение, в котором мы находились. Я понял, почему в дни Робеспьера французские аристократы шли на гильотину с улыбкой. Я впервые осознал, что немцы называют Galgenhumor, «юмор висельника».

Юмор – это костыль, на который душа опирается в отчаянии. Однако в такой ситуации юмор невозможен без неколебимой веры в духовные ценности жизни. Вера дала нам не только костыли, но крылья для души, которую не удержат никакие темницы.

Самым тяжким испытанием оставалось отсутствие новостей. К нам не допускали ни единого клочка бумаги, ни газеты, ни письма. Герметически изолированные от окружающего мира, мы чувствовали себя более одинокими, чем на острове Робинзона Крузо.

Выстроенный в марокканском стиле дворец Петра был просторным, так что мы не теснились, но иногда голодали. Большевики постановили, что мы должны получать тот же паек, что солдаты их армии. Он состоял из хлеба и бобовой похлебки два раза в день. И так месяц за месяцем.

Я был не против жить на похлебке из бобов, поскольку предпочитаю вегетарианскую пищу. Но вдовствующая императрица не могла это есть. Из-за почтенного возраста и ухудшившегося здоровья ее организм стал очень чувствительным. Дети тоже возмущались однообразием стола. Иногда кто-то из верных крестьян умудрялся переправить нам цыпленка для императрицы. С каким удовольствием мои дети обгрызали потом его косточки.

Повторюсь, простота жизни меня не пугает. Все, что мне нужно – комната для работы и сна и ванная. Вот без ванной, боюсь, я не выживу. Как бы я не хотел вернуться домой, но и там не смог бы жить без ванной. Один американский репортер спросил меня, почему в Нью-Йорке я остановился в роскошном отеле. Он усмотрел противоречие между этим жилищем и предпочтением, которое я отдаю духовной стороне. «Думаете, я стал бы духовнее, если бы жил в трущобах?» – парировал я.

Даже Сын Человеческий не пренебрегал драгоценными маслами. Душа может вынести любые условия, но лучше всего раскрывается при разумном материальном комфорте. Духовность не противоречит гигиене. Америка может достичь большей духовности, чем Европа, из-за лучших условий жизни и питания.

Наконец, во мраке несчастий мелькнул лучик удачи. Моряк, командовавший нашей стражей, оказался матросом с Черноморского флота. Он служил под моей командой. Я его не помнил, но он меня помнил[76]. На флоте меня любили. Меня всегда интересовали люди вне зависимости от чина. Я никогда не относился к подчиненным как к винтикам машины. И такое отношение принесло неожиданные плоды.

Матрос, имя которого я не могу назвать, прибыл к нам пламенным большевиком. Подобно большинству своих товарищей он верил, что Ленин пришел устроить рай на земле. Мы – и собственный здравый смысл – открыли ему глаза. Вскоре он перестал быть большевиком в душе, но оказался достаточно умен, чтобы скрыть эту перемену от советских шпионов.

О происходящих событиях он и сам не знал, но слышал толки об ожидающемся приходе немцев в Крым. Зато он в точности знал планы местного Совета.

В апреле 1918 г., за несколько месяцев до убийства государя, Совет Ялты, русского Биаррица, понимая, что Крыма большевикам не удержать, решил ликвидировать всех нас до прихода немцев. Точно так же другой местный Совет принял решение об убийстве государя.

Верный моряк всеми силами пытался отсрочить приведение кровавого приговора в исполнение. Бежать было невозможно, но мы решили защищаться до последнего. Большевики забрали наши ружья, но не тронули коллекцию оружия, которую хранил великий князь Петр.

Мы вооружились чем могли, полные решимости не позволить женам, детям, да и самим себе попасть живыми в лапы большевистской толпы. Теперь мы спали не раздеваясь. Половина все время бодрствовала на страже, пока другая отдыхала. День за днем проходил в тягостном ожидании, а мы тем временем совершенствовались во владении потешным старинным оружием.

Даже тогда юмор не покинул нас, видевших весь абсурд положения. Мы особенно подтрунивали над нашим врачом, уверенные, что он всех переживет. Советские решили оставить его в живых – им нужны доктора. Великие князья им не нужны.

Все, от вдовствующей императрицы до младшего из детей, были готовы встретить смерть в любую минуту. Удивительно, как же все-таки много может выдержать человеческое сердце. Наша пытка продолжалась неделю за неделей, а мы шутили, поедая бобовую похлебку, готовые встретить последний час с веселой улыбкой.

Кризис разразился за несколько дней до Пасхи. Нашему верному стражу удалось спасти нас, столкнув лбами разные Советы. Большую часть его бойцов составляли большевики из Севастополя. Он сказал им, что ялтинский Совет не имеет права лишать нас жизни – эта честь принадлежит севастопольскому Совету. Пока оттуда не поступит приказ, нас надо защищать от преждевременной «казни». Однако терпение ялтинцев иссякло, и удерживать руку убийц стало более невозможно. Мы вручили души Господу, уверенные, что следующей Пасхи уже не увидим.

Внезапно зазвонил телефон. Начальника охраны вызвали к аппарату. С другого конца провода грубый немецкий офицер объявил ему, что немцы заняли весь Крым и сейчас прибудут в наше поместье. Большевистская стража впала в отчаяние – фортуна повернулась против них. Теперь им самим некуда бежать. Полностью отрезанные, они были уверены, что немцы их всех перестреляют.

Прибывшие немцы очень вежливо предложили нам свою охрану. Мы столь же вежливо отказались. Мы поручились за наших стражников, и в одно мгновение большевистские тюремщики превратились в императорскую гвардию!

Немцы обращались с нами с исключительным почтением. Мы были их пленниками, но не имели оснований жаловаться. Ни одной ложки не пропало, ни одной тарелки не было разбито, ни одной бутылки вина не было украдено из погреба. Немцы соблюдали строжайшую дисциплину даже в это время. Они могли быть грубыми или милыми – как прикажут! Император Вильгельм, зная о нашем бедственном финансовом положении, предложил удовлетворить все наши нужды. Разумеется, мы отказались.

В то время немцы в России были всемогущи. Уверен, они могли бы спасти государя, если бы как следует постарались».

«Император, – перебил я, – приказал германскому послу сделать всё возможное для спасения царской семьи».

Великий князь в сомнении пожал плечами.

«Значит, он не смог придать своему приказу достаточную убедительность. Не буду говорить здесь об убийстве государя и его семьи. Это ужасное деяние стало историей. Кровавое пятно от него долго не исчезнет и после того, как кончится большевистская власть.

Сразу после убийства семьи государя распространилась легенда, что одной из его дочерей удалось чудом бежать от убийц. Я не верю в это. Чудеса порой случаются, но большевики сами признали, что убили не только государя и государыню, но и всех их детей.

Может быть, Анастасия спаслась, но женщина, называющая себя Анастасией, – не великая княжна. Она лишь использует легенду о побеге. Такие истории часто появляются после убийств правителей. Сопротивляясь ужасным фактам, сознание пытается утешить себя выдумками. Достаточно вспомнить историю пропавшего дофина.

Мы оставались в немецком плену до самого перемирия и обрели свободу передвижения только с прибытием "союзников" в конце 1918 г. Перед их приходом наша стража обзавелась немецкими паспортами и разбежалась по своим деревням. Как же бились наши сердца, когда "союзные" корабли, включая американские, швартовались у берегов Крыма! Я немедленно отправился в Париж, чтобы присутствовать на мирных переговорах. Уложившись в одну неделю, я прибыл во французскую столицу 3 января 1919 г.

Я нашел все двери закрытыми. Вильсон, Ллойд-Джордж, Клемансо остались глухи к моим мольбам. Никто не хотел видеть "бывшего" великого князя. Большинство "союзных" лидеров все еще надеялось договориться с большевиками.

Я просил выслушать меня не как великого князя, но как русского, который видел большевизм и может рассказать правду людям, держащим в руках судьбу мира. Но эти люди не хотели правды. По меньшей мере, они не хотели ее из моих уст. Замкнувшись в ледяном уединении, они оказались недосягаемыми для зятя Николая II. Ни один из них не проявил ни малейшего уважения к памяти монарха, который заплатил своей жизнью и короной за игру "союзников".

В конце концов я написал открытое письмо Вильсону, Ллойд-Джорджу и Клемансо, требуя созвать конференцию для обсуждения мер по борьбе с Советами:

"Нейтральные и воюющие страны должны быть приглашены на мирную конференцию для обсуждения жизненно важной проблемы, которая имеет гораздо большее отношение к делу мира во всем мире, нежели любые вопросы репараций и колоний, обсуждаемые сейчас. Я особенно подчеркиваю значимость того, чтобы на ней были представлены рабочие и социалистические организации. Важно, чтобы в критический момент голоса рабочих и социалистов были услышаны. Важно и то, чтобы именно социалисты осознали, что большевизм означает подрыв и уничтожение демократических принципов и идеалов, равно как и разрушение основ морали, общества и хозяйства".

Если бы трое владык мира вняли мне, в Европе было бы меньше анархии и крови, и весь мир спал бы спокойнее.

Осталось рассказать немногое. Вдовствующая императрица вскоре скончалась в своей родной Дании. Большая часть членов императорской семьи живет в изгнании при скромном достатке. Великий князь Николай умер во Франции. Кирилл объявил себя царем. Его право на титул неоспоримо. Он делит свое время между Германией и Францией, а лето обычно проводит в поместье жены, принцессы Марии Кобургской, сестры испанской инфанты. Двое сыновей великого князя Константина, нашего семейного поэта, избежали смерти от рук красных и живут в Берлине и Лондоне.

Все младшие работают – служат в банках и тому подобных учреждениях. Им легче приспособиться к новому положению, чем старшим. Дети Петра и мои собственные недолго искали место. Я не нашел ничего. Мне говорили: "Присутствие вашего императорского высочества повредит нашему бизнесу. Вы слишком благородны для любой работы, которую мы можем вам предложить". Может, это очень лестно, но не слишком полезно.

Я говорил, что я мужчина и готов делать мужскую работу. Но, несмотря на готовность занять место в мире бизнеса, так и не смог найти себе подходящее занятие.

Я посвятил себя рукописям и размышлениям. Я не философ, но практический идеалист. Бедный, но довольный, я занят делом, которое интересует меня более всего. По мере скромных сил я стараюсь готовить почву для духовного возрождения человечества. И надеюсь когда-нибудь вернуться в Россию.

У меня нет ненависти к большевикам. Я не испытываю ненависти ни к одному человеческому существу. Моя главная претензия к большевизму – недостаток духовности. Это сугубо материалистическая философия жизни, которая воспринимает человека как животное или машину.

Человек не может жить хлебом единым. Большевизм дает ему только хлеб, причем скудно. Но я не верю в вооруженную интервенцию. Новая Россия должна пройти крещение в духе, а не в крови. Ей надлежит самой позаботиться о своем спасении. В несчастье она найдет свою душу, как я нашел свою».

George Sylvester Viereck. Glimpses of the Great. N. Y., 1930. Р. 212–228. Перевод впервые: Новый журнал. Кн. 277 (Декабрь 2014). С. 125–136.

«Я отвергаю большевизм…»

Фрагменты интервью, взятых Виреком, о Советской России и большевизме

Перевод В. Э. Молодякова

Адольф Гитлер

«Социализм, – сказал он мне, – это наука о том, как заботиться об общем благе. Коммунизм – это не социализм. Марксизм (учение Карла Маркса, отца ортодоксального социализма) – это не социализм. Марксисты украли это понятие и исказили его смысл. Я вырву социализм из рук социалистов». <…>

«Социализм, – настаивает Гитлер, – древний арийский, древний германский институт. У наших предков-германцев были общинные земли. Они выработали принцип общего блага. Марксизм же – еврейское изобретение. У него нет права выдавать себя за социализм. Социализм, в отличие от марксизма, не отвергает частную собственность. Опять же, в отличие от марксизма, социализм не отрицает роль личности и патриотичен.

Мы могли бы назваться Партией свободы, но выбрали другое название – национальные социалисты. Мы не интернационалисты. Наш социализм – национален. Мы требуем, чтобы государство выполняло справедливые требования производительных классов на основе расовой солидарности. Для нас раса и государство – одно». <…>

«Что может нынешнее правительство? Ничего. У него нигде нет твердой поддержки. Парламентское большинство колеблется в соответствии с настроением момента. Парламентское правление – адово порождение. Оно распахивает двери большевизму».

«Большевизм, – решительно продолжал Гитлер, – величайшая угроза нашей стране. Прикончите большевизм в Германии – и вернете власть семидесяти миллионам людей. Франция обязана своей мощью не собственной армии, но большевистским силам у нас.

Версальский и Сен-Жерменский договоры живы благодаря большевизму в Германии. Мирный договор и большевизм – две головы одного чудовища. Мы должны отрубить обе». <…>

«Некоторые полагают, что звезда германского спасения может взойти на Востоке».

«Лучше ввязаться в честный бой, чем идти на соглашение с дьяволом большевизма».

«Тем не менее, многие в Германии предпочитают легкий приступ большевистской лихорадки чуме постоянной французской оккупации».

«У наших рабочих две души, – парировал Гитлер. – Одна немецкая, другая марксистская. Мы должны пробудить их немецкую душу. Мы должны с корнем вырвать сорняки марксизма. Марксизм и германизм, как немец и еврей, исключают друг друга».

American Monthly. Vol. XV. 8. October 1923. P. 235–238.

Бенито Муссолини

«Фашизм представляется мне по-своему столь же революционным, как и большевизм».

«Вы правы, – ответил Муссолини. – Перед Италией стоял выбор между большевизмом и фашизмом. Она выбрала фашизм. Разумеется, фашизм предполагает обновление. Горе революции, которая этого не предполагает. Те, кому судьба вручила руководство революцией, сравнимы с генералами, командующими армиями во время войны. Революция и война – эти два слова идут рука об руку».

Муссолини поднялся из-за стола. Прохаживаясь по комнате, он добавил, медленно и внятно выговаривая каждый слог: «Фашизм основан на реальности. Большевизм основан на теории. Чего хотим мы, фашисты? Мы хотим определить реальность».

George Sylvester Viereck. Glimpses of the Great. N. Y, 1930. Р. 78.

Герхард Гауптман

«Знание сложности жизни не парализует меня. Оно делает меня терпимее к другим».

«Ваша терпимость распространяется на Советскую Россию?»

«Почему нет?»

«Вы видите надежду для мира в победе большевизма?»

«Нет, – ответил Гауптман. – Я отвергаю большевизм, поскольку он означает полное уничтожение личности. На похоронах Ленина оратор сказал: "Он был личностью, но мы надеемся, что в будущем в личностях не будет необходимости"»[77].

George Sylvester Viereck. Glimpses of the Great. N. Y, 1930. Р. 377.

Артур Шницлер

«Полагаю, вы индивидуалист?»

«Совершенно верно. Поэтому я против большевизма. Я против большевизма не по политическим причинам, но потому что большевизм отвергает дифференциацию.

Дифференциация – фундаментальный закон природы. <…> Отрицать личность – значит отрицать культуру. Литераторы, заигрывающие с большевизмом, меня не любят».

«Мне кажется, не стоит принимать салонных большевиков всерьез».

«Салонные большевики служат силам разрушения. Поощрять хаос – непростительное преступление. Это грех против Святого Духа Творения». <…>

«Кого вы особенно не любите?»

«Я особенно не люблю троих, – выпалил Шницлер, как будто стреляя из пистолета, – Вильсона, Пуанкаре и Ленина. Эти люди – три величайших несчастья, бедствия, катастрофы для всего мира».

«Вы не включили Клемансо?»

«Клемансо – это лишь мелкое несчастье. Но Ленин выступает за уничтожение цивилизации».

George Sylvester Viereck. Glimpses of the Great. N. Y., 1930. Р. 401–402.

Бернард Шоу

«И фашисты, и коммунисты, – отметил я, – возбудили мир социальными экспериментами, которые вы пропагандировали в своих предисловиях[78] и речах».

«Они избавили бы себя от многих трудностей, – парировал Шоу, – если бы читали мои книги более вдумчиво. Особенно Россия могла бы научиться много большему у меня и у Сиднея Уэбба, чем у Карла Маркса».

«Думаете, Россия нашла бы ненужным обрекать на голод миллионы своих граждан, если бы следовала фабианскому евангелию, а не марксистскому?»

«В России нет голода, – возразил Шоу. – Я пробыл в России всего несколько дней, но [Эдуар] Эррио во время своей поездки настоял на посещении Украины, чтобы изучить положение дел. Он выяснил, что истории о голодающих русских безумно преувеличены».

«Россия сознательно обрекла три миллиона кулаков на голодную смерть».

«Вы совершенно неправы. Некоторые крестьяне на Кавказе сознательно портили собственное зерно, чтобы саботировать усилия Советской республики. <…> Россия говорит: "Вы сами уничтожили свой хлеб. Вот сами и расхлебывайте"».

«Это не согласуется даже с некоторыми сообщениями официальных источников».

«Новости из России могут порой казаться противоречивыми, – признал Шоу, – поскольку СССР пытается провести новый эксперимент по наделению местных органов власти полнотой самоуправления. Эти местные органы практически всемогущи; они могут вносить самые радикальные изменения и принимать самые чрезвычайные меры, пока не натворят очевидных глупостей. Если натворят, народ возьмет их под контроль, распустит и ликвидирует».

«Ликвидация в России означает смертную казнь».

«Не обязательно. Однако ликвидация путем расстрела – самый простой способ. Россия считает людей, зараженных ложной идеологией, ничтожной величиной, которой можно пренебречь. Россия знает, что не может изменить кулаков, но надеется обратить в свою веру детей».

«Что за безумный мир! – едва не воскликнул я. – Крестьяне уничтожают зерно, правительство уничтожает крестьян. Похоже, спасение через уничтожение стало евангелием России».

Donald F. Wickets [George Sylvester Viereck]. George Bernard Shaw Says, Jews Should Marry Gentiles // Liberty. 1935, 06.07. Р. 28.

Публикации о Джордже Сильвестре Виреке

В. Э. Молодяков

1. Буревестник фатерлянда // Политический журнал. № 5–6 (148–149). 2007. 19.02. С. 104–107.

2. Джордж Сильвестр Вирек. Дом вампира и другие сочинения. Составление, предисловие и комментарии. Тверь: Kolonna; Митин журнал, 2013. 294 с.

3. Джордж Сильвестр Вирек: портрет в водовороте века // Джордж Сильвестр Вирек. Дом вампира и другие сочинения. Тверь: Kolonna; Митин журнал, 2013. С. 7–48.

4. «Дом вампира»: читатели, толкователи и критики // Джордж Сильвестр Вирек. Дом вампира и другие сочинения. Тверь: Kolonna; Митин журнал, 2013. С. 157–166.

5. Вирек и Кроули: необходимые пояснения // Джордж Сильвестр Вирек. Дом вампира и другие сочинения. Тверь: Kolonna; Митин журнал, 2013. С. 225–230.

6. Перевод: Джордж Вирек. Оскар Уайльд – жив или мертв?; Алистер Кроули. Из «Исповеди» // Джордж Сильвестр Вирек. Дом вампира и другие сочинения. Тверь: Kolonna; Митин журнал, 2013. С. 167–172, 215–224.

7. Перевод: Алистер Кроули. Из «Исповеди» // Джордж Сильвестр Вирек. Дом вампира и другие сочинения. Тверь: Kolonna; Митин журнал, 2013. С. 215–224.

8. «Пусть Ваша свеча горит ярче моей…»: Джордж Вирек – библиофильский портрет поэта // Библиофилы России. Альманах. Т. X. М.: Любимая Россия, 2013. С. 92–117. Отдельный оттиск.

9. Прогерманские пропагандистские издания в США в 19141917 гг.: Джордж Сильвестр Вирек и «Fatherland Corporation» // Книга. Исследования и материалы. Сб. 99/III–IV. M., 2013. C. 128–141.

10. Джордж Вирек в поисках бессмертия // Невский библиофил. Альманах. Вып. 18. СПб.: Северная звезда, 2013. С. 46–57.

11. Мозаика автографов, или Неслучайные связи // Библиофильские известия. № 17 (Лето 2013). С. 13–15.

12. Как собрать лучшую в мире коллекцию: теория и практика // Про книги. Журнал библиофила. 2013. № 4. С. 28–37.

13. Игры пропагандистов: редкие книги о Первой мировой войне в моем собрании // Библиофилы России. Альманах. Т. XI. М.: Любимая Россия, 2014. С. 296–319. Отдельный оттиск.

14. «Тайное издательство»: история Flanders Hall, 19391941 гг. // Библиофилы России. Альманах. Т. XI. М.: Любимая Россия, 2014. С. 377–396. Отдельный оттиск.

15. «Мой кузен»: кайзер Вильгельм и поэт Вирек // Невский библиофил. Альманах. Вып. 19. СПб.: Северная звезда, 2014. С. 20–33.

16. Образ России в антиантантовской пропаганде в США в годы Первой мировой войны: журнал «Fatherland», август 1914 – февраль 1917 // AMERICANA. Выпуск 14. Страны Северной Америки и война / Отв. ред. И. И. Курилла. Волгоград: Издательство Волгоградского государственного университета, 2014. С. 77–95.

17. Образ Японии в антиантантовской пропаганде в США в годы Первой мировой войны: журнал «Fatherland», август 1914 – февраль 1917 гг. // Япония. 2014. Ежегодник. М.: АИРО– XXI, 2014. C. 178–191.

18. Шесть «Рузвельтов» // Библиофильские известия. № 20 (Весна 2014). С. 13–16. Отдельный оттиск.

19. «Несмотря на кошмарную суперобложку…» // Вестник библиофила. 2014. № 1. С. 39–41.

20. Перевод: Душа великого князя. [Интервью великого князя Александра Михайловича Дж. С. Виреку] // Новый журнал. Кн. 277 (Декабрь 2014). С. 125–136.

21. Джордж Сильвестр Вирек: больше чем одна жизнь (1884–1962). М.: Кругъ, 2015. 696 с., 32 илл.

22. Джордж Сильвестр Вирек. Обнаженная в зеркале / Роман. Редакция и послесловие. М.: Водолей, 2015. 208 с.

23. Последняя сказка Джорджа Вирека // Джордж Сильвестр Вирек. Обнаженная в зеркале / Роман. Редакция и послесловие. М.: Водолей, 2015. С. 204–206.

24. Перевод: Автобиография // Джордж Сильвестр Вирек. Обнаженная в зеркале / Роман. Редакция и послесловие. М.: Водолей, 2015. С. 197–203.

25. Джордж Сильвестр Вирек (глава из будущей «Истории литературы США») // Слова, слова, слова… № 2. Чикаго – Москва: Водолей, 2015. С. 373–402. То же в: Молодяков В. Тринадцать поэтов. Портреты и публикации. М.: Водолей, 2018. С. 225–264.

26. В поисках вечной молодости: проблематика «трилогии о бессмертных» Джорджа Вирека // Актуальные проблемы гуманитарных и экономических наук. Сборник материалов XVI Межрегиональной научно-практической конференции 26 февраля 2016 года. Киров: МГЭИ, 2016. С. 29–37.

27. «Я отметил карандашом стихотворения, которые люблю больше всего»: Джордж Сильвестр Вирек читает Алджернона Чарльза Суинбёрна // Невский библиофил. Вып. 22. СПб.: Северная звезда, 2017. С. 205–223.

28. «Красная паутина»: из истории борьбы против признания СССР в Соединенных Штатах, 1930–1933 годы // Americana. Выпуск 15. Холодная война, внешняя политика и американское общество. Волгоград: Издательство Волгоградского государственного университета, 2017. С. 7–24.

29. Антиутопия разоружения: военно-футурологический роман Джорджа Сильвестра Вирека «Князь Мир» // Актуальные проблемы гуманитарных и экономических наук. Сборник материалов XVII Межрегиональной научно-практической конференции 31 марта 2017 г. Киров: Веси, 2017. С. 6–10.

30. Домашний музей Джорджа Сильвестра Вирека // Библиофилы России. Альманах. Т. XIV. М.: Любимая Россия, 2018. С. 38–66. Отдельный оттиск.

31. Джордж Сильвестр Вирек и психоанализ поэзии // Актуальные проблемы гуманитарных и экономических наук. Сборник материалов XVIII Межрегиональной научно-практической конференции 30 марта 2018 г. Киров: Радуга-пресс, 2018. С. 2023.

32. Жрица морфина: «Забытое германское воплощение Сафо с оттенком Суинбёрна и Уайльда». Письма Мари Мадлен к Джорджу Сильвестру Виреку / Публикация и примечания // Connaisseur. Историко-культурный альманах. Книги. Архивы. Графика. Театр. Прага, 2018. С. 233–255.

33. Джордж Бернард Шоу и Джордж Сильвестр Вирек: парадоксы интервью // Актуальные проблемы гуманитарных и экономических наук. Сборник материалов XIX Межрегиональной научно-практической конференции с международным участием 18 апреля 2019 г. Киров: Радуга-пресс, 2019. С. 6–11.

Указатель имен[79]

Александр III (1845–1894), император (1881–1894) 74, 75

Александреску Александрина (Alexandrina Alexandrescu), румынская журналистка, жена Х. Г. Раковского («мадам Раковская») 205–207, 209, 210

Александр Михайлович Романов (1866–1933), великий князь, адмирал, главноуправляющий Главного управления торгового мореплавания и портов (1902–1905), шеф и полевой генерал-инспектор (с 1916) Императорского военно-воздушного флота, с 1918 г. в эмиграци 16, 17, 118, 216, 236

д'Альбер Ойген (Eugen d'Albert; 1864–1932), германский пианист и композитор 174, 178

Амдур Изидор Самуилович (1905–1939), начальник англо-американского сектора ВОКС, редактор журнала «Интернациональная литература» (1938–1939); расстрелян 126

Анри Марк (Marc Henry; наст. Ашиль Жорж д'Айи-Вошере, Achille Georges d'Ailly-Vaucheret; 1873–1943), французский поэт, либреттист и шансонье 174, 178

Асквит Герберт (Herbert Asquith; 1852–1928), британский государственный и политический деятель, либерал, министр финансов (1905–1908), премьер-министр (1908–1916) 188

Барбюс Анри (Henri Barbusse; 1873–1935), французский прозаик, публицист, коммунист; интервью GSV в книге «Блики великих» 16

Барк Петр Львович (Людвигович) (1869–1937), государственный деятель, министр финансов (1914–1917), с 1920 г. в эмиграции 164

Бахметев Юрий (Георгий) Петрович (1848–1928), дипломат, посол в США (1911–1917), с 1917 г. в эмиграции 155, 157, 158, 166, 167

Бахметьев Борис Александрович (1880–1951), российский и американский ученый в области гидродинамики, политический и общественный деятель, товарищ министра торговли и промышленности Временного правительства (1917), посол в США (1917–1922), один из лидеров русской эмиграции в Америке 201

Бебель Август (August Bebel; 1840–1913), германский политический деятель, социал-демократ, публицист, депутат Рейхстага (1871–1881, 1883–1913) 10, 126

Беллами Эдвард (Edward Bellamy; 1850–1898), политический мыслитель, социалист, автор утопических романов 82

Бёрджес Джон (John Burgess; 1844–1931), политолог, юрист, публицист 160

Берншторф Иоганн фон (Johann von Bernstorff; 1862–1939), германский дипломат, посол в США (1909–1917), мемуарист 155, 165

Бетман-Гольвег Теобальд фон (Theobald von Bethmann Hollweg; 1856–1921), германский государственный деятель, рейхсканцлер (1909–1917) 188

Бисмарк-Шёнхаузен Отто фон (Otto von Bismarck-Schönhausen; 18151898), германский государственный деятель, рейхсканцлер (18711890) 37, 175, 182

Бора Уильям (William Borah; 1865–1940), государственный и политический деятель, сенатор-республиканец (Айдахо, 1907–1940), председатель Комитета по иностранным делам Сената (1924–1933); в 1932 г. дал интервью GSV 18, 119, 123, 124

Бразоль Борис Львович (1885–1963), юрист, публицист, литератор, деятель русской эмиграции в Америке 6

Брайан Уильям (William Bryan; 1860–1925), политический деятель, демократ, государственный секретарь (1913–1915), кандидат в президенты в 1896, 1900 и 1908 гг., публицист 181

Брайс Джеймс (James Bryce; 1838–1922), британский государственный деятель, историк, юрист, посол в США (1907–1913), президент Британской академии (1913–1917) 165

Бриан Аристид (Aristide Briand; 1862–1932), французский государственный и политический деятель, в 1909–1929 гг. 11 раз председатель Совета министров, в 1915–1932 гг. министр иностранных дел в 17 кабинетах; интервью GSV в книге «Блики великих» 16

Брон Саул Григорьевич (наст. Шойл Гершкович) (1887–1938), хозяйственный деятель, экономист, директор Роскомбанка (1924–1925), директор-распорядитель объединения «Экспортхлеб» (1925–1926), председатель правления компании «Амторг» (1927–1930), торговый представитель в Великобритании (1930–1931), председатель Торговой палаты СССР (1931–1934); репрессирован, расстрелян 130

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926), военный деятель, генерал от кавалерии, главнокомандующий Юго-Западным фронтом (1916–1917), с 1918 г. в Красной армии 163

Бэкон Фрэнсис (Francis Bacon; 1561–1626), британский государственный и политический деятель, философ, историк 192

Ватто Антуан (Antoine Watteau; 1684–1721), французский живописец 200

Вильгельм II (Wilhelm II; 1859–1941), кайзер Германской империи и король Пруссии (1889–1918); интервью GSV в книге «Блики великих» 10, 16, 156, 226, 236

Вильгельм I (Wilhelm I; 1797–1888), король Пруссии (1861–1888), кайзер Германской империи (1871–1888), дед GSV 9, 158

Вильгельм Прусский (Wilhelm von Preußen; 1882–1951), кронпринц, старший сын Вильгельма II; интервью GSV в книге «Блики великих» 16

Вильсон Вудро (Woodrow Wilson; 1856–1924), государственный и политический деятель, демократ, 28-й президент США (1913–1921), историк, политолог 6, 13, 169, 170, 172, 181, 227, 233

Вирек Питер (Peter Viereck; 1916–2006), поэт, философ, историк, старший сын GSV 30, 104

Витте Сергей Юльевич (1849–1915), государственный деятель, министр финансов (1892–1903), председатель Комитета министров (19031906), председатель Совета министров (1905–1906) 163

Волин Борис Михайлович (наст. Фрадкин Иосиф Ефимович; 1886–1957), революционер, журналист, главный редактор газеты «Рабочая Москва» (1923–1924), первый секретарь полпредства в Париже (19241925), заместитель редактора «Известий ЦИК СССР» (1925–1926), директор отдела ТАСС в Вене (1926–1927), заведующий Отделом печати НКИД (1927–1929), начальник Главного управления по делам литературы и издательств (Главлит) (1931–1935), заведующий отделом школ ЦК ВКП(б) (1935–1936), главный редактор журнала «Борьба классов» (1933–1936) и «Исторического журнала» (19361945), преподавал в Институте красной профессуры (1932–1935), Институте философии, литературы и истории (1938–1941), МГУ (1946–1951) 19, 45

Врангель Петр Николаевич (1878–1928), военный деятель, генерал-лейтенант, один из руководителей Белого движения, правитель Юга России и главнокомандующий Русской армией (1920), с ноября 1920 г. в эмиграции, создатель Русского общевоинского союза (1924) 198

Галилей Галилео (Galileo Galilei; 1564–1642), итальянский физик, астроном, математик, философ 28

Гардинг Уоррен (Warren Harding; 1865–1923), государственный и политический деятель, сенатор-республиканец (Огайо, 1915–1921), 29-й президент США (1921–1923) 12, 13, 24, 181, 182, 183 Гаррис Фрэнк (Frank Harris; 1856–1931), британский прозаик, публицист, журналист, редактор, мемуарист; интервью GSV в книге «Блики великих» 17, 179, 191

Гауптман Герхард (Gerhart Hauptmann; 1862–1946), германский драматург, прозаик; интервью GSV в книге «Блики великих» 16, 124, 232

Георг V (George V; 1865–1936), британский король (1910–1936) 216

Герц Элмер (Elmer Gertz; 1906–2000), адвокат, литератор, биограф GSV и Ф. Гарриса 26

Гинденбург Пауль фон (Paul von Hindenburg; 1847–1934), германский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал, главнокомандующий Восточным фронтом (1914–1916), начальник Генерального штаба (1916–1919), рейхспрезидент (1925–1934); интервью GSV 16, 124, 188

Гитлер Адольф (Adolf Hitler; 1889–1945), германский государственный и политический деятель, национал-социалист, фюрер и рейхсканцлер (1933–1945); в 1923 г. дал интервью GSV 16, 29, 230, 231

Гольдман Эмма (Emma Goldman; 1869–1940), политический деятель (родом из Российской империи), анархистка, неоднократно отбывала тюремное заключение, в 1919 г. выслана из США в РСФСР; разочаровавшись в большевизме и советском строе, с 1921 г. жила в Европе и в Канаде 83, 191

Горький Максим (наст. Пешков Алексей Максимович; 1868–1936), прозаик, драматург, публицист 83, 130, 170, 191

Гофман Макс (Max Hoffmann; 1869–1927), германский военный деятель, генерал-майор, начальник штаба главнокомандующего Восточным фронтом (1916–1918), представитель германского командования на мирных переговорах в Брест-Литовске, с 1920 г. в отставке 119

Грегори Томас (Thomas Gregory; 1861–1933), юрист, генеральный прокурор (1914–1919) 162

Гувер Герберт (Herbert Hoover; 1874–1964), бизнесмен, государственный и политический деятель, республиканец, министр торговли (19211929), 31-й президент США (1929–1933) 24, 43, 201, 207

Дарвин Чарльз (Charles Darwin; 1809–1882), британский биолог, путешественник 28

Дебс Юджин (Eugene Debs; 1855–1926), политический деятель, один из организаторов Социалистической партии Америки и профсоюзной организации «Индустриальные рабочие мира»; кандидат в президенты США в 1900, 1904, 1908, 1912 и 1920 гг. 12, 13, 14

Деникин Антон Иванович (1872–1947), военный и политический деятель, генерал-лейтенант, командующий Западным и Юго-Западными фронтами (1917), один из руководителей Белого движения, командующий Добровольческой армией (1918–1919), главнокомандующий Вооруженными силами Юга России (1919–1920), с апреля 1920 г. в эмиграции, публицист, мемуарист 183, 184, 198

Джонсон Нил (Niel Johnson), историк, биограф GSV 14

Догадов Александр Иванович (1888–1937), революционер, государственный, партийный и профсоюзный деятель, секретарь ВЦСПС (19211929), первый секретарь ВЦСПС (1929–1930), заместитель председателя ВСНХ (1930–1931), нарком рабоче-крестьянской инспекции ЗСФСР (1931–1934); репрессирован, расстрелян 59

Дойч Отто (Otto Deutsch), германский ученый-экономист 55, 56

Дос Пассос Джон (John Dos Passos; 1896–1970), прозаик 8

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881), прозаик, публицист 83

Драйзер Теодор (Theodore Dreiser; 1871–1945), прозаик, публицист 7, 8

Дьюи Джон (John Dewey; 1859–1952), философ, педагог 8

Дэвидсон Джо (Jo Davidson; 1883–1952), скульптор-портретист 210

Дюранти Уолтер (Walter Duranty; 1884–1957), британский и американский журналист 7

Екатерина II Великая (1729–1796), императрица (1762–1796) 43, 46, 163

Есенин Сергей Александрович (1895–1925), поэт 7

Жоффр Жозеф (Joseph Joffre; 1852–1931), французский военный деятель, маршал Франции, начальник Генерального штаба (1911–1914), главнокомандующий (1914–1916); интервью GSV в книге «Блики великих» 16, 124

Зангвилл Израэль (Israel Zangwill; 1864–1926) британский прозаик, деятель сионистского движения; интервью GSV в книге «Блики великих» 162

Збарский Борис Ильич (Бер Элиевич) (1885–1954), биохимик, директор лаборатории при Мавзолее Ленина 77

Зорге Фридрих (Friedrich Sorge; 1828–1906), германский политический деятель, социал-демократ 9

Иван IV Васильевич «Грозный» (1530–1584), великий князь Московский и всея Руси (с 1533), царь всея Руси (с 1547) 70

Илиодор (в миру Труфанов Сергей Михайлович; 1880–1952), религиозный деятель, иеромонах, протеже, затем обличитель Г.Е. Распутина, с 1922 г. в эмиграции 171

Иоффе Адольф Абрамович (1883–1927), революционер, дипломат, полпред в Германии (1918), в Китае (1922–1923), Австрии (1924–1925), заместитель председателя Главного концессионного комитета (19251927), из-за болезни покончил жизнь самоубийством 210

Каган Самуил Бенцианович (1891–1958), дипломат, в 1915–1921 гг. жил в США, участник коммунистического движения, с 1921 г. на дипломатической работе, заведующий отделом Англо-романских стран НКИД (1923–1929), первый секретарь (1930–1933), советник (1933–1938) полпредства в Великобритании, сотрудник Промбанка (1939–1941), бухгалтер в различных учреждениях (1941–1945), редактор Совин– формбюро (1945–1946) и Еврейского антифашистского комитета (1946–1948), с 1948 г. работал по договорам 19, 45, 119, 212–214

Кайзерлинг Герман (Hermann Keyserling; 1880–1946), германский философ; интервью GSV в книге «Блики великих» 16

Калинин Михаил Иванович (1875–1946), революционер, государственный деятель, председатель ВЦИК (1919–1922) и ЦИК СССР (1922–1945) 18

Каменева Ольга Давидовна (урожд. Бронштейн; 1883–1941), революционер, заведующая Отделом искусств, Театральным отделом, председатель бюро Театрального совета при Наркомпросе (1918–1919), заведующая художественно-просветительским подотделом Московского отдела народного образования (1919), председатель Комиссии заграничной помощи (1923–1925), председатель правления ВОКС (19251929); сестра Л. Д. Троцкого, жена Л. Б. Каменева 18, 45

Кан Отто (Otto Kahn; 1867–1934), финансист, инвестиционный банкир, коллекционер, меценат 17, 81, 179, 180, 181, 182, 183

Карахан Лев Михайлович (наст. Караханян; 1889–1937), революционер, журналист, дипломат, заместитель наркома по иностранным делам РСФСР (1918–1921), полпред в Польше (1921–1922), заведующий Восточным отделом НКИД (1922–1923), полпред в Китае (1923–1926), 19, 45, 103–106, 118, 119

Карлайл Флоренс (Florence Carlyle; 1864–1923), канадская художница-портретистка, работала во Франции и Великобритании 205

Каутский Карл (Karl Kautsky; 1854–1938), германский политический деятель, социал-демократ, историк, экономист 9

Керенский Александр Федорович (1881–1970), государственный и политический деятель, член Государственной думы (1912–1917), министр юстиции, военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства (1917), с 1918 г. в эмиграции 194, 217, 222

Кёрзон Джордж, маркиз (George Marquess Curzon; 1859–1925), британский государственный и политический деятель, вице-король Индии (1899–1906), министр иностранных дел (1919–1924), лорд-председатель Совета (1916–1919, 1924) 188

Кинг Уильям (William King; 1863–1949), политический деятель, сенатор-демократ (Юта, 1917–1941), в 1923 г. посетил СССР 6, 212

Киплинг Редьярд (Rudyard Kipling; 1865–1936), британский прозаик, поэт 160

Кирилл Владимирович Романов (1876–1938), великий князь, командир Гвардейского экипажа (1915–1917), с 1917 г. в эмиграции, в 1924 г. провозгласил себя Императором Всероссийским 228

Клемансо Жорж (Georges Clemenceau; 1841–1929), французский государственный и политический деятель, председатель Совета министров (1906–1909, 1917–1920), журналист; интервью GSV в книге «Блики великих» 16, 124, 227, 233

Колман Чарльз (Charles A. Collman; 1868 – после 1931), журналист, экономический аналитик 164, 165

Колчак Александр Васильевич (1873–1920), военный и политический деятель, океанограф, полярный исследователь, адмирал, командующий флотом Черного моря (1916–1917), верховный правитель России и главнокомандующий Русской армией (1918–1920); расстрелян большевиками 198

Константин Константинович Романов (1858–1915), великий князь, генерал от инфантерии, главный начальник (с 1900) и генерал-инспектор (с 1910) Военно-учебных заведений, президент Императорской Санкт-Петербургской академии наук (с 1889), поэт, драматург и переводчик (под псевдонимом «К.Р.») 228

Коробков Виталий Славович (наст. Хаим-Эвель Гилелевич) (1887–1952), финансист, банковский работник, секретарь правления Государственного банка РСФСР (1921–1922), директор иностранной операционной группы Российского коммерческого банка (1922–1925), в 1924 г. командирован в США, где заключил договоры о кредитах с рядом американских банков, директор иностранного отдела, затем директор правления Государственного банка (1925–1930); в 1930–1935 гг. в заключении, затем работал в финансовых органах системы ГУЛАГ в качестве вольнонаемного, после Великой Отечественной войны вышел на пенсию и вернулся в Москву 19, 45, 99-103, 119, 130

Кохановский Александр Иванович, медик, дипломат, врач консульства в Турфане (Китай; 1904–1906), консул в Бушере (Персия; 1912), секретарь и управляющий консульствами в Сан-Франциско, Номе и Сиэтле (1915–1916), после 1917 г. в эмиграции 158

Красин Леонид Борисович (1870–1926), инженер, революционер, нарком торговли и промышленности РСФСР (1918–1920), нарком путей сообщения РСФСР (1919–1920), нарком внешней торговли РСФСР/ СССР (1920–1926), одновременно полпред и торгпред в Великобритании (1920–1923, 1925–1926), полпред во Франции (1924–1925) 207-210

Кропоткин Петр Алексеевич (1842–1921), князь, революционер-анархист, идеолог анархо-коммунизма, географ, историк, философ и публицист, в 1876–1917 гг. в эмиграции 83

Крупская Надежда Константиновна (1869–1939), революционер, государственный и партийный деятель, председатель Главного политико-просветительного комитета (Главполитпросвет) Наркомпроса РСФСР (1920–1930), заместитель наркома просвещения РСФСР (1929–1939) 13, 19, 76, 122

Кулидж Калвин (Calvin Coolidge; 1872–1933), государственный и политический деятель, республиканец, вице-президент (1921–1923), 30-й президент США (1923–1929) 24

Кутепов Александр Павлович (1882–1930), военный деятель, генерал от инфантерии, активный участник Белого движения на Юге России, с 1920 г. в эмиграции, председатель Русского общевоинского союза (1928–1930), похищен агентами ОГПУ, скончался, возможно, от сердечного приступа 26

Лансдаун Генри, маркиз (Henry Marquess of Lansdowne; 1845–1927), британский государственный и политический деятель, либерал-юнионист, генерал-губернатор Канады (1883–1888), вице-король Индии (1888–1894), военный министр (1895–1900), министр иностранных дел (1900–1905) 188

Лафоллетт Роберт Марион (Robert Marion La Follette; 1855–1925), политический деятель, сенатор-республиканец (Висконсин, 1906–1925), кандидат в президенты от Прогрессивной партии в 1924 г. 6, 7, 11

Леви Дэвид (David S. Levy), автор журнала «Fatherland» 159

Ленин Владимир Ильич (наст. Ульянов; 1870–1924), революционер, государственный и партийный деятель, публицист, председатель Совета народных комиссаров (1917–1924) 6, 12–14, 19, 20, 32, 62, 65, 68–70, 72–79, 82, 85, 89–92, 107, 110, 116, 119, 120, 124, 133, 184, 188, 191, 192, 194, 201, 208, 209, 215, 217, 218, 224, 232, 233

Либкнехт Вильгельм (Wilhelm Liebknecht; 1826–1900), германский политический деятель, социал-демократ, публицист, депутат Рейхстага (1874–1900) 126

Литвинов Максим Максимович (наст. Меер-Генох Моисеевич Валлах; 1876–1951), революционер, государственный деятель, дипломат, полпред в Эстонии (1920–1921), заместитель наркома по иностранным делам (1921–1930), нарком по иностранным делам (1930–1939), заместитель наркома иностранных дел (1941–1946), одновременно посол в США (1941–1943) 210

Ллойд-Джордж Дэвид (David Lloyd George; 1863–1945), британский государственный и политический деятель, либерал, министр финансов (1908–1915), премьер-министр (1916–1922), мемуарист 188, 197, 227

Луи Фердинанд принц Прусский (Louis Ferdinand von Preussen; 19071994), внук Вильгельма II, сын кронпринца Вильгельма 10

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933), революционер, журналист, публицист, критик, драматург, нарком просвещения РСФСР (1917–1929), академик, директор Института русской литературы АН СССР (1931–1933) 73, 129, 130, 200

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925), политический и общественный деятель, министр-председатель Временного правительства (1917), с 1918 г. в эмиграции 194

Людендорф Эрих (Erich Ludendorff; 1865–1937), германский военный и политический деятель, генерал пехоты, в годы Первой мировой войны ближайший сотрудник П. Гинденбурга, после окончания войны эмигрировал в Швецию, в 1920 г. вернулся в Германию, сотрудничал с А. Гитлером, депутат Рейхстага (1924–1928), кандидат в рейхспрезиденты от НСДАП в 1925 г., после 1928 г. оставил политическую деятельность и занимался публицистикой; интервью GSV в книге «Блики великих» 16

Лютер Мартин (Martin Luther; 1483–1546), германский теолог, инициатор Реформации 28

Макдональд Рэмзи (Ramsay MacDonald; 1866–1937), британский государственный и политический деятель, лейборист (в 1931 г. исключен), лидер оппозиции (1922–1924, 1924–1929), премьер-министр (1924, 1929–1935); интервью GSV в книге «Блики великих» 16

Мак-Картан Патрик (Patrick McCartan; 1878–1963), ирландский политический деятель, представитель движения «Шинн Фейн» в США 12

Маккей Джон Генри (John Henry Mackay; 1864–1933), германский прозаик шотландского происхождения, сторонник анархизма; в 1925 г. Институт Маркса – Энгельса приобрел у него коллекцию материалов о Р. Штирнере 82

Макфадден Бернарр (Bernarr Macfadden; 1868–1955), издатель, публицист 22

Мальцев Юрий Владимирович (1895–1941), участник гражданской войны, на дипломатической работе в Турции (1921–1923), Эстонии (1923–1924), центральном аппарате НКИД (1924–1925), Финляндии (1925–1926), Японии (1926–1928), помощник В.М. Молотова (19281929) 127, 131

Мария Александровна Романова, в замужестве герцогиня Эдинбургская и герцогиня Саксен-Кобург-Готская (1853–1920), дочь императора Александра II, жена принца Альфреда, второго сына королевы Виктории 228

Мария Федоровна Романова (1847–1928), императрица (1881–1894), вдовствующая императрица (с 1894), дочь Кристиана, принца Глюксбургского, впоследствии Кристиана IX, короля Дании 222–225, 228

Маркс Вильгельм (Wilhelm Marx; 1863–1946), германский государственный и политический деятель, депутат Рейхстага (1910–1918), рейхсканцлер (1923–1924, 1926–1928), кандидат в рейхспрезиденты в 1925 г.; интервью GSV в книге «Блики великих» 16

Маркс Карл (Karl Marx; 1818–1883), германский революционер, экономист, философ, публицист, основоположник научного коммунизма 9, 19, 28, 38, 59, 62, 70, 76, 79, 82, 85, 110, 122, 124, 125, 133, 148, 200, 201, 218, 233

Мартенс Людвиг Карлович (1875–1948), инженер, революционер, с 1899 г. в эмиграции, официальный представитель РСФСР в США, непризнанный американскими властями (1919–1921), член Президиума ВСНХ (1921–1925), затем на научной работе 12

Мартин Джеймс (James Martin; 1916–2004), историк, публицист 22

Маяковский Владимир Владимирович (1893–1930), поэт, драматург 7

Меллон Эндрю (Andrew Mellon; 1855–1937), банкир, промышленник, государственный деятель, министр финансов (1921–1932), посол в Великобритании (1932–1933) 182

Миллс Уолтер (Walter Millis; 1899–1968), журналист, историк 155

Милюков Павел Николаевич (1859–1943), историк, публицист, общественный деятель, лидер Конституционно-демократической партии, член Государственной думы (1907–1917), министр иностранных дел Временного правительства (1917), с 1918 г. в эмиграции, редактор газеты «Последние новости» (1921–1940) 194

Минлос Бруно Робертович (1889–1941?), участник гражданской войны, на дипломатической работе в Афганистане (1920–1923), в центральном аппарате НКИД (1923–1929), референт ВОКС по США (19301931), с 1931 г. в Международном аграрном институте; репрессирован 214

Михаил Николаевич Романов (1832–1909), великий князь, генерал-фельдмаршал, наместник Кавказа (1862–1881), председатель (1881–1905), почетный председатель (1905–1909) Государственного совета 216

Морган Джон Пирпонт (John Pierpont Morgan; 1837–1913), финансист 171

Морган Джон Пирпонт младший (John Pierpont Morgan Jr.; 1867–1943), финансист, сын Дж. П. Моргана 171

Моргентау Генри (Henry Morgenthau; 1856–1946), адвокат, бизнесмен, посол США в Османской империи (1913–1916) 169

Морозов Михаил Абрамович (1870–1903), промышленник, коллекционер живописи, литератор 200

Мор Томас (Thomas More; 1478–1535), английский государственный деятель, лорд-канцлер (1529–1532), юрист, философ, поэт, автор книги «Утопия» 68, 82

Муссолини Бенито (Benito Mussolini; 1882–1945), итальянский государственный и политический деятель, журналист, основатель фашистской партии, премьер-министр (1922–1943), глава Итальянской социальной республики (1943–1945); интервью GSV в книге «Блики великих» 16, 19, 55, 102, 104, 120, 124, 219, 231

Мюнстерберг Гуго (Hugo Muensterberg; 1862–1916), германский и американский психолог, публицист, друг GSV 159

Павел I (1754–1801), император (1796–1801) 195

Павел, апостол 215

Пакет Альфонс (Alphons Paquet; 1881–1944), германский журналист, прозаик, поэт 161

Пален Петр Алексеевич (1745–1826), военный и государственный деятель, генерал от кавалерии, военный губернатор Санкт-Петербурга (17981801), приближенный императора Павла I и организатор его убийства, после чего уволен в отставку 195

Папен Франц фон (Franz von Papen; 1879–1969), германский дипломат, государственный и политический деятель, военный атташе в США (19141915), рейхсканцлер (1932), вице-канцлер (1933–1934), посол в Австрии (1934–1938) и Турции (1939–1944); в 1956 г. дал интервью GSV 162

Парвус Александр Львович (наст. Израиль Лазаревич Гельфанд; 18671924), российский и германский политический деятель, социал-демократ, журналист, публицист 166

Пастернак Борис Леонидович (1890–1960), поэт, прозаик, переводчик 14

Пётр I Великий (1672–1725), царь всея Руси (1682–1721), император (с 1721) 159, 160

Петр Николаевич (1864–1931), великий князь, генерал-лейтенант, с 1919 г. в эмиграции 222, 223, 225, 228 Петров Игорь Романович (р. 1969), историк 214

Пий XI (Pius XI; до интронизации Акилле Ратти / Achille Ratti; 1857–1939), папа римский (1922–1939); в 1928 г. дал интервью GSV 124

По Эдгар Аллан (Edgar Allan Poe; 1809–1849), поэт и прозаик 174

Познанский Игорь Моисеевич (1898–1938), помощник Л. Д. Троцкого в Реввоенсовете и Главконцесскоме (1918–1927), в 1928 г. выехал к месту его ссылки, где был арестован; репрессирован, расстрелян 212, 213

Полхов Святослав Александрович (р. 1976), историк 131

Понсонби Артур (Arthur Ponsonby; 1871–1946), британский государственный и политический деятель, либерал, затем лейборист, публицист 165

Прудон Пьер Жозеф (Pierre-Joseph Proudhon; 1809–1865), французский политический деятель, публицист, экономист, философ-анархист 82

Пуанкаре Раймон (Raymond Poincare; 1860–1934), французский государственный и политический деятель, председатель Совета министров (1912–1913, 1922–1924, 1926–1929), президент (1913–1920), в 1923 г. осуществил вторжение в Рур 233

Радо Шандор (Александр) (Sándor Radó; 1899–1981), венгерский революционер, географ и картограф, с 1919 г. жил и работал в Австрии, Германии, СССР и Франции, в годы Второй мировой войны советский разведчик, в 1945–1954 гг. в заключении в СССР, после освобождения на научной работе в Венгрии 115

Раковская – см. Александреску А.

Раковский Христиан Георгиевич (наст. Станчев; 1873–1941), революционер, государственный и политический деятель, дипломат, председатель Совнаркома и нарком иностранных дел УССР (1919, 1920–1923), полпред в Великобритании (1923–1925), во Франции (1925–1927); репрессирован, расстрелян 201–208

Рамли Эдвард (Edward Rumely; 1882–1964), педагог, бизнесмен (совладелец фирмы по производству тракторов), издатель и редактор, общественный деятель, в годы Первой мировой войны участвовал в антиантантовской пропаганде 130

Распутин Григорий Ефимович (1869–1916), «старец», оказывавший влияние на Николая II 171, 172

Рау Альфред (Alfred Rau), финансист, друг GSV 157

Раффалович Джордж (George Raffalovich; 1880–1958), британский и американский публицист и прозаик, деятель украинского национального движения в Великобритании и США 170–172, 193

Рети Джозеф (Joseph Rethy), поэт, журналист 168

Рид Джон (John Reed; 1887–1920), журналист, публицист 6, 7, 79

Робеспьер Максимилиан (Maximilien Robespierre; 1758–1794), французский политический деятель, якобинец 121, 215, 223

Роллан Ромен (Romain Rolland; 1866–1944), французский прозаик, драматург, публицист, общественный деятель 170

Ростислав Александрович Романов (1902–1978), князь императорской крови, сын великого князя Александра Михайловича 222

Ротштейн Федор Аронович (1871–1953), российский и британский революционер, журналист, историк, в 1891–1920 г. жил в Великобритании, на дипломатической работе в Персии (1921–1922) и в центральном аппарате НКИД (1923–1930), затем на научной работе 212

Рузвельт Теодор (Theodore Roosevelt; 1858–1919), государственный и политический деятель, республиканец, вице-президент (1901), 26-й президент США (1901–1909), кандидат в президенты от Прогрессивной партии в 1912 г., литератор 11, 158

Рузвельт Франклин (Franklin Roosevelt; 1882–1945), государственный и политический деятель, демократ, 32-й президент США (1933–1945) 7, 24

Рязанов Давид Борисович (наст. Давид-Симха Зельман-Берович Гольдендах; 1870–1938), революционер, историк, архивист, начальник Главного управления архивным делом (1918–1920), основатель и первый директор Института Маркса – Энгельса (1921–1931); репрессирован, расстрелян 19, 82

Сандерс Леон (Leon Sanders; 1871–1937), юрист (родом из Российской империи), общественный деятель 168

Сандэй Билли (Уильям) (William 'Billy' Sunday; 1862–1935), игрок в бейсбол, затем евангелический проповедник 181

Синклер Эптон (Upton Sinclair; 1878–1968), прозаик, публицист, политический деятель, социалист 7, 12, 13

Сквирский Борис Евсеевич (1887–1941), дипломат, член делегации Дальневосточной республики в США (1921–1922), неофициальный представитель РСФСР в США (1922–1923), дипломатический агент НКИД в США (1923–1933), советник полпредства в США (1933–1936), полпред в Афганистане (1936–1937); репрессирован, расстрелян 18, 122, 124, 126

Склянский Эфраим Маркович (1892–1925), военный деятель, заместитель председателя Реввоенсовета РСФСР/СССР (1918–1924), председатель правления треста «Моссукно» (1924–1925), директор компании «Амторг» (1925); погиб в результате несчастного случая 6

Смит Чарльз (Charles Smith), инженер путей сообщения, работал в России с 1916 г., вице-президент Американо-русской торговой палаты и глава ее московского представительства (1926 – после 1929) 13 °

Cноуден Филип (Philip Snowden; 1864–1937), британский государственный и политический деятель, лейборист, министр финансов (1924, 1929–1931); в 1923 г. дал интервью GSV 191

Спасский Сергей Дмитриевич (1898–1956), поэт, прозаик 5, 14

Сталин Иосиф Виссарионович (наст. Джугашвили; 1878–1953), революционер, государственный и партийный деятель, секретарь/генеральный секретарь ЦК РКП(б)/ВКП(б)/КПСС (1922–1953), председатель Совета народных комиссаров/Совета министров (1941–1953) 4, 18, 20, 51, 55, 59, 60, 62, 63, 68–70, 72, 91, 92, 120, 124, 127, 129, 130

Стасова Елена Дмитриевна (1873–1966), революционер, общественный деятель, мемуарист 19

Страховский Леонид Иванович (Leonid I. Strakhovsky; 1898–1963), поэт, прозаик, историк, с 1920 г. в эмиграции, с 1930 г. жил и работал в США, с 1948 г. в Канаде 156

Стронг Анна Луиза (Anna Louise Strong; 1885–1970), журналист, писатель, многократно бывала и постоянно жила в СССР (1929–1936) и в Китае (1958–1970) 130

Сэнборн Герберт (Herbert Sanborn; 1873–1967), историк, философ 159

Толстой Лев Николаевич (1828–1910), прозаик, публицист 83, 219

Томский Михаил Павлович (наст. Ефремов; 1880–1936), революционер, партийный и профсоюзный деятель, председатель Президиума/председатель ВЦСПС (1918–1921, 1922–1929), заместитель председателя ВСНХ (1929–1932), заведующий Объединенным государственным издательством (1932–1936); покончил жизнь самоубийством 59

Тривас Сергей Павлович, референт ВОКС (1929) 129

Троцкий Лев Давидович (наст. Бронштейн; 1879–1940), государственный, партийный и военный деятель, публицист, нарком по иностранным делам (1917–1918), нарком по военным и морским делам и председатель Реввоенсовета РСФСР/СССР (1918–1925), в 1927 г. исключен из партии и сослан, в 1929 г. выслан из СССР; убит советским агентом 6, 8, 12, 15, 17, 19, 45, 62, 63, 78, 89, 119, 179, 180, 182–189, 191, 194, 208, 210

Уитмен Уолт (Walt Whitman; 1819–1892), поэт, публицист 92

Унтермейер Сэмюэль (Samuel Untermyer; 1858–1940), адвокат, общественный деятель, меценат 164

Уордсуорт Уильям (William Wordsworth; 1770–1850), британский поэт 208

Уэбб Сидней (Sidney Webb; 1859–1947), британский экономист, политический деятель, социалист, лидер Фабианского общества, министр торговли (1924), министр по делам доминионов (1929–1930), министр колоний (1929–1931) 233

Уэллс Герберт (Herbert Wells; 1866–1946), британский прозаик, публицист 170

Фирек Вильгельм (Wilhelm Viereck), отец Лауры Фирек, дед GSV 9

Фирек Лаура (Laura Viereck, урожд. Viereck, Фирек; 1854–1935), мать GSV 9

Фирек Луи (Louis Viereck; 1851–1922), германский политический деятель, социал-демократ, депутат Рейхстага (1884–1887), журналист, отец GSV 8-10, 19, 158, 161, 162, 165, 166, 212–214

Фирек Эдвина (Edwina Viereck; 1826–1856), актриса, бабушка GSV 9

Фиш Гамильтон (Hamilton Fish; 1888–1991), политический деятель, конгрессмен-республиканец (Нью-Йорк, 1920–1945), публицист 6, 7, 11, 22–26

Фишер Луи (Louis Fisher; 1897–1970), журналист, публицист, историк 7

Флинн Джон (John Flynn; 1882–1964), журналист, политический и экономический аналитик 24

Форд Генри (Henry Ford; 1863–1947), инженер, промышленник, публицист; интервью GSV в книге «Блики великих» 16, 98, 105, 124, 210, 220, 221

Фостер Уильям (William Foster; 1881–1961), деятель рабочего движения, публицист, лидер Коммунистической партии США (1929–1934, 19451957), кандидат в президенты в 1924, 1928 и 1932 гг. 23–25

Фотиева Лидия Александровна (1881–1975), революционер, секретарь В. И. Ленина (1918–1924), секретарь Совнаркома и Совета труда и обороны (1918–1930), мемуарист 19

Фош Фердинанд (Ferdinand Foch; 1851–1929), французский военный деятель, маршал Франции, начальник Генерального штаба (1917–1918), верховный главнокомандующий союзными войсками во Франции (1918), мемуарист; интервью GSV в книге «Блики великих» 16, 124

Фрейд Зигмунд (Sigmund Freud; 1856–1939), австрийский психолог, психиатр, создатель психоанализа; интервью GSV в книге «Блики великих» 16, 28, 124, 220

Фульда Людвиг (Ludwig Fulda; 1862–1939), германский драматург; в 1906 г. дал интервью GSV 15

Халдеман-Джулиус Эмануэль (Emanuel Haldemann-Julius; 1889–1951), издатель, публицист 17

Ханиель фон Хаймхаузен Эдгар (Edgar Haniel von Haimhausen; 1870–1935), германский дипломат, советник посольства в США (1911–1917), статс-секретарь МИД (1922) 157

Хармсворт Альфред, виконт Нортклифф (Alfred Harmsworth, Viscount Northcliffe; 1865–1922), бизнесмен, издатель газеты «Daily Mail», руководитель британской пропаганды в годы Первой мировой войны 208

Хёрст Уильям (William Hearst; 1863–1951), издатель, медиамагнат, публицист 22, 124, 128

Хиршфельд Магнус (Magnus Hirschfeld; 1868–1935), германский сексолог, в 1926 г. посетил СССР, с 1933 г. в эмиграции; интервью GSV в книге «Блики великих» 125, 128

Хургин Исай Яковлевич (1887–1925), дипломат, уполномоченный наркомата внешней торговли в США (1923–1924), председатель правления компании «Амторг» (1924–1925); погиб в результате несчастного случая 6

Хэд Томас (Thomas Head; 191?-1999), педагог, режиссер-любитель, коллекционер 29

Церетели Михаил Георгиевич (1878–1965), грузинский политический деятель, публицист, историк-кавказовед, в 1910-е гг. жил в Германии, входил в руководство Комитета независимости Грузии (1914–1917), в годы Первой мировой войны тайно посетил Грузию, посол 169

Чемберлен Уильям (William Chamberlin; 1897–1969), журналист, историк, публицист 7

Черчилль Уинстон (Winston Churchill; 1874–1965), британский государственный и политический деятель, либерал, затем консерватор, министр внутренних дел (1910–1911), первый лорд Адмиралтейства (1911–1915, 1939–1940), министр вооружений (1917–1919), военный министр и министр авиации (1919–1921), министр колоний (19211922), министр финансов (1924–1929), премьер-министр (1940–1945, 1951–1955), историк, мемуарист 199

Чичерин Борис Николаевич (1828–1904), историк, правовед, философ, публицист, педагог, московский городской голова (1882–1883), мемуарист, дядя Г. В. Чичерина 194

Чичерин Василий Николаевич (1829–1882), дипломат, отец Г. В. Чичерина 195

Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936), революционер, дипломат, нарком по иностранным делам РСФСР/СССР (1918–1930) 191–195, 197–199, 201, 208, 209

Шахт Ялмар (Hjalmar Schacht; 1877–1970), германский финансист, директор Национального банка (1916–1923), президент Рейхсбанка (19231930, 1933–1939), министр экономики (1936–1937); интервью GSV в книге «Блики великих» 16

Шёнфельд Герман (Hermann Schoenfeld; 1861–1926), историк, публицист 156

Шервин Луис (Louis Sherwin), журналист, театральный критик 167

Шифф Якоб (Jacob Schiff; 1847–1920), финансист, общественный деятель, меценат 164

Шлей Рив (Reeve Schley; 1881–1960), банкир, вице-президент «Chase National Bank» (1917–1946), председатель Американо-русской торговой палаты (1926–1939) 130

Шлютер Герман (Hermann Schluter; 1851–1919), германский и американский политик, социал-демократ 9

Шницлер Артур (Arthur Schnitzler; 1862–1931), австрийский драматург, прозаик; интервью GSV в книге «Блики великих» 16, 124, 233

Шоу Джордж Бернард (George Bernard Shaw; 1856–1950), британский драматург, публицист, в 1931 г. посетил СССР; неоднократно давал интервью GSV 16, 18, 124, 160, 170, 175, 220, 233, 234, 238

Шрадер Фредерик (Frederick Schrader; 1858–1947), журналист, публицист, редактор 160, 163

Щукин Сергей Иванович (1854–1936), коммерсант, коллекционер живописи 200

Эверс Ханс (Hanns Ewers; 1871–1943), германский прозаик 159

Эверс Эрнст (Ernst Ewers; 1873–1940), германский военный моряк, контрадмирал, с 1920 г. в отставке, младший брат Х. Эверса 174

Эйнштейн Альберт (Albert Einstein; 1879–1955), германский физик, общественный деятель; интервью GSV в книге «Блики великих» 16, 28

Элдридж Пол (Paul Eldridge; 1888–1982), прозаик, драматург, соавтор GSV 21

Энгельс Фридрих (1820–1895), германский революционер, социал-демократ, философ, историк 9, 10, 19, 82, 122, 124, 125, 126, 200

Эррио Эдуар (Edouard Herriot; 1872–1957), французский государственный и политический деятель, лидер партии радикалов, председатель Совета министров (1924–1925, 1926, 1932), председатель Палаты депутатов (1925–1926, 1936–1940), председатель (1947–1954), почетный председатель (с 1954) Национального собрания, в 1922 и 1933 гг. посетил СССР 233

Юденич Николай Николаевич (1862–1933), военный деятель, генерал от инфантерии, командующий Кавказской армией (1915–1917) и Кавказским фронтом (1917), один из руководителей Белого движения, командующий Северо-Западной армией (1919–1920), с февраля 1920 г. в эмиграции 198

Примечания

1

1 Подробнее: Россия и США: экономические отношения, 1917–1933. М., 1997.

2

Сталин И. Сочинения. Т. 6. М., 1947. С. 187–188.

3

[Электронный ресурс]. Троцкий Л. Д. Перед историческим рубежом. Политические силуэты. – Режим доступа: https://public.wikireading.ru/111255 – Дата обращения: 14 февраля 2019 г.

4

Lenin N. The Soviets at Work. N. Y., 1918; Trotsky L. Our Revolution. On Working Class and International Revolution. N. Y., 1918; Trotzky L. The Bolsheviki and World Peace. N. Y., 1918.

5

Членов семьи, идентифицировавших себя с Германией и германской культурой, будем именовать Фиреками в соответствии с немецким произношением фамилии.

6

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2. Т. 36. М., 1964. С. 304, 308.

7

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2. Т. 34. М., 1964. С. 326.

8

Social Democrats in the Reichstag // Harper's New Monthly Magazine. Vol. LXXI, № CCCCXXIII (August 1885). P. 349.

9

Свидетельство очевидца Питера Вирека, сына Джорджа Сильвестра: Reiss T. Orientalist: Solving the Mystery of a Strange and Dangerous Life. Westminster, 2006. Р. 289; Gertz E. The Odyssey of a Barbarian: The Biography of George Sylvester Viereck. Amherst, 1978. P. 301.

10

Viereck G. S. My Flesh and Blood. N. Y., 1931. Р. 240–241.

11

Расхожий образ русской армии в «союзной» пропаганде.

12

10 Viereck's. An American Weekly. Vol. VI. № 8. Р. 123.

13

Viereck's. An American Monthly. Vol. Х. № 4. Р. 111; New York Times. 1919, 02.06.

14

Viereck's. An American Monthly. Vol. Х. № 5. Р. 149.

15

Эдвин Маркэм (поэт и друг Вирека) в кн.: Ruth Le Prade (ed.). Debs and the Poets. Pasadena, 1920. P. 43.

16

Обе цитаты Вирека: Johnson N. M. George Sylvester Viereck: German– American Propagandist. Urbana, 1972. P. 85–86.

17

Цит. по: Gertz E. The Odyssey of a Barbarian. P. 173.

18

Два письма Вирека и одно письмо Дебса: Letters of Eugene V. Debs. Vol. III. 1919–1926. Urbana-Chicago, 1990. P. 30–31, 145–147, 295; письма и материалы из примечаний к ним цит. без сносок.

19

17 Библиотека В. И. Ленина в Кремле. М., 1961. С. 617 (№ 7654); Любарская А. М. Горас Тробел. Слава и забвение. Л., 1980. С. 219–224.

20

Johnson N. M. George Sylvester Viereck: German-American Propagandist. P. 148.

21

Russia Restores Private Property: Soviets Revise Modern Utopia by Grafting Capitalism on Communism; Russia Demands Labor 100 % Efficient; Soviet Bans Transportation Strikes; Russia Returning to Gold Standard.

22

G. S.V. Ludwig Fulda – The German Poet-Dramatist and His Work // New York Times. 1906, 25.02.

23

Haldeman-Julius E. My Second 25 Years. Instead of a Footnote. An Autobiography. Girard, 1949. P. 82.

24

McKenna M. C. Borah. Ann Arbor, 1961. Р. 296.

25

Viereck G. S., Eldridge P. The Invincible Adam. London, 1932. P. 411.

26

Martin J. J. American Liberalism and World Politics, 1931–1941. N. Y., 1964. Р. 563.

27

Цит. по: Fish H. Memoir of an American Patriot. Washington, 1991. Р. 41.

28

[Электронный ресурс]. Hathi Trust Digital Library. – Режим доступа: http://babel.hathitrust.org/cgi/pt?id=umn.31951d02174674p#view=1up;seq=4. – Дата обращения: 14 февраля 2019 г.; [Электронный ресурс]. Internet Archive. – Режим доступа: https://archive.org/stream/investigationofc19310105unit/investigationofc19310105unit_djvu.txt. – Дата обращения: 14 февраля 2019 г.; Фрагменты показаний У. З. Фостера: Fish H. Memoir of an American Patriot. Р. 42–45.

29

Fish H. Memoir of an American Patriot. Р. 47.

30

Там же.

31

Flynn J. T. The Roosevelt Myth. N. Y., 1965. P. 115.

32

Viereck G. S. Web of the Red Spider // Liberty. 1933. 17.06, 24.06, 01.07, 08.07; далее цит. без сносок.

33

Gertz E. The Odyssey of a Barbarian. P. 208.

34

Там же. P. 3.

35

Вирек здесь использует слова «авторитарный» и «тоталитарный» как взаимозаменяемые.

36

Viereck G. S. We Can Beat Dictators at Their Own Game // Nation's Business. 1938. April.

37

Viereck G. S. The Seven Against Man. Scotch Plains, 1941; далее цит. без сносок. Впервые: Books Abroad. Vol. 14. № 3 (Summer 1940)

38

Часовня Иверской Божьей Матери снесена в ночь с 28 на 29 июля 1929 г.

39

Вместо данного автором пересказа приводим оригинальный текст Демьяна Бедного.

40

Industrial Workers of the World – международная леворадикальная рабочая организация, созданная в 1905 г. в США; организатор профсоюзов и забастовочного движения, неоднократно подвергалась репрессиям; существует до настоящего времени

41

Конфликт на Китайской Восточной железной дороге (КВЖД) начался 27 мая 1929 г. с захвата китайской полицией советского генерального консульства в Харбине. Во время пребывания Вирека в Москве происходил обмен нотами между сторонами, закончившийся тем, что 20 июля китайское (нанкинское) правительство объявило о разрыве дипломатических отношений с СССР.

42

Видимо, автор имел в виду обращение Совета народных комиссаров РСФСР к китайскому народу и правительствам Южного и Северного Китая от 25 июля 1919 г., известное как «декларация Карахана» (Советско-китайские отношения. 1917–1957. Сборник документов. М., 1959. С. 43–45)

43

Так. Вирек не разобрал подпись Мальцева в предыдущем письме.

44

Идентифицировать статью не удалось.

45

В деле отсутствует.

46

Вирек, очевидно, не знал, что Горький постоянно живет в Италии.

47

Неустановленное лицо.

48

Идентифицировать работу не удалось. Возможно, речь идет о Ю. И. Пименове.

49

Creel G. How We Advertised America. N. Y. – London, 1920. P. 3.

50

Ponsonby A. Falsehood in Wartime. Costa Mesa, 1991 (1928). Р. 180.

51

Viereck G. S. Spreading Germs of Hate. N. Y., 1930. Р. 11.

52

Там же. P. 55.

53

Millis W. Road to War. America, 1914–1917. Boston, 1935. P. 42–43.

54

Россия и США: дипломатические отношения. 1900–1917. М., 1999. С. 597.

55

Bernstorff Count. My Three Years in America. N. Y., 1920. Р. 50.

56

Молодяков В. Джордж Сильвестр Вирек: больше чем одна жизнь (1884–1962). М., 2015. Глава 7.

57

Strakhovsky L. I. American Opinion About Russia, 1917–1920. Toronto, 1961. Р. x, xii-xiii.

58

Ссылки на «Fatherland» приводятся в тексте с указанием тома (26 номеров за полгода), выпуска и страницы.

59

Россия и США: дипломатические отношения. 1900–1917. С. 597598.

60

Россия и США: дипломатические отношения. 1900–1917. С. 596.

61

Молодяков В. Джордж Сильвестр Вирек: больше чем одна жизнь (1884–962). М., 2015. Глава 7.

62

Молодяков В. Э. Образ Японии в антиантантовской пропаганде в США в годы Первой мировой войны: журнал «Fatherland», август 1914 – февраль 1917 гг. // Япония. 2014. Ежегодник. М., 2014. C. 178–191.

63

Ponsonby A. Falsehood in Wartime. Р. 13. Подробнее: Read J. M. Atrocity Propaganda, 1914–1919. New Haven, 1941.

64

14 Россия и США: дипломатические отношения. 1900–1917. С. 607. Судя по приведенному в примечаниях «царскому знаку», Николай II читал это донесение.

65

Публикуя манифест, еврейский журнал «Новый Восход» писал: «Меньше всего думают о них [распрях] в эту роковую минуту русские евреи. В общем порыве защиты родины стоят они плечом к плечу с остальным населением России и своим мужественным поведением покажут, что не теперь время для внутренних пререканий, не теперь время думать о нанесенных и наносимых нам глубоких обидах». Цит. по: Хаеш А. Выселение евреев из Литвы весной 1915 года [Электронный ресурс] // Еврейская старина. – 2003. – № 12. – Режим доступа: http://berkovich-zametki.com/AStarina/Nomer12/Chaesh1.htm

66

Россия и США: дипломатические отношения. 1900–1917. С. 599.

67

Austria-Hungary and the War. N. Y., 1915. Р. 35–39.

68

Россия и США: дипломатические отношения. 1900–1917. С. 655. Цит. по тексту ноты посла в России Д. Фрэнсиса министру иностранных дел П. Н. Милюкову.

69

Редакционная врезка, очевидно, написана Виреком, который в книге «Признания варвара» (1910) определил творчество Эверса формулой: «По плюс секс минус стиль». В изложении фактов биографии следует уточнить: либретто оперы О. д'Альбера «Мертвые глаза» (премьера 5 марта 1916 г. в Дрездене) написано Эверсом в соавторстве с М. Анри на основе одноименной пьесы последнего (1897); Эверс поступил добровольцем на военную службу, но был комиссован через 44 дня из-за близорукости. Сведениями об обществах «эверсистов» (в оригинале: Ewersisti) не располагаем.

70

Информация не соответствует действительности

71

Г. В. Чичерин был арестован британскими властями 22 августа 1917 г. за антивоенную агитацию; освобожден 3 января 1918 г. и вскоре выехал в Петроград.

72

Ректор Генуэзского университета предоставил Раковскому аудиторию для проведения пресс-конференций.

73

В конце 1900-х годов Красин отошел от революционной деятельности; с декабря 1917 г. на советской службе

74

Неверная информация.

75

Под этим именем Ленин был известен тогда в США.

76

Охрану возглавлял представитель Севастопольского совета Ф. Л. Задорожный, ранее матрос Черноморского флота, который в 1916 г. служил в Качинском авиационном отряде, организованном великим князем Александром Михайловичем.

77

Верифицировать цитату не удалось.

78

Предисловия Шоу к некоторым пьесам представляют собой эссе на политические и социальные темы.

79

В указатель не включены: мифологические герои, литературные персонажи, псевдонимы Вирека, нераскрытые псевдонимы. Определения «американский» и «российский» / «советский» опущены. Дж. С. Вирек обозначен как GSV.

Content

Джордж Сильвестр Вирек
Пленники утопии
Советская Россия глазами американца

Приключения мистера Вирека в стране большевиков В. Э. Молодяков

I

Россия топчется на месте Перевод М. А. Ковалева

Беспризорные дети России

Без обуви

Ключ к русскому характеру

Без пристанища

Самозванный представитель

Бесплатные поездки для делегаций

Экскурсионная программа по-советски

Предписанным маршрутом

Почем рубли?

Дети напрокат для очередей

Торговля деньгами из-под полы

Арендная плата соответственно доходам

Безработные России

Советский соцпакет

Жесткая регламентация труда

Тяжелая доля крестьянина

Промышленность против сельского хозяйства

Пленники утопии Перевод М. А. Ковалева

Паспортов не выписывают

Китайская стена

Большевистские владыки

На благо партии

Колокол, который не звонит

Чугунное пугало

Вдова Ленина

Ленин везде

Переделка идеалов

Формовка детских душ

Вечный треугольник

Брак в России

Два меча большевизма

Коммунизм в армии

Русские амазонки

Работа пропаганды

Пятилетка Перевод М. А. Ковалева

Новая экономическая панацея России

Несколько лет до золотого века

Концессии

Новая российская валютная система

Коробков о кредитах для России

Крестьянин-антиобщественник

Обученные коммунисты

Провал религии машинизма

Посол, обещавший слишком много

Республики под советской звездой

Перпетуум пропаганда

Как русские относятся к Америке

Большевизм или капитализм

Вирек едет в СССР Документы ГАРФ

1. Б. Е. Сквирский – О. Д. Каменевой

2. Рекомендательное письмо сенатора У. Бора

3. Дж. С. Вирек – О. Д. Каменевой

4. Дж. С. Вирек – О. Д. Каменевой

5. Ю. В. Мальцев – Дж. С. Виреку

6. Дж. С. Вирек – Ю. В. Мальцеву

7. С. П. Тривас – Дж. С. Виреку

8. Дж. С. Вирек – ВОКС

9. Ю. В. Мальцев – Дж. С. Виреку

Непобедимый Адам. Глава 44 Перевод В. Э. Молодякова

Искушение Джонатана Перевод М. А. Ковалева

II

«Полуварварская Россия и дикие славяне Сербии и Черногории»: Журнал «Fatherland» против Российской империи (август 1914 – февраль 1917) В. Э. Молодяков

Тень русского медведя Ханс Хайнц Эверс Перевод В. Э. Молодякова

Отто Кан и Лев Троцкий Фрэнк Гаррис Перевод М. А. Ковалева

Два великих лидера

Последняя беседа с Троцким

Эволюционный социализм

Русские делегаты в Генуе Фрэнк Гаррис Перевод М. А. Ковалева

Чичерин, профессиональный дипломат

Раковский: переводчик советской души

Как Россию повергли в руины

Что сделали Советы

Беседа с мадам Раковской

Работа на благо детей

Красин: мост между Западом и Востоком

Вирек – Троцкий: несостоявшееся интервью Документы РГВА

1. И. М. Познанский – Ф. А. Ротштейну

2. Сообщение С. Б. Кагана

3. И. М. Познанский – Ф. А. Ротштейну

4. Б. Р. Минлос – И. М. Познанскому

Ленин Джордж Сильвестр Вирек Перевод В. Э. Молодякова

Душа великого князя Джордж Сильвестр Вирек Перевод В. Э. Молодякова

«Я отвергаю большевизм…» Фрагменты интервью, взятых Виреком, о Советской России и большевизме Перевод В. Э. Молодякова

Адольф Гитлер

Бенито Муссолини

Герхард Гауптман

Артур Шницлер

Бернард Шоу

Публикации о Джордже Сильвестре Виреке В. Э. Молодяков

Указатель имен

Примечания